Жанр: Классика
В водовороте
...ы
затем, чтобы лучше чувствовать биение артерии.
- Кроме слабости и упадка сил, решительно ничего нет! - продолжал он,
как бы рассуждая сам с собой. Затем Елпидифор Мартыныч, отошед от Елены,
осмотрел ее уже издали. - Ну, прежде всего надобно помолиться богу! -
заключил он и начал молиться.
Акушерка, в подражение ему, тоже стала молиться.
Князь смотрел на всю эту сцену, стоя прислонившись к косяку и с
каким-то бессмысленным выражением в лице. С Елпидифора Мартыныча между тем
катился уже холодный пот, лицо у него было бледно, глаза горели какой-то
решимостью.
- Потрудитесь, моя милая, теперь все, какие у вас есть, ковры и одеяла
постлать на пол, чтоб сделать его помягче, - сказал он менее суровым голосом
стоявшей в дверях горничной.
Та принялась исполнять его приказания. Елпидифор Мартыныч мрачно и
внимательно смотрел на ее труды.
- Зачем вы все это делаете? - спросил его, наконец, князь, как бы
пришедший несколько в себя.
- А вот затем, чтобы вы ушли отсюда!.. Ступайте!.. Ступайте!.. - сказал
ему Елпидифор Мартыныч и почти вытолкнул князя за дверь, которую за ним
затворил и сверх того еще и запер. Князь, очутившись в зале, стал, однако, с
напряженным и каким-то трагическим вниманием прислушиваться к тому, что
происходило за дверью.
- Ну-с, теперь все готово и отлично, - послышался ему голос Елпидифора
Мартыныча. - Не угодно ли вам, милостивая государыня, привстать и пройтись
немножко! - присовокупил он, видимо, относясь к Елене.
- Не могу!.. Не могу!.. - простонала было та на первых порах.
- Нет!.. Можете!.. Встаньте!.. Это необходимо, - к-ха! - говорил,
кашлянув слегка, Елпидифор Мартыныч.
Когда Елена начала вставать, то к ней, должно быть, подошла на помощь
акушерка, потому что Елпидифор Мартыныч явно, что на ту крикнул: "Не
поддерживайте!.. Не ваше дело!..", - и после того он заговорил гораздо более
ласковым тоном, обращаясь, конечно, к Елене: "Ну, вот так!.. Идите!.. Идите
ко мне!"
Елена, вероятно, подходила к нему.
- К-ха! - кашлянул вдруг страшнейшим образом Елпидифор Мартыныч, а
вместе с тем страшно вскрикнула и Елена.
Князь толкнулся было в дверь, но она не уступила его усилиям. Прошло
несколько страшных, мучительных мгновений... Князь стоял, уткнувшись головою
в дверь, у него все помутилось в голове и в глазах; только вдруг он
затрепетал всем телом: ему послышался ясно плач ребенка... Князь опустился
на стоявшее около него кресло; слезы, неведомо для него самого, потекли у
него по щекам. "Боже, благодарю тебя!" - произнес он, вскидывая глаза к
небу.
Долго ли просидел князь в таком положении, он сам того не знал,
наконец, запертая дверь отворилась, и в ней показался Елпидифор Мартыныч.
- Ну что, благополучно? - спросил его трепещущим голосом князь и с еще
более выступившими слезами на глазах.
- Всеотличнейшим манером!.. Сына-с вам подарила!.. - отвечал Елпидифор
Мартыныч как бы веселым голосом, хоть холодный пот все еще продолжал у него
выступать на лбу, так что он беспрестанно утирал его своим фуляровым
платком.
Князь в радости своей не спросил даже Елпидифора Мартыныча, что такое,
собственно, он сделал с Еленой, а между тем почтенный доктор совершил над
нею довольно смелую и рискованную вещь: он, когда Елена подошла к нему,
толкнул ее, что есть силы, в грудь, так что сна упала на пол, и тем
поспособствовал ее природе!.. Способ этот Елпидифор Мартыныч заимствовал у
одной деревенской повитухи, которая всякий раз и с большим успехом
употребляла его, когда родильницы трудно рожали. Сам же Елпидифор Мартыныч
употребил его всего только другой раз в жизни: раз в молодости над одной
солдаткой в госпитале, так как о тех не очень заботились, - умирали ли они
или оставались живыми, и теперь над Еленой: здесь очень уж ему хотелось
блеснуть искусством в глазах ее и князя! Довольный и торжествующий, он сел в
зале писать рецепт, а князь потихоньку, на цыпочках вошел в спальню, где
увидел, что Елена лежала на постели, веки у ней были опущены, и сама она
была бледна, как мертвая. Князь не осмелился даже подойти к ней и пробрался
было в соседнюю комнату, чтобы взглянуть на сына; но и того ему акушерка на
одно мгновение показала, так что он рассмотрел только красненький носик
малютки. Князь после того, как бы не зная, чем себя занять, снова
возвратился в залу и сел на прежнее свое место; он совершенно был какой-то
растерянный: радость и ужас были написаны одновременно на лице его.
Елпидифор Мартыныч, кончив писание рецепта, обратился к нему:
- Вот-с, извольте все это взять в аптеке и употреблять по назначению, а
завтра часов в двенадцать я опять к вам заеду, - проговорил он, затем встал,
отыскал свою шляпу и проворно пошел.
Князь тут только вспомнил, что надобно было заплатить Елпидифору
Мартынычу, и поспешил его догнать.
- Благодарю вас, - говорил он, суя ему в руку пятьсот рублей сериями,
которые случились у него в кармане.
- Не нужно-с! Не нужно! - ответил вдруг Елпидифор Мартыныч, кинув
быстрый взгляд на деньги и отстраняя их своей рукой от себя. - Я не из
корысти спасал больную, а прежде всего - по долгу врача, а потом и для того,
чтобы вы оба устыдились и не на каждом бы перекрестке кричали, что я дурак и
идиот: бывают обстоятельства, что и идиоты иногда понадобятся!
Говоря это, Елпидифор Мартыныч блистал удовольствием от мысли, что он
мог так великодушно и так благородно отомстить князю и Елене. Первый же
стоял перед ним с потупленным и нахмуренным лицом.
- Пожалуйста, возьмите!.. - повторил он еще раз, протягивая опять к
Елпидифору Мартынычу руку с деньгами.
- Не возьму-с! - отвечал тот, снова кинув какой-то огненный взор на
деньги и надевая калоши. Через минуту он хлопнул дверьми и скрылся совсем из
глаз князя.
За минутами такого торжества для Елпидифора Мартыныча вскоре
последовали и минуты раскаяния. Приехав домой, он лег, было, в постель, но
заснуть не мог и вдруг, раздумавшись, ужасно стал досадовать на себя, зачем
он не взял от князя денег. "Вот дурак-то я!" - говорил он сам с собой,
повертываясь с одного бока на другой. "Вот дуралей-то!" - прибавлял он,
повертываясь опять на прежний бок, и таким образом он промучился до самого
утра, или, лучше сказать, до двенадцати часов, когда мог ехать к Жиглинской,
где ожидал встретить князя, который, может быть, снова предложит ему деньги;
но князи он не нашел там: тот был дома и отсыпался за проведенную без сна
ночь. Елпидифор Мартыныч надеялся на следующий день, по крайней мере,
встретить князя и действительно встретил его; князь был с ним очень
внимателен и любезен, но о деньгах ни слова, на следующий день тоже, - и
таким образом прошла целая неделя. Елпидифор Мартыныч потерял всякое
терпенье и раз даже не выдержал и сказал акушерке:
- А что, вам не платили еще ничего здесь?
- Нет, не платили, а что же?
- Да так, мне тоже; я сам, впрочем, имел глупость: тогда князь тотчас
же после родов предлагал мне тысячу рублей, а я не взял. Как думаю, брать в
такую минуту, - сами согласитесь!
- Конечно! - согласилась акушерка. - Но что же, все равно, он после вам
заплатит.
- Да ведь то-то после заплатит - к-ха!.. Как тоже он понял мои слова?
Может быть, он думает, что я никогда не хочу с него брать денег... Нельзя ли
вам этак, стороной, им сказать: - "А что, мол, платили ли вы доктору? -
Пора, мол, везде уж по истечении такого времени платят!"
- Ни за что, ни за что! - воскликнула акушерка. - Они, пожалуй,
подумают, что этим я хочу о плате себе напомнить, ни за что!
- Ну, глупо! Другой раз вас ни на какую практику с собой не приглашу! -
сказал Елпидифор Мартыныч.
- Пожалуй, не приглашайте! Сделайте такое ваше одолжение! - отвечала
насмешливо акушерка{212}.
Елпидифор Мартыныч стал в такое затруднительное положение касательно
этих денег, что решился даже посоветоваться с Елизаветой Петровной и,
собственно с этой целью, нарочно заехал к ней.
- Поздравляю вас с внуком! - сказал он, входя к ней.
- Как, разве родила Лена? - воскликнула Елизавета Петровна, вспыхнув
вся в лице, - того, чтобы даже ей не прислали сказать, когда дочь родит, она
уж и не ожидала!
- Как же, родила с неделю тому назад прехорошенького мальчика!..
Елизавета Петровна на это молчала.
- Что ж, вам надобно теперь ехать и познакомиться с внуком! - продолжал
Елпидифор Мартыныч.
- Где уж мне этакой чести дождаться!.. Я во всю жизнь, может быть, не
увижу его!.. И в подворотню свою, чай, заглянуть теперь не пустят меня! -
отвечала Елизавета Петровна, и ей нестерпимо захотелось хоть бы одним
глазком взглянуть на внука.
- Нет, пустят! - успокоивал ее Елпидифор Мартыныч.
- А я знаю, что не пустят! - возражала ему Елизавета Петровна, и слезы
уж текли по ее желтым и поблекшим щекам.
- Да, вот дети-то!.. Кабы они хоть немного понимали, сколько дороги они
родительскому сердцу, - говорил Елпидифор Мартыныч размышляющим голосом. -
Но вы все-таки съездите к ним; примут ли они вас или нет - это их дело.
- Съезжу, исполню этот долг мой, - сказала Елизавета Петровна.
- Съездите!.. - повторил еще раз ей Елпидифор Мартыныч. - Ну и спросите
их, - продолжал он как бы более шутливым голосом: - "А что, мол, кто у вас
лечит?" Они скажут, разумеется, что я.
- А разве вы ее лечите?
- Я. На волоске ее жизнь была... Три дня она не разрешалась... Всех
модных докторов объехали, никто ничего не мог сделать, а я, слава богу,
помог без ножа и без щипцов, - нынче ведь очень любят этим действовать,
благо инструменты стали светлые, вострые: режь ими тело человеческое, как
репу.
- Что вы-то такое сделали? - спросила его Елизавета Петровна.
- Так, тут секретец один, - отвечал Елпидифор Мартыныч уклончиво.
- Князь, чай, хорошо заплатил вам за это? - спросила Елизавета
Петровна, заранее почти догадавшаяся, к чему он ведет весь этот разговор.
- Да пока еще ничего! - отвечал Елпидифор Мартыныч, как-то стыдливо
потупляя глаза свои. - Тут маленькое недоразуменьице вышло... Когда все это
благополучно кончилось, он вдруг кидается ко мне и предлагает тысячу
рублей...
- Тысячу же рублей, однако? - перебила его Елизавета Петровна.
- Целую тысячу, - повторил Елпидифор Мартыныч, неизвестно каким образом
сосчитавший, сколько ему князь давал. - Но я тут, понимаете, себя не помнил
- к-ха!.. Весь исполнен был молитвы и благодарности к богу - к-ха... Мне
даже, знаете, обидно это показалось: думаю, я спас жизнь - к-ха! - двум
существам, а мне за это деньгами платят!.. Какие сокровища могут
вознаградить за то?.. "Не надо, говорю, мне ничего!"
- Вот уж это, по-моему, глупо! - сказала Елизавета Петровна. - С бедных
не взять - другое дело, а с богатых - что их жалеть!
- Согласен, что так, но что же прикажете с характером своим делать? Не
надо да не надо!.. Проходит после того день, другой, неделя, а они все,
может быть, думают, что мне не надо, - так я на бобах и остался!
- И ништо вам, сами виноваты, - сказала ему Елизавета Петровна.
- Сам, сам!.. - согласился Елпидифор Мартыныч. - Не пособите ли вы мне
в этом случае?.. Право, мне становится это несколько даже обидно... Вот
когда и нужно, - присовокупил он каким-то даже растроганным голосом, - чтобы
родители были при детях и наставляли их, как они должны себя вести!
- Плохо уж нынешних детей наставлять! - воскликнула Елизавета Петровна.
- Плохо-то, плохо! Конечно, что на первых порах слова родительские им
покажутся неприятными, ну, а потом, как обдумаются, так, может быть, и
сделают по-ихнему; я, вы знаете, для вас делал в этом отношении, сколько
только мог, да и вперед - к-ха!.. - что-нибудь сделаю, - не откажитесь уж и
вы, по пословице: долг платежом красен!
- Сделаю, скажу, если только примут меня! - отвечала Елизавета
Петровна.
- Примут, примут! - повторил двоекратно Елпидифор Мартыныч и, поехав от
Елизаветы Петровны, готов был прибить себя от досады, что о деньгах, которые
были почти в руках его, он должен был теперь столько хлопотать. Почтенный
доктор, впрочем, совершенно понапрасну беспокоился. Князь имел намерение
поблагодарить его гораздо больше, чем сам того ожидал Елпидифор Мартыныч;
кроме того, князь предположил возобновить ему годичную практику в своем
доме, с тем только, чтобы он каждый день заезжал и наблюдал за Еленой и за
ребенком. После помощи, оказанной Иллионским Елене, князь решительно стал
считать его недурным доктором и не говорил ему о своих предположениях потому
только, что все это время, вместе с Еленой, он был занят гораздо более
важным предметом.
- Как же мы назовем нашего птенца? - спросил он ее.
- Да хоть Николаем, в честь моего отца, который был весьма, весьма
порядочный человек! - отвечала она.
- Хорошо; но когда же мы крестить его будем?
Елена при этом вопросе молчала некоторое время.
- Знаешь что, - начала она неторопливо и с расстановкой. - Если бы
только возможно это было, так я желала бы лучше его совсем не крестить.
- Как не крестить? - воскликнул князь.
- Так, не крестить... Я и ты, разумеется, нисколько не убеждены в том,
что это необходимо; а потому, зачем же мы над собственным ребенком будем
разыгрывать всю эту комедию.
- Как же, ты так-таки совсем и хочешь оставить его некрещеным? -
спросил князь, все еще не могший прийти в себя от удивления.
- Так, совсем некрещеным, - отвечала Елена, как бы ясно и определенно
обдумавшая этот предмет.
- Но это, - начал князь, все более и более теряясь, - по нашим даже
русским законам совершенно невозможно; ты этим подведешь под ответственность
и неприятности себя и ребенка!
- Вот в том-то и дело; я никак не желаю, чтобы он жил под русскими
законами... Ты знаешь, я никогда и ни на что не просила у тебя денег; но тут
уж буду требовать, что как только подрастет немного наш мальчик, то его
отправить за границу, и пусть он будет лучше каким-нибудь кузнецом
американским или английским фермером, но только не русским.
- Но и там все-таки нельзя быть некрещеным.
- Там, то есть в Америке, он может приписаться к какой хочет секте по
собственному желанию и усмотрению.
Князь, на первых порах, почти ничего не нашел, что ей отвечать: в том,
что всякий честный человек, чего не признает, или даже в чем сомневается, не
должен разыгрывать комедий, он, пожалуй, был согласен с Еленой, но, с другой
стороны, оставить сына некрещеным, - одна мысль эта приводила его в ужас.
- Нет, я никак не желаю не крестить его! - сказал он, вставая с своего
места и начав ходить по комнате.
По тону голоса князя и по выражению лица его Елена очень хорошо поняла,
что его не своротишь с этого решения и что на него, как она выражалась,
нашел бычок старых идей; но ей хотелось, по крайней мере, поязвить его
умственно.
- Это почему ты не желаешь? Нельзя же иметь какое-то беспричинное
нежелание!.. - спросила она.
- Да хоть потому, что я не желаю производить над сыном моим опыты и
оставлять его уж, конечно, единственным некрещеным человеком в целом
цивилизованном мире.
Последнее представление поколебало, кажется, несколько Елену.
- А китайцы и японцы?.. И это еще неизвестно, чья цивилизация лучше -
их или наша!.. - проговорила она.
- Я нахожу, что наша лучше, - сказал князь.
- Я так нахожу, так хочу... Какой прекрасный способ доказывать и
убеждать! - сказала насмешливо Елена. - Спросим, по крайней мере, Миклакова,
- присовокупила она, - пусть он решит наш спор, и хоть он тоже с очень
сильным старым душком, но все-таки смотрит посмелее тебя на вещи.
- Изволь, спросим! - согласился князь и вследствие этого разговора в
тот же день нарочно заехал к Миклакову и, рассказав ему все, убедительно
просил его вразумить Елену, так что Миклаков явился к ней предуведомленный и
с заметно насмешливой улыбкой на губах. Одет он был при этом так франтовато,
что Елена, несмотря на свое слабое здоровье и то, что ее занимал совершенно
другой предмет, тотчас же заметила это и, подавая ему руку, воскликнула:
- Что это, каким вы франтом нынче?
- Он нынче всегда таким является и каждый вечер изволит с моей супругой
в карты играть! - подхватил князь.
- Изволю-с, изволю!.. - отвечал Миклаков, несколько краснея в лице.
- Ну, прежде всего подите и посмотрите моего сына, - сказала ему Елена.
- Да, да, прежде всего этого господина надобно посмотреть! - отвечал
Миклаков и прошел в детскую.
- Какой отличный мальчик! Какой прелестный! - кричал он оттуда.
Елена при этом вся цвела радостью. Князь, в свою очередь, тоже не менее
ее был доволен этим.
Миклаков, наконец, вышел из детской и сел.
- Славный мальчик, чудесный, - повторил он и тут еще раз.
- А вот Елена Николаевна хочет не крестить его, - сказал князь.
- Что-с? - спросил торопливо Миклаков, как бы ничего этого не знавший.
- Я хочу, чтобы он остался некрещеным, - отвечала Елена.
- Но на каком же это основании?
- На том, что оба мы, родители его, не признаем никакой необходимости в
том.
- Поэтому вы сына вашего хотите оставить без всякой религии?
- Хочу! - сказала Елена.
Миклаков поднял от удивления плечи.
- Признаюсь, я не знаю ни одного дикого народа, который бы не имел
какой-нибудь религии.
- У диких она пусть и будет, потому что все религии проистекают или из
страха, или от невежества.
- От невежества ли, от страха ли, из стремления ли ума признать одно
общее начало и, наконец, из особенной ли способности человека веровать, но
только религии присущи всем людям, и потому как же вы хотите такое
естественное чувство отнять у вашего сына?!
- Если у него нельзя отнять религиозного чувства, то я не хочу, по
крайней мере, чтоб он был православный.
- Какой же бы религии вы желали посвятить его? - спросил насмешливо
Миклаков.
- Да хоть протестантской!.. Она все-таки поумней и попросвещенней! -
отвечала Елена.
- А позвольте спросить, долгое ли время вы изволили употребить на
изучение того, чтобы определить достоинство той или другой религии? -
продолжал Миклаков тем же насмешливым тоном.
- Для этого вовсе не нужно употреблять долгого времени, а просто
здравый смысл сейчас же вам скажет это.
- Ну, а я этого здравого смысла, признаюсь, меньше всего в вас вижу, -
возразил Миклаков.
- Это почему? - воскликнула Елена.
- А потому, что если бы вы имели его достаточное количество, так и не
возбудили бы даже вопроса: крестить ли вам вашего сына или нет, а прямо бы
окрестили его в религии той страны, в которой предназначено ему жить и
действовать, и пусть он сам меняет ее после, если ему этого пожелается, -
вот бы что сказал вам здравый смысл и что было бы гораздо умнее и даже
либеральнее.
- Может быть, умнее, но никак не либеральнее, - сказала, отрицательно
покачав головой, Елена.
- Нет, либеральней, - повторил еще раз Миклаков. - То, что вы сделаете
вашего сына протестантом, - я не говорю уже тут об юридических неудобствах,
- что вы можете представить в оправдание этого?.. - Одну только вашу
капризную волю и желание, потому что предмета этого вы не изучали, не знаете
хорошо; тогда как родители, действующие по здравому смыслу, очень твердо и
положительно могут объяснить своим детям: "Милые мои, мы вас окрестили
православными, потому что вы русские, а в России всего удобнее быть
православным!"
- В том-то и дело, что я вовсе не хочу, чтобы сын мой был русский!
- И того вы не имеете права делать: сами вы русская, отец у него
русский, и потому он должен оставаться русским, пока у него собственного,
личного какого-нибудь желания не явится по сему предмету; а то вдруг вы
сделаете его, положим, каким-нибудь немцем и протестантом, а он потом
спросит вас: "На каком основании, маменька, вы отторгнули меня от моей
родины и от моей природной религии?" - что вы на это скажете ему?
- Ничего я ему не скажу, - возразила Елена с досадой, - кроме того, что
у него был отец, а у того был приятель - оба люди самых затхлых понятий.
- А мы ему скажем, - возразил Миклаков, - что у него была маменька - в
одно и то же время очень умная и сумасшедшая.
- Не сумасшедшая я! - воскликнула на это Елена. - А надобно же
когда-нибудь и кому-нибудь начать!
- Что такое начать? - спросил ее Миклаков. - Чтобы все люди
протестантами, что ли, были?
- Подите вы с вашими протестантами! - воскликнула Елена. - Чтобы совсем
не было религии - понимаете?..
Когда Елена говорила последние слова, то у ней вся кровь даже бросилась
в лицо; князь заметил это и мигнул Миклакову, чтобы тот не спорил с ней
больше. Тот понял его знак и возражал Елене не столь резким тоном:
- А вот когда не будет религии, тогда, пожалуй, не крестите вашего
сына: но пока они существуют, так уж позвольте мне даже быть восприемником
его! - заключил он, обращаясь в одно и то же время к князю и к Елене.
- Ну, делайте там, как хотите! - сказала та с прежней досадой и
отворачиваясь лицом к стене.
- Я очень рад, конечно, - отвечал князь и пожал даже Миклакову руку.
- А когда же эта история будет? - спросил тот.
- Как-нибудь на этой неделе, - отвечал протяжно князь. - Можно на этой
неделе? - счел он, однако, нужным спросить и Елену.
- Мне все равно! - отвечала та, не повертываясь к ним лицом.
- На неделе, так на неделе! - сказал Миклаков и веялся за шляпу.
- А вы еще к нам... К княгине зайдете? - спросил его князь.
- Зайду-с, - отвечал Миклаков опять как бы несколько сконфуженным
голосом.
По уходе его, Елена велела подать себе малютку, чтобы покормить его
грудью. Мальчик, в самом деле, был прехорошенький, с большими, черными, как
спелая вишня, глазами, с густыми черными волосами; он еще захлебывался,
глотая своим маленьким ротиком воздух, который в комнате у Елены был
несколько посвежее, чем у него в детской.
- Милый ты мой, - говорила она, смотря на него с нежностью. - И тебя в
жизни заставят так же дурачиться, как дурачатся другие!
¶VII§
Приход, к которому принадлежал дом князя Григорова, а также и квартира
Елены, был обширный и богатый. Священник этого прихода, довольно еще
молодой, был большой любитель до светской литературы. Он имел приятный
тенор, читал во время служения всегда очень толково, волосы и бороду немного
достригал, ходил в синих или темно-гранатных рясах и носил при этом часы на
золотой цепочке. С купечеством и со своею братиею, духовенством, отец Иоанн
(имя священника) говорил, разумеется, в известном тоне; но с дворянством, и
особенно с молодыми людьми, а еще паче того со студентами, любил
повольнодумничать, и повольнодумничать порядочно. Дьякон же в этом приходе,
с лицом, несколько перекошенным и похожим на кривой топор (бас он имел
неимовернейший), был, напротив, человек совершенно простой, занимался
починкой часов и переплетом книг; но зато был прелюбопытный и знал до
мельчайших подробностей все, что в приходе делалось: например, ему
положительно было известно, что князь по крайней мере лет пятнадцать не
исповедовался и не причащался, что никогда не ходил ни в какую церковь. В
недавнее время он проведал и то, что князь к ним же в приход перевез
содержанку свою. Обо всем этом дьякон самым добродушнейшим образом
докладывал священнику. Тот на это не делал никакого замечания и только при
этом как-то необыкновенно гордо смотрел на дьякона. Вообще отец Иоанн держал
весь причт ужасно в каком отдаленном и почтительном от себя расстоянии. В
одну из заутрен дьякон доложил снова ему:
- Метреса-то у князя родила!
- А она девица? - спросил зачем-то священник.
- Девица, кажется! - отвечал дьякон.
Отец Иоанн на это ничего не сказал, но как будто бы ему приятно было
слышать, что девица родила.
Князь и Елена в этот самый день именно и недоумевали, каким образом им
пригласить священников крестить их ребенка: идти для этого к ним князю
самому - у него решительно не хватало духу на то, да и Елена находила это
совершенно неприличным; послать же горничную звать их - они, пожалуй,
обидятся и не придут. Пока Елена и князь решали это, вдруг к ним в комнату
вбежала кухарка и доложила, что маменька Елены Николаевны приехала и
спрашивает: "Примут ли ее?".
Елизавета Петровна до того смиренно явилась, что даже вошла не в
переднюю дверь, а через заднее крыльцо в кухню.
Князь и Елена переглянулись между собой.
- Что ж, ты примешь ее? - спросил он Елену по-французски.
Та сделала недовольную мину.
- Очень бы не желала, но если сегодня ее не принять, все равно, она
завтра приедет... - отвечала Елена тоже по-французски. - Проси! -
присовокупила она кухарке по-русски.
Та ушла, и вслед за тем появилась Елизавета Петровна тише воды и ниже
травы.
- Ну, что, как твое здоровье? - сказала она, подойдя к дочери, самым
кротким голосом.
Елена после родин еще не вставала и лежала в постели.
- Теперь ничего! - отвечала она довольно сухо матери.
Елизавета Петровна простояла некоторое время в молчании: она даже
шляпки не снимала с головы, ожидая, вероятно, что ее не пригласят долго
оставаться.
- А что, можно мне внучка моего посмотреть? - прибавила она опять
кротчайшим голосом.
- Посмотрите!.. Он там в комнате!.. - отвечала Елена, показывая ей
глазами на соседнюю комнату.
Елизавета Петровна самыми тихими шагами ушла туда.
Князю между тем пришла мысль воспользоваться посещением Елизаветы
Петровны.
- А что, ежели я
...Закладка в соц.сетях
