Жанр: Классика
Пироги и пиво, или скелет в шкафу
...поднималась наверх,
колотила в дверь и кричала: "Если сейчас же не встанете, не успеете позавтракать, а у
меня для вас чудная треска". Работая весь день напролет, она пела за работой и всегда
оставалась веселой, счастливой и улыбающейся. Муж ее был гораздо старше. Он был
когда-то дворецким в очень хороших домах, носил бакенбарды и имел безупречные
манеры; он прислуживал в соседней церкви, где пользовался большим уважением, а дома
подавал на стол, чистил обувь и помогал мыть посуду. Передохнуть миссис Хадсон могла
только тогда, когда, подав обед (я обедал в половине седьмого, а жилец бельэтажа - в
семь), поднималась наверх, чтобы немного поболтать со своими джентльменами. Я очень
жалею, что у меня тогда не хватало ума записывать ее разговоры (как Эми Дриффилд
записывала разговоры своего знаменитого мужа), потому что миссис Хадсон была
наделена великолепным лондонским народным юмором. За словом в карман она не лезла,
выражалась живо, словарь ее был обширен, и в нем всегда находилась какая-нибудь
смешная метафора или меткое замечание. Она была образцом добропорядочности,
никогда не потерпела бы в своем доме женщин ("Никогда не знаешь, что у них на уме,
вечно мужчины, мужчины, мужчины, и чаи всякие, и дверь открывать приходится, и воду
им носи, и не знаю что"), но в разговоре, не моргнув глазом, пользовалась довольно
рискованными для того времени выражениями. Про нее можно было сказать то же самое,
что она говорила про Мэри Ллойд: "Что мне нравится - с ней не соскучишься. Случается,
ходит по самому краешку, ан не соскользнет". От своих шуток миссис Хадсон сама
получала большое удовольствие и, по-моему, охотнее разговаривала со своими
квартирантами, чем с мужем, потому что он был человек серьезный ("Так и должно быть,
- говорила она, - он и в процессиях ходит, и на свадьбах бывает, и на похоронах, и все
такое") и не питал большой склонности к шуткам. "Я ему что говорю: смейся, пока
можно, а то помрешь, похоронят, тогда уж не посмеешься".
Юмор никогда не покидал миссис Хадсон, и история ее вражды с мисс Бьючер,
которая сдавала комнаты в доме четырнадцать, была настоящей комической эпопеей,
продолжавшейся из года в год. "Она старая сварливая кошка, но, поверьте мне, жаль
будет, если господь как-нибудь ее приберет. Хотя что он с ней будет делать, ума не
приложу. Немало она меня посмешила в свое время".
У миссис Хадсон были очень плохие зубы, и в течение двух или трех лет она с
невероятной комической изобретательностью обсуждала вопрос о том, не стоит ли ей их
вырвать и вставить искусственные.
- Я что сказала Хадсону вчера? Он мне: "Да пойди ты вырви их, и дело с концом", а я
ему: "А о чем же мне тогда говорить?"
Я не видел миссис Хадсон уже два или три года. В последний раз я заходил к ней,
получив записку, в которой она приглашала меня заглянуть на чашку доброго чая и
сообщала: "Хадсон умер, вот уже три месяца в субботу будет, и было ему семьдесят девять
лет, а Джордж и Эстер Вам с почтением кланяются". Джордж был ее сын - теперь уже
взрослый мужчина, рабочий Вуличского арсенала; мать в течение двадцати лет твердила,
что он вот-вот приведет в дом жену. А Эстер была прислуга за все, которую миссис
Хадсон наняла незадолго до того, как я с ней расстался, и все еще говорила о ней - "эта
моя паршивая девчонка".
Когда я только поселился у миссис Хадсон, ей было порядочно за тридцать, а с тех пор
прошло тридцать пять лет - и все равно сейчас, проходя не спеша по Грин-парку, я не
допускал и мысли, что ее вдруг не окажется в живых: настолько она стала неотъемлемой
частью воспоминаний моей юности. Я спустился по ступенькам, и мне открыла дверь
Эстер - теперь уже женщина под пятьдесят и изрядно пополневшая, но в ее застенчиво
улыбающемся лице все еще оставалось что-то от легкомыслия той "паршивой девчонки".
Когда я вошел в гостиную, миссис Хадсон штопала Джорджу носки и сняла очки, чтобы
взглянуть на меня.
- Никак, это мистер Эшенден! И кто бы мог подумать? Эстер, кипит там чайник? Ведь
вы выпьете со мной чашечку чаю?
Миссис Хадсон немного отяжелела с тех пор, как я впервые с ней познакомился, и ее
движения стали помедленнее, но в волосах ее почти не было седины, а глаза, черные и
блестящие, как пуговицы, сверкали весельем. Я сел в ветхое маленькое кресло, обитое
коричневой кожей.
- Ну, как дела, миссис Хадсон? - спросил я.
- Да жаловаться не на что - разве что не такая уж я теперь молодая, как была, -
отвечала она. - Уж не могу столько делать, как в то время, когда вы тут жили. Теперь я
джентльменам не готовлю обед - только завтрак.
- Вы все комнаты сдаете?
- Слава богу, все.
Благодаря возросшим ценам миссис Хадсон теперь получала за комнаты больше, чем в
мое время, и, я думаю, жила хотя и скромно, но вполне обеспеченно. Но, конечно, теперь
у людей и потребности побольше.
- Вы не поверите, сначала пришлось устроить ванную, потом электричество, а потом
вынь да положь им телефон. Не знаю уж, что им еще понадобится.
- Мистер Джордж говорит, не пора ли миссис Хадсон подумать об отдыхе, - сказала
Эстер, накрывавшая на стол.
- Не лезь не в свое дело, девчонка, - резко ответила миссис Хадсон. - На кладбище
отдохну. Подумайте только - чтобы я жила совсем одна, с Джорджем и Эстер; ведь и
поболтать будет не с кем.
- Мистер Джордж говорит, ей надо бы снять домик за городом и жить там одной, -
продолжала Эстер, ничуть не смутившись.
- Нечего ко мне приставать с этим загородом. Прошлым летом доктор велел мне
поехать за город на шесть недель. Я чуть не померла, поверьте. Этот вечный шум - и
птицы все время поют, и петухи кричат, и коровы мычат, просто сил нет. Проживите с
мое в тишине и спокойствии - и вы тоже не сможете привыкнуть к такому шуму и крику.
В нескольких домах отсюда проходила Воксхолл-Бридж-роуд, по которой с грохотом и
звоном мчались трамваи, ревели грузовики, гудели такси. Но если миссис Хадсон и
слышала эти звуки, они были голосом Лондона, который убаюкивал ее, как мать баюкает
колыбельной песенкой беспокойного ребенка.
Я оглядел уютную, скромную, небогатую гостиную, где так долго прожила миссис
Хадсон, и подумал, нельзя ли что-нибудь для нее сделать. Единственное, что пришло мне
в голову, - это граммофон, но я заметил, что он у нее уже есть.
- Что бы вам хотелось иметь, миссис Хадсон? - спросил я.
Она задумчиво поглядела на меня своими блестящими глазами, похожими на бусины.
- Да уж не знаю; разве что, пожалуй, здоровья и сил еще лет на двадцать, чтобы я могла
и дальше работать...
Я как будто не сентиментален, но, услышав этот неожиданный, хотя и такой
характерный для нее ответ, я почувствовал, что у меня к горлу подступил комок.
Когда пришло время уходить, я спросил, нельзя ли посмотреть комнаты, где я прожил
пять лет.
- Эстер, сбегай наверх, посмотри, дома ли мистер Грэхем. Если его нет, конечно,
можно их посмотреть.
Эстер поспешила наверх, тут же, слегка запыхавшись, вернулась и сказала, что мистера
Грэхема дома нет. Миссис Хадсон пошла со мной. В спальне стояла та же самая узкая
железная кровать, на которой я спал и предавался грезам, и тот же комод, и тот же
умывальник. Но в гостиной царил мрачновато-мужественный спортивный дух: на стенах
висели фотографии крикетных команд и гребцов в шортах, в углу стояли клюшки для
гольфа, а на каминной полке были разбросаны трубки и кисеты, украшенные гербом
колледжа. В мое время мы верили в искусство ради искусства, и это воплотилось в том,
что я задрапировал каминную полку мавританским ковром, повесил саржевые занавески
ядовито-зеленого цвета и увешал стены автотипиями картин Перуджино, Ван-Дейка и
Гоббемы.
- Была у вас склонность к искусству, а? - заметила миссис Хадсон не без иронии.
- Да, изрядная, - пробормотал я.
Я не мог не почувствовать горечь, подумав о годах, прошедших с тех пор, как я жил в
этой комнате, и обо всем, что было со мной за это время. Вот за этим столом я съедал
свой обильный завтрак и скудный обед, читал свои медицинские книги и писал свой
первый роман. Вот в этом кресле я впервые прочел Вордсворта и Стендаля,
елизаветинских драматургов и русских романистов, Гиббона, Босуэлла, Вольтера и Руссо.
"Кто сиживал здесь после меня? - подумал я. - Студенты-медики, клерки, молодежь,
пробивающая себе дорогу в Сити, и пожилые люди, вернувшиеся из колоний или
неожиданно выброшенные в мир крахом старого дома?" Что-то в этой комнате было
такое, от чего у меня, как сказала бы миссис Хадсон, мурашки по спине забегали. Все
надежды, которые здесь рождались, все светлые видения будущего, страсти молодости,
сожаления, разочарования, усталость, смирение - так много было перечувствовано здесь
столь многими людьми, что этот обширный мир человеческих эмоций, казалось, придал
комнате какую-то загадочную индивидуальность. Не знаю почему, но мне представилась
некая женщина, которая стоит на распутье, оглядываясь назад и держа палец на губах, а
другой рукой манит вперед. Эти смутные чувства передались и миссис Хадсон, потому
что она усмехнулась и характерным жестом потерла свой длинный нос.
- Ну и занятные же люди, - сказала она. - Вспомнить только всех джентльменов, что
тут у меня жили, - вы бы не поверили, если бы я вам о них кое-что рассказала. Один
чуднее другого. Иногда лежу в кровати, думаю о них и смеюсь. Конечно, совсем никуда не
годился бы этот мир, если бы не над чем было посмеяться, но, боже мой, жильцы - это уж
чересчур!
13
Я прожил у миссис Хадсон года два, прежде чем снова повстречался с Дриффилдами.
Жизнь я вел очень размеренную, весь день проводил в больнице, а около шести
возвращался пешком на Винсент-сквер. У Ламбетского моста я покупал "Стар" и читал,
пока мне не подавали обед. Потом я час или два занимался серьезным чтением, потому
что был старательным, вдумчивым и трудолюбивым молодым человеком, а потом писал
романы и пьесы, пока не приходило время ложиться спать. Не знаю, почему в тот день, в
конце июня, рано освободившись в больнице, я решил пройтись по Воксхолл-Бридж-роуд.
Я любил шумную суматоху этой улицы. Ее грязноватая жизнерадостность приятно
возбуждала - возникало чувство, что вот-вот, в любую минуту, с вами может произойти
какое-нибудь приключение. Я шагал, погруженный в раздумье, и вдруг услышал, как ктото
меня окликнул. Я остановился - и, к своему изумлению, увидел перед собой
улыбающуюся миссис Дриффилд.
- Не узнаете? - вскричала она.
- Ну что вы, конечно, миссис Дриффилд!
И хотя я был уже взрослый, я почувствовал, что краснею, как будто мне шестнадцать
лет. Я растерялся. С моими - увы! - вполне викторианскими представлениями о честности
я был очень шокирован поведением Дриффилдов, сбежавших из Блэкстебла, не заплатив
долгов. Это казалось мне весьма непорядочным. Я глубоко переживал тот стыд, который,
по моему мнению, должны были испытывать они, и был поражен, что миссис Дриффилд
способна разговаривать с человеком, который знает об этом позорном случае. Если бы я
заметил ее приближение, я бы отвернулся, предполагая, что она захочет избежать
унизительной встречи со мной; но она протянула мне руку с явной радостью.
- Как я рада видеть живую душу из Блэкстебла, - сказала она. - Вы же знаете, мы
уезжали оттуда в такой спешке.
Она засмеялась, и я тоже; но ее смех был веселым и детски радостным, а мой, я это
чувствовал, - несколько напряженным.
- Я слышала, там был большой шум, когда узнали, что мы смылись. Тед чуть не помер
со смеху, когда ему об этом рассказывали. Что говорил ваш дядюшка?
Я быстро взял нужный тон. Мне не хотелось, чтобы она приняла меня за человека,
лишенного чувства юмора.
- Ну, вы же знаете, он так старомоден.
- Да, вот этим и плох Блэкстебл. Нужно было их расшевелить. - Она дружелюбно
взглянула на меня. - А вы здорово выросли с тех пор, как я вас видела. И даже усы
отрастили!
- Да, - ответил я, закрутив их, насколько позволяла длина. - Уже давным-давно.
- Как летит время, правда? Четыре года назад вы были совсем мальчик, а теперь -
настоящий мужчина.
- Ну, конечно, - ответил я с некоторым высокомерием. - Мне ведь почти двадцать один.
Я посмотрел на миссис Дриффилд. На ней была очень маленькая шляпка с перьями и
светло-серое платье с пышными рукавами и длинным треном. На мой взгляд, выглядела
она шикарно. Я всегда думал, что у нее очень милое лицо, но тут впервые заметил, что она
просто красавица. Ее глаза были еще синее, чем мне помнилось, а кожа - как слоновая
кость.
- Знаете, мы живем тут за углом, - сказала она.
- И я тоже.
- Мы живем на Лимпус-роуд. Мы тут почти с самого отъезда из Блэкстебла.
- Ну, а я живу на Винсент-сквер уже почти два года.
- Я знала, что вы в Лондоне. Мне сказал Джордж Кемп, и я часто думала, где же вы. Вы
не проводите меня домой? Тед будет очень рад вас видеть.
- С удовольствием, - ответил я.
По дороге она рассказала, что Дриффилд теперь стал редактором литературного отдела
одного еженедельника; его последняя книга прошла гораздо лучше всех остальных, и он
надеялся получить изрядный аванс под следующую. Казалось, она знает почти все
блэкстеблские новости, и я вспомнил, что в содействии их бегству подозревали Лорда
Джорджа. Я догадался, что он время от времени им пишет. Я заметил, что встречные
мужчины иногда заглядываются на миссис Дриффилд, и мне пришло в голову, что они,
наверное, тоже считают ее красавицей. Я шел очень важный.
Лимпус-роуд, длинная, широкая, прямая улица, идет параллельно Воксхолл-Бриджроуд.
Дома на ней все одинаковые - оштукатуренные, выкрашенные в блеклые цвета,
солидные, с внушительными портиками. Вероятно, когда-то они строились для людей с
положением в лондонском Сити, но улица или потеряла свою респектабельность, или же
так и не привлекла нужных жильцов, и теперь какая-то потертая на вид, выглядит так,
будто робко прячется от посторонних взглядов и в то же время втихомолку предается
разгулу, - как человек, который видел лучшие времена и теперь любит слегка под
хмельком разглагольствовать о том, какое высокое положение прежде занимал.
Дом, где жили Дриффилды, был выкрашен в тускло-красный цвет. Миссис Дриффилд
ввела меня в узкий темный коридор, отворила дверь и сказала:
- Входите. Я скажу Теду, что вы здесь.
Она пошла дальше по коридору, а я вошел в гостиную. Дриффилды занимали
полуподвальный и первый этажи дома, которые снимали у дамы, жившей наверху.
Комната, куда я вошел, выглядела так, будто ее обставили всякой всячиной, купленной на
распродажах. Тут были тяжелые бархатные занавеси с длинной бахромой, все в сборках и
фестонах, и позолоченный гарнитур, обитый желтым шелком, с множеством пуговиц, а
посередине комнаты - огромный пуф. В позолоченных шкафчиках со стеклянными
дверцами стояло множество мелочей - фарфор, фигурки из слоновой кости, деревянные
резные украшения, индийская бронза; на стенах висели большие картины маслом,
изображавшие шотландские долины, оленей и охотников.
Через минуту миссис Дриффилд привела мужа, и он радостно со мной поздоровался.
На нем был поношенный альпаковый сюртук и серые брюки; бороду он сбрил, оставив
только эспаньолку и усы. Я впервые заметил, как он мал ростом; но выглядел он
достойнее, чем раньше. Что-то в нем напоминало иностранца - я подумал, что для
писателя он выглядит очень солидно.
- Ну, что вы думаете о нашем новом пристанище? - спросил он. - Богато выглядит,
правда? По-моему, это внушает доверие.
Он с довольным видом огляделся.
- А там, дальше, у Теда есть кабинет, где он может писать, а внизу у нас столовая, -
сказала миссис Дриффилд. - Мисс Каул много лег была компаньонкой одной
титулованной дамы и когда та умерла, то оставила ей свою мебель. Видите, какое здесь
все добротное, правда? Сразу видно, что это из дома джентльмена.
- Рози влюбилась в эту квартирку, как только ее увидела, - сказал Дриффилд.
- Да, и ты тоже, Тед.
- Мы так долго жили в стесненных обстоятельствах; для разнообразия приятно пожить
в роскоши. Мадам Помпадур, и все такое.
Когда я уходил, меня радушно пригласили приходить еще, сказав, что они принимают
каждую субботу после обеда и к ним заглядывают всякие люди, с которыми мне будет
интересно встретиться.
Я пришел. Мне понравилось. Я опять пришел. Осенью,
вернувшись в Лондон на занятия, я стал заходить сюда каждую субботу. Здесь я
знакомился с миром литературы и искусства. Я держал в строгом секрете то, что дома сам
много писал; мне было очень интересно встречаться с людьми, которые тоже пишут, и я
слушал их разговоры как зачарованный. Всякие люди приходили сюда: в те времена редко
кто ездил по выходным за город, над гольфом еще смеялись, и в субботу после обеда
почти всем было нечего делать. Не думаю, чтобы к Дриффилдам ходили по-настоящему
крупные фигуры; во всяком случае, из всех художников, писателей и музыкантов, которых
я здесь встречал, не могу припомнить ни одного, чья репутация выдержала бы испытание
временем; но общество собиралось образованное и живое. Здесь можно было встретить
молодых актеров, мечтавших получить роль, и пожилых певцов, жалующихся на
немузыкальность англичан; композиторов, которые исполняли свои произведения на
маленьком пианино Дриффилдов, шепотом приговаривая, что по-настоящему это звучит
только на большом концертном рояле; поэтов, которые после больших уговоров
соглашались прочесть одну только что написанную вещичку, и художников, которые
сидели без заказов. Время от времени обществу придавала некоторый блеск какая-нибудь
титулованная персона; правда, это бывало редко: в те дни аристократия еще не увлекалась
богемной жизнью, и если какая-нибудь высокопоставленная особа и появлялась в
обществе художников, то обычно потому, что из-за скандального развода или карточных
осложнений жизнь в собственной среде становилась для нее (или для него) не совсем
приятной. Теперь мы все это изменили. Одним из самых больших благодеяний, какие
принесло с собой обязательное образование, стало широкое распространение занятий
литературой среди высших кругов и дворянства. Когда-то Хорэс Уолпол составил
"Каталог писателей королевской и благородной крови"; в наши дни такой труд оказался
бы размером с энциклопедию. Титул, даже благоприобретенный, может прославить чуть
ли не любого писателя, и можно смело утверждать, что нет лучшего пропуска в мир
литературы, чем благородное происхождение.
Иногда мне даже приходило в голову, что теперь, когда палата лордов неизбежно будет
вскоре распущена, было бы неплохо законом закрепить литературные занятия за ее
членами, их женами и детьми. Это будет щедрая компенсация пэрам со стороны
британского народа за их отказ от наследственных привилегий. Она станет средством к
жизни для тех (слишком многих), кого разорила приверженность к общественной
деятельности, то есть к содержанию хористок, скаковых лошадей и к игре в железку, и
приятным занятием для остальных, кто в ходе естественного отбора стал не годным ни на
что иное, кроме управления Британской империей. Но наш век - век специализации, и
если мой проект будет принят, то ясно, что к еще большей славе английской литературы
послужит закрепление различных жанров за определенными кругами высшего общества.
Поэтому я предложил бы, чтобы более скромными видами литературы занималась знать
помельче, а бароны и виконты посвятили себя исключительно журналистике и драме.
Художественная проза могла бы стать привилегией графов. Они уже доказали свои
способности к тому нелегкому искусству, а число их столь велико, что им вполне по
плечу удовлетворить спрос. Маркизам можно смело оставить ту часть литературы,
которая известна (я так и не знаю почему) под названием belle lettres [беллетристика
(фр.)]. Она, может быть, и не столь прибыльна с денежной точки зрения, но ей
свойственна некоторая возвышенность, вполне соответствующая этому романтическому
титулу.
Вершина литературы - поэзия. Это ее цель и завершение, это самое возвышенное
занятие человеческого разума, это олицетворение прекрасного. Прозаик может лишь
посторониться, когда мимо него идет поэт: рядом с ним лучшие из нас превращаются в
ничто. Ясно, что писание стихов должно быть предоставлено герцогам, и их права хорошо
бы защитить самыми суровыми законами: нельзя допускать, чтобы этим благороднейшим
из искусств занимался кто бы то ни было, кроме благороднейших из людей. А так как и
здесь должна одержать верх специализация, то я предвижу, что герцоги (как преемники
Александра Македонского) разделят царство поэзии между собой, и при этом каждый
ограничится тем аспектом, в котором он сильнее всего благодаря влиянию
наследственности и естественным склонностям. Например, я вижу герцогов
Манчестерских, пишущих морально-дидактические поэмы; герцогов Вестминстерских,
сочиняющих вдохновенные оды Долгу и Ответственности Империи; в то время как
герцоги Девонширские, скорее всего, будут писать любовную лирику и элегии в духе
Проперция, а герцоги Мальборо почти неизбежно в идиллических тонах воспоют такие
темы, как семейное счастье, воинскую повинность и довольство своим скромным
положением.
Но если вам покажется, что все это чересчур серьезно, и вы напомните мне, что муза
не всегда ступает только величественной поступью, но иногда изящно и легко
пританцовывает; если, вспомнив мудреца, сказавшего, что не важно, кто предписывает
нации законы, а важно, кто пишет для нее песни, вы спросите меня (справедливо полагая,
что это не подобает герцогам), кто же будет играть на тех струнах лиры, которых иногда
жаждет разносторонняя и непостоянная душа человеческая, - то я отвечу (по-моему, это
очевидно): герцогиня! Я считаю, что прошли те дни, когда влюбленные пейзане Романьи
пели своим возлюбленным строфы Торквато Тассо, а миссис Хамфри Уорд напевала над
кроваткой маленького Арнольда отрывки из "Эдипа в Колоне". Наш век требует чего-то
более современного. Поэтому я предлагаю, чтобы наиболее положительные герцогинидомоседки
слагали нам гимны и колыбельные, а те, кто порезвее, кто склонен смешивать
виноградную лозу с клубникой, должны писать тексты для музыкальных комедий,
юмористические стишки для газет и стихотворные пожелания для рождественских
открыток и хлопушек. Этим они сохранят в сердцах британской публики то место,
которое до сих пор удерживали лишь благодаря своему высокому положению.
На этих субботних вечерах я, к своему большому удивлению, обнаружил, что Эдуард
Дриффилд пользуется известностью. Он написал около двадцати книг и хотя получил за
них всего лишь жалкие гроши, но приобрел довольно прочную репутацию. Его книгами
восхищались лучшие ценители, а друзья, приходившие к нему в гости, единогласно
утверждали, что его вот-вот ждет признание. Они ругали публику, неспособную заметить
великого писателя, и поскольку для человека самый легкий способ возвыситься - это
давать пинки ближнему, то они поносили всех романистов, чья слава в тот момент
затмевала Дриффилда. Если бы я знал тогда о литературных кругах столько, сколько знаю
сейчас, я по нередким визитам миссис Бартон Траффорд должен был бы догадаться, что
близится час, когда Эдуард Дриффилд ринется вперед, как бегун на длинной дистанции,
который внезапно отрывается от кучки остальных спортсменов.
Признаюсь, что, когда меня впервые познакомили с этой дамой, ее имя для меня
ничего не значило. Дриффилд сказал ей, что я его молодой деревенский сосед, студентмедик.
Она удостоила меня медоточивой улыбки, пробормотала что-то про Тома Сойера
и, взяв предложенный мной бутерброд, продолжала говорить с хозяином. Но я заметил,
что ее прибытие произвело большое впечатление и что разговоры, до того шумные и
веселые, поутихли. Спросив вполголоса, кто она такая, я убедился, что мое невежество
поразительно: как мне сказали, она "создала" такого-то и такого-то. Через полчаса она
встала, весьма благосклонно пожала руки тем, с кем была знакома, и с нежным
изяществом выпорхнула из комнаты. Дриффилд проводил ее до двери и посадил в экипаж.
Миссис Бартон Траффорд тогда было лет пятьдесят. Она была небольшого роста,
хрупкая, но с довольно крупными чертами лица, из-за которых ее голова казалась
непомерно большой по сравнению с телом. Курчавые светлые волосы она причесывала,
как Венера Милосская, и, вероятно, в молодости была очень красива. Одета она была
скромно, в черный шелк, а на шее носила бренчащие бусы из бисера и раковин. Говорили,
что в молодости она неудачно вышла замуж, но теперь уже много лет живет в счастливом
супружестве с Бартоном Траффордом, чиновником министерства внутренних дел и
известным авторитетом по первобытному человеку. Она производила странное
впечатление, как будто ее тело лишено костей; казалось, что если ущипнуть ее за ногу
(что сделать, разумеется, никогда мне не позволило бы уважение к ее полу и какое-то
спокойное достоинство ее поведения), то пальцы сомкнутся. Здороваясь с ней, вы как
будто брали в руку кусок рыбного филе. И даже ее лицо, несмотря на крупные черты,
было какое-то бесформенное. Когда она сидела, можно было подумать, что у нее нет
хребта, а вместо этого она, как дорогая подушка, набита лебяжьим пухом.
Вся она была какая-то мягкая: и голос, и улыбка, и смех; ее глаза, маленькие и светлые,
отличались нежностью цветка; ее манеры были приятны, как летний дождь. Это
необыкновенное и очаровательное свойство и делало ее такой замечательной подругой.
Именно этим она завоевала свою славу, которой теперь наслаждалась. Все знали о ее
дружбе с великим романистом, чья смерть несколько лет назад так потрясла
англоязычную публику. Каждый читал бесчисленные письма, которые он ей писал и
которые ее уговорили опубликовать вскоре после его кончины. На каждой странице
сквозило восхищение ее красотой и уважение к ее мнению; у него не хватало слов, чтобы
отблагодарить ее за поддержку, за сочувствие, за такт, за вкус; и если кое-какие из его
страстных выражений, по мнению отдельных лиц, могли вызвать у мистера Бартона
Траффорда совершенно недвусмысленные чувства, то это только увеличивало интерес к
книге. Но мистер Бартон Траффорд был выше вульгарных п
...Закладка в соц.сетях
