Жанр: Классика
Пироги и пиво, или скелет в шкафу
...м за семьдесят, - они, очевидно, полагают, что могли бы с удобством
расположиться на пустующем троне. Но им явно чего-то не хватает.
Эти воспоминания, которые я так долго излагал, пронеслись передо мной очень
быстро. Они шли вперемежку - то какой-нибудь случай, то обрывок предшествовавшего
ему разговора, а я расположил их последовательно для удобства читателя и еще потому,
что не терплю беспорядка. При этом меня удивило, что я даже в таком отдалении
явственно помню, как выглядели люди и даже что они говорили, но очень смутно - как
они были одеты. Я, конечно, знаю, что сорок лет назад одежда, особенно женская, сильно
отличалась от нынешней, но если я и помню ее, то не по собственным впечатлениям, а по
картинам и фотографиям, которые видел много позже.
Я все еще был погружен в эти праздные мысли, когда услышал, как у дверей
остановилось такси, раздался звонок, и через секунду послышался раскатистый голос
Элроя Кира, который говорил швейцару, что у него со мной назначена встреча. Он вошел -
большой, толстый и добродушный, и его энергия в ту же минуту сокрушила хрупкое
здание, выстроенное мной из давно ушедшего прошлого. Как неистовый мартовский
ветер, он принес с собой агрессивное и неизбежное настоящее.
- Я как раз думал, - сказал я, - кто мог бы сменить Дриффилда в качестве Великого
Корифея английской литературы, - и вот вы приехали, чтобы разрешить мое недоумение.
Он весело рассмеялся, но в его глазах мелькнуло подозрение.
- Не думаю, чтобы кому-нибудь это было по плечу, - ответил он.
- А вы сами?
- О мой милый, но мне ведь еще нет пятидесяти. Давайте подождем еще лет двадцать
пять.
Он засмеялся снова, но при этом все время смотрел мне в глаза.
- Никогда не могу угадать, разыгрываете вы меня или нет.
Вдруг он опустил взгляд.
- Конечно, иногда думаешь о будущем. Все, кто сейчас на самом верху, лет на
пятнадцать - двадцать старше меня. Они не вечны, а кто их заменит? Конечно, есть Олдос;
он намного моложе меня, но не очень крепок здоровьем и, по-моему, не очень следит за
собой. Если не считать случайностей - то есть если вдруг не объявится какой-нибудь
гений, который смешает все карты, то я, пожалуй, лет через двадцать - двадцать пять
неизбежно останусь без всяких соперников. Нужно только продолжать работать и
пережить всех остальных.
Рой опустился своим могучим телом в кресло моей хозяйки, и я предложил ему виски с
содовой.
- Нет, я никогда не пью спиртного раньше шести, - сказал он и оглянулся вокруг. -
Занятное у вас жилье.
- Это верно. Так о чем вы хотели со мной поговорить?
- Я думал поболтать с вами об этом приглашении миссис Дриффилд. По телефону
довольно трудно все объяснить. Дело в том, что я взялся писать биографию Дриффилда.
- О! Почему вы не сказали сразу?
Я преисполнился к Рою самых дружеских чувств. Было приятно, что я не ошибся в нем,
когда заподозрил, что он пригласил меня на обед не просто ради моего общества.
- Я тогда еще не решил. Миссис Дриффилд очень на этом настаивает. Она будет
помогать мне чем может. Она предоставляет мне все материалы, какие у нее есть. Она
собирала их много лет. Это нелегкое дело, и сделать его кое-как я просто не могу себе
позволить. Но если я справлюсь, это принесет мне большую пользу. Люди очень уважают
писателя, который время от времени создает что-нибудь серьезное. На свои критические
работы я ухлопал много сил, а денег они не принесли никаких, но я ни минуты об этом не
жалею. Без них я бы не имел такого положения, какое имею сейчас.
- По-моему, это очень хороший замысел. Последние двадцать лет вы знали Дриффилда
ближе, чем кто бы то ни было.
- Да, пожалуй. Но когда мы познакомились, ему было уже за шестьдесят. Я написал
ему, как восхищен его книгами, и он пригласил меня к себе. А о раннем периоде его
жизни я ничего не знаю. Миссис Дриффилд часто наводила его на разговор об этих
временах и подробно записывала, что он говорил. Потом есть дневники, которые он
несколько раз принимался вести, и, конечно, многое в его романах явно автобиографично.
Но есть огромные пробелы. Я скажу вам, какую книгу я хочу написать; нечто о личной
жизни, с множеством тех мелких подробностей, которые, знаете, согревают человека, и
все это будет переплетено с исчерпывающим разбором его литературных работ - конечно,
не тяжеловесным, но доброжелательным, тщательным и... тонким. Над этим, конечно,
придется поработать, но миссис Дриффилд, кажется, думает, что я справлюсь.
- Я уверен, что справитесь, - вставил я.
- А почему бы и нет? - сказал Рой. - Я критик, я писатель. У меня явно есть для этого
кое-какие литературные данные. Но у меня ничего не выйдет, если мне не будут помогать
все, кто может.
Я начал понимать, зачем я здесь понадобился, но постарался, чтобы на моем лице
ничего не отразилось. Рой наклонился ко мне.
- Я тогда спросил вас, не собираетесь ли вы написать сами что-нибудь про Дриффилда,
и вы сказали, что нет. Это определенно?
- Конечно.
- Тогда вы не возражаете против того, чтобы предоставить мне свои материалы?
- Но у меня нет никаких материалов!
- Ну, бросьте, - добродушно сказал Рой тоном врача, который уговаривает ребенка
открыть ротик. - Когда он жил в Блэкстебле, вы, наверное, много виделись.
- Я был тогда еще мальчишкой.
- Но вы, наверное, чувствовали в нем что-то необычное. В конце концов, каждый, кто
общался с Дриффилдом хотя бы полчаса, не мог не видеть, что имеет дело с
необыкновенной личностью. Это должен был понять даже шестнадцатилетний мальчик -
а вы, вероятно, были более наблюдательны и восприимчивы, чем обычно бывают люди в
этом возрасте.
- Не знаю, показалась бы его личность необыкновенной, если бы за ней не стояла его
репутация. Как вы думаете, если вы появитесь на морском курорте под видом мистера
Аткинса, бухгалтера, приехавшего лечить больную печень, вы произведете на людей
впечатление необыкновенной личности?
- Думаю, они скоро поняли бы, что я не просто обычный бухгалтер, - ответил Рой с
улыбкой, которая лишила его слова всякого оттенка самодовольства.
- Так вот, я могу сказать вам одно: больше всего меня тогда поразил в Дриффилде
ужасно кричащий костюм, который он носил. Мы часто катались на велосипеде, и мне
всегда было немного не по себе, когда меня с ним видели.
- Теперь это звучит комично. А о чем он говорил?
- Не знаю. Ни о чем в особенности. Он очень интересовался архитектурой и о сельском
хозяйстве говорил, а если попадался какой-нибудь уютный на вид трактир, он обычно
предлагал остановиться на пять минут и выпить по стакану пива, а потом болтал с
хозяином про урожай, про цены на уголь и все такое.
Я продолжал в том же духе, хотя по лицу Роя было заметно, что он разочарован. Он
слушал, но ему было неинтересно; а я обратил внимание, что, когда ему неинтересно, у
него становится сердитый вид. Но хоть я и не помнил, чтобы Дриффилд когда-нибудь
сказал что-нибудь значительное во время этих наших долгих прогулок, в моей памяти
прекрасно сохранились связанные с ними незабываемые ощущения. У Блэкстебла была
одна особенность: хотя он стоял на морском берегу между длинным галечным пляжем и
прибрежным болотом, но стоило пройти всего с полмили от моря, как вы попадали в
самую сельскую местность во всем Кенте. Дороги извивались между обширными
плодородными зелеными полями и рощами огромных коренастых вязов, скромновеличавых,
как старые добрые кентские фермерши, краснощекие и дюжие, растолстевшие
на хорошем масле, домашнем хлебе, сливках и свежих яйцах. А иногда дорога
превращалась просто в тропинку между густыми живыми изгородями из боярышника, а с
обеих сторон над ней свешивались зеленые вязы, так, что, если посмотреть вверх, видна
только узкая полоска голубого неба. Воздух был теплым и свежим, и когда вы ехали по
такой тропинке, то казалось, что весь мир застыл неподвижно и что жизнь будет
продолжаться вечно. Несмотря на то, что вы энергично работали ногами, вас охватывало
восхитительное чувство лени. Лучше всего было, когда все молчали, а если кто-то от
полноты чувств вдруг прибавлял ходу и уносился вперед, это всех смешило, и следующие
несколько минут мы изо всех сил налегали на педали. Добродушно подтрунивая друг над
другом, мы от души смеялись собственным шуткам. Время от времени нам попадались
коттеджи с маленькими палисадниками, где росли шток-розы и лилии, а в стороне от
дороги стояли фермы с просторными амбарами и сушилками для хмеля; попадались и
хмелевые плантации, где гирляндами свисали созревающие шишки. В трактирах было
весело и уютно, они почти не отличались с виду от коттеджей, и на крыльце у них часто
росла жимолость. Они носили привычные названия: "Веселый матрос", "Веселый пахарь",
"Корона и якорь", "Красный лев".
Но все это, конечно, было неинтересно Рою, и он прервал меня.
- А он никогда не говорил о литературе?
- По-моему, нет. Он был не из тех писателей. Вероятно, он думал о своей работе, но
никогда о ней не говорил. Он обычно давал нашему помощнику приходского священника
почитать книги. Той зимой, во время каникул, я почти каждый день пил у него чай, и
иногда они говорили о книгах, но мы всегда это прекращали.
- И вы не помните, что он говорил?
- Только одно. Помню потому, что не читал тех вещей, о которых он говорил, а после
этого я их прочел. Он сказал, что если Шекспир когда-нибудь и думал о своих пьесах
после того, как вернулся в Стрэтфорд-на-Эйвоне и стал респектабельным, то с самым
большим интересом он, вероятно, вспоминал две: "Мера за меру" и "Троила и Крессиду".
- Ну, в этом смысле немного. А он ничего не говорил о более современных писателях,
чем Шекспир?
- Нет, тогда - не помню; но, когда я несколько лет назад обедал у Дриффилдов, я
слышал, как он сказал, что Генри Джеймс повернулся спиной к одному из величайших
событий мировой истории - возникновению Соединенных Штатов, чтобы писать о
застольной болтовне в английских поместьях. Дриффилд назвал это "il gran rifiuto". Я
удивился, что старик сказал это по-итальянски, и меня позабавило, что, кроме одной
чванливой герцогини, никто и не понял, о чем это он. Он сказал: "Бедный Генри, он
целую вечность бродит вокруг величественного парка, слишком далеко, так что ему не
слышно, что говорит графиня".
Рой внимательно выслушал этот анекдот и задумчиво покачал головой.
- Не думаю, чтобы я смог это использовать. Вся банда поклонников Генри Джеймса
кинулась бы на меня, как свора собак... А что вы тогда делали вечерами?
- Ну, играли в вист, пока Дриффилд читал книги, которые присылали на рецензию, а
потом он пел.
- Это интересно, - сказал Рой, встрепенувшись. - Вы не помните, что он пел?
- Прекрасно помню. Его любимыми песнями были "И все из-за солдата" и "Заходи,
здесь пиво лучше".
- О!
Я видел, что Рой разочарован.
- А вы ожидали, что он будет петь Шумана? - спросил я.
- Почему бы и нет? Это было бы неплохо. Но я скорее думал, что он пел морские
песенки или старые английские народные баллады - знаете, в таком роде, как певали на
ярмарках слепые скрипачи и деревенские красавцы, пляшущие с девушками на току, и все
в таком роде. Из этого я сделал бы что-нибудь изящное. Но я не могу представить себе
Эдуарда Дриффилда, распевающего куплеты из оперетт. В конце концов, когда рисуешь
портрет человека, нужно иметь определенную точку зрения; если вставлять то, что
совершенно выпадает из общего тона, обязательно испортишь все впечатление.
- А вы знаете, что вскоре после этого он смылся, не заплатив долгов?
Рой молчал целую минуту, задумчиво глядя на ковер.
- Да, я знаю, там были кое-какие неприятности. Миссис Дриффилд говорила.
Насколько я понимаю, все было выплачено потом, еще до того, как он купил Ферн-Корт и
поселился в тех местах. По-моему, нет никакой необходимости напирать на этот случай -
ведь он, в сущности, не имел никакого влияния на его творческий путь. В конце концов,
это произошло почти сорок лет назад. Знаете, у старика был очень любопытный характер.
Кто бы мог подумать, что после такой скандальной истории он, когда прославится,
выберет именно окрестности Блэкстебла, чтобы провести остаток своих дней, - особенно
если иметь в виду, что здесь он в самых скромных условиях начинал свою жизнь? Но это
его ничуть не смущало. Он как будто считал все это занятной шуткой. Он не стеснялся
рассказывать об этом гостям за обедом, и миссис Дриффилд чувствовала себя очень
неловко. Вам бы надо поближе познакомиться с Эми. Это замечательная женщина.
Конечно, старик написал все свои великие книги еще до того, как с ней повстречался, но,
по-моему, нельзя отрицать, что тот внушительный и достойный образ, который весь мир
знал последние двадцать пять лет, создала она. Она мне откровенно рассказывала, как
нелегко это ей далось. У старого Дриффидда были разные странные привычки, и от нее
требовался большой такт, чтобы заставить его вести себя прилично. В некоторых вещах он
был очень упрям, и я думаю, что менее настойчивая женщина потерпела бы здесь
поражение. Эми, например, стоило большого труда отучить его от привычки, доев свое
жаркое с подливкой, вытирать тарелку хлебом и съедать его.
- А знаете, что это значит? - спросил я. - Это значит, что долгое время он недоедал и
дорожил каждой крошкой.
- Ну, возможно, но ведь такая привычка не очень украшает знаменитого писателя. И
потом, он хоть и не был пьяницей, но очень любил заглядывать в "Медведь и ключ" в
Блэкстебле и выпивать там по нескольку кружек пива за общей стойкой. Конечно, ничего
плохого тут нет, но это привлекало к нему всеобщее внимание, особенно летом, когда в
Блэкстебле полно приезжих. Ему было все равно, с кем он разговаривает. Он как будто не
понимал, что должен оставаться на высоте своего положения. Согласитесь - было очень
неловко, когда он, пообедав с разными интересными людьми - вроде Эдмунда Госса или
лорда Керзона, - шел в трактир и рассказывал слесарям, булочникам и санитарным
инспекторам, что он об этих людях думает. Ну, это еще, конечно, можно объяснить.
Можно сказать, что он искал местный колорит и интересовался человеческими типами.
Но были у него и такие привычки, с которыми неизвестно что делать. Знаете ли вы, с
каким трудом Эми заставляла его принимать ванну?
- Но он родился в такое время, когда считалось, что слишком часто мыться вредно. Я
думаю, до пятидесяти лет он и не жил никогда в таком доме, где была бы ванна.
- Ну да, он говорил, что никогда не мылся чаще, чем раз в неделю, и не собирается в
этом возрасте менять свои привычки. Потом Эми настаивала, чтобы он каждый день
менял белье, но он и против этого возражал. Говорил, что привык носить рубашку и
кальсоны целую неделю и что все это ерунда - от частой стирки они только быстрее
изнашиваются. Миссис Дриффилд делала все, что могла, чтобы заставить его принимать
ванну каждый день - пробовала заманивать его всевозможными экстрактами и ароматами,
но ничто не помогало, а еще позже он не мылся даже и раз в неделю. Она говорила мне,
что за последние три года жизни он вообще ни разу не принимал ванну. Все это, конечно,
между нами; я просто хочу сказать, что нужен очень большой такт, чтобы писать о его
жизни. Приходится призвать, что он не был чересчур щепетилен в денежных делах, и он
почему-то находил большое удовольствие в обществе людей ниже себя, и некоторые его
привычки были довольно непривлекательны, - но я не думаю, чтобы именно эта сторона
была в нем главной. Я не хочу писать неправду, но думаю, что кое о чем лучше не
упоминать.
- А не думаете ли вы, что было бы гораздо интереснее не останавливаться на полпути и
нарисовать его таким, каким он был?
- О, это невозможно. Эми Дриффилд потом со мной всю жизнь не будет разговаривать.
Она попросила меня написать о нем только потому, что уверена в моем благоразумии. Я
должен вести себя как джентльмен.
- Очень трудно быть одновременно джентльменом и писателем.
- Нет, почему? И потом вы ведь знаете критиков. Если напишешь правду, они назовут
тебя циником, а такая репутация не идет на пользу писателю. Конечно, я не отрицаю, что,
если бы отбросить все условности, я мог бы произвести сенсацию. Было бы очень
заманчиво показать этого человека с его тягой к прекрасному и с его легкомысленным
отношением к своим обязательствам, с его великолепным стилем и острой ненавистью к
мылу и воде, с его идеализмом и выпивками в подозрительных заведениях. Но, если
говорить честно, разве это окупится? Все скажут только, что я подражаю Литтону Стрэчи.
Нет, я думаю, будет лучше написать об этом обиняками, приятно и тонко, знаете, полегче.
По-моему, начиная писать книгу, нужно ее сначала увидеть. Так вот, я это вижу, пожалуй,
как портрет работы Ван-Дейка - знаете, с таким настроением, и серьезностью, и такой
аристократической утонченностью. Понимаете, что я хочу сказать? Тысяч на восемьдесят
слов.
Некоторое время он сидел, погруженный в эстетический экстаз. Он уже видел перед
собой эту книгу ин-октаво, изящную и нетяжелую, напечатанную с большими полями, на
хорошей бумаге, ясным и красивым шрифтом; наверное, он видел и переплет из гладкой
черной ткани с золотыми украшениями и буквами. Но Элрой Кир был всего лишь человек,
и поэтому он, как я отмечал несколькими страницами ранее, не мог долго предаваться
созерцанию прекрасного. Он чистосердечно улыбнулся мне.
- Но как мне ухитриться обойти первую миссис Дриффилд?
- Скелет в шкафу, - пробормотал я.
- Чертовски трудная фигура. Она была замужем за Дриффилдом много лет. У Эми на
это очень определенная точка зрения, но я не вижу, как бы я мог ее удовлетворить.
Видите ли, она считает, что Рози Дриффилд оказывала на мужа самое вредное влияние и
сделала все возможное, чтобы разорить его и погубить морально и физически. Что она
была ниже его во всех отношениях, во всяком случае в интеллектуальном и духовном, и он
спасся только благодаря огромной силе духа и жизнеспособности. Это, конечно, была
очень неудачная пара. Правда, Рози уже много лет как умерла, и не хочется ворошить
старые сплетни и стирать у всех на виду грязное белье, но факт остается фактом: самые
великие произведения Дриффилд написал, когда жил с ней. Как бы я ни ценил его
поздние вещи - а я, как никто, сознаю их подлинные достоинства, в них есть
восхитительная сдержанность и какая-то классическая умеренность - и все-таки я
признаю, что в них не хватает огонька, живости, аромата и шума жизни, какие есть в
ранних книгах. Мне кажется, что нельзя совсем отрицать влияния первой жены на его
творчество.
- Ну и что вы собираетесь с этим делать? - спросил я.
- Что ж, я не вижу, почему нельзя было бы рассказать об этой стороне его жизни как
можно сдержаннее и деликатнее, чтобы не оскорбить самый щепетильный вкус, и в то же
время с этакой мужественной откровенностью - вы меня понимаете? Получилось бы даже
трогательно.
- Легко сказать...
- На мой взгляд, вовсе ни к чему ставить все точки над "i". Важно только взять нужный
тон. Я бы попробовал писать об этом как можно меньше, но намеками передать все самое
существенное, что важно знать читателю. Знаете, самую непристойную тему можно
смягчить, если подойти к ней с достоинством. Но я ничего не могу сделать, пока не знаю
всех фактов.
- Разумеется, чтобы подать их, нужно их знать.
Рой говорил легко и свободно, как опытный и пользующийся успехом оратор. Мне
пришло в голову, что, во-первых, хорошо бы и мне научиться выражать свои мысли так
точно и гладко, никогда не подыскивая нужного слова, чтобы фразы катились без
малейшей задержки, и что, во-вторых, я был бы очень рад, если бы не чувствовал себя
столь плачевно недостойным представлять в своем ничтожном лице обширную и
сочувствующую аудиторию, к которой Рой инстинктивно обращался. Но тут он умолк. На
его лице, раскрасневшемся от энтузиазма и покрытом испариной от полуденной жары,
появилось добродушное выражение, а повелительно сверкавшие глаза смягчились и
заулыбались.
- Вот тут вы мне и нужны, - продолжал он дружелюбно.
Я давно уже убедился: если нечего сказать или не знаешь, что ответить, лучше всего
промолчать. Не говоря ни слова, я с тем же дружелюбием смотрел на Роя.
- Вы больше всех знаете о его жизни в Блэкстебле.
- Ну, вряд ли. В Блэкстебле, наверное, немало людей, которые виделись с ним тогда не
меньше моего.
- Возможно, но ведь это люди незначительные, и вряд ли их мнение так уж
существенно.
- А, понимаю. Вы хотите сказать, что только я могу проболтаться?
- Грубо говоря, я имел в виду примерно это, если уж вам так угодно шутить.
Я видел, что моя шутка не позабавила Роя. Я не огорчился: я давно привык к людям,
которых мои шутки не смешат. Нередко мне приходит в голову, что самый чистый тип
художника - это юморист, который один смеется собственным шуткам.
- И насколько я знаю, потом в Лондоне вы тоже часто его видели.
- Да.
- Это когда он снимал квартиру где-то в Нижней Белгрэвии?
- Ну, не совсем так. Всего лишь комнатку в Пимлико.
Рой сухо улыбнулся.
- Не будем спорить из-за точного адреса. Вы тогда были с ним очень близки.
- Более или менее.
- Сколько времени это продолжалось?
- Год-два.
- Сколько вам тогда было лет?
- Двадцать.
- Так вот, слушайте. Я прошу вас оказать мне большую услугу. Это не займет у вас
много времени, а для меня это будет просто неоценимая помощь. Я хотел бы, чтобы вы
набросали свои воспоминания о Дриффилде как можно полнее, - все, что вы помните о
его жене и их отношениях, и так далее, и про Блэкстебл, и про Лондон.
- Ну, знаете ли, вы просите не так уж мало. У меня сейчас хватает работы.
- Не надо тратить много времени. Вы можете набросать это в самом черновом виде. Не
надо думать о стиле и прочем. Стиль я возьму на себя. Мне нужны только факты. В конце
концов, вы один их знаете. Я не хочу, чтобы это прозвучало напыщенно, но Дриффилд
был великий человек, и ради его памяти и ради английской литературы вы обязаны
рассказать все, что вам известно. Я не просил бы вас об этом, но вы тогда говорили, что
не хотите ничего о нем писать сами. Не будьте собакой на сене и не держите про себя
материал, который вам не нужен.
Так Рой одним махом воззвал к моему чувству долга, к моей лени, к моему
великодушию и к моей честности.
- А зачем миссис Дриффилд хочет, чтобы я приехал в гости в Ферн-Корт? - спросил я.
- Мы с ней это обсудили. Там очень хорошо. Она прекрасно принимает гостей, а в это
время года за городом божественно. Она подумала, что, если вы согласитесь писать там
свои воспоминания, вам будет очень уютно и спокойно; конечно, я сказал, что не могу ей
этого обещать, но, естественно, когда вы будете так близко от Блэкстебла, вам будут
вспоминаться всякие вещи, которые иначе вы бы забыли. И потом, если вы будете жить в
его доме, среди его книг и вещей, прошлое будет казаться гораздо реальнее. Мы могли бы
беседовать о нем - знаете, как в разговоре вспоминается то одно, то другое. Эми очень
сообразительна и умна. Она в течение многих лет привыкла записывать разговоры
Дриффилда, и ведь, очень возможно, вы скажете что-то такое, о чем не стали бы писать, а
она потом это запишет. И мы с вами можем играть в теннис и купаться.
- Я не очень люблю жить в гостях, - сказал я. - Терпеть не могу вставать к
девятичасовому завтраку и есть, что дадут, даже если не хочу. Не люблю ходить на
прогулки и не интересуюсь чужими цыплятами.
- Она сейчас очень одинока. Это была бы большая любезность по отношению к ней и
ко мне тоже.
Я задумался.
- Вот что я сделаю. Я поеду в Блэкстебл, но поеду сам по себе. Я поселюсь в "Медведе
и ключе", а к миссис Дриффилд буду приходить в гости, пока вы там. Вы можете сколько
угодно разговаривать о Дриффилде, а когда мне станет с вами невмоготу, я смогу удрать.
Рой добродушно засмеялся.
- Ладно, годится. И вы будете записывать все, что вспомните и что, по-вашему, может
мне пригодиться?
- Попробую.
- Когда-вы приедете? Я отправлюсь в пятницу.
- Я поеду с вами, если вы пообещаете не разговаривать со мной по дороге.
- Ладно. Самый удобный поезд - пять десять. Заехать за вами?
- Я способен добраться до вокзала Виктория сам. Встретимся на платформе.
Не знаю - может быть, Рой боялся, что я передумаю, но он тут же встал, сердечно
пожал мне руку и ушел. На прощанье он напомнил мне, чтобы я ни в коем случае не забыл
теннисную ракетку и купальный костюм.
12
Обещание, которое я дал Рою, напомнило мне о первых годах, проведенных мной в
Лондоне. Особых дел у меня в тот день не было, и мне пришло в голову пройтись и
выпить чаю у своей старой квартирной хозяйки. Миссис Хадсон мне порекомендовал
секретарь медицинского училища при больнице св.Луки, когда я, еще зеленым юнцом,
только что приехал в город и искал себе квартиру. Ее дом стоял на Винсент-сквер. Я
прожил там, в двух комнатах первого этажа, пять лет, а надо мной, в бельэтаже, жил
преподаватель вестминстерской школы. Я платил за свои комнаты фунт в неделю, а он -
двадцать пять шиллингов. Миссис Хадсон была живая, суетливая женщина маленького
роста, с худым лицом, крупным орлиным носом и самыми яркими, самыми
жизнерадостными черными глазами, какие я в жизни видел. Свои пышные, очень темные
волосы она каждый вечер и каждое воскресенье собирала в пучок на затылке, оставляя на
лбу маленькую челку, как можно сейчас видеть на старых фотографиях Джерсейской
Лилии [прозвище знаменитой актрисы Лили Лэнгтри (1852-1929), слывшей одной из
первых красавиц Англии]. У нее было золотое сердце (хотя тогда я об этом не
догадывался, потому что в молодости мы принимаем доброту к себе как должное), а
готовила она превосходно. Никто не мог лучше ее сделать omelette souffle [воздушный
омлет (фр.)]. Каждое утро она вставала спозаранку, чтобы затопить камины в гостиных у
своих джентльменов: "Не завтракать же им в этом холодище - уж так сегодня морозит!"; и
если она не слышала, как вы берете ванну (в плоском жестяном тазу, который задвигался
под кровать, а воду в него наливали с вечера, чтобы немного согрелась), то говорила: "Ну,
вот, мой второй этаж еще не встал, опять он на лекцию опоздает",
...Закладка в соц.сетях
