Жанр: Классика
Пироги и пиво, или скелет в шкафу
...о. Ей было немного забавно, она, конечно, испытывала
удовольствие и отчасти удивление, но голову ей это не вскружило. Она считала его
немного сумасшедшим. Я нередко задумывался над тем, было ли между ними что-нибудь.
Я не мог забыть всего, что слышал о Рози в Блэкстебле, и того, что видел в нашем саду; я
подумывал и о Квентине Форде, и о Гарри Ретфорде. Я следил за тем, как они с ней себя
ведут. Она обращалась с ними не то чтобы фамильярно - скорее по-приятельски:
совершенно открыто, при всех, договаривалась о встречах и поглядывала на них с той
озорной детской улыбкой, которая, как я теперь обнаружил, таила в себе такую
необъяснимую прелесть. Иногда, сидя с ней рядом в мюзик-холле, я заглядывал ей в лицо;
не думаю, чтобы я был влюблен в нее, мне просто было приятно-спокойно сидеть с ней и
глядеть на бледное золото ее волос и кожи. Конечно, Лайонел Хильер был прав: самое
удивительное было то, что это золото каким-то странным образом напоминало о лунном
свете. В ней чувствовалась безмятежность летнего вечера, когда свет медленно меркнет
на безоблачном небе. Ее безбрежное спокойствие было не монотонным, а таким же
полным жизни, как море у берегов Кента, гладкое и сверкающее под августовским
солнцем. Она напоминала мне сонатину какого-нибудь старинного итальянского
композитора, задумчивую, но изысканно-игривую, проникнутую журчащим весельем, в
котором легким, трепещущим эхом все еще звучит недавний вздох. Иногда, ощутив на
себе мой взгляд, она поворачивалась и несколько мгновений смотрела мне прямо в лицо.
При этом она не говорила ни слова. О чем она думала, я не знал.
Помню, однажды я зашел за Рози на Лимпус-роуд, и горничная, сказав, что хозяйка еще
не готова, попросила меня подождать в гостиной. Рози вошла вся в черном бархате, в
модной шляпе, увенчанной страусовыми перьями (мы собирались в "Павильон", и она по
этому случаю приоделась). Выглядела она такой красивой, что у меня перехватило
дыхание. Я был потрясен. Платья, которые тогда носили, придавали женщине
достоинство, и было что-то удивительно привлекательное в том, как ее девственная
красота (иногда она была похожа на замечательную статую Психеи в неаполитанском
музее) оттенялась величавостью ее наряда. Ее отличала одна особенность, которая, помоему,
встречается очень редко, - кожа у нее под глазами, слегка голубоватая, всегда была
влажной. Временами я не верил, что это естественная влага, и как-то спросил ее, не
втирает ли она под глазами вазелин: это выглядело именно так. Она улыбнулась, вынула
платок и протянула мне.
- Вытрите и посмотрите, - сказала она.
Однажды вечером, когда мы возвращались из "Кентербери" и я, прощаясь с ней у
дверей, протянул ей руку, она негромко засмеялась и прильнула ко мне.
- Дурачок, - сказала она.
И поцеловала меня в губы. Этот поцелуй не был ни поспешным, ни страстным. Ее
губы, ее полные яркие губы были прижаты к моим как раз столько времени, чтобы я мог
ощутить их форму, их тепло, их мягкость. Потом, по-прежнему не спеша, она
отстранилась, молча открыла дверь, скользнула в дом и исчезла. Я так удивился, что не
мог произнести ни слова. Я просто, как дурак, принял ее поцелуй, не почувствовав
никакого возбуждения. Потом я повернулся и пошел домой, а в ушах у меня продолжал
звучать ее смешок. Он был не презрительным и не обидным, а откровенным и дружеским,
как будто она засмеялась потому, что я ей нравлюсь.
16
После этого я целую неделю никуда не ходил с Рози. Она ездила в Хэвершем провести
вечер с матерью, потом была занята в Лондоне. А потом она попросила меня пойти с ней
в Хеймаркетский театр. Там шла очень модная пьеса и билетов не было, поэтому мы
решили пойти на ненумерованные места в партер. Мы закусили бифштексом и стаканом
пива в кафе "Монико", а потом стали ждать вместе с толпой. В те времена правильных
очередей не бывало, и, когда открывали двери, начиналась страшная толкотня и давка.
Изрядно вспотевшие, запыхавшиеся и несколько помятые, мы наконец пробились и
заняли места.
Обратно мы шли пешком через Сент-Джеймс-парк. Ночь была так хороша, что мы
присели на скамейку. При свете звезд лицо и волосы Рози как будто слегка светились. Вся
она излучала дружелюбие, одновременно искреннее и нежное (я не очень удачно это
выразил, но я не знаю, как передать это ощущение). Она была как серебристый ночной
цветок, благоухающий только под лучами луны. Я обнял ее за талию, она повернулась ко
мне, и на этот раз поцеловал ее я. Она не двинулась; ее мягкие алые губы подались с
тихой, страстной покорностью, как вода озера принимает лунный свет.
Не знаю, сколько времени мы там сидели. Вдруг она сказала:
- Я ужасно проголодалась.
- Я тоже, - засмеялся я.
- Не подкрепиться ли нам где-нибудь жареной рыбой?
- Пожалуй.
В те времена я хорошо знал Вестминстер - тогда еще не модный квартал
парламентариев и прочих важных персон, а захолустный, бедный уголок. Когда мы, выйдя
из парка, перешли Виктория-стрит, я повел Рози в лавку на Хорсферри-роу, где торговали
жареной рыбой. Было уже поздно, и единственным человеком, которого мы встретили,
был кучер экипажа, ожидавший кого-то на улице. Мы заказали рыбу с картошкой и
бутылку пива. Зашла какая-то бедная женщина, которая купила на два пенса рыбы и
унесла ее, завернув в клочок бумаги. Мы ели с аппетитом.
Наш обратный путь лежал через Винсент-сквер, и, когда мы проходили мимо моего
дома, я сказал ей:
- Может быть, зайдете на минуту? Вы еще не видели, как я живу.
- А ваша хозяйка? Я не хочу, чтобы у вас были неприятности.
- О, она спит как убитая.
- Ну, зайдем ненадолго.
Я тихо открыл ключом дверь и провел Рози за руку по темному коридору. Войдя в свою
гостиную, я зажег газ. Рози сняла шляпку и крепко почесала в голове. Потом она поискала
глазами зеркало, но я старался следовать самому изысканному вкусу и в свое время снял
зеркало, висевшее над камином, так что в этой комнате никто не мог посмотреть, как он
выглядит.
- Зайдите в спальню, - сказал я. - Там есть зеркало.
Я отворил дверь и зажег свечу. Рози вошла вслед за мной, и я высоко поднял свечу,
чтобы ей было видно. Я смотрел в зеркало, как она поправляет волосы. Она вынула две
или три шпильки, сунула их в рот и, взяв мою головную щетку, взбила вверх волосы с
затылка. Потом она скрутила их, пришлепнула и опять воткнула шпильки. При этом она
поймала в зеркале мой взгляд и улыбнулась. Воткнув последнюю шпильку, она
повернулась ко мне, не говоря ни слова и спокойно глядя на меня все с той же едва
заметной дружеской улыбкой в голубых глазах. Я поставил свечу. Комната была очень
маленькая, и туалетный столик стоял рядом с кроватью. Она подняла руку и нежно
погладила меня по щеке.
Сейчас я очень жалею, что начал писать эту книгу от первого лица. Это очень хорошо,
когда есть возможность выставить самого себя в благожелательном или трогательном
свете, и нет ничего более эффектного, чем скромно-героический или грустноюмористический
тон, которые широко применяются в этом грамматическом варианте.
Очень приятно писать о себе, предвидя слезу, которая блеснет на глазах у читателя, и
нежную улыбку на его губах; но это не доставляет вовсе никакого удовольствия, если
приходится выставлять себя попросту последним дураком.
Некоторое время назад я прочел в "Ивнинг стандард" статью мистера Ивлина Во, где
он, между прочим, заметил, что писать романы от первого лица - прием недостойный.
Очень жаль, что он не объяснил почему, а просто бросил это замечание походя: хотите -
верьте, хотите - нет, наподобие Евклида с его знаменитым наблюдением о параллельных
прямых. Я очень заинтересовался этим и тотчас попросил Элроя Кира (он читает все, в
том числе даже книги, к которым пишет предисловия) порекомендовать мне какиенибудь
труды по литературному мастерству. По его совету я прочел "Искусство
беллетриста" м-ра Перси Лаббока, откуда узнал, что единственный способ писать романы
- писать, как Генри Джеймс; потом я прочел "Некоторые аспекты романа" м-ра Э.-
М.Форстера, откуда узнал, что писать романы нужно только так, как писал Э.-М.Форстер;
потом я прочел "Композицию романа" м-ра Эдвина Мюйра, откуда вообще ничего не
узнал. Но ни в одной из этих книг я не нашел ничего о том, что мне было нужно. Тем не
менее я могу указать одну причину, по которой некоторые романисты - такие, как Дефо,
Стерн, Теккерей, Диккенс, Эмили Бронте и Пруст, хорошо известные в свое время, но
теперь, несомненно, позабытые, прибегали к методу, который осудил м-р Ивлин Во.
Становясь старше, мы все в большей степени осознаем людскую сложность,
непоследовательность и неразумие, и это служит единственным оправданием для
писателя, который в пожилом или преклонном возрасте вместо того, чтобы размышлять о
вещах посерьезнее, интересуется мелкими побуждениями воображаемых персонажей. Ибо
если для постижения рода человеческого следует изучать человека, то явно разумнее взять
в качестве предмета для изучения непротиворечивые, осязаемые и содержательные
вымышленные образы, чем иррациональные и смутные фигуры из реальной жизни.
Иногда романист, как всеведущий бог, готов рассказать вам все о своих персонажах; но
иногда бывает и иначе, и тогда он рассказывает вам не все, что можно о них знать, а лишь
то немногое, что знает сам; и поскольку, становясь старше, мы все в меньшей степени
ощущаем себя богоподобными, то не следует удивляться, что с возрастом романист все
более утрачивает склонность описывать что бы то ни было сверх того, что он познал из
собственного опыта. А для этой ограниченной цели первое лицо единственного числа
очень удобно.
Рози подняла руку и нежно погладила меня по щеке. Не знаю, почему я сделал то, что
сделал вслед за этим; обычно я представлял себе свое поведение в подобном случае
совершенно иным. Рыдание перехватило мне горло; не знаю, от Того ли, что я был робок
и одинок (не телом, потому что я целый день проводил в больнице с разнообразными
людьми, но душой), или от того, что слишком велико было мое Желание, но я заплакал.
Мне было ужасно стыдно; я пытался взять себя в руки, но не мог - слезы хлынули у меня
из глаз и потекли по щекам. Рози заметила их и тихо ахнула.
- Милый, что с тобой? В чем дело? Не надо, ну не надо!
Она обняла меня за шею и тоже заплакала, целуя мои губы, глаза и мокрые щеки. Она
расстегнула корсаж, положила мою голову себе на грудь, гладила мое лицо и укачивала
меня, как малого ребенка, а я целовал ее груди и беломраморную шею. Потом она
сбросила корсаж и юбку, и я обнял ее за талию, затянутую в корсет; потом она
расстегнула его, на мгновение задержав дыхание, и встала передо мной в одной сорочке.
Когда я положил руки ей на бедра, я почувствовал складки на коже от корсета.
- Задуй свечу, - прошептала она.
Она разбудила меня, когда рассвет заглянул за занавески и вырвал из темноты
уходящей ночи кровать и шкаф. Я проснулся от того, что она поцеловала меня в губы,
щекоча мне лицо рассыпавшимися волосами.
- Мне надо вставать, - сказала она. - Не хочу, чтобы меня видела твоя хозяйка.
- Еще есть время.
Она склонилась надо мной, и ее груди тяжело легли мне на грудь. Вскоре она встала. Я
зажег свечу. Она повернулась к зеркалу, поправила волосы, а потом оглядела свое нагое
тело. У нее от природы была тонкая талия, и, несмотря на хорошо развитую фигуру, она
отличалась стройностью. Ее крепкие, высокие груди выступали вперед, как будто
изваянные из мрамора. В свете свечи, уже боровшемся с крепнущим днем, все ее тело, как
будто предназначенное для любви, казалось серебристо-золотым, и единственным
цветным пятном были ало-розовые крепкие соски.
Мы молча оделись. Корсет она надевать не стала, а просто сложила, и я завернул его в
газету. На цыпочках мы прошли по коридору, и, когда я отворил дверь и мы шагнули
наружу, рассвет бросился нам навстречу, как кошка по ступенькам. Площадь была пуста;
солнце уже освещало окна, выходящие на восток. Я чувствовал себя таким же юным, как
этот начинающийся день. Держась за руки, мы дошли до угла Липнус-роуд.
- Теперь я пойду одна, - сказала она. - На всякий случай.
Я поцеловал ее и долго глядел ей вслед. Она шла медленно, держась прямо, твердой
поступью деревенской женщины, которая привыкла, что под ногами у нее прочная земля.
Я не мог возвратиться в постель и бродил по улицам, пока не вышел на набережную.
Раннее утро ярко окрашивало реку. Под Воксхоллским мостом плыла вниз по течению
коричневая баржа, а у берега в маленькой лодке гребли двое мужчин. Я почувствовал, что
голоден.
Это продолжалось больше года. Каждый раз, когда мы с Рози куда-нибудь ходили, по
пути домой она заходила ко мне - иногда на часок, иногда до тех пор, пока рассвет не
предупреждал нас, что служанки скоро примутся за мытье крылечек. Я помню теплые
солнечные утра, когда усталый лондонский воздух наполнялся желанной свежестью;
помню звуки наших шагов, казавшиеся такими громкими на пустынных улицах; помню,
как мы молча, но весело спешили под зонтиком, когда зима принесла с собой холода и
дожди. Полисмены, стоявшие на посту, поглядывали на нас, когда мы проходили мимо, -
иногда подозрительно, а иногда с понимающим блеском в глазах. Время от времени нам
попадался бездомный бродяга, прикорнувший где-нибудь под колоннадой. Рози дружески
сжимала мою руку, когда я клал серебряную монету ему на колени или в костлявую
ладонь (главным образом напоказ, чтобы произвести впечатление на Рози, потому что
денег у меня было немного). Рози сделала меня счастливым. Я очень к ней привязался. С
ней было легко и уютно. Ее безмятежность передавалась всем вокруг, так что каждый мог
разделить с ней наслаждение переживаемой минутой.
До того, как я стал ее любовником, я часто думал, была ли она любовницей других -
Форда, Гарри Ретфорда и Хильера, а после этого как-то ее спросил. Она поцеловала меня.
- Не говори глупости. Они мне нравятся, ты это знаешь. Мне приятно с ними ходить,
вот и все.
Я хотел еще спросить ее, была ли она любовницей Джорджа Кемпа, но так и не
решился. Правда, я ни разу не видел, чтобы она сердилась, но подозревал, что она вполне
на это способна, и смутно чувствовал, что именно этот вопрос может вывести ее из себя.
Я не хотел, чтобы ей представился случай сказать мне что-нибудь обидное, чего я не смог
бы ей простить. Я был молод, мне только что исполнился двадцать один год. Квентин
Форд и все остальные казались мне стариками, и мне представлялось вполне
естественным, что для Рози они - просто приятели. Я гордился тем, что я ее любовник.
Глядя, как она во время субботних чаепитий смеется и болтает со всеми и каждым, я
прямо светился самодовольством. Я думал о тех ночах, которые мы проводили вместе, и
мне становилось смешно при мысли, что никто не догадывается о моей великой тайне. Но
время от времени мне казалось, что Лайонел Хильер посматривает на меня лукаво, как
будто подсмеиваясь, и я с беспокойством спрашивал себя, не сказала ли ему Рози, что у
нас роман. "Не выдает ли нас мое поведение?" - думал я. Как-то я сказал Рози, что боюсь,
как бы Хильер чего-нибудь не заподозрил, но она поглядела на меня своими голубыми
глазами, которые, казалось, постоянно были готовы улыбнуться.
- Не беспокойся, - ответила она. - У него всегда всякие гадости на уме.
С Квентином Фордом я никогда не был близок. Он считал меня нудным и
неинтересным молодым человеком (каким я, конечно, и был) и хотя держался всегда
вежливо, но особого внимания на меня не обращал. Я решил, что мне скорее всего только
кажется, будто он теперь стал со мной еще более холоден, чем раньше. А Гарри Ретфорд
однажды, к моему удивлению, пригласил меня пообедать с ним и пойти в театр. Я сказал
об этом Рози.
- О, конечно, сходи. Ты прекрасно проведешь время. Гарри - мой старый приятель, с
ним всегда весело.
Я с ним пообедал. Он был очень любезен, и на меня произвели впечатление его
рассказы об актерах и актрисах. Он отличался саркастическим юмором и много острил по
адресу Квентина Форда, которого недолюбливал; я пытался перевести разговор на Рози,
но о ней он говорить не стал. Он был большой весельчак. Подмигивая, он смешными
намеками дал мне понять, каким успехом пользуется у девушек. Я не мог не задуматься о
том, не потому ли он угощает меня этим обедом, что знает о моих отношениях с Рози и
поэтому дружески ко мне расположен. Но если знает он, то знают, конечно, и все
остальные. В душе я, разумеется, относился к ним несколько покровительственно, хотя
надеюсь, что по мне этого не видно было.
А потом, зимой, в конце января, на Лимпус-роуд появилось новое лицо. Это был
голландский еврей по имени Джек Кейпер, торговец бриллиантами из Амстердама,
приехавший в Лондон на несколько недель по делам. Не знаю, как он познакомился с
Дриффилдами и привело ли его к ним преклонение перед литературным талантом
хозяина, но, во всяком случае, не оно заставило его прийти вновь. Это был высокий,
плотный, темноволосый человек с лысой головой и большим крючковатым носом. Ему
было лет пятьдесят, но выглядел он сильным, чувственным, решительным и веселым. Он
не скрывал своего восхищения Рози. Очевидно, он был богат, потому что каждый день
посылал ей цветы; она корила его за такое расточительство, но это ей льстило. Я его
терпеть не мог. Он был развязен и криклив. Я ненавидел его бесконечные разговоры на
правильном, но каком-то ненастоящем английском языке, ненавидел экстравагантные
комплименты, которые он отпускал Рози, ненавидел добродушие, которое он проявлял к
ее друзьям. Я обнаружил, что Квентину Форду Кейпер так же не нравился, как и мне, и
мы с ним почти подружились.
- К счастью, он скоро уедет. - Квентин Форд поджимал губы и поднимал черные брови;
со своими белыми волосами и длинным, худым лицом он выглядел невероятно
аристократично. - Женщины все одинаковы: они обожают нахалов.
- Он так ужасно вульгарен, - жаловался я.
- Этим и берет, - говорил Квентин Форд.
Следующие две-три недели я Рози почти не видел. Джек Кейпер вечер за вечером
приглашал ее с собой то в один, то в другой ресторанчик, то на один, то на другой
спектакль. Я был встревожен и обижен.
- Он же никого в Лондоне не знает, - говорила Рози, стараясь меня утешить. - Он хочет,
пока здесь, повидать все, что можно. Было бы неудобно, если бы ему пришлось ходить все
время одному. Он пробудет здесь еще всего две недели.
Я не видел в таком самопожертвовании с ее стороны никакого смысла.
- Но неужели ты не видишь, что он отвратителен? - спросил я.
- Нет. По-моему, с ним весело. Он меня смешит.
- А ты знаешь, что он от тебя без ума?
- Ну что ж, ему это доставляет удовольствие, а меня от этого не убудет.
- Он старый, толстый и противный. У меня мурашки по спине бегают, когда я его вижу.
- Не так уж он плох, по-моему, - ответила Рози.
- Как ты можешь иметь с ним дело? - возразил я. - Он же такой хам!
Рози почесала в голове - была у нее такая скверная привычка.
- Чудно, что иностранцы совсем не такие, как англичане, - сказала она.
Я был рад, когда Джек Кейпер отправился к себе в Амстердам. Рози обещала на
следующий день пообедать со мной, и на радостях мы договорились пообедать в Сохо.
Она заехала за мной на извозчике, и мы отправились.
- Ну как, уехал твой ужасный старик? - спросил я.
- Да, - засмеялась она.
Я обнял ее за талию (где-то я уже замечал, насколько для этого приятного и почти
необходимого момента человеческих отношений извозчичий экипаж удобнее нынешнего
такси, и здесь приходится воздержаться от дальнейшей разработки этой темы). Я обнял ее
за талию и поцеловал. Ее губы были как весенние цветы.
Мы приехали в ресторан. Я повесил на крючок свою шляпу и пальто (очень длинное, в
талию, с бархатным воротником и бархатными обшлагами - все по моде) и предложил
Рози взять ее накидку.
- Я останусь в ней, - сказала она.
- Тебе будет страшно жарко. А когда выйдем на улицу, ты простудишься.
- Не важно... Я в первый раз ее надела. Красивая, правда? И смотри, такая же муфта.
Я взглянул на накидку. Она была меховая. Я тогда не знал, что это соболь.
- Выглядит очень роскошно. Откуда она у тебя?
- Джек Кейпер подарил. Мы вчера пошли и купили ее, перед самым его отъездом. - Она
погладила гладкий мех, счастливая, как ребенок с новой игрушкой. - Как ты думаешь,
сколько она стоит?
- Не представляю.
- Двести шестьдесят фунтов. Знаешь, у меня в жизни еще не было такой дорогой вещи.
Я говорила ему, что это слишком, но он слушать не хотел и заставил меня ее взять.
Она радостно засмеялась. Глаза ее блестели. Но у меня сжались губы, а по спине
пробежал холодок.
- А Дриффилду не покажется странным, что Кейпер подарил тебе такую дорогую
меховую накидку? - спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал естественно. Рози
ответила озорным взглядом.
- Ты же знаешь Теда - он ничего никогда не замечает. Если он что-нибудь спросит, я
скажу, что дала за нее двадцать фунтов в ломбарде. Он ни о чем не догадается. - Рози
потерлась лицом о воротник. - Она такая мягкая. И всякому видно, что стоила больших
денег.
Я пытался есть и, чтобы скрыть охватившую мое сердце горечь, всячески старался
поддержать разговор. Рози не очень меня слушала. Она думала только о своей новой
накидке, и каждую минуту взгляд ее возвращался к муфте, которую она все-таки взяла с
собой. В нежности, с которой она посматривала на муфту, было что-то ленивое,
чувственное и самодовольное. Я злился на нее, она казалась мне глупой и вульгарной. Я
не мог удержаться, чтобы не съязвить:
- Ты - как кошка, которая полакомилась птичкой.
Она только хихикнула.
- Я так себя и чувствую.
Двести шестьдесят фунтов были для меня огромной суммой. Я даже не знал, что
накидка может столько стоить. Я жил на четырнадцать фунтов в месяц, и жил вовсе
неплохо; а на случай, если читатель не силен в арифметике, добавлю, что это означает сто
шестьдесят восемь фунтов в год. Я не верил, чтобы кто-нибудь мог сделать такой дорогой
подарок просто из дружбы; что это могло означать, кроме того, что Джек Кейпер спал с
Рози каждую ночь, все время, пока был в Лондоне, а перед отъездом расплатился с ней?
Как могла она на это согласиться? Неужели она не понимает, как это для нее
унизительно? Неужели не видит, как вульгарно с его стороны подарить ей такую дорогую
вещь? Очевидно, она этого не видела, потому что сказала мне:
- Очень мило с его стороны, правда? Но евреи все щедрые.
- Вероятно, он мог себе это позволить, - сказал я.
- О да, у него куча денег. Он сказал, что хочет мне перед отъездом что-нибудь
подарить, и спросил, чего бы мне хотелось. Ладно, говорю, неплохо было бы иметь
накидку и к ней муфту. Но я никак не думала, что он купит такую. Когда мы пришли в
магазин, я попросила показать что-нибудь из каракуля, но он сказал: "Нет, соболя, и
самого лучшего". И когда увидел эту, просто заставил меня ее взять.
Я представил себе ее белое тело с такой молочной кожей в объятьях этого старого,
толстого, грубого человека и его толстые, оттопыренные губы на ее губах. И тут я понял,
что все подозрения, которым я отказывался верить, были правдой. Я понял, что, когда она
обедала с Квентином Фордом, и с Гарри Рэтфордом, и с Лайонелом Хильером, она спала
с ними, точно так же, как спала и со мной. Я не мог произнести ни слова: я знал, что
стоит мне раскрыть рот, как я скажу что-нибудь оскорбительное. По-моему, я был не
столько охвачен ревностью, сколько подавлен. Я понял, что она провела меня, как
последнего дурака. Я напрягал все силы, чтобы сдержать горькие насмешки, готовые
слететь с моих губ.
Мы пошли в театр. Я не слушал актеров. Я только чувствовал на своей руке
прикосновение гладкого соболиного меха и видел, как ее пальцы непрерывно
поглаживают муфту. С мыслью об остальных я мог примириться, но Джек Кейпер меня
потряс. Как она могла? Ужасно быть бедным. Были бы у меня деньги, я бы сказал ей -
отошли обратно этому типу его гнусные меха, я куплю другие, гораздо лучше! Наконец
она заметила мое молчание.
- Ты сегодня что-то очень тихий.
- Разве?
- Ты себя плохо чувствуешь?
- Я чувствую себя прекрасно.
Она искоса поглядела на меня. Я отвел взгляд, но знал, что ее глаза улыбаются той
самой озорной и в то же время детской улыбкой, которую я так хорошо знал. Больше она
ничего не сказала. Когда спектакль кончился, шел дождь, и мы взяли извозчика. Я дал
кучеру ее адрес на Лимпус-роуд. Она молчала, пока мы не доехали до Виктория-стрит,
потом спросила:
- Разве ты не хочешь, чтобы я зашла к тебе?
- Что ж, если угодно.
Она приоткрыла окошечко и сказала кучеру мой адрес. Потом взяла меня за руку и не
отпускала ее, но я остался холоден. С чувством уязвленного достоинства я глядел прямо в
окно. Когда мы приехали на Винсент-сквер, я помог ей выйти и впустил ее в дом, не
говоря ни слова. Я снял шляпу и пальто, она швырнула на диван накидку и муфту.
- Почему ты дуешься? - спросила она, подходя ко мне.
- Я не дуюсь, - отвечал я, глядя в сторону.
Она обеими руками схватила мое лицо.
- Ну почему ты такой глупый? Стоит ли злиться из-за того, что Джек Кейпер подарил
мне меховую накидку? Ведь ты же не можешь такую купить, верно?
- Конечно нет.
И Тед не может. Не отказываться же мне от меховой накидки, которая стоит двести
шестьдесят фунтов! Я всю жизнь о такой мечтала. А для Джека это ничего не стоит.
- Не думаешь же ты, что я поверю, будто он сделал это просто по дружбе?
- А почему бы и нет? Во всяком случае, он уехал в Амстердам, и кто знает, когда он
приедет снова?
- Да он и не единственный.
Я смотрел на Рози с гневом, обидой, возмущением, а она улыбалась мне - как жаль, что
я не умею описать милую доброту ее чудесной улыбки! Голос ее звучал удивительно
мягко.
- Милый, ну зачем тебе думать о каких-то других? Разве тебе это мешает? Разве тебе со
мной плохо? Разве ты со мной не счастлив?
- Очень.
- Ну и хорошо. Глупо злиться и ревновать. Почему не радоваться тому, что у тебя есть?
Я всегда говорю - наслаждайся жизнью, пока можешь; через сотню лет мы все будем в
могиле, и тогда уж ничего не будет. А пока
...Закладка в соц.сетях
