Жанр: Классика
В водовороте
... или
для какой-нибудь образовательной цели, она всегда с удовольствием разрешала
ему; а тут он ехал просвещать своего друга историческими древностями.
День был превосходнейший. Барон решительно наслаждался и природой, и
самим собой, и быстрой ездой в прекрасном экипаже; но князь, напротив,
вследствие утреннего разговора с женой, был в каком-то
раздраженно-насмешливом расположении духа. Когда они, наконец, приехали в
Москву, в Кремль, то барон всеми редкостями кремлевскими начал восхищаться
довольно странно.
- Как это мило! - почему-то произнес он, останавливаясь перед
царь-колоколом.
- Что же тут милого? - спросил его князь удивленным голосом.
- То есть интересно, хотел я сказать, - поправился барон и перед
царь-пушкой постарался уже выразиться точнее.
- C'est magnifique!* - проговорил он, надевая пенсне и через них
осматривая пушку.
______________
* Это великолепно! (франц.).
- Magnifique еще какой-то выдумал! - сказал князь, покачав головой.
- Ах, кстати: я, не помню, где-то читал, - продолжал барон, прищуривая
глаза свои, - что в Москве есть царь-пушка, из которой никогда не стреляли,
царь-колокол, в который никогда не звонили, и кто-то еще, какой-то
государственный человек, никогда нигде не служивший.
- Ты это у Герцена читал, - сказал ему князь.
- Так, так!.. Да, да! - подтвердил с удовольствием барон. - Этот Герцен
ужасно какой господин остроумный, - присовокупил он.
- Он и побольше, чем остроумный, - заметил каким-то суровым голосом
князь.
- Конечно, конечно! - согласился и с этим барон.
В Оружейную палату князь повел его мимо Красного крыльца и соборов.
Барон заглянул в дверь Успенского собора и проговорил: "Святыня
русская!" Перед вновь вызолоченными главами Спаса-на-Бору он снял даже шляпу
и перекрестился; затем, выйдя на набережную и окинув взором открывшееся
Замоскворечье, воскликнул: "Вот она, матушка Москва!"
Все эти казенные и стереотипные фразы барона князь едва в состоянии был
выслушивать.
Всходя по лестнице Оружейной палаты, барон сказал, показывая глазами на
висевшие по бокам картины: "Какая славная кисть!"
- Прескверная! - повторил за ним князь.
- Ого, сколько ружей! - воскликнул барон, войдя уже в первую залу со
входа.
- Много, - повторил за ним князь.
В комнате с серебряной посудой барон начал восхищаться несколько
поискреннее.
- Отличные сюжеты, замечательные! - говорил он, осматривая в пенсне
вещи и закинув при этом несколько голову назад. Наконец, к одному из блюд он
наклонился и произнес, как бы прочитывая надпись: "Блюдо"!
- Что ж "Блюдо"? Читай дальше, - сказал князь, стоявший сзади барона и
насмешливо смотревший на него.
- "Блюдо"! - повторил барон, но дальше решительно ничего не мог
прочитать.
- Э, да ты, брат, по-славянски-то совсем не умеешь читать! - подхватил
князь.
- Да, то есть так себе... Плохо, конечно!.. - отвечал как-то уклончиво
барон и поспешил перейти в другое отделение, где хранились короны и одежды
царские.
- Это архиерейские одежды? - спросил барон, останавливаясь перед первым
шкафом.
- Нет, это одежды царей, - отвечал протяжно сопровождавший его
чиновник, - архиерейские одежды в ризницах.
- Те в ризницах? - почему-то переспросил с любопытством барон.
- В ризницах, - повторил ему еще раз чиновник.
Что касается до драгоценных камней, то барон, по-видимому, знал в них
толк.
- Это очень дорогая вещь, - сказал он, показывая на огромный рубин в
короне Анны Иоанновны{87}.
- Да-с, - повторил чиновник.
- Этакая прелесть, чудо что такое! - произносил барон с разгоревшимися
уже глазами, стоя перед другой короной и смотря на огромные изумрудные
каменья. Но что привело его в неописанный восторг, так это бриллианты в
шпаге, поднесенной Парижем в 14-м году Остен-Сакену{87}.
- Восемь штук таких бриллиантов!.. Восемь штук! - восклицал барон. -
Какая грань, какая вода отличная! - продолжал он с каким-то даже умилением,
и в этом случае в нем, может быть, даже кровь сказывалась, так как предание
говорило, что не дальше как дед родной барона был ювелир и торговал на
Гороховой, в небольшой лавочке, золотыми вещами.
После бриллиантов барон обратил некоторое внимание на старинные
экипажи, которые его поразили своею курьезностию.
- Что это за безобразие, что это за ужас! - говорил он, пожимая
плечами.
- Покажи и тебя через десять лет в твоем пиджаке, - и ты покажешься
ужасом и безобразием, - заметил ему князь.
- Тут не в том дело! Они сложны, огромны, но комфорта в них все-таки
нет, - возразил барон.
- Никак не меньше нынешнего: попробуй, сядь, - сказал ему князь, явно
желая подшутить над приятелем.
- Гораздо меньше! - воскликнул барон и в самом деле хотел было сесть,
но чиновник не пустил его.
- Нет-с, этого нельзя, - сказал он ему не совсем, впрочем, смелым
голосом.
- Жаль! - произнес барон и пошел дальше.
Когда они, наконец, стали совсем выходить, чиновник обратился к князю,
которого он немножко знал, и спросил его почти на ухо:
- Кто это с вами, министр, что ли, какой?
Барон очень уж важен показался ему по виду своему.
- Нет, барон один, - отвечал ему с улыбкой и не без умысла князь.
- Ах, он ягель немецкий, трава болотная! - зашипел, заругался чиновник.
- Недаром меня так претило от него!
Почтенный смотритель древностей был страшный русак и полагал, что все
несчастья в мире происходят оттого, что немцы на свете существуют.
В Троицком трактире барон был поставлен другом своим почти в опасное
для жизни положение: прежде всего была спрошена ботвинья со льдом; барон
страшно жаждал этого блюда и боялся; однако, начал его есть и с каждым
куском ощущал блаженство и страх; потом князь хотел закатить ему
двухдневалых щей, но те барон попробовал и решительно не мог есть.
- Ах, ты, габерсупник{87}! - сказал ему почти с презрением князь.
- Почему же габерсупник? - возразил барон, как бы даже обидевшись таким
названием.
Вина за обедом было выпито достаточное количество, так что барон сильно
захмелел, а князь отчасти, в каковом виде они и отправились домой.
- Это Сухарева башня? - говорил барон не совсем даже твердым языком и
устремляя свои мутные глаза на Сухареву башню.
- Сухарева! - отвечал ему прежним же насмешливым тоном князь.
- Ее Брюс{87} построил? - продолжал барон надменнейшим и наглейшим
образом.
- И не думал! - возразил ему серьезно князь.
- Как не думал? - воскликнул барон. - Я положительно знаю, что
водопровод ваш и Сухареву башню построил Брюс.
- Ну, да, Брюс!.. Ври больше! - произнес уже мрачно князь.
- Нет, не вру, потому что в России все, что есть порядочного,
непременно выдумали иностранцы, - сказал барон, вспыхивая весь в лице.
- Отчего же ты до сих пор ничего порядочного не выдумал? - спросил его
князь.
- Отчего я?.. Что же ты меня привел тут в пример? Я не иностранец! -
говорил барон.
- Врешь!.. Врешь! Иностранцем себя в душе считаешь! - допекал его
князь.
- Вот вздор какой! - рассмеялся барон, видимо, стараясь принять все эти
слова князя за приятельскую, не имеющую никакого смысла шутку; затем он
замолчал, понурил голову и вскоре захрапел.
Князь же не спал и по временам сердито и насмешливо взглядывал на
барона. Его, по преимуществу, бесила мысль, что подобный человек, столь
невежественный, лишенный всякого чувства национальности, вылезет, пожалуй, в
государственные люди, - и князю ужасно захотелось вышвырнуть барона на
мостовую и расшибить ему об нее голову, именно с тою целию, чтобы из него не
вышел со временем государственный человек.
По возвращении в Останкино, барон, не совсем еще проспавшийся, пошел
досыпать, а князю доложили, что присылала Анна Юрьевна и что вечером сама
непременно будет. Между тем княгиня велела ему сказать, что она никак не
может выйти из своей комнаты занимать гостью, а поэтому князю самому надобно
было оставаться дома; но он дня два уже не видал Елены: перспектива провести
целый вечер без нее приводила его просто в ужас. Проклиная в душе всех на
свете кузин, князь пошел к Елене и стал ее умолять прийти тоже к ним
вечером.
- Но меня жена ваша, может быть, не велит принять, или, еще хуже того,
приняв, попросит уйти назад! - возразила ему Елена.
- Что за пустяки! - произнес князь. - Во-первых, жена моя никогда и ни
против кого не сделает ничего подобного, а во-вторых, она и не выйдет,
потому что больна.
- Да, если не выйдет, в таком случае приду с удовольствием, - сказала
Елена.
Сидеть с гостями князь предложил в саду, где, по его приказанию, был
приготовлен на длинном столе чай с огромным количеством фруктов, варенья и
даже вина.
Анна Юрьевна приехала в своей полумужской шляпе и вся раскрасневшаяся
от жару. Она сейчас же села и начала тяжело дышать. Увы! Анна Юрьевна,
благодаря ли московскому климату, или, может быть, и летам своим, начала
последнее время сильно полнеть и брюзгнуть. Князь представил ей барона,
который окончательно выспался и был вымытый, причесанный, в черном сюртучке
и в легоньком цветном галстуке. Вскоре затем пришла и Елена: огромный черный
шиньон и черные локоны осеняли ее бледное лицо, черное шелковое платье
шикарнейшим образом сидело на ней, так что Анна Юрьевна, увидав ее, не могла
удержаться и невольно воскликнула:
- Как вы прелестны сегодня!..
И сама при этом крепко-крепко пожала ей руку.
Барон тоже благосклонным образом наклонил перед Еленой голову, а она, в
свою очередь, грациозно и несколько на польский манер, весьма низко
поклонилась всем и уселась потом, по приглашению князя, за стол.
- Et madame la princesse?* - спросила она, как бы ничего не знавши.
______________
* А госпожа княгиня? (франц.).
- Она больна, - отвечал князь.
- И довольно серьезно, кажется, - заметила Анна Юрьевна, на минуту
заходившая к княгине.
- Серьезно? - переспросила ее Елена.
- По-видимому, - отвечала Анна Юрьевна.
- Ну, нет! С ней это часто бывает, - возразил князь и, желая показать
перед бароном, а отчасти и перед Анной Юрьевной, Елену во всем блеске ее ума
и образования, поспешил перевести разговор на одну из любимых ее тем.
- Mademoiselle Helene! - отнесся он к ней. - Вы знаете ли, что мой
друг, барон Мингер, отвергает теорию невменяемости и преступлений{96}!
- Я? - переспросил барон, совершенно не помнивший, чтобы он говорил или
отвергал что-нибудь подобное.
- Да, вы!.. Во вчерашнем нашем разговоре вы весьма обыкновенные
поступки называли даже виной, - пояснил ему князь.
- А! - произнес многознаменательно, но с улыбкою барон.
- А вы не согласны с этою теорией? - спросила его Елена.
- Да, не согласен, - отвечал барон, хотя, в сущности, он решительно не
знал, с чем он, собственно, тут не согласен.
- Но почему же? - спросила его Елена.
- Потому что преступление... самое название показывает, что человек
преступил тут известные законы и должен быть наказан за то.
- А что такое самые законы, позвольте вас спросить? - допрашивала его
Елена.
- Законы суть поставленные грани, основы, на которых зиждется и
покоится каждое государство, - отвечал барон, немного сконфузясь: он
чувствовал, что говорит свое, им самим сочиненное определение законов, но
что есть какое-то другое, которое он забыл.
- Законы суть условия, которые люди, составившие известное общество,
заключили между собой, чтобы жить вместе, - так?.. - пояснила Елена барону и
вместе с тем как бы спросила его.
- Так! - согласился он с ней.
Князь при этом усмехнулся.
- Вот тебе на! - сказал он. - Ты, значит, отказываешься от нашего
казенного юридического определения, что законы суть продукт верховной воли,
из которой одной они проистекают.
- Нисколько я не отказываюсь от этого определения, и, по-моему, оно
вовсе не противоречит определению mademoiselle Helene, так как касается
только формы утверждения законов: законы всюду и везде основываются на
потребностях народа и для блага народа издаются, - проговорил барон,
начинавший видеть, что ему и тут придется биться, и потому он решился, по
крайней мере, взять смелостью и изворотливостью ума.
- Нет, оно более чем одной только формы утверждения законов касается, -
возразила ему Елена, - а потому я все-таки буду держаться моего определения,
что законы суть договоры{97}; и вообразите, я родилась в известном
государстве, когда договоры эти уже были написаны и утверждены, но почему же
я, вовсе не подписавшаяся к ним, должна исполнять их? Договоры обязательны
только для тех, кто лично их признал.
- Если вы не признаете законов, то можете уйти из этого общества.
- Нет, не могу, потому что по русским, например, законам меня накажут
за это.
- Да, по русским! - произнес барон с оттенком некоторой уже усмешки.
- Кроме того-с, - продолжала Елена, вся раскрасневшаяся даже в лице, -
всех законов знать нельзя, это требование невыполнимое, чтобы неведением
законов никто не отзывался: иначе людям некогда было бы ни землю пахать, ни
траву косить, ни дорог себе строить. Они все время должны были бы изучать
законы; люди, хорошо знающие законы, как, например, адвокаты, судьи,
огромные деньги за это получают.
- Я согласен, что нельзя знать всех законов в подробностях, - сказал
барон, - но главные, я думаю, все вообще знают: кто же не знает, что
воровство, убийство есть преступление?
- Положим даже, что это преступление, но наказывать-то за него не
следует! - возразила Елена.
- Как не следует? - спросил барон, откинувшись даже в недоумении на
задок стула.
Анна Юрьевна тоже взглянула на Елену не без удивления.
- Не следует-с, - повторила та решительно. - Скажите вы мне, -
обратилась она к барону, - один человек может быть безнравствен?
- Конечно, может, - отвечал барон, немного подумав: он уже стал
немножко и опасаться, не ловит ли она его тут на чем-нибудь.
- А целое общество может быть безнравственно? - продолжала Елена
допрашивать его.
- Не может, полагаю, - отвечал барон, опять как-то не совсем
решительно.
- И теперь, смотрите, что же выходит, - продолжала Елена.
Барон даже покраснел при этом, опять полагая, что она его совсем
изловила.
- Человек делает скверный, безнравственный поступок против другого,
убивает его, - говорила Елена, - и вдруг потом целое общество, заметьте,
целое общество - делает точно такой же безнравственный поступок против
убийцы, то есть и оно убивает его!
Барон вздохнул посвободнее; он сознавал с удовольствием, что не совсем
еще был сбит своею оппоненткою.
- Это делается с целью устрашить других, - произнес он, припоминая еще
на школьных скамейках заученную им теорию устрашения{99}.
- Эге, какую старину ты вынес! - заметил ему князь.
- Но мало что старину! - подхватила Елена. - А старину совершенно
отвергнутую. Статистика-с очень ясно нам показала, - продолжала она,
обращаясь к барону, - что страх наказания никого еще не остановил от
преступления; напротив, чем сильнее были меры наказания, тем больше было
преступлений.
- Но как же, однако, моя милая, делать с разными негодяями и
преступниками? - вмешалась в разговор Анна Юрьевна, далеко не все понимавшая
в словах Елены и в то же время весьма заинтересовавшаяся всем этим
разговором.
- Да никак, потому что, в сущности, преступников нет! Они суть только
видимое проявление дурно устроенного общественного порядка, а измените вы
этот порядок, и их не будет!.. Но положим даже, что порядок этот очень
хорош, и что все-таки находятся люди, которые не хотят подчиняться этому
порядку и стремятся выскочить из него; но и в таком случае они не виноваты,
потому что, значит, у них не нашлось в голове рефлексов{99}, которые могли
бы остановить их в том.
- Но это же самое можно ведь сказать и про общество! - возразил уже
князь Елене. - И оно тоже не виновато, что у него нет в мозгу рефлексов,
способных удержать его от желания вздернуть всех этих господ на виселицу.
- Нет, у целого общества никак не может быть этого, - возразила ему, в
свою очередь, Елена, - всегда найдется на девять человек десятый, у которого
будет этот рефлекс.
- Но отчего же остальные девять свою волю должны будут подчинять этому
десятому: это тоже своего рода насилие, - продолжал князь.
- Как подчиняются слепые зрячему - не почему более, и пусть он даже
насиловать их будет: это зло временное, за которым последует благо жизни, -
отвечала Елена.
Последнего спора Елены с князем ни барон, ни Анна Юрьевна не поняли
нисколько, и барон, видимо решившийся наблюдать глубочайшее молчание, только
придал своему лицу весьма мыслящее выражение, но Анна Юрьевна не унималась.
- Если уж говорить о несправедливостях, - воскликнула она, тоже, видно,
желая похвастать своими гуманными соображениями, - так войны вредней всего.
Des milliers d'hommes combattent les uns centre les autres!* Изобретают
самые смертоносные орудия!.. Дают кресты и награды тем, кто больше зверства
показал!
______________
* Тысячи людей сражаются друг с другом (франц.).
Теорию эту перед Анной Юрьевной, когда-то за границей, развивал один
француз и говорил при этом превосходнейшим французским языком, жаль только,
что она не все помнила из его прекрасных мыслей.
- Война войне розь, - сказал ей с улыбкою князь.
- Еще бы! - подхватила Елена.
- Какая розь! Всякая война есть смерть и ужас! - воскликнула Анна
Юрьевна.
- Ужас, но необходимый, - опять прибавил князь и сам сначала хотел было
говорить, но, заметив, что и Елена тоже хочет, предоставил ей вести речь.
- Войны бывают разные{100}, - начала та. - Первая, самая грубая форма
войны - есть набег, то есть когда несколько хищных лентяев кидаются на более
трудолюбивых поселян, грабят их, убивают; вторые войны государственные, с
целью скрепить и образовать государство, то есть когда сильнейшее племя
завоевывает и присоединяет к себе слабейшее племя и навязывает формы жизни,
совершенно не свойственные тому племени; наконец, войны династические, мотив
которых, впрочем, кажется, в позднейшее время и не повторялся уже больше в
истории: за неаполитанских Бурбонов{100} никто и не думал воевать! Но есть
войны протестующие, когда общество отбивает себе права жизни от какой-нибудь
домашней тирании или от внешнего насилия: те войны почтенны, и вожди их
стоят благословения людей.
- О, да вы революционерка ужасная! - опять воскликнула Анна Юрьевна,
вполне уже понявшая на этот раз все, что говорила Елена.
Вообще, в области войн Анна Юрьевна была развитее, чем в других
областях знаний человеческих, вероятно, оттого, что очень много в жизни
сталкивалась с военными и толковала с ними.
- Мне, может быть, ничего бы этого перед вами, как перед начальницей
моей, не следовало говорить! - произнесла Елена, с веселою покорностью
склоняя перед Анной Юрьевной голову.
- О, как вам не стыдно, ma chere, - произнесла та, - но я надеюсь, что
вы подобных вещей детям не говорите!
- Я думаю! - отвечала Елена голосом, как бы не подлежащим сомнению.
- Революционерные идеи, как бы кто ни был с ними мало согласен, в вас
имеют такую прекрасную проповедницу, что невольно им подчиняешься! - сказал
Елене барон.
- Merci, monsieur! - произнесла та, склоняя тоже несколько и перед ним
голову.
В это время вдруг вошла горничная княгини в сад.
- Княгиня приказала вас просить не разговаривать так громко; они хотят
почивать лечь, - обратилась она к князю.
Тот побледнел даже от досады, услыхав это.
- Здесь и то негромко разговаривают! - сказал он.
- Ах, это я виновата, я говорила громко, - произнесла Елена явно
насмешливым голосом.
- Барыня еще просила вас непременно поутру зайти к ним, - продолжала
снова горничная, обращаясь к князю.
Бедная княгиня, услыхав, что Елена у них в гостях, не выдержала и
вознамерилась завтра же непременно и решительно объясниться с мужем.
- Ну, хорошо, ступай! - отвечал князь все с той же досадой.
Горничная хотела было уйти, но к ней обратилась Анна Юрьевна:
- Скажи княгине, что я сейчас зайду к ней проститься.
- Слушаю-с! - отвечала горничная и ушла.
Анна Юрьевна начала прощаться с хозяином и с гостями его.
- Заходите, пожалуйста, ко мне, - сказала она Елене гораздо уже более
искренним голосом, чем говорила ей о том прежде. Елена в этот раз показалась
ей окончательно умной девушкой. - Надеюсь, что и вы меня посетите! -
присовокупила Анна Юрьевна барону.
- Сочту для себя за величайшую честь, - отвечал тот, с почтением
поклонившись ей.
Анна Юрьевна ушла сначала к княгине, а через несколько времени и совсем
уехала в своем кабриолете из Останкина. Князь же и барон пошли через большой
сад проводить Елену домой. Ночь была лунная и теплая. Князь вел под руку
Елену, а барон нарочно стал поотставать от них. По поводу сегодняшнего
вечера барон был не совсем доволен собой и смутно сознавал, что в этой
проклятой службе, отнимавшей у него все его время, он сильно поотстал от
века. Князь и Елена между тем почти шепотом разговаривали друг с другом.
- Ты восхитительна сегодня была!.. Обворожительна!.. - говорил он,
крепко прижимая своей рукой руку Елены к себе.
- Вот как, восхитительна, - говорила та, отвечая ему таким же пожатием.
- Что удивительнее всего, - продолжал князь, - все эти умные женщины,
так называемые bas bleux*, обыкновенно бывают некрасивы, а в тебе четыре
прелести: ум, образование, красота и грация!
______________
* синие чулки (франц.).
- Ну да, совершенство природы. - отвечала с усмешкою Елена, - погоди,
узнаешь много и пороков во мне! - прибавила она серьезнее.
- Я пока один только и знаю, - подхватил князь.
- А именно?
- Ревность.
- Ну, это не порок, а скорее глупость, - отвечала Елена.
- Je vous salue, messieurs, et bonne nuit!* - заключила она, оставляя
руку князя и кланяясь обоим кавалерам.
______________
* Я вас приветствую, господа, и спокойной ночи! (франц.).
В это время они были уже около самой дачи Жиглинских.
- Adieu! - сказал ей с чувством князь.
- Adieu! - повторил за ним с чувством и барон.
Елена скрылась потом в калиточку своего сада, друзья же наши пошли
обратно домой.
- Как вы находите сию девицу? - спросил князь после некоторого
молчания.
- Я умней и образованней женщины еще не встречал! - отвечал барон,
по-видимому, совершенно искренно.
- Я думаю! - произнес самодовольно князь.
- Уверяю тебя! - подтвердил еще раз барон и, присвистнув, сбил своей
палочкой листок с дерева.
¶X§
На другой день, часов в двенадцать утра, князь ходил по комнате жены.
Княгиня по-прежнему сидела неодетая в постели, и выражение ее доброго лица
было на этот раз печальное и сердитое. Объяснение между ними только что еще
началось.
- Как это было глупо вчера с вашей стороны, - начал князь, - прислать
вдруг горничную сказать нам, как школьникам, чтобы не шумели и тише
разговаривали!..
- Но я больна - ты это забываешь!.. - возразила ему княгиня.
- Ничего вы не больны! - сказал с сердцем князь.
- Как не больна? - воскликнула княгиня с удивлением, - ты после этого
какой-то уж жестокий человек!.. Вспомни твои поступки и пойми, что не могу
же я быть здорова и покойна! Наконец, я требую, чтобы ты прямо мне сказал,
что ты намерен делать со мной.
- Как что такое делать? - спросил князь.
- Так!.. Тебе надобно же куда-нибудь девать меня! Нельзя же в одном
доме держать любовницу и жену!
Князь при этом слегка только побледнел.
- Я любовницы моей не держу с вами в одном доме! - проговорил он.
Этот ответ, в свою очередь, сильно поразил княгиню: она никак не
ожидала от мужа такой откровенности.
- Но все равно: она в двух шагах отсюда живет, - проговорила она.
- Нет, дальше, в целой версте!.. - отвечал насмешливо и как бы
совершенно спокойно князь.
- Но научите же, по крайней мере, меня, - продолжала княгиня, и в
голосе ее послышались рыдания, - как я должна себя вести; встречаться и
видеться с ней я не могу: это выше сил моих!
- Не видайтесь, если этого вам не угодно, - сказал князь все тем же
тоном.
- Но она бывает у нас! - возразила княгиня. - Следовательно, я должна
убегать и оставлять мой дом.
- Не бывать она у нас не может, потому что это повлечет огласку и прямо
даст повод объяснить причину, по которой она у нас не бывает! - проговорил
князь.
- Вы боитесь огласки, которая, вероятно, и без того есть, - сказала
княгиня, - а вам не жаль видеть бог знает какие мои страдания!
- Ваши страдания, поверьте вы мне, слишком для меня тяжелы! - начал
князь, и от душевного волнения у него даже пересохло во рту и голос
прервался, так что он принужден был подойти к стоявшему на столе графину с
водой, налил из него целый стакан и залпом выпил его.
- Мне очень вас жаль, - продолжал он, - и чтобы хоть сколько-нибудь
улучшить вашу участь, я могу предложить вам одно средство: разойдемтесь;
разойдемтесь, если хотите, форменным порядком; я вам отделю треть моего
состояния и приму даже на себя, если это нужно будет, наказанье по
законам...
Такое предложение мужа княгиню в ужас привело: как! Быть разводкой?..
Потерять положение в обществе?.. Не видеть, наконец, князя всю жизнь?.. Но
за что же все это?.. Что она сделала против него?..
- Нет, князь, я не желаю с вами расходиться, - проговорила она, и
рыдания заглушили ее слова.
- Отчего же? - спросил князь каким-то трудным голосом.
- Оттого... оттого... - рыдания княгини все усилив
...Закладка в соц.сетях
