Жанр: Классика
В водовороте
...в которой его умоляли, чтобы он явился в маскарад
замаскированным, так как есть будто бы злые люди, которые подмечают их
свидания, - "но только, бога ради, - прибавлялось в записочке, - не в
богатом костюме, в котором сейчас узнают Оглоблина, а в самом простом".
Николя начал ломать себе голову, какой бы это такой простой костюм
изобресть; не в цирюльню же ехать и взять там себе какую-нибудь мерзость. Но
когда он встретил Елпидифора Мартыныча и невольно обратил внимание на его
лоснящуюся против солнца скверную, круглую шляпенку, то ему вдруг пришла в
голову счастливая мысль выпросить эту шляпу и одеться трубочистом. Намерение
свое, как мы видели, он привел в исполнение и в двенадцать часов был уже в
предполагаемом костюме в театральной зале. Вскоре потом он увидел свое
знакомое женское домино и прямо направился к нему.
- Ах, это вы? - проговорило ему домино пискливым голосом.
- Я-с! - отвечал Николя, едва ворочая под маской своими толстыми
губищами и сильно задыхаясь под ней.
Затем маска взяла Оглоблина под руку.
- Лучше нам, я думаю, ложу взять; здесь тесно, да и такая дрянная
толпа, - проговорила она.
- Bon!* - повиновался ей Николя и взял самую темную ложу в бенуаре.
______________
* Хорошо! (франц.).
Толпа замаскированных все больше и больше прибывала, и, между прочим,
вошли целых пять мужских масок: две впереди под руку и сзади, тоже под руку,
три. Маски эти, должно быть, были все народ здоровый, не совсем
благовоспитанный и заметно выпивший.
- Что ж, они здесь? - спросила одна из передних масок.
- Здесь! Я уж справлялся. Он сегодня в костюме трубочиста.
- А, в костюме трубочиста! Ха-ха-ха!.. - говорил и смеялся
спрашивающий.
Задняя тройка шла молча и как-то неуклюже шагая. В передней паре один
одет был разбойником, с огромным кинжалом за поясом, а другой - кучером с
арапником. Задние же все наряжены были в потасканные грубые костюмы
капуцинов, с огромными четками в руках. Проходя мимо того бенуара, в котором
поместился Николя со своей маской, разбойник кивнул головой своему товарищу
и проговорил несколько взволнованным голосом:
- Смотри, вот они где сидят.
- Ага!.. И отлично! - повторил опять другой и снова захохотал. -
Ребятам-то надобно дать еще выпить! - присовокупил он, когда они прошли в
ложу.
- Дадим! Пойдемте, господа, вонзимте! - проговорил разбойник, обращаясь
к задней тройке.
- Вонзим, вонзим! - отозвалась одна из масок, и все они с видимым
удовольствием последовали за разбойником, который провел их в буфет, где и
предложил им целый графин водки в их распоряжение. Все три капуцина сейчас
же выпили по рюмке и потом, не закусивши даже, по другой, а разбойник и
кучер угостили себя по стаканчику лисабонского.
- Теперь-с, - начал первый из них толковать прочим товарищам, - как они
тронутся, мы на тройке за ними; девка уже подкуплена, на звонок отворит нам,
мы войдем и сделаем свое дело...
- Чтобы тоже кто из соседей не услыхал: пожалуй, и полицию притащат! -
заметил один из капуцинов, вероятно, более благоразумный.
- Да никто, черт ты этакий, не услышит, - возразил ему с досадой
разбойник, - совершенно отдельный флигель и ход даже с улицы: я приезжал
туда, бывало, какой пьяный, пел и орал, чертям тошно, - никто никогда ничего
не слыхал!
- Да ведь, наконец, брат, коли взялся, так отнекиваться нечего! -
подхватил кучер, обращаясь к капуцину.
- Коли деньги взял, так действуй, как велят! - подхватил другой
капуцин.
- Да, это точно что... - согласился невеселым голосом первый капуцин.
В это время Николя и Петицкая (читатель, вероятно, догадался, кто была
эта маска) продолжали сидеть в своем бенуаре и разговаривали между собой.
Г-жа Петицкая была на этот раз более чем грустна. Пользуясь тем, что она
сидела в совершенно почти темном углу ложи, маску свою она сняла и,
совершенно опустив в землю глаза, нетерпеливой рукой, сама, кажется, не
замечая того, вертела свое домино до того, что изорвала даже его. М-r Николя
тоже был в каком-то раздраженно-воспаленном состоянии. Он перед тем только
спросил бутылку шампанского, которую хотел было распить вместе с г-жой
Петицкой, что и делал всегда обыкновенно в прежние маскарады; но та
решительно отказалась, так что он всю бутылку принужден был выпить один.
- Этому решительно не должно продолжаться, - говорила г-жа Петицкая.
- Но почему же? - спрашивал Николя удивленным и испуганным голосом.
- Потому что завтра или послезавтра должна приехать моя сестра ко мне,
и я не хочу, чтобы она была свидетельницей моего позора.
У г-жи Петицкой ни на какую сестру в целом мире намека не было.
- Но что ж сестра?.. Мы можем видаться не у вас, а в гостиницах! -
как-то шлепал больше Николя своим толстым языком.
- Что?.. Что?.. - воскликнула г-жа Петицкая. - Это уже глупо, наконец,
так говорить! - проговорила она как бы и раздраженным голосом.
Николя сильно сконфузился таким замечанием.
- Вы принимаете меня, я не знаю, за какую женщину... - продолжала г-жа
Петицкая.
- Нисколько я не принимаю!.. И думать никогда ничего подобного не
смел!.. Я люблю только пламенно вас, - говорил Николя.
Петицкая захохотала самым обидным, саркастическим смехом.
- Чему же вы смеетесь? - спросил ее Николя, в свою очередь, тоже
обиженным и опечаленным тоном.
- Ах, боже мой, боже мой, - произнесла на это, как бы больше сама с
собой, г-жа Петицкая. - Если бы вы действительно любили меня пламенно, -
обратилась она к Николя, - так не стали бы спрашивать, чему я смеюсь, а сами
бы поняли это.
- Но как же мне понять? Ей-богу, я не знаю, научите меня, - je vous
supplie*.
______________
* я вас умоляю (франц.).
- Подобным вещам не учат-с, а мужчины, любя, сами знают их!
Николя на это пожал только плечами. Он в самом деле был поставлен в
довольно затруднительное положение: по своему уму-разуму и по опытам своей
жизни он полагал, что если любимая женщина грустит, капризничает, недовольна
вами, то стоит только дать ей денег, и она сейчас успокоится; но в г-же
Петицкой он встретил совершенно противуположное явление: сблизясь с ней
довольно скоро после их первого знакомства, он, видя ее небогатую жизнь,
предложил было ей пятьсот рублей, но она отвергнула это с негодованием.
Потом он и после того несколько раз умолял ее принять от него или деньги,
или хоть подарок какой-нибудь; на все это г-жа Петицкая только грустно
усмехалась и отрицательно качала головой. Она в этом случае имела совершенно
иные виды: слывя между всеми своими знакомыми, конечно, немножко за кокетку,
но в то же время за женщину весьма хорошей нравственности, тем не менее
однако, г-жа Петицкая, при муже и во вдовстве, постоянно имела обожателей,
но только она умела это делать как-то необыкновенно скрытно: видалась с ними
по большей части не дома, а если и дома, то всегда подбирала прислугу очень
глупую и ничего не понимающую. Самой живой и сильною страстью ее в последнее
время был Архангелов; он сильно пленил ее красотой своей; но на розах любви,
если только под ними не подложено обеспеченного состояния, как известно,
нельзя долго почить. Г-жа Петицкая увидала, что ей скоро кушать будет
нечего, потому что Архангелов только опивал и объедал ее, да еще денег у нее
брал взаймы; само благоразумие заставило ее не пренебречь ухаживанием m-r
Николя, и, рассчитывая на его недалекость и чувственный темперамент, г-жа
Петицкая надеялась даже женить его на себе; для этого она предположила
сначала сблизиться с ним, показать ему весь рай утех, и вдруг все это
прервать, объяснив ему, что рай сей он может возвратить только путем брака.
Настоящее свидание было последнее, на котором она и предназначила объявить
ему свое решение.
- Что ж, мы отсюда к вам поедем? - проговорил Николя каким-то уж робким
голосом.
Петицкая некоторое время недоумевала: сказать ли ему свое решение в
маскараде и потом самой уехать, оставя Николя одного?.. Но как в этом случае
можно было понадеяться на мужчину: пожалуй, он тут же пойдет, увлечется
какой-нибудь маской и сейчас же забудет ее! Гораздо было вернее зазвать его
в свой уединенный уголок, увлечь его там и тогда сказать ему: finita la
commedia!*
______________
* представление окончено! (итал.).
- Поедемте, если уж вы так желаете этого, - отвечала она ему грустным
тоном.
Николя был в восторге и предложил сейчас же уехать из маскарада.
- Хорошо, - отвечала Петицкая и на это грустным тоном.
Через несколько минут они в карете Николя уже неслись в скромный
проулок жилища г-жи Петицкой. Вскоре за ними, этим же путем, проехала и
ухарская извозчичья тройка с несколькими седоками.
По возвращении домой, Петицкая не позволила Николя войти прямо за собой
в спальню и объявила ему, что она еще переодеться хочет, потому что ей будто
бы страшно неловко было в маскарадном платье, и когда, наконец, он был
допущен, то увидел ее сидящею в восхитительной блузе.
Николя даже совестно сделалось, что сам он одет был трубочистом. Он
тяжело опустился в кресло и начал глядеть на свою собеседницу. От выпитого
шампанского и от волновавшей его страсти у него глаза даже выперло вперед.
- Подите сюда, я вас поцелую! - произнес он каким-то задыхающимся
голосом.
- Нет!.. Нельзя! - отвечала на это г-жа Петицкая, отрицательно качнув
головой и не трогаясь с своего места.
- Отчего же нельзя? - спросил Николя уже с испугом и удивлением.
- Оттого же!.. - отвечала протяжно Петицкая. - Что посидите еще у меня
немного, и adieu навсегда.
- Не может быть, вы шутите?.. - говорил Николя: у него на глазах почти
были слезы.
- Нисколько!.. Я долго себе позволяла безрассудно увлекаться; пора же и
опомниться!
- Но почему же безрассудно? - бормотал Николя.
- Почему безрассудно?.. Странный вопрос! - отвечала г-жа Петицкая
грустно-насмешливым голосом. - Словом, - присовокупила она решительным
тоном, - любовницей я ничьей больше быть не желаю, но женой вашей с
величайшим восторгом буду!
Николя опять выпучил глаза, и неизвестно, что бы он отвечал, но в это
время раздался сильный звонок.
Петицкая вздрогнула и не успела крикнуть горничной, чтобы та не
отворяла дверей, как услыхала, что та уж прибежала и отворила их.
В переднюю вошли несколько замаскированных людей; это были знакомые нам
разбойник, кучер и капуцины. Горничная как бы от испугу вскрикнула и затем,
убежав в кухню, спряталась там. Разбойник повел своих товарищей хорошо, как
видно, знакомым ему путем. Они вошли сначала в залу, а потом через маленькую
дверь прямо очутились в спальной.
- А, вот они! - вскрикнул разбойник, вынув свой кинжал и махнув им.
- Боже мой! - вскрикнула Петицкая. Она, кажется, узнала вошедших, или,
по крайней мере, одного из них.
Николя с испуганным и удивленным лицом хлопал пока только глазами.
- Распоряжайтесь с этим барином хорошенько! - крикнул разбойник,
показывая на него товарищам.
Те сейчас же бросились на Николя, и, как тот ни отбивался, они повергли
его на пол и принялись его хлестать - кучер плетью, а капуцины четками.
- Боже мой! Боже мой! - стонала между тем Петицкая, ломая руки.
Перед ней стоял разбойник с поднятым кинжалом. Николя первоначально
продолжал, ругаясь, отбиваться и старался высвободиться; наконец, начал
орать во все горло и кричать:
- Караул!
- О, не кричите так!.. Вы меня совсем погубите! - упрашивала его
Петицкая.
Николя начал уж восклицать:
- Умираю! Умираю!
- Ну, бросьте его! - разрешил, наконец, разбойник.
Капуцины поотпустили Николя, который мгновенно же поднялся на ноги и
бросился бежать. В передней он едва успел схватить шубу и, держа ее в руках,
вскочил в свою карету и велел, что есть духу, везти себя домой.
- Ну, теперь вас, madame, - обратился разбойник к Петицкой.
- Серж, умоляю тебя, я невинна! - взмолилась к нему она.
- Знаю я вас, как вы невинны! - воскликнул разбойник.
Здесь, впрочем, автор находит более удобным накинуть завесу на
последовавшую затем грустную и возмутительную картину и воскликнуть только:
О, родина моя!
Когда смягчишься в нравах ты!
¶X§
На другой день после описанного нами горестного события княгиня
получила от Петицкой записку, которую та прислала к ней со своей горничной,
очень безобразной из себя. Горничную эту г-жа Петицкая тоже считала весьма
недалекою, но в сущности вряд ли это было так: горничная действительно имела
рожу наподобие пряничной формы и при этом какой-то огромный, глупый нос,
которым она вдобавок еще постоянно храпела и сопела; но в то же время она
очень искусно успела уверить барыню, что во вчерашнем происшествии будто бы
сама очень испугалась и поэтому ничего не слыхала, что происходило в
спальне. В записке своей, написанной, по обыкновению, очень правильным
французским языком, г-жа Петицкая умоляла княгиню приехать к ней, так как
она очень больна и, что хуже всего, находится совершенно без денег; но идти
и достать их где-нибудь у ней совершенно не хватает сил. Г-жа Петицкая не
упускала ни одного случая, чтобы занять у княгини хоть маленькую сумму,
которую она, разумеется, никогда и не возвращала. Добрая княгиня очень
встревожилась этим известием и сама вышла к горничной.
- Что такое с твоей барыней? - спросила она.
- Оне нездоровы очень-с! - отвечала с храпом горничная и вместе с тем
улыбаясь всем своим ртом.
- Но чем именно?
- Спинка, должно быть, болит-с! - произнесла горничная и вместе с тем,
как бы не утерпев, фыркнула на всю комнату.
- Но чему же ты смеешься, моя милая? - спросила княгиня, несколько уже
рассердившись на нее.
- Да я всегда такая-с! - отвечала горничная, втягивая в себя с храпом
воздух: ей главным образом смешно было вспомнить, что именно болит у ее
госпожи.
Сама княгиня не поехала к своей подруге, так как она ждала к себе
Миклакова, но денег ей, конечно, сейчас же послала и, кроме того, отправила
нарочного к Елпидифору Мартынычу с строгим приказанием, чтобы он сейчас же
ехал и оказал помощь г-же Петицкой. Тот, конечно, не смел ослушаться и
приехал к больной прежде даже, чем возвратилась ее горничная.
Дверь с крыльца в переднюю оставалась еще со вчерашнего вечера
незапертою. Елпидифор Мартыныч вошел в нее, прошел потом залу, гостиную и
затем очутился в спальне г-жи Петицкой. Та в это время лежала в постели и
плакала.
- Это что, о чем такие слезы? - воскликнул Елпидифор Мартыныч.
Он видал Петицкую еще прежде того несколько раз у княгини.
- Ах, боже мой, Елпидифор Мартыныч! - воскликнула она, в свою очередь,
стараясь поправить несколько свое неглиже.
- Я-с, я-с это - к-ха! - отвечал ей доктор, садясь около ее кровати. -
Княгиня прислала меня к вам и велела мне непременна вас вылечить!
- Merci! - проговорила больная, почему-то вся вспыхнувши в лице.
- Что же у вас такое болит-с? - спрашивал Елпидифор Мартыныч, несколько
наклоняясь к ней.
- Все болит! - отвечала Петицкая.
- Как все? Что-нибудь да не болит же ведь!.. - возразил Елпидифор
Мартыныч.
- Все! - повторила г-жа Петицкая настойчиво.
Елпидифор Мартыныч поставлен был в большое недоумение; он взял ее руку
и пощупал пульс.
- Пульс нервный только, - произнес он. - Видно, только раздражение
нервное. Что вы, не рассердились ли на что-нибудь, не опечалились ли
чем-нибудь, не испугались ли чего?
- Ах, я очень испугалась! - воскликнула Петицкая, как бы обрадовавшись
последнему вопросу Иллионского. - Вообразите, я ехала на извозчике; он меня
выпрокинул, платье и салоп мой за что-то зацепились в санях; лошадь между
тем побежала и протащила меня по замерзшей улице!
- А, скверно это, скверно... Что же, переломов нет ли где в руке, в
ноге?
- Переломов нет.
- Ушибы, значит, только?
- Да, ушибы.
- Г-м! - произнес глубокомысленно Елпидифор Мартыныч. - Посмотреть
надобно-с, взглянуть! - присовокупил он.
- Ни за что на свете, ни за что! - воскликнула г-жа Петицкая.
- А вот это так предрассудок, совершенный предрассудок! - возразил ей
Иллионский. - Стыдливость тут ни к чему-с не ведет.
- Ну, как вы там хотите, а я не могу.
- Все-таки примочку какую-нибудь прописать вам надобно.
- Пожалуй! - протянула г-жа Петицкая.
Елпидифор Мартыныч вышел прописать рецепт и только было уселся в
маленькой гостиной за круглый стол, надел очки и закинул голову несколько
вправо, чтобы сообразить, что собственно прописать, как вдруг поражен был
неописанным удивлением: на одном из ближайших стульев он увидел стоявшую,
или, лучше оказать, валявшуюся свою собственную круглую шляпенку, которую он
дал Николя Оглоблину для маскарада. Первым движением Елпидифора Мартыныча
было закричать г-же Петицкой несколько лукавым голосом: "Какая это такая у
ней шляпа?", но многолетняя опытность жизни человека и врача инстинктивно
остановила его, и он только громчайшим образом кашлянул на всю комнату:
"К-ха!", так что Петицкая даже вздрогнула и невольно проговорила сама с
собой:
- Господи! Как он кашляет ужасно...
Елпидифор Мартыныч после того принялся писать рецепт, продолжая искоса
посматривать на свою шляпенку и соображая, каким образом она могла попасть к
г-же Петицкой.
- Когда же с вами эта неприятность от извозчика случилась? - крикнул он
своей пациентке, как бы для соображения при писании рецепта, а в сущности
для объяснения обстоятельств по случаю шляпы.
- Вчера! - отвечала ему больная из своей комнаты.
- Вчера!.. - повторил протяжно доктор: вчера он именно и дал шляпу
Николя.
Для Елпидифора Мартыныча не оставалось более никакого сомнения в том,
что между сим молодым человеком и г-жой Петицкой кое-что существовало.
- Стало быть, у извозчика лошадь была очень бойкая, если он так долго
не мог остановить ее? - крикнул он ей опять.
- Очень бойкая! - отвечала ему та.
- Бойкая!.. - повторил еще раз Елпидифор Мартыныч и сам с собой
окончательно решил, что она вовсе ехала не на извозчике, а, вероятно, на
бойких лошадях Николя Оглоблина, и ехала, вероятно, с ним из маскарада.
- А рано ли вы это ехали? - попытался он еще спросить ее.
- Очень поздно, из маскарада ехала! - отвечала г-жа Петицкая.
Елпидифор Мартыныч при этом только с удовольствием улыбнулся.
- Эврика! - произнес он сам с собой и затем, написав рецепт и отдав его
с приличным наставлением г-же Петицкой, расшаркался перед нею моднее
обыкновенного, поцеловал у нее даже при этом ручку и уехал.
Елпидифор Мартыныч вообще со всеми женщинами, про которых он узнавал
кто-что, всегда делался как-то развязнее.
От г-жи Петицкой Елпидифор Мартыныч прямо отправился к княгине с тем,
чтобы донести ей о том, что исполнил ее приказание, а потом, если выпадет к
тому удобный разговор, то и рассказать ей о том, что успел он наблюсти у
г-жи Петицкой. Елпидифор Мартыныч, опять-таки по своей многолетней
опытности, очень хорошо знал, что всякая женщина, как бы она ни была дружна
с другой женщиной, всегда выслушает с удовольствием скандал про эту другую
женщину, особенно если этот скандал касается сердечной стороны. Услыхав о
приезде Иллионского, княгиня поспешила даже выйти к нему навстречу.
- Что такое с Петицкой? - спрашивала она, когда Елпидифор Мартыныч
только что успел показаться в зале.
- Да нехорошо-с, нехорошо-с! - отвечал доктор. - А пожалуй, и хорошо! -
присовокупил он после нескольких минут молчания с улыбкою.
- Как, нехорошо и хорошо? - спросила княгиня, немножко испуганная и с
удивлением.
- Это я так, пошутил, - отвечал Елпидифор Мартыныч, лукаво потупляя
перед ней глаза свои.
- Но чем же собственно она больна? - приставала княгиня.
- Испугом, кажется, больше ничего; она ехала, выпрокинулась из саней и
немножко потащилась.
- Господи боже мой! - воскликнула княгиня окончательно испуганным
голосом. - Но откуда же это она ехала?
- Из маскарада... ночью и, кажется, не одна!.. - отвечал Иллионский с
расстановкой (он в это время вместе с княгиней входил в гостиную, где и
уселся сейчас же в кресло). - Между нами сказать, - прибавил он, мотнув
головой и приподнимая свои густые брови, - тут кроется что-то таинственное.
- Но что такое тут может быть таинственного? - спросила княгиня.
Елпидифор Мартыныч сначала усмехнулся немного, а потом рассказал
подробнейшим образом, как он отдал свою шляпу Николя Оглоблину для маскарада
и как сегодня, приехав к г-же Петицкой, увидел эту шляпу у ней в гостиной.
- Ту самую, которую вы отдали Николя? - спросила его княгиня.
- Ту самую! - отвечал Иллионский.
Княгиня при этом покраснела даже немного в лице. Она сама уже несколько
времени замечала, что у Петицкой что-то такое происходит с Николя
Оглоблиным, но всегда старалась отогнать от себя подобное подозрение, потому
что считала Николя ниже внимания всякой порядочной женщины.
- Зачем же могла быть у нее его шляпа?
- Вероятно, заезжал после маскарада побеседовать с ней!..
На последние слова Елпидифор Мартыныч сделал сильное ударение.
- Я, однако, все-таки тут ничего не понимаю! - произнесла княгиня
досадливым голосом. - А вы спрашивали, зачем у нее эта шляпа?
- Господи помилуй! Разве о подобных вещах спрашивают дам? - возразил
Елпидифор Мартыныч, растопыривая руки.
- А я так спрошу ее непременно, - говорила княгиня.
- Нет, уж и вы, пожалуйста, не спрашивайте - к-ха!.. Я сказал вам по
преданности моей, а вы меня и выдадите - к-ха!.. - начал было упрашивать
Елпидифор Мартыныч.
- Я вас не буду выдавать - нисколько!.. - возразила ему княгиня.
- Да как же не выдавать, - от кого же вы узнали про это? - продолжал
Елпидифор Мартыныч каким-то уже жалобным голосом.
- Ну, уж я знаю, от кого узнала! - почти прикрикнула на него княгиня.
Елпидифор Мартыныч чмокнул только на это губами и уехал от княгини с
твердою решимостью никогда ей больше ничего не рассказывать. Та же,
оставшись одна, принялась рассуждать о своей приятельнице: более всего
княгиню удивляло то, что неужели же Петицкая в самом деле полюбила
Оглоблина, и если не полюбила, то что же заставило ее быть благосклонною к
нему?
Как бы в разрешение всех этих вопросов вошел лакей и доложил, что
приехал Николя Оглоблин.
- Ах, проси! - воскликнула на этот раз княгиня с явным удовольствием.
По свойственному женщинам любопытству, она не в состоянии была
удержаться и решилась теперь же, сейчас же, не говоря, конечно, прямо,
повыведать от Николя всю правду, которую он, как надеялась княгиня, по своей
простоватости не сумеет скрыть.
Николя вошел к ней, заметно стараясь быть веселым, беззаботным и
довольным. Он нарочно ездил по своим знакомым, чтобы те не подумали, что с
ним накануне что-нибудь случилось. На Петицкую Николя был страшно сердит,
потому что догадался, что вздул его один из ее прежних обожателей. Он дал
себе слово никогда не видаться с нею и даже не произносить никогда ее имени,
как будто бы и не знал ее совсем.
- Пожалуйте-ка сюда, - пожалуйте! - сказала княгиня, при его входе,
несколько даже как бы угрожающим голосом.
Николя от одного этого уже немного сконфузился.
- Что такое, что такое? - зашлепал он своим толстым языком.
- А где вы вчера вечером были? - спросила княгиня, уставляя на него
пристальный взгляд.
Николя просто обмер.
- Дома был-с! - отвечал он, решительно не находя, что бы такое
придумать.
- А зачем же вы шляпы у Елпидифора Мартыныча просили? - продолжала
княгиня.
- Какой шляпы-с? - спросил Николя, как бы ни в чем неповинный.
- А такой, в которой вечером вы были в маскараде.
Николя при этом покраснел, как рак вареный.
- Это вам все старый этот черт Иллионский наболтал, - проговорил он.
- Нет, не Иллионский! - возразила ему княгиня. - Потому что я знаю
даже, куда вы из маскарада уехали.
Николя окончательно растерялся; он нисколько уже не сомневался, что
княгиня все знает и теперь смеется над ним, а потому он страшно на нее
рассердился.
- Много что-то вы уж знаете! До всего вам дело!.. - произнес он,
надувшись.
- Дело потому, что вы мне родня...
- Много у меня этакой-то родни по Москве! - бухнул Николя.
Княгиня увидела, что с этим дуралеем разговаривать было почти
невозможно.
- Как это мило так выражаться! - сказала она, немножко уж рассердясь на
него.
- Что выражаться-то? Вы сами начали... - продолжал Николя.
Княгиня окончательно на него рассердилась.
- Действительно, я на этот раз виновата и вперед не позволю себе
никакой шутки с вами! - проговорила она и, встав с своего места, ушла совсем
из гостиной и больше не возвращалась, так что Николя сидел-сидел один,
пыхтел-пыхтел, наконец, принужден был уехать.
Его главным образом бесило то, от кого княгиня могла узнать, и как
только он помышлял, что ей известна была вся постигшая его неприятность, так
кровь подливала у него к сердцу и неимоверная злоба им овладевала. С этим
самым" чувством он совершил все прочие свои визиты, на которых никто даже не
намекнул ему о вчерашней неприятности, - значит, одна только княгиня в целой
Москве и знала об этом, а потому она начинала представляться ему самым
злейшим его врагом. Надобно было ей самой отомстить хорошенько. О, Николя
имел для этого отличное средство! Г-жа Петицкая давно уже рассказала ему о
шурах-мурах княгини с Миклаковым. "А где ж они видаются?" - спросил тогда ее
Николя. - "В доме у княгини... Миклаков почти каждый вечер бывает у ней, и
князя в это время всегда дома нет", - отвечала Пе
...Закладка в соц.сетях
