Жанр: Классика
В водовороте
... попрошу мать твою похлопотать насчет крестин?.. Я тут
ничего не понимаю, - сказал он Елене.
- Очень хорошо сделаешь; пусть она и устроит все это!.. - ответила
Елена, видимо, довольная этой выдумкой князя.
- Но кто же скажет ей о том: ты или я? - спрашивал князь.
- Я скажу! - отвечала Елена.
В это время Елизавета Петровна возвратилась из детской.
- Премиленький!.. Агушки уж понимает, ей-богу! - проговорила она тихо и
тихо села около дочери.
- Какое понимает!.. Мы еще и не крестили его и имени ему не давали!.. -
сказала Елена.
- Ах, как это можно!.. Пора, пора! - посоветовала Елизавета Петровна
несколько посмелее: она и тем была довольна, что с нею разговаривают, а не
молчат.
- Мы оба не знаем, как это сделать... - продолжала Елена. -
Похлопочите, пожалуйста, вы об этом!
- С удовольствием, с удовольствием! - сказала Елизавета Петровна
совершенно уже смело и с некоторою даже важностью. - Я-то это дело очень
хорошо знаю... Слава тебе, боже: у меня самой трое детей было.
- А у вас трое было детей? - спросил ее князь ласково. Он очень уж
благодарен был Елизавете Петровне, что она принимала на себя крестинные
хлопоты.
- Трое-с. В живых только вот она одна, ненаглядное солнышко, осталась,
- отвечала Елизавета Петровна и вздохнула даже при этом, а потом, снимая
шляпку, обратилась к дочери. - Ну, так я извозчика, значит, отпущу;
ночевать, впрочем, не останусь, а уеду к себе: где мне, старухе, по чужим
домам ночевать... И не засну, пожалуй, всю ночь.
Последние слова Елизавета Петровна сказала для успокоения Елены, чтобы
та не подумала, что она совсем у ней хочет поселиться; получая и без нее от
князя аккуратным образом по триста рублей в месяц, она вовсе не хотела
обременять ее собой.
- Скажите, вы все-таки, вероятно, желаете сделать завтрак для
священников? - отнеслась она к князю.
- Право, не знаю! - отвечал тот, пожимая плечами. - Желаю, чтобы было
сделано, как везде это делается.
- Везде так и делается, везде! - подхватила Елизавета Петровна. -
Потому что шампанское акушерка подает; тут ей обыкновенно и деньги кладут, -
в этом ее главный доход. И как же теперь шампанское подавать без завтрака, -
неловко, согласитесь сами...
Князь согласился с ней.
- Наконец, священники всегда обижаются, когда их не угощают, -
всегда!.. Сколько раз я от них слыхала: "Закусочки, говорят, даже не
поставили, словно щенка какого-нибудь мы крестили!"
Елизавета Петровна очень настаивала на завтраке главным образом потому,
что в эти минуты сама очень проголодалась, и в ее воображении необыкновенно
приятно рисовались отбивные телячьи котлеты, превосходно приготовляемые
одним ее знакомым кухмистером-кондитером, поставлявшим обыкновенно обеды на
свадьбы, похороны, крестины.
- Ну, так вы поэтому священников и пригласите! - подхватил князь, более
всего беспокоимый последним обстоятельством.
- Хорошо! - сказала Елизавета Петровна на первых порах очень было
решительно, но потом она пообдумала, видно, несколько.
- На два слова! - сказала она, уходя в другую комнату и махая рукой
князю.
Тот хоть и не совсем охотно, но вышел к ней.
- Я за священниками сходить схожу, - начала Елизавета Петровна, - но
что я мать Елены, я им не скажу, потому что будь она дама, то другое бы
дело!..
- Ну да!.. - подхватил князь, очень хорошо понявший, что хочет сказать
Елизавета Петровна.
- Я сейчас же к ним в церковь и пойду, благо обедня еще не кончилась.
Ведь эта большая церковь, вероятно, ваш приход? - присовокупила она,
показывая на видневшуюся в окно огромную колокольню.
- Эта самая! - отвечал князь.
- В минуту слетаю туда! - сказала Елизавета Петровна и, проворно войдя
в комнату дочери, проворно надела там шляпку и проворнейшим шагом
отправилась в церковь, куда она, впрочем, поспела к тому уже времени, когда
юный священник выходил с крестом. Он, видимо, хотел представить себя сильно
утомленным и грустным выражением лица желал как бы свидетельствовать о своих
аскетических подвигах.
Елизавета Петровна прямо подлетела к нему.
- Покорнейшая просьба, батюшка, к вам! - проговорила она, поцеловав
крест и раскланиваясь перед священником.
Ее нахальный и расфранченный вид невольно обратили внимание отца
Иоанна.
- Чем могу служить-с? - отвечал он, потупляя перед ней свои голубые
глаза.
- Тут одна моя знакомая родила и желает имя наречи и окрестить своего
ребенка.
- Это в доме Яковлева, вероятно? - спросил всезнающий и стоящий около
священника дьякон.
- Точно так! - отвечала Елизавета Петровна.
- Это что я вам вчера говорил! - сказал дьякон священнику.
- А! - произнес тот, снова потупляя свои глаза.
- Так завтрашний день в 12 часов окрестить и откушать!.. - продолжала
Елизавета Петровна.
- Хорошо-с! - сказал священник задумчивым тоном.
Получив этот ответ, Елизавета Петровна отправилась обратно к дочери.
- Ну-с, священников я пригласила, - сказала она. - А кто же у вас будут
восприемниками: кум и кума?
- Кум будет Миклаков, - отвечал князь и затем приостановился.
- А кума уж вы будьте! - подхватила Елена.
- Хорошо, очень приятно, с большим удовольствием! - отвечала Елизавета
Петровна радостно и немножко важничая. - Теперь поэтому о завтраке только
надобно похлопотать, - сколько вы изволите жертвовать на него? - отнеслась
она снова к князю.
Толстые телячьи котлеты все соблазнительней и соблазнительней
рисовались в воображении Елизаветы Петровны.
- Сколько нужно будет? - отвечал тот.
- Ста рублей не пожалеете?
- Разумеется! - сказал, усмехаясь, князь.
Во все это время Елена имела мучительнейшее выражение лица.
- Посторонних у вас никого не будет, а только кум, кума, акушерка,
доктор?
- Да, - подтвердил князь.
- Ах, кстати о докторе!.. - подхватила Елизавета Петровна, как будто бы
к слову. - У вас ведь Елпидифор Мартыныч лечит, а что вы заплатили ему?
- То есть я ему заплачу потом, - отвечал князь, несколько сконфуженный
таким вопросом.
Елена же при этом более не вытерпела.
- Мамаша, это, наконец, несносно!.. Что за расспросы: заплатили ли
тому, что дадите на то?.. Вам что за дело до этого?! - почти вскрикнула она
сердитым голосом.
- Не буду, не буду больше! - отвечала Елизавета Петровна, заметно
струхнув, и затем, подойдя к Елене, поцеловала ее, перекрестила и
проговорила: - Ну, прощай, я поеду... До свиданья! - присовокупила она почти
дружественным голосом князю.
Тот, не вставая с места, кивнул ей головой.
Елизавета Петровна отправилась к знакомому ей кухмистеру тоже пешком и
тем же проворным шагом. Услышав, что он болен, она не остановилась перед
этим и дорвалась до его спальни. Кондитер был уже девяностолетний старик,
глухой и плохо видящий.
- Здравствуйте, Яков Иваныч! - воскликнула Елизавета Петровна, входя к
нему. - Что, вы, вероятно, не узнали меня?
- Нет, не знаю, извините! - отвечал кондитер, выглядывая на нее из-под
зеленого зонтика своего.
- Я Елизавета Петровна Жиглинская.
- А, вот кто... Очень рад, покорнейше прошу садиться! - заговорил
кондитер гораздо более любезным голосом: в прежние годы, когда у Жиглинских
был картежный дом, почтенный старец готавливал у них по тысяче и по полторы
обеды.
- Я к вам с делом, - продолжала Елизавета Петровна, - приготовьте-ка
мне завтрачек, - у меня дочь родила.
- Дочь?.. Вот как! - воскликнул старец еще приветливее. - За кем же она
замужем? - присовокупил он.
- Да тут за одним господином... Его, впрочем, нет в Москве.
- Нет в Москве? - повторил, как бы соображая кое-что про себя,
многоопытный старец.
- Завтрачек вы мне сделайте персон на десять, рублей во сто серебром.
- Можно это! - протянул старец, и в его почти омертвелом лице на
мгновение блеснул луч какого-то удовольствия: он сразу же тут сообразил, что
от этого дела рублей с полсотни наживет.
- Завтрачек, понимаете, чтобы приличный, дворянский был.
- Дворянский будет! - подтвердил старик. - А в карты после крестин
будут играть?
- Конечно, будут! - отвечала, неизвестно на каком основании, Елизавета
Петровна.
- Чтобы карты от моих лакеев были! - объяснил старец.
- От ваших, от ваших! - успокоила его Елизавета Петровна и затем,
оставив ему адрес Елены, отправилась, наконец, домой. Всем этим днем и тем,
что случилось с ней, Елизавета Петровна была очень довольна.
На другой день часу в 12-м, лица, долженствующие участвовать в
крещении, собрались. Князь, впрочем, по предварительному соглашению с
Еленой, не пришел совсем, Елпидифора Мартыныча тоже не было: не получая до
сих пор от князя ни полушки, он, наконец, разобиделся и дня два уже не был у
Елены.
Елизавета Петровна, разумеется, явилась раньше всех, в чепце с цветами,
набеленная, нарумяненная; лицо ее дышало важностью и удовольствием. Акушерка
тоже была довольно нарядна и довольно весела; но зато Миклаков, в новом
своем фраке, в новом белье и белом даже галстуке, сидел мрачный в зале на
стуле. Он сам напросился на кумовство, а теперь и не рад был тому, потому
что вся эта процедура начинала казаться ему страшно скучною. Наконец, пришли
священники. Отец Иоанн был в самой новенькой своей гарнитуровой рясе;
подстриженные волосы и борода его были умаслены, сапоги чистейшим образом
вычищены. Он велел на эти крестины взять весьма дорогие ризы, положенные еще
покойным отцом князя Григорова в церковь; купель тоже была (это, впрочем, по
распоряжению дьякона) вычищена. Церемония началась. Отец Иоанн одной своей
гарнитуровой рясой и сильно вычищенными сапогами уже произвел на Миклакова
весьма неприятное впечатление, но когда он начал весьма жеманно служить,
выговаривая чересчур ясно и как бы отчеканивая каждое слово, а иногда
зачем-то поднимая кверху свои голубые глаза, то просто привел его в
бешенство. "Вот фигляр-то и комедиант!" - думал Миклаков, стоя у купели.
Затем отец Иоанн, говоря куму и куме, чтоб они дунули и плюнули, точно как
будто бы усмехнулся при этом. "А, так ты вот еще из каких... Ну, я теперь
тебя насквозь понимаю!" - продолжал почти с бешенством думать Миклаков. Он
имел своим правилом, что если кто поп, тот и будь поп, будь набожен, а если
кто офицер, то будь храбр и не рассуждай, но если выскочил умственно и
нравственно из своего положения, так выходи вон и ищи себе другой
деятельности. Отца Иоанна он решился при первом удобном случае срезать на
чем свет стоит. По окончании церемонии дьячки, забрав купель и облачение,
отправились домой. Отец Иоанн ни на каких обедах и завтраках не позволял им
оставаться, так как им всегда почти накрывали или в лакейской, или
где-нибудь в задних комнатах: он не хотел, чтобы духовенство было так
публично унижаемо; сам же он остался и уселся в передний угол, а дьякон все
ходил и посматривал то в одну соседскую комнату, то в другую, и даже
заглядывал под ларь в передней. Ему все хотелось увидать князя Григорова,
который, по его мнению, непременно должен быть где-нибудь тут. Елизавета
Петровна, расплакавшаяся от полноты чувств во время церемонии, по окончании
ее сейчас же повела Миклакова поздравить родильницу.
Елена лежала на постели в новеньком нарядном чепчике, в батистовой
белейшей кофте и под розовым одеялом. Таким образом нарядиться ее почти
насильно заставила Елизавета Петровна и даже сама привезла ей все это в
подарок.
- Ну, поздравляю вас, поздравляю! - говорил Миклаков Елене.
- С чем, с чем? - повторила та дважды и как бы укоризненным голосом.
Елизавета Петровна, нисколько, разумеется, не понявшая подобного
возражения дочери, прошла в другую комнату, чтобы поскорее велеть подавать
священникам чай.
Когда Миклаков снова вернулся в залу, его спросил дьякон своим густым и
осиплым басом{227}:
- Ваш чин и фамилия для записания в книгу?
- Надворный советник Миклаков, - отвечал ему тот.
- Благодарю! - сказал дьякон и записал фамилию на бумажке.
Отец Иоанн внимательно вслушался в ответ Миклакова. Он не преминул
догадаться, что это был тот самый сочинитель, про которого он недавно еще
читал в одном журнале ругательнейшую статью.
Отец Иоанн в натуре своей, между прочим, имел два свойства: во-первых,
он всему печатному почти безусловно верил, - если которого сочинителя
хвалили, тот и по его мнению был хорош, а которого бранили, тот худ;
во-вторых, несмотря на свой кроткий вид, он был человек весьма ехидный и
любил каждого уязвить, чем только мог.
- А я недавно читал критику на ваши сочинения, - начал он, кладя с
заметным франтовством ногу на ногу.
- На мои сочинения? - спросил Миклаков несколько уже удивленным
голосом.
- Да, - отвечал ему отец Иоанн с важностью. - Тут, - прибавил он с
некоторой расстановкой, - во многом вас порицают, и я нахожу, что некоторые
из порицаний справедливы и основательны.
- Вы находите? - повторил Миклаков.
В голосе его послышался какой-то хрип, и если б отец Иоанн знал, какую
он бурю злобы поднимал против себя в душе Миклакова, то, конечно, остерегся
бы говорить ему подобные вещи. Миклаков решился уже теперь не продернуть
попенка, а просто-напросто пугнуть его хорошенько. Сделав над собой
всевозможное усилие, чтобы овладеть собою, он прежде всего вознамерился
приласкаться к отцу Иоанну и, пользуясь тем, что в это время вошла в залу
Елизавета Петровна и общим поклоном просила всех садиться за завтрак,
параднейшим образом расставленный официантами старца, - он, как бы
совершенно добродушным образом, обратился к нему:
- Что нам, батюшка, предаваться бесполезным литературным разговорам!..
Выпьемте-ка лучше с нами водочки!
- Нет-с! Благодарю, я не пью, - отвечал отец Иоанн не без важности.
- А вы, отец дьякон? - спросил Миклаков дьякона.
- Я пью-с! - пробасил тот.
- Водку не пить, конечно, прекрасная вещь, - продолжал Миклаков, - но я
все детство мое и часть молодости моей прожил в деревне и вот что замечал:
священник если пьяница, то по большей части малый добрый, но если уж не
пьет, то всегда почти сутяга и кляузник.
- Это есть, есть! - подтвердил с удовольствием и дьякон, улыбаясь себе
в бороду.
Отец Иоанн эти слова, кажется, принял прямо сказанными на его счет, но
по наружности постарался это скрыть.
- Образ жизни деревенских священников таков, - отвечал он, - что,
находясь посреди невежественных крестьян, они невольно от скуки или
обезумевать должны, или изощрять свой ум в писании каких-нибудь кляуз. Здесь
вон есть и библиотеки и духовные концерты, - и то в нашем сане иным временем
бывает крайне скучно.
- Ну, нет!.. По-моему, тут есть несколько другая причина, - возразил
ему Миклаков, - они видят, что им каждодневно приходится обманывать этих
невежественных крестьян, ну и совестно, люди попорядочнее и пьют со стыда!
Сам Миклаков, в продолжение всего этого разговора, пил беспрестанно и
ничего почти не ел.
- Чем же они обманывают их? - спросил отец Иоанн с легким оттенком
улыбки на лице.
- Как чем, батюшка? - воскликнул Миклаков. - Ах, отец Иоанн!.. Отец
Иоанн!.. - прибавил он как бы дружественно-укоризненным голосом. - Будто вы
не знаете и не понимаете этого...
Отец Иоанн позаметнее при этом улыбнулся, но вместе с тем указал
Миклакову глазами на дьякона, как бы упрашивая его не компрометировать его и
не говорить с ним о подобных вещах при этом человеке.
- Меня вот что всегда удивляло, - продолжал Миклаков, как бы вовсе не
понявший его знака, - я знаю, что есть много умных и серьезно образованных
священников, - но они, произнося проповеди, искренно ли убеждены в том, что
говорят, или нет?
- Смотря по тому, что говорят... - отвечал отец Иоанн с прежней
полуулыбкой.
- Стало быть, есть нечто и даже, может быть, несколько этих нечто, в
чем вы сомневаетесь? - спросил Миклаков.
- Конечно, что нельзя же всего проверить умом человеческим, и потому
многое остается неразгаданным, - отвечал опять как-то уклончиво отец Иоанн,
- тайное предчувствие шептало ему, что он должен был говорить осторожно.
- Но надеюсь, что в этом случае не дьявол же вас смущает и поселяет в
вас сомнение, - проговорил Миклаков, пожимая плечами.
- Разумеется... Что же такое дьявол?! - отвечал отец Иоанн, уже явно
усмехаясь.
Выражение лица Миклакова в эту минуту мгновенно изменилось, из
добродушного оно сделалось каким-то строгим.
- А ведь это скверно, батюшка, ужасно скверно! - воскликнул он.
Глаза Миклакова в это время совершенно уже посоловели, и он был заметно
пьян. В эту же самую минуту вышла акушерка с шампанским.
Миклакову пришлось отдать ей свои последние десять рублей, что еще
более усилило его дурное расположение духа.
- Скверно это-с, скверно! - продолжал он повторять.
Отец Иоанн смотрел на него с удивлением, не понимая, к чему он это
говорит.
- Вот, изволите видеть, - объяснил, наконец, Миклаков (язык у него при
этом несколько даже запинался), - в той статье, о которой вы так обязательно
напомнили мне, говорится, что я подкуплен правительством; а так как я
человек искренний, то и не буду этого отрицать, - это более чем правда: я
действительно служу в тайной полиции.
Отец Иоанн, а также и дьякон подались несколько назад на своих местах.
- И вот о том, батюшка, что вы, по вашим словам, во многом
сомневаетесь, я - извините меня - должен буду донести моему начальству, а
оно, вероятно, сообщит об этом митрополиту.
Отец Иоанн побледнел при этом.
- Я ничего подобного не говорил! - произнес он.
- Как, вы ничего не говорили? Нет! Нет!.. Не отнекивайтесь!.. По вашему
священству вам стыдно такое запирательство чинить! Вы - светильники наши...
- болтал Миклаков.
- Что же я такое говорил? - воскликнул отец Иоанн, у него губы даже
дрожали при этом. - Донос и клевета, конечно, все могут на человека
изобресть! - присовокупил он.
- Что на вас будет донос - это совершенно справедливо, но чтобы это
была клевета - это вздор-с, совершеннейший вздор-с! - восклицал, как-то даже
взвизгивая, Миклаков.
- Но я вас прошу, по крайности... - начал было отец Иоанн и не мог
докончить, потому что в это время Елизавета Петровна позвала Миклакова к
Елене.
- Это зачем? - спросил было тот.
- Нужно-с, ступайте! - повторила настоятельно Елизавета Петровна.
Миклаков послушался и пошел.
- Что это вы за глупости священнику говорили, что донесете на него? -
сказала Елена сердитым голосом Миклакову, - весь предыдущий разговор она
слышала от слова до слова из своей комнаты.
- Учу батьку, дрессирую немножко его! - отвечал Миклаков.
- Подите сейчас и скажите ему, что вы все это шутили.
- Ни за что, ни за что! - воскликнул Миклаков. - Пусть себе мучится и
терзается... А вот у вас так ручку поцелую, ибо сейчас домой отправляюсь! -
сказал Миклаков и в самом деле поцеловал у Елены руку.
- Говорят же вам, скажите, что вы шутили! - повторила ему еще раз
Елена.
- Я ему скажу, только другое, только другое! - говорил Миклаков, выходя
в залу, где сейчас же отыскал свою шляпу.
- Так я буду иметь неудовольствие донести на вас! - сказал он,
расшаркиваясь перед отцом Иоанном. - А вас похвалю, похвалю, - поп
настоящий! - отнесся он к дьякону и ушел.
Отец Иоанн остался совершенно растерянным, но его также Елизавета
Петровна позвала к Елене.
- Вы, пожалуйста, не беспокойтесь, - сказала ему та, - Миклаков вовсе
не служит в тайной полиции, - это честнейший и либеральнейший человек.
Отец Иоанн, как-то сомнительно скосив рот, улыбнулся.
- Судя по тем отзывам, которые я читал о нем в литературе, он далеко не
пользуется именем такого человека.
- Он потому и не пользуется, что очень честен, всем говорит правду в
глаза, всех задирает!.. Пожалуйста, не беспокойтесь!
- Благодарю вас за утешение, хоть и не могу вполне оным успокоиться, а
прошу вас об одном, что если будет какой-либо донос, засвидетельствовать в
мою пользу, - отвечал отец Иоанн.
Этой своей просьбой он показался противным Елене.
- Да не будет на вас никакого доноса! - воскликнула она с явной
досадой.
- Дай бог!.. - произнес, вздохнув, отец Иоанн и затем, раскланявшись с
Еленой, вышел от нее, а через минуту оба они с дьяконом шли к домам своим,
имея при этом головы понуренными.
¶VIII§
Миклаков издавна вел безобразную жизнь, так что, по его собственному
выражению, он с тех пор, как бросил литературу, ничего порядочного не делал
и даже последнее время читал мало. Утра у него обыкновенно проходили в
службе, а вечера или у какого-нибудь приятеля, где затевались карты, попойка
и бессмысленные споры с разными пошляками, или у приятельницы секретной; но
встреча с княгиней и некоторое сближение с ней заставили его как бы
отрезвиться физически и нравственно и устыдиться своих поступков. Собственно
говоря, Миклаков не признавал за женщиной ни права на большой ум, ни права
на высокие творческие способности в искусствах, а потому больше всего ценил
в них сердечную нежность и целомудрие. Корделию, дочь короля Лира{232}, он
считал высшим идеалом всех женщин; нечто подобное он видел и в княгине,
поразившей его, по преимуществу, своей чистотой и строгой нравственностью.
Что касается до сей последней, то она, в свою очередь, тоже день ото дня
начала получать о Миклакове все более и более высокое понятие: кроме его
прекрасного сердца, которое княгиня в нем подозревала вследствие его
романического сумасшествия, она стала в нем видеть человека очень честного,
умного, образованного и независимого решительно ни от чьих чужих мнений. Обо
всех этих качествах Миклакова княгине, впрочем, больше натолковал князь.
Спустя несколько дней после крестин у Елены, г-жа Петицкая, успевшая
одной только ей известным способом проведать, что у Елены родился сын, и
даже то, что она не хотела его крестить, - сейчас же прибежала к княгине и
рассказала ей об этом. Как княгиня ни была готова к подобному известию,
все-таки оно смутило и встревожило ее. Она решилась расспросить поподробнее
Миклакова, который, как донесла ей та же г-жа Петицкая, был восприемником
ребенка.
Вечером Миклаков, по обыкновению, пришел к княгине, и все они втроем
уселись играть в карты. Княгиня, впрочем, часов до одиннадцати не в
состоянии была обратиться к Миклакову с расспросами; наконец, она начала, но
и то издалека.
- А что, скажите, вы видаете вашу знакомую, mademoiselle Жиглинскую?
- Видаю-с! - отвечал ей Миклаков почтительно. Он постоянно держал себя
у княгини несколько мрачно, но с величайшим уважением как к ней самой, так и
ко всей ее окружающей среде.
- У ней есть, кажется, прибавление семейства? - продолжала княгиня.
Миклаков некоторое время затруднялся отвечать, но потом, как видно,
надумал.
- Если уж вы знаете об этом, то скрывать, конечно, нечего... Есть!
- Что же, сын или дочь? - добавила г-жа Петицкая, по обыкновению, самым
невинным голосом, как будто бы ничего об этом не знавшая и в первый раз еще
слышавшая о том.
- Сын-с! - отвечал ей Миклаков довольно вежливо.
"Князь, я думаю, очень этим доволен?" - хотела было первоначально
спросить княгиня, но у ней духу не хватило, и она перевернула на другое:
- А вот что еще мне скажите: правда ли, что Жиглинская не хотела было
крестить ребенка?
Вопрос этот опять очень смутил Миклакова: от княгини он не хотел бы
ничего скрывать и в то же время при г-же Петицкой не желал ничего говорить.
- Что за пустяки такие! - произнес он, усмехаясь.
- Я думаю, что вздор! - подхватила княгиня. - Потому что, если б это
правда была, то это показывало бы, что она какая-то страшная и ужасная
женщина.
- Нет, она вовсе не страшная и не ужасная женщина, - отвечал Миклаков
уже серьезно, - а немножко эксцентричная - это действительно; но в то же
время она очень умная и честная девушка!
- Не знаю, может быть, это от ее эксцентричности происходит; но про
нее, в самом деле, рассказывают ужасные вещи, - вмешалась в разговор г-жа
Петицкая.
- Мало ли про кого что рассказывают-с! - отвечал ей с ударением
Миклаков, он сам слыхал про г-жу Петицкую такие вещи, которые тоже могли бы
показаться ужасными; но только не хотел ей напоминать теперь о том.
Княгиня между тем оставалась печальной и смущенной; ей невольно
припомнилось то время, когда она была невестой князя, как он трепетал от
восторга при одном ласковом взгляде ее, от одного легкого пожатия руки ее, и
что же теперь стало? Княгиня готова была расплакаться от грусти. Ее
печальный вид не свернулся с глаз Миклакова и навел его тоже на весьма
невеселые мысли касательно собственного положения.
"Она все еще, кажется, изволит любить мужа, - думал он, играя в карты и
взглядывая по временам на княгиню, - да и я-то хорош, - продолжал он, как-то
злобно улыбаясь, - вообразил, что какая-нибудь барыня может заинтересоваться
мною: из какого черта и из какого интереса делать ей это?.. Рожицы смазливой
у меня нет; богатства - тоже; ловкости военного человека не бывало; физики
атлетической не имею. Есть некоторый умишко, - да на что он им?.. В сем
предмете они вкуса настоящего не знают".
"Все это прекрасно-с!" - рассуждал он затем, придя домой и в том же
озлобленном настроении. - Но если я в самом деле не имею для ее сиятельства
никакого значения, то зачем же мне в таком случае таскаться к ней каждый
день?.. Надобно, по крайней мере, сделать ей декларацию: "так и так, мол, а
там как вам угодно будет". Но Миклаков очень хорошо знал, что на словах он
не в состоянии
...Закладка в соц.сетях
