Жанр: Классика
В водовороте
...гласилась Анна Юрьевна.
Елена после того обратилась к княгине, и, воспользовавшись тем, что та
стояла несколько вдали от прочих, она скороговоркой проговорила:
- Князь сказал мне, что на дому вы меня не примете, а потому я хотела
по крайней мере здесь, на пути вашем, пожелать вам всего хорошего... Меня
вы, конечно, ненавидите и презираете, но я не так виновата, как, может быть,
кажусь вам! Дело все в разнице наших убеждений: то, что, вероятно, вам
представляется безнравственным, по-моему, только право всякой женщины, а то,
что, по-вашему, священный долг, я считаю одним бесполезным принуждением и
насилованием себя! Вам собственно я никогда не желала сделать ни малейшего
зла, и теперь мое самое пламенное желание, чтобы вы были вполне и навсегда
счастливы во всю вашу будущую жизнь.
- Я на вас нисколько и не сержусь! - отвечала тоже торопливо княгиня и
вместе с тем поспешила отойти от Елены и стать около Анны Юрьевны.
Елена при этом невольно улыбнулась про себя: она видела, что княгиня не
поняла ни слов ее, ни ее желанья сказать их. Затем Елена начала наблюдать за
князем, интересуясь посмотреть, как он будет держать себя в последние минуты
перед расставанием с женой. Она непременно ожидала, что князь подойдет к
княгине, скажет с ней два - три ласковых слова; но он, поздоровавшись очень
коротко с бароном, а на Миклакова даже не взглянув, принялся ходить взад и
вперед по зале и взглядывал только при этом по временам на часы.
Наконец, пробил звонок. Все проворно пошли к выходу, и княгиня, только
уже подойдя к решетке, отделяющей дебаркадер от вагонов, остановилась на
минуту и, подав князю руку, проговорила скороговоркой:
- Прощайте!
- Прощайте! - протянул несколько подольше ее князь.
У княгини при этом глаза мгновенно наполнились слезами. Выражение же
лица князя, как очень хорошо подметила Елена, было какое-то неподвижное.
Вслед за княгиней за решетку шмыгнула также и г-жа Петицкая. Миклаков,
как-то еще до звонка и невидимо ни для кого, прошел и уселся во II-м классе
вагонов; княгиня с Петицкой ехали в 1-м классе. Вскоре после того поезд
тронулся.
Анна Юрьевна направилась опять к выходу, к своей карете, и, идя,
кричала князю:
- Приезжай как-нибудь ко мне обедать!
- Приеду! - отвечал тот, идя в свою очередь с понуренной головой около
Елены.
Когда стали сходить с лестницы, барон опять поддержал Анну Юрьевну
слегка за руку.
За их экипажем поехали также и князь с Еленой. Выражение лица его
продолжало быть каким-то неподвижным. У него никак не могла выйти из головы
только что совершившаяся перед его глазами сцена: в вокзале железной дороги
съехались Анна Юрьевна со своим наемным любовником, сам князь с любовницей,
княгиня с любовником, и все они так мирно, с таким уважением разговаривали
друг с другом; все это князю показалось по меньшей мере весьма странным! Но
Елену в это время занимала совершенно другая мысль: ей очень не понравилось
присутствие Петицкой около княгини.
- Петицкая тоже за границу поехала с княгиней? - спросила она.
- Тоже! - отвечал князь.
- Ну, в таком случае поздравляю: она через неделю же поссорит княгиню с
Миклаковым!
- Это уж их дело! - произнес князь.
- Нет, и твое! - возразила ему Елена. - Потому что княгиня тогда опять
вернется к тебе!
- Нет, это благодарю покорно! Я ее больше не приму.
- Нет, ты примешь, если только ты порядочный человек! - повторила ему
настойчиво Елена.
Князь при этом пожал плечами и немного усмехнулся.
- Я, кажется, по-твоему, все на свете должен делать, что только мне
неприятно! - произнес он.
- А не принимай в таком случае на себя роли, которая тебе не
свойственна!.. - заметила ему ядовито Елена.
¶ * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ * §
¶I§
Вскоре после отъезда княгини Григоровой за границу Елена с сыном своим
переехала в дом к князю и поселилась на половине княгини.
Между московской и петербургской родней князя это произвело страшный
гвалт. Все безусловно винили князя, даже добрейшая Марья Васильевна со
смертного одра своего написала ему строгое письмо, в котором укоряла его,
зачем он разошелся с женой.
Князь не дочитал этого письма и разорвал его. Николя Оглоблин,
самодовольно сознававший в душе, что это он вытурил княгиню за границу, и
очень этим довольный, вздумал было, по своей неудержимой болтливости,
рассказывать, что княгиня сама уехала с обожателем своим за границу; но ему
никто не верил, и некоторые дамы, обидевшись за княгиню, прямо объяснили
Николя, что его после этого в дом принимать нельзя, если он позволяет себе
так клеветать на подобную безукоризненную женщину. Николя, делать нечего,
стал прималчивать и только сильно порывался заехать к князю и рассказать
ему, что о нем трезвонят; но этого, однако, он не посмел сделать; зато
Елпидифор Мартыныч, тоже бывавший по своей практике в разных сферах и
слышавший этот говор, из преданности своей к князю Григорову решился ему
передать и раз, приехав поутру, доложил ему голосом, полным сожаления:
- А тут, по Москве, какая болтовня идет.
- О чем это? - спросил его князь довольно сурово.
- Да вот... все о том, что Елена Николаевна переехала к вам в дом! -
начал Елпидифор Мартыныч с небольшой улыбочкой. - Раз при мне две модные
дамы приехали в один дом и начали квакать: "Как это возможно!.. Как это не
стыдно!.." В Москве будто бы никогда еще этого и не бывало... Господи, боже
мой! - думаю. - Сорок лет я здесь практикую и, может, недели не прошло без
того...
С каждым словом Елпидифора Мартыныча лицо князя делалось все более и
более недовольным и сумрачным.
- Ну, я попросил бы вас, - сказал он презрительным тоном, когда
Елпидифор Мартыныч кончил, - не передавать мне разного вздору. Я нисколько
не интересуюсь знать, кто и что про меня говорит.
Елпидифор Мартыныч, конечно, этим замечанием был несколько опешен и дал
себе слово не беспокоить более князя своим участием.
¶x x x§
Прошло таким образом более полугода. Князь заметно успокоился душой: он
стал заниматься много чтением и вряд ли не замышлял кое-что написать!.. Но
про Елену никак нельзя было сказать того: читать, например, она совершенно
перестала, потому что читать какие-нибудь очень, может быть, умные вещи, но
ничего не говорящие ее сердцу, она не хотела, а такого, что бы прямо
затрогивало ее, не было ничего под руками; кроме того, она думала: зачем
читать, с какою целию? Чтобы только еще больше раздражать и волновать
себя?.. В жизни Елена миллионной доли не видала осуществления тому, что
говорили и что проповедовали ее любимые книги. Ребенка своего Елена страстно
любила, но в то же время посвятить ему все дни и часы свои она не хотела и
находила это недостойным всякой неглупой женщины, а между тем чем же было ей
занять себя? При этой мысли Елена начинала очень жалеть о своей прежней
службе, которая давала ей возможность трудиться все-таки на более широком
поприще, и, наконец, за что же лишили ее этого места! За то, что она
сделалась матерью?.. А если б она замужем была, так ей, вероятно, дали бы в
этом случае вспомоществование. Такого рода логики и нравственности Елена
решительно не могла понять, и желание как-нибудь и чем-нибудь отомстить
России и разным ее начальствам снова овладело всем существом ее. Жизнь в
доме князя тоже стала казаться Елене пошлою, бесцветною. Ей мечтались
заговоры, сходки в подземелье, клятвы на кинжалах и, наконец, даже позорная
смерть на площади, посреди благословляющей втайне толпы. Сравнивая свое
настоящее положение с тем, которого она жаждала и рисовала в своем
воображении, Елена невольно припоминала стихотворение Лермонтова "Парус" и
часто, ходя по огромным и пустым комнатам княжеского дома, она повторяла
вслух и каким-то восторженным голосом:
Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой,
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!
Всего этого князь ничего не замечал и не подозревал и, думая, что
Елена, по случаю отъезда княгини, совершенно довольна своей жизнию и своим
положением, продолжал безмятежно предаваться своим занятиям; но вот в одно
утро к нему в кабинет снова явился Елпидифор Мартыныч. Князь заранее
предчувствуя, что он опять с какими-нибудь дрязгами, нахмурился и молча
кивнул головой на все расшаркиванья Елпидифора Мартыныча, который, однако,
нисколько этим не смутился и сел. Видя, что князь обложен был разными
книгами и фолиантами, Елпидифор Мартыныч сказал:
- За учеными трудами изволите обретаться!
Князь молчал и держал глаза опущенными в одну из книг.
- А я сейчас к малютке вашему заходил, - краснушка в городе
свирепствует! - продолжал Елпидифор Мартыныч, думая этим заинтересовать
князя, но тот все-таки молчал. - Лепетать уж начинает и как чисто при мне
выговорил два слова: няня и мама, - прелесть! - подольщался Елпидифор
Мартыныч.
На князя, однако, и то не действовало: он не поднимал своих глаз от
книги.
Елпидифор Мартыныч затем перешел, видимо, к главному предмету своего
посещения.
- А что, бабушка его не была у вас? - спросил он.
- Какая бабушка? - спросил его в свою очередь князь, не поняв его
сначала.
- Елизавета Петровна-с! - отвечал Елпидифор Мартыныч. - Она идти хочет
к вам с объяснением: "Дочь, говорит, теперь на глазах всей Москвы живет у
него в доме, как жена его, а между тем, говорит, он никого из нас ничем не
обеспечил".
- Как, я ее не обеспечил?.. Она получает, что ей назначено! - сказал
князь с сердцем и презрением.
- Знаю это я-с! - подхватил Елпидифор Мартыныч. - Сколько раз сама мне
говорила: "Как у Христа за пазухой, говорит, живу; кроме откормленных индеек
и кондитерской телятины ничего не ем..." А все еще недовольна тем: дерзкая
этакая женщина, нахальная... неглупая, но уж, ух, какая бедовая!
Елпидифор Мартыныч нарочно бранил Елизавету Петровну, чтобы князь не
заподозрил его в какой-нибудь солидарности с ней; кроме того, он думал и
понапугать несколько князя, описывая ему бойкие свойства его пришлой
тещеньки.
- Чего ж еще она желает? - спросил тот.
- К-ха! - откашлянулся Елпидифор Мартыныч. - Да говорит, - продолжал
он, - "когда князь жив, то, конечно - к-ха! - мы всем обеспечены, а умер он,
- что, говорит, тогда с ребенком будет?"
- О ребенке она не беспокоилась бы, - возразил князь, потупляясь, -
ребенок будет совершенно обеспечен на случай моей смерти.
- И о дочери также говорит: "Что, говорит, и с той будет?"
- И дочь ее будет обеспечена! - продолжал князь.
- Ну, и о себе, должно быть, подумывает: "И мне бы, говорит, следовало
ему хоть тысчонок тридцать дать в обеспечение: дочь, говорит, меня не любит
и кормить в старости не будет".
Князь при этом взглянул уже с удивлением на Елпидифора Мартыныча.
- Дочь ее, очень естественно, что не любит, потому что она скорей
мучительницей ее была, чем матерью, - проговорил он.
- Это так-с, так!.. - согласился Елпидифор Мартыныч. - А она матерью
себя почитает, и какой еще полновластной: "Если, говорит, князь не сделает
этого для меня, так я обращусь к генерал-губернатору, чтобы мне возвратили
дочь".
- Что? - переспросил князь, вспыхнув весь в лице.
- Возвратить дочь к себе желает, - повторил Елпидифор Мартыныч не
совсем твердым голосом.
- Что такое возвратить дочь?.. Дочь ее не малолетняя и совершенно
свободна во всех своих поступках.
- Конечно-с, нынче не прежние времена, не дают очень командовать
родителям над детьми!.. Понимает это!.. Шуму только и огласки еще больше
хочет сделать по Москве.
- Шуму этого и огласки, - начал князь, видимо, вышедший из себя, - ни
я, ни Елена нисколько не боимся, и я этой старой негодяйке никогда не дам
тридцати тысяч; а если она вздумает меня запугивать, так я велю у ней отнять
и то, что ей дают.
- Говорил я это ей, предостерегал ее! - произнес Елпидифор Мартыныч,
немного струсивший, что не испортил ли он всего дела таким откровенным
объяснением с князем; его, впрочем, в этом случае очень торопила и
подзадоривала Елизавета Петровна, пристававшая к нему при каждом почти
свидании, чтоб он поговорил и посоветовал князю дать ей денег.
- Ко мне она тоже лучше не являлась бы с объяснениями... - начал было
князь, но в это время вошел человек и подал ему визитную карточку с загнутым
уголком.
Князь прочел вслух напечатанную на ней фамилию: "Monsieur Жуквич"; при
этом и без того сердитое лицо его сделалось еще сердитее.
- Ты спроси господина Жуквича, что ему угодно от меня? - сказал он
лакею.
Тот ушел.
Князь с заметным нетерпением стал ожидать его возвращения. Елпидифору
Мартынычу смертельно хотелось спросить князя, кто такой этот Жуквич, однако
он не посмел этого сделать.
Лакей возвратился и доложил:
- Господин Жуквич пришел засвидетельствовать вам свое почтение и
передать письмо от княгини из-за границы.
- От княгини... письмо?.. - повторил князь и, подумав немного,
присовокупил: - Проси.
Елпидифор Мартыныч только взорами своими продолжал как бы спрашивать
князя: кто такой этот Жуквич?
Господин Жуквич, наконец, показался в дверях. Это был весьма
благообразный из себя мужчина, с окладистою, начинавшею седеть бородою, с
густыми, кудрявыми, тоже с проседью, волосами, одетый во франтоватую черную
фрачную пару; глаза у него были голубые и несколько приподнятые вверх;
выражение лица задумчивое. При виде князя он весь как-то склонился и имел на
губах какую-то неестественную улыбку.
- Позволяю ж себе, ваше сиятельство, напомнить вам наше старое
знакомство и вручить вам письмо от княгини! - проговорил он несколько
певучим голосом и подавая князю письмо.
Князь движением руки указал ему на место около себя.
Жуквич сел и продолжал сохранять задумчивое выражение. На Елпидифора
Мартыныча он не обратил никакого внимания. Тот этим, разумеется, сейчас же
обиделся и, в свою очередь, приняв осанистый вид, а для большего эффекта
поставив себе на колени свою, хотя новую, но все-таки скверную, круглую
шляпу, стал почти с презрением смотреть на Жуквича.
Княгиня писала князю:
"Мой дорогой Грегуар! Рекомендую тебе господина Жуквича, с которым я
познакомилась на водах. Он говорит, что знает тебя, и до небес превозносит.
Он едет на житье в Москву и не имеет никого знакомых. Надеюсь, что по
доброте твоей ты его примешь и обласкаешь. На днях я переезжаю в Париж; по
России я очень скучаю и каждоминутно благословляю память о тебе!"
Окончив чтение письма, князь обратился к Жуквичу.
- Княгиня мне, между прочим, пишет, - начал он с небольшой усмешкой, -
что вы ей превозносили до небес меня?.. Признаюсь, я никак не ожидал того...
Жуквич при этих словах заметно сконфузился.
- Вы, может быть, - начал он тоже с небольшой улыбкой и вскинув на
мгновение свои глаза на Елпидифора Мартыныча, - разумеете тот ж маленький
спор, который произошел между нами в Лондоне?..
- Ну, я не нахожу, чтоб этот спор был маленький, - произнес князь,
окончательно усмехнувшись, и делая ударение на слова свои.
- Боже ж мой! - подхватил Жуквич опять тем же певучим голосом. - Между
кем из молодых людей не бывает того? - Увлечение, патриотизм! Я сознаюсь
теперь, что мы поступили тогда вспыльчиво; но что ж делать? Это порок нашей
нации; потом ж, когда я зрело это обдумал, то увидел, что и вы тут поступили
как честный и благородный патриот.
- В том-то и дело-с! - воскликнул князь. - Что вам позволялось быть
патриотами, а нам нет... ставилось даже это в подлость.
- Дух времени ж был таков, - отвечал Жуквич, смиренно пожимая плечами,
- теперь ж переменилось многое и во многих людях. Позволите мне закурить
папироску? - присовокупил он, вряд ли не с целию, чтобы позамять этот
разговор.
- Сделайте одолжение! - сказал князь.
Жуквич вынул из кармана красивый портсигар, наполненный турецким
табаком, и своими белыми руками очень искусно свернул себе папироску и
закурил ее.
Князь во все это время внимательно смотрел на него.
- Зачем, собственно, вы приехали сюда? - спросил он его.
Жуквич заметно недоумевал, как ему отвечать.
- Я препровожден сюда!.. - произнес он, пуская густую струю дыма и
скрывая тем выражение своего лица.
- А!.. - протянул князь. - Но для чего же вы в таком случае из-за
границы возвращались?
Жуквич пустил еще более густую струю дыма перед лицом своим.
- По многим обстоятельствам... - проговорил он наконец, держа
совершенно опущенными свои глаза в землю.
- К-ха! - откашлянулся при этом громко и недоверчиво Елпидифор
Мартыныч.
- Я имею еще письмо к панне Жиглинской, - продолжал Жуквич опять уже
заискивающим голосом.
- От княгини? - спросил его князь несколько удивленным тоном.
- О, нет ж... от господина Миклакова! - отвечал с расстановкой Жуквич.
- И он мне сказал, что вы знаете ж ее адрес, - присовокупил он.
- Очень знаю, потому что она живет у меня в доме, - сказал князь, не
совсем, по-видимому, довольный тем, что Елена переписывается с Миклаковым.
- И я поэтому могу ее видеть или должен ж передать ей это письмо через
вас? - покорно говорил Жуквич.
- Нет, я попрошу вас лично ей передать, - произнес князь и позвонил.
Вошел лакей.
- Доложи Елене Николаевне, что некто господин Жуквич привез ей письмо
от Миклакова, а потому может ли она принять его?
Лакей пошел и очень скоро воротился.
- Могут-с! - доложил он.
- Проводи господина Жуквича! - сказал ему князь.
Жуквич поднялся, почтительно раскланялся с князем, слегка поклонился
Елпидифору Мартынычу и пошел за лакеем.
- Поляк!.. Голову мою прозакладываю, что поляк! - произнес ему вслед
раздраженным голосом Елпидифор Мартыныч.
- Как же вы это так догадались? - спросил его в насмешку князь.
- Да так уж, сейчас видно! - отвечал не без самодовольства Елпидифор
Мартыныч. - Коли ты выше его, так падам до ног он к тебе, а коли он выше
тебя, боже ты мой, как нос дерет! Знай он, что я генерал и что у меня есть
звезда (у Елпидифора Мартыныча, в самом деле, была уж звезда, которую ему
выхлопотала его новая начальница, весьма его полюбившая), - так он в дугу бы
передо мной согнулся, - словом, поляк!..
- Хороши и русские по этой части есть! - возразил ему князь, прямо
разумея в этом случае самого Елпидифора Мартыныча.
- Есть и русские! - подхватил Иллионский, совершенно не приняв этого
намека на свой счет.
¶x x x§
Жуквич, войдя к Елене, которая приняла его в большой гостиной, если не
имел такого подобострастного вида, как перед князем, то все-таки довольно
низко поклонился Елене и подал ей письмо Миклакова. Она, при виде его,
несколько даже сконфузилась, потому что никак не ожидала в нем встретить
столь изящного и красивого господина. Жуквич, с своей стороны, тоже,
кажется, был поражен совершенно как бы южною красотой Елены. Не зная, с чего
бы начать разговор с ним, она проговорила ему:
- Пожалуйста, садитесь.
Жуквич сел. Елена тоже села и принялась прежде всего читать письмо
Миклакова.
Тот писал о Жуквиче несколько иное, чем княгиня князю:
"Эту записочку мою доставит вам один седовласый юноша, господин Жуквич.
Он социалист, коммунист, демократ и все, что вам угодно, и всему этому я,
разумеется, не придал бы большого значения, но он человек умный, много
видавший и много испытавший; вам, вероятно, будет приятно с ним встречаться.
Что сказать вам про Европу?.. Климат лучше нашего; города ее красивее наших;
жизнь и газеты европейские поумнее наших, но сами людишки - такая же дрянь,
как и мы. Наши братья, славяне, это какие-то неумытые господа, умеющие
только воздыхать о своем политическом положении; итальянец - красив, но
сильно простоват; от каждого француза воняет медными пятаками или
лежьон-д'онером{296}; немцы - глубокомысленно тупы; англичане - торгаши;
наши заатлантические друзья, американцы, по-моему - все кочегары: шведов и
датчан я не видал, но, должно быть, такая же физическая бесцветность, как и
чухна наша. На прощание желаю вам больше всего не страдать скукою, так как я
часто замечал, что за улыбающимся и счастливым личиком амура всегда почти
выглядывает сморщенное лицо старухи-скуки!"
- Скажите, - начала Елена, все еще не совсем совладев с собой, - где вы
встретились с Миклаковым?
- Я жил с ним месяца три ж на водах, - отвечал Жуквич.
- Значит, вы и княгиню Григорову знаете?
- Да!..
- И госпожу Петицкую?
- И госпожу Петицкую.
- Они все трое в одном доме живут? - присовокупила Елена после
небольшого молчания.
- Нет ж!.. Княгиня и Петицкая в одной гостинице, а господин Миклаков в
совершенно другой, более скромной.
- Но все-таки видаются между собою довольно часто?
- Каждодневно ж! - отвечал, слегка улыбаясь, Жуквич.
Елена опять помолчала некоторое время.
- А вот что еще, - начала она с каким-то уж нервным волнением, - вам
известно содержание письма Миклакова?
- Нет! - отвечал Жуквич.
- Прочтите! - проговорила Елена и показала Жуквичу то, что писал о нем
Миклаков.
Прочитав о себе отзыв, Жуквич только слегка и несколько грустно
усмехнулся.
- Что же, Миклаков правду пишет про вас? Я, конечно, касательно только
убеждений ваших говорю, - допрашивала его Елена.
- Кто ж в наше время, смотрящий здраво и не эгоистично на вещи, не
имеет этих ж убеждений? - отвечал он ей тоже как бы больше вопросом.
- Ах, очень многие! - произнесла, слегка вздохнув, Елена. - Я потому
так и спешу вас исповедать, чтобы знать, как с вами говорить.
- Говорите ж так, как вы сами желаете того! - произнес, склоняя перед
ней голову свою, Жуквич.
- Ну, и прекрасно, значит!.. Скажите: делается ли в Европе, по крайней
мере, что-нибудь во имя социалистических начал?
Жуквич сделал соображающую мину в лице.
- В общем, если хотите, мало ж!.. Так что самый съезд членов лиги
мира{297} в Женеве вышел какой-то странный... - проговорил он.
- А вы были на этом съезде? - спросила его Елена.
- Нет, я не был!.. Я ж был в это время болен в Брюсселе, - отвечал
Жуквич, и если б Елена внимательно смотрела на него в это время, то очень
хорошо бы заметила, что легкий оттенок краски пробежал у него при этом по
всему лицу его. - Но в частности, боже ж мой, - продолжал он, несколько
восклицая, - сколько есть утешительных явлений!.. Я сам лично знаю в Лондоне
очень многих дам, которые всю жизнь свою посвятили вопросу о рабочих; потом,
сколько ж в этом отношении основано ассоциаций, учреждено собственно с этою
целью кредитных учреждений; наконец, вопрос о женском труде у вас, в России
ж, на такой, как мне говорили, близкой череде к осуществлению...
Елена слушала Жуквича все с более и более разгорающимися глазами.
- Все это так-с! - произнесла она. - Но все это, как хотите, очень
бледные начинания, тогда как другое-то, старое, отжившее, очень еще ярко
цветет!
- А вы думаете ж, что начинания в каждом деле мало значат?.. - произнес
с чувством Жуквич. - Возьму вами ж подсказанный пример... - продолжал он,
устремляя вдаль свои голубые глаза и как бы приготовляясь списывать с
умственной картины, нарисовавшейся в его воображении. - Взгляните вы на
дерево, когда оно расцветает, - разве ж вся растительная сила его
направляется на то, чтобы развивать цветки, и разве ж эти цветки вдруг
покрывают все дерево? - Нисколько ж! Мы видим, что в это ж самое время
листья дерева делаются больше, ветви становятся раскидистее; цветы ж только
то тут, то там еще показываются; но все ж вы говорите, что дерево в периоде
цветения; так и наше время: мы явно находимся в периоде социального
зацветания!
- Это хорошо! - воскликнула Елена. - Эти бедные социальные цветки
поцветут-поцветут да и опадут, а корни и ветви останутся старые.
- Да нет ж: эти цветки дадут семена, из которых начнут произрастать
новые деревья!
- С такими точно корнями и ветвями, как и прежние! - подхватила Елена.
- Нет, с другими ж, с другими! - произнес многознаменательно Жуквич.
- Ах, не думаю, что с другими!.. - сказала грустным голосом Елена. -
Может быть, у вас там в Европе это предчувствуется, а здесь - нисколько,
нисколько!
- Но как ж меня заверяли, и наконец, я читал ж много, - перебил ее с
живостью Жуквич, - что здесь социалистические понятия очень хорошо
прививаются и усвоиваются...
- В Петербурге - может быть! - сказала ему Елена.
- Нет, здесь, именно ж в Москве! - повторил настойчиво Жуквич.
Елена сомнительно покачала головой.
- Прежде еще было кое-что, - начала она, - но и то потом оказалось
очень нетвердым и непрочным: я тут столько понесла горьких разочарований;
несколько из моих собственных подруг, которых я считала за женщин с
совершенно честными понятиями, вдруг, выходя замуж, делались такими
негодяйками, что даже взяточничество супругов своих начинали оправдывать.
Господа кавалеры - тоже, улыбнись им хоть немного начальство или просто
богатый человек, сейчас же продавали себя с руками и ногами.
- Грустно ж это слышать, - сказал Жуквич в самом деле грустным голосом,
- а я ж было думал тут встретить участие, сочувствие и даже помощь
некоторую, - присовокупил он после короткого молчания.
- Но в чем вам, собственно, помощь нужна? - спросила его Елена.
Жуквич опять некоторое время обдумывал свой ответ.
- Я - поляк, а потому прежде ж всего сын моей родины! - начал он, как
бы взвешивая каждое свое слово. - Но всякий ж человек, как бы он ни желал
душо
...Закладка в соц.сетях
