Жанр: Классика
Пироги и пиво, или скелет в шкафу
...х. На голове у нее красовалась большая черная
соломенная шляпка с массой розочек, листочков и бантиков - очевидно, та самая,
которую она надевала в воскресенье в церковь.
- Я подумала, что если ждать, пока Мэри-Энн придет ко мне, то придется прождать до
второго пришествия, и решила зайти к ней сама.
Мэри-Энн смущенно усмехнулась, но видно было, что ей это приятно. Взяв что-то, за
чем я приходил на кухню, я побыстрее убрался. Погулял в саду, потом оказался у ворот и
стал глядеть поверх калитки на дорогу. Было уже темно. Скоро я заметил, что по дороге
идет человек. Я не обратил на него внимания, но он ходил взад и вперед, как будто когото
ждал. Сначала я подумал, что это, наверное, Тед Дриффилд, и уже собрался выйти к
нему, когда он остановился и закурил трубку, и я увидел, что это Лорд Джордж. Я
удивился, что он может здесь делать, и в этот самый момент мне пришло в голову, что он
ждет миссис Дриффилд. У меня заколотилось сердце, и я отступил в тень от кустов, хотя
и так стоял в темноте. Прошло еще несколько минут, потом я увидел, как боковая дверь
открылась и вышла миссис Дриффилд, которую провожала Мэри-Энн. Я услышал ее шаги
по гравию. Она подошла к калитке и отворила ее. Калитка открылась с легким щелчком.
При этом звуке Лорд Джордж перешел дорогу и, прежде чем она успела выйти,
проскользнул внутрь. Он обнял ее и крепко прижал к себе. Она тихо засмеялась.
- Осторожно, я в шляпе, - прошептала она.
Я стоял не больше чем в трех футах от них и окаменел от страха при мысли, что они
могут меня обнаружить. Я сгорал от стыда за них и весь дрожал от волнения. Целую
минуту он держал ее в объятиях.
- Пойдем в сад? - шепнул он.
- Нет, там мальчик. Пойдем в поле.
Они вышли в калитку - он обнимал ее за талию - и скрылись в темноте. Тут сердце у
меня заколотилось так, что даже дыхание перехватило. Я был настолько потрясен, что
потерял всякую способность соображать. Все на свете я бы отдал за то, чтобы рассказать
кому-нибудь о том, что видел, но это была тайна, которую я должен был хранить. Это
придавало мне особую важность в собственных глазах. Не спеша направившись к дому, я
вошел через боковую дверь. Мэри-Энн услышала, как она открылась, и окликнула меня:
- Это ты, мастер Уилли?
- Да.
Я заглянул на кухню. Мэри-Энн ставила на поднос ужин, чтобы нести его в столовую.
- На твоем месте я бы не стала говорить дяде, что Рози Гэнн была тут, - сказала она.
- Ну конечно, нет.
- Я просто сил нет как удивилась. Услышала стук в дверь, открываю, а там Рози! У
меня ноги так и подкосились. "Мэри-Энн", - говорит, и не успела я опомниться, как она
принялась меня целовать. Пришлось ее пригласить, а уж раз она вошла, пришлось попить
с ней чаю.
Мэри-Энн старалась оправдаться. После всего, что она говорила про миссис
Дриффилд, мне должно было показаться странным, что они сидели тут, болтали и
смеялись. Но я не стал пользоваться своей победой.
- Она не так уж плоха, верно? - сказал я.
Мэри-Энн улыбнулась. Несмотря на черные, испорченные зубы, ее улыбка была милой
и трогательной.
- Не знаю уж почему, но есть в ней что-то такое, что нельзя ее не любить. Она сидела
здесь чуть ли не час, и я смело скажу - ни разу не начала задаваться. А я собственными
ушами слышала, как она сказала, что этот материал у нес на платье стоит тринадцать
шиллингов и одиннадцать пенсов за ярд, и я верю - так оно и есть. Она все помнит - и как
я ее причесывала, когда она была совсем крошка, и как заставляла ее мыть ручки перед
чаем. Ее мать иногда присылала ее к нам пить чай. Красивая она была тогда, как
картинка.
Мэри-Энн углубилась в воспоминания, и ее смешное морщинистое лицо стало
задумчивым.
- Ну ладно, - сказала она, помолчав. - В общем, не хуже она многих других, если бы
только мы про них знали всю правду. Просто соблазнов у нее было больше. И вот что я
скажу - что бы там они про нее ни говорили, а представься им самим случай, и они были
бы не лучше.
8
Погода резко переменилась: похолодало, пошли проливные дожди. Нашим прогулкам
пришел конец. Я не жалел об этом, я не представлял себе, как теперь буду смотреть в
глаза миссис Дриффилд, зная, что она встречается с Джорджем Кемпом. Я был не столько
шокирован, сколько поражен, и не мог понять, как ей может нравиться, когда ее целует
этот пожилой человек. Мне, начитавшемуся романов, даже приходила в голову
фантастическая мысль, будто Лорд Джордж каким-то образом держит ее в своей власти и,
владея неким ужасным секретом, заставляет ее соглашаться на его отвратительные
объятья. У меня рождались страшные предположения - о двоемужии, убийствах, подделке
документов. В книгах почти каждый негодяй угрожал какой-нибудь беззащитной
женщине разоблачением одного из этих преступлений. Может быть, миссис Дриффилд за
кого-нибудь поручилась - я никогда не мог понять, что именно это означает, но знал, что
последствия бывают самые катастрофические. Я рисовал себе картины ее отчаяния
(долгие бессонные ночи, которые она просиживает в одной рубашке у окна, распустив до
колен свои светлые волосы, и без всякой надежды ждет рассвета) и видел себя (не
пятнадцатилетнего мальчишку, получающего шесть пенсов в неделю карманных денег, а
высокого мужчину с нафабренными усами и стальными мускулами, в безукоризненном
фраке), спасающего ее благодаря своему героизму и находчивости из лап гнусного
шантажиста. Но, с другой стороны, непохоже было, чтобы она так уж против своей воли
принимала ухаживания Лорда Джорджа, и в ушах у меня продолжал звучать ее смех. В
нем слышалась нотка, которой я еще никогда не слыхал и от которой у меня почему-то
захватило дух.
За весь остаток каникул я только один раз видел Дриффилдов. Мы случайно
встретились в городе. Они остановились и заговорили со мной. Я опять очень смутился, а
поглядев на миссис Дриффилд, не мог не покраснеть в замешательстве: по ее лицу ничуть
не заметно было, что она чувствует свою тайную вину. Она смотрела на меня своими
мягкими голубыми глазами, где таилось ребяческое игривое озорство. Ее полные розовые
губы часто приоткрывались, как будто готовые улыбнуться. А честное лицо ее выражало
ненависть и неподдельную откровенность - это я очень хорошо почувствовал, хотя тогда и
не сумел бы выразить. Если бы я попробовал подобрать для этого слова, я, вероятно,
сказал бы: "С виду она честнее честного". Было просто невероятно, чтобы она могла
"гулять" с Лордом Джорджем. Должно было существовать какое-то объяснение; я не
верил в то, что видел своими глазами.
И вот настал день, когда мне нужно было возвращаться в школу. Возчик взял мой
чемодан, и я налегке пошел на станцию. Предложение тети проводить меня я отверг: мне
казалось, что идти одному более подобает мужчине, но, когда я шел по улице, я
чувствовал себя несколько подавленным. В Теркенбери вела маленькая железнодорожная
ветка, и станция была на другом конце города, недалеко от пляжа. Я взял билет и
устроился в уголке вагона третьего класса. Вдруг я услышал голос: "Вот он!" - и в вагон
весело ворвались Дриффилды.
- Мы решили прийти и проводить вас, - сказала Рози. - Вам, наверное, грустно?
- Нет, вовсе нет.
- Ну ничего, это ненадолго. У нас будет масса времени, когда вы вернетесь на
рождество. Вы умеете кататься на коньках?
- Нет.
- А я умею. Я вас научу.
Ее веселье ободрило меня, и в то же самое время при мысли, что они приехали на
станцию попрощаться со мной, у меня к горлу подкатил клубок. Я изо всех сил старался,
чтобы на моем лице ничего нельзя было прочесть.
- В этом году я собираюсь много играть в регби, - сказал я. - Думаю, что попаду во
вторую сборную.
Она посмотрела на меня сияющими добротой глазами с улыбкой на полных розовых
губах. В ее улыбке было что-то такое, что всегда мне нравилось, а голос ее, казалось, чуть
дрожит не то от смеха, не то от слез. На мгновение я с ужасом подумал, что сейчас она
меня поцелует, и перепугался до полусмерти. Она продолжала разговор слегка шутливым
тоном, как обычно взрослые говорят со школьниками, а Дриффилд стоял молча, смотрел
на меня улыбающимися глазами и теребил бородку. Потом кондуктор дал резкий свисток
и замахал красным флажком. Миссис Дриффилд пожала мне руку. Подошел и Дриффилд.
- До свидания, - сказал он. - Вот вам кое-что.
Он сунул мне в руку маленький сверток, и поезд тронулся. Развернув сверток, я нашел
там две полкроны, обернутые в клочок бумаги. Я покраснел до ушей. Иметь лишние пять
шиллингов было приятно, но мысль о том, что Тед Дриффилд осмелился дать мне
подачку, наполнила меня яростью и унижением. Взять что-нибудь от него было для меня
немыслимо. Правда, я катался с ним на велосипеде и ходил в море, но он не принадлежал
к числу "сагибов" (это я усвоил от майора Гринкорта), и дать мне пять шиллингов было с
его стороны оскорблением. Сначала я было решил вернуть ему деньги без единого слова,
показав своим молчанием, как я возмущен таким нарушением приличий; потом я сочинил
в уме полное достоинства ледяное письмо, в котором благодарил его за великодушие, но
указывал, что он должен понять, насколько невозможно для джентльмена принять
подачку, по сути дела, от постороннего человека. Я размышлял об этих двух полукронах
несколько дней, и с каждым днем мне казалось, что Дриффилд не имел в виду ничего
плохого, и к тому же ведь он очень дурно воспитан и ничего не понимает в жизни; мне не
хотелось огорчить его, отослав деньги обратно, и в конце концов я их истратил. Но я
успокоил свое ущемленное самолюбие тем, что не стал писать Дриффилду письмо с
благодарностью за подарок.
Но когда настало рождество и я вернулся в Блэкстебл на каникулы, больше всего я
стремился повидать Дриффилдов. В этом унылом, затхлом городке они одни, казалось,
как-то связаны с внешним миром, который уже начинал вызывать у меня тревожное
любопытство. Я не мог преодолеть свою застенчивость настолько, чтобы зайти к ним, и
надеялся, что встречу их в городе. Но стояла ужасная погода, со свистом налетал
неистовый ветер, пронизывая до костей, и немногих женщин, выходивших из дому по
своим делам, несло по улице с развевающимися широкими юбками, как рыболовные
шхуны в шторм. Внезапными шквалами обрушивался холодный дождь, а небо, которое
летом так уютно окутывало гостеприимную местность, теперь превратилось в полную
угрозы, давящую плотную пелену. Случайно встретиться с Дриффилдами надежды было
мало, и наконец я собрался с духом и однажды после чаю ускользнул из дома.
До самой станции дорога была окутана кромешной тьмой, а дальше редкие и тусклые
фонари все-таки позволяли держаться тротуара. Дриффилды жили в переулке, в
маленьком двухэтажном доме с закопченными стенами из желтого кирпича и эркером на
фасаде. Я постучал, и скоро маленькая горничная открыла дверь. Я спросил, дома ли
миссис Дриффилд. Она неуверенно посмотрела на меня, сказала, что сейчас узнает, и
ушла, оставив меня в коридоре. Я уже слышал голоса в следующей комнате, но они
затихли, когда она открыла дверь и, войдя, закрыла ее за собой. Я ощутил какую-то
таинственность; в домах друзей моего дяди, даже когда в камине не горел огонь и с вашим
приходом приходилось зажигать газ, вас все равно сразу приглашали в гостиную. Но дверь
открылась, и вышел Дриффилд. В коридоре было почти темно, и сначала он не мог
разглядеть, кто пришел, но тут же узнал меня.
- А, это вы! А мы думали, когда с вами увидимся!
И он крикнул:
- Рози, это молодой Эшенден.
Миссис Дриффилд вскрикнула и, во мгновение ока появившись в коридоре, уже
пожимала мне руку.
- Заходите, заходите. Раздевайтесь. Какая ужасная погода, да? Вы, наверное,
закоченели.
Она помогла мне снять пальто и шарф, выхватила из рук шапку и потащила меня в
теплую и душную маленькую комнату, заставленную мебелью. В камине горел огонь, а
три газовые горелки с круглыми колпаками из матового стекла (у нас дома газа не было)
заливали комнату ярким светом. В воздухе стояли клубы табачного дыма. Сначала,
ошарашенный бурным приемом, я не разглядел, кто были два человека, которые встали,
когда я вошел. Потом я увидел, что это дядин помощник мистер Гэллоуэй и Лорд Джордж
Кемп. Мне показалось, что дядин помощник пожал мне руку с неохотой.
- Здравствуй. Я только зашел вернуть книги, которые брал у мистера Дриффилда, а
миссис Дриффилд любезно предложила мне остаться и попить чаю.
Я не то что увидел, а почувствовал лукавый взгляд, который бросил на него Дриффилд.
Он что-то сказал о богатстве неправедном - я понял, что это цитата, но не уловил ее
смысла. Мистер Гэллоуэй рассмеялся.
- Ну, не знаю, - сказал он. - А как насчет мытарей и грешников?
Я подумал, что это замечание весьма дурного вкуса, но тут в меня вцепился Лорд
Джордж. Он чувствовал себя вполне непринужденно.
- Ну, молодой человек, приехали домой на каникулы? Честное слово, вы
необыкновенно выросли.
Я довольно холодно пожал ему руку. "Лучше бы я не приходил", - подумал я.
- Дайте-ка я вам налью чашку хорошего крепкого чая, - предложила миссис Дриффилд.
- Я уже пил.
- Ну, выпейте еще, - вмешался Лорд Джордж с таким видом, как будто хозяин здесь он,
что было вполне в его духе. - У такого здорового парня всегда должно найтись место еще
для одного бутерброда с джемом, а миссис Д. отрежет вам кусочек пирога своими
собственными прелестными ручками.
Чайная посуда была еще на столе, за которым они сидели. Мне подставили стул, и
миссис Дриффилд дала мне кусок пирога.
- А мы как раз уговаривали Теда спеть нам песню, - сказал Лорд Джордж. - Давайте,
Тед.
- Спой "Все из-за того солдата", Тед, - сказала миссис Дриффилд. - Мне она очень
нравится.
- Нет, спойте "Тут взялись мы за него".
- Смотрите, как бы я не спел обе, - пошутил Дриффилд.
Он взял с пианино банджо, подстроил его и запел. У него был прекрасный баритон. Я
привык к пению: когда у нас устраивали званый чай или когда мы шли в гости к майору
или доктору, гости всегда приносили с собой инструменты и оставляли их в передней,
чтобы не казалось, будто они навязываются со своей музыкой и пением. Но после чая
хозяйка спрашивала, принесли ли они инструменты, они робко признавались, что
принесли, и если это происходило у нас, меня посылали за ними. Бывало и так: какаянибудь
молодая дама говорила, что она совсем уже забросила музыку и ничего с собой не
взяла, и тогда вмешивалась ее мать и говорила, что инструмент захватила она. Но пели
они не комические песенки, а "Напев Аравии", или "Доброй ночи, любовь моя", или
"Королеву моей души". Однажды на ежегодном концерте в собрании мануфактурщик
Смитсон спел комическую песенку, и, хотя в задних рядах бурно аплодировали, общество
нашло, что в ней нет ничего смешного. Возможно, так оно и было. Во всяком случае,
перед следующим концертом его попросили более тщательно выбирать, что петь ("Не
забудьте, мистер Смитсон, здесь присутствуют леди!"), и он исполнил "Смерть Нельсона".
Следующая песенка Дриффилда была с припевом, который рьяно подхватили дядин
помощник и Лорд Джордж. С тех пор я слышал ее много раз, но могу вспомнить только
четыре строчки:
Тут взялись мы за него -
Открывал он двери лбом,
И ступеньки все считал,
И валялся под столом.
Когда песенка кончилась, я, как хорошо воспитанный человек, обратился к миссис
Дриффилд:
- А вы не поете?
- Петь-то пою, но так, что молоко прокисает, и Тед не очень это приветствует.
Дриффилд отложил банджо и закурил трубку.
- Ну, а как подвигается твоя книга, Тед? - дружески спросил Лорд Джордж.
- Да ничего, работаю.
- Чудак ты, Тед, со своими книгами, - засмеялся Лорд Джордж. - Почему бы тебе не
остепениться и не заняться для разнообразия чем-нибудь приличным? Я бы взял тебя к
себе на работу.
- Да мне и так хорошо.
- Оставь его в покое, Джордж, - сказала миссис Дриффилд. - Ему нравится писать, и я
думаю так: пока это доставляет ему удовольствие, пусть его.
- Ну, конечно, я не говорю, что понимаю что-нибудь в книжках... - начал Джордж
Кемп.
- Так и не рассуждай о них, - перебил с улыбкой Дриффилд.
- По-моему, человек, который написал "Тихую гавань", может этого не стыдиться, -
сказал мистер Гэллоуэй, - что бы там ни писали критики.
- Слушай, Тед, я знаю тебя с детства и все-таки не смог ее прочитать, как ни старался.
- Нет, нет, не надо говорить о книгах, - вмешалась миссис Дриффилд. - Спой нам еще,
Тед.
- Мне пора, - сказал дядин помощник и повернулся ко мне. - Мы можем пойти вместе.
Дриффилд, вы дадите мне что-нибудь почитать?
Дриффилд указал на кучу новых книг, наваленных на - столе в углу.
- Выбирайте.
- Боже, сколько их! - сказал я, жадно на них глядя.
- О, это все дрянь. Прислали на рецензию.
- А что вы с ними делаете?
- Отвожу в Теркенбери и продаю, за сколько могу. Все-таки подспорье.
Дядин помощник выбрал несколько книг и вышел вместе со мной, неся их под
мышкой.
- Ты сказал дяде, что идешь к Дриффилдам? - спросил он.
- Нет. Я просто вышел погулять, и мне вдруг пришло в голову к ним заглянуть.
Это, конечно, не совсем соответствовало действительности, но мне не хотелось
говорить мистеру Гэллоуэю, что, хоть я уже практически взрослый, дядя мало с этим
считается и вполне может запретить мне видеться с людьми, которые ему не по душе.
- На твоем месте я бы не стал об этом рассказывать без особой нужды. Дриффилды -
хорошие люди, но твой дядя их не очень одобряет.
- Знаю, - сказал я. - Все это чепуха.
- Конечно, они простоваты, но пишет он неплохо, и, если подумать, в какой обстановке
он вырос, вообще удивительно, что он пишет.
Я понял, куда он клонит, и обрадовался. Мистер Гэллоуэй не хотел, чтобы дядя знал о
его дружбе с Дриффилдами. В любом случае я мог быть уверен: он меня не выдаст.
Наверное, то, что дядин помощник так снисходительно отзывался о человеке, который
уже давно признан одним из величайших поздневикторианских романистов, теперь может
вызвать улыбку; но именно так о Дриффилде обычно говорили в Блэкстебле. Как-то нас
пригласила к чаю миссис Гринкорт, у которой гостила ее двоюродная сестра, жена
преподавателя из Оксфорда, слывшая весьма образованной особой. Эта миссис Энкомб
была маленького роста, с живым морщинистым лицом; она поразила нас тем, что коротко
стригла свои седые волосы и носила черную шерстяную юбку, едва доходившую до
верхнего края туфель с квадратными носами. Это была первая Современная Женщина,
появившаяся в Блэкстебле. Мы были потрясены и сразу же заняли оборонительные
позиции, потому что она выглядела умной, а мы от этого робели. (Потом все мы
издевались над ней, и дядя говорил тете: "Нет, дорогая, я рад, что ты не так умна, по
крайней мере,
от этого я избавлен"; а когда тетя была в игривом настроении, она надевала поверх своих
туфель дядины шлепанцы, согревавшиеся у огня, и говорила: "Смотрите - современная
женщина". И потом мы все говорили: "Какая смешная эта миссис Гринкорт: никогда не
знаешь, что она еще придумает. А все-таки она - не совсем то..." Мы никак не могли
простить ей того, что ее отец был хозяином фарфоровой фабрики, а дед - рабочим.)
Но всем нам было очень интересно слушать, как миссис Энкомб рассказывает о людях,
которых она знала. Дядя учился в Оксфорде, но оказалось, что все, о ком он спрашивал,
уже умерли. Миссис Энкомб была знакома с миссис Хэмфри Уорд и восхищалась
"Робертом Элсмиром". Дядя считал его скандальной книгой и был удивлен, когда узнал,
что мистер Гладстон, по крайней мере называвший себя христианином, сказал о ней
несколько хороших слов. Дядя даже поспорил с миссис Энкомб. Он сказал, что, по его
мнению, эта книга внесет в умы смуту и внушит людям такие мысли, которых им лучше
бы не иметь. Миссис Энкомб отвечала, что он так не думал бы, если бы знал миссис
Хэмфри Уорд. Это весьма достойная женщина, племянница мистера Мэтью Арнольда, и,
что бы вы ни думали о самой книге (а она, миссис Энкомб, готова признать, что кое-что в
ней лучше было бы убрать), совершенно очевидно, что она написала ее из наилучших
побуждений. Миссис Энкомб знала и мисс Браутон. Она из очень хорошей семьи, и
странно, что она пишет такие книги.
- Я не вижу в них ничего плохого, - сказала миссис Хэйфорт, жена доктора. - Мне они
нравятся, особенно "Красна, как розочка".
- А вы хотели бы, чтобы их прочли ваши девочки? - спросила миссис Энкомб.
- Пока еще нет, вероятно, - ответила миссис Хэйфорт, - но, когда они выйдут замуж, я
ничего не буду иметь против.
- Тогда вам, может быть, интересно будет узнать, - сказала миссис Энкомб, - что, когда
на прошлую пасху я была во Флоренции, меня познакомили с Уйда.
- Это совсем другое дело, - возразила миссис Хэйфорт. - Я не представляю, чтобы хоть
одна леди могла читать книги Уйда.
- Я прочла одну из любопытства, - сказала миссис Энкомб. - Должна сказать, что
такого скорее можно было ждать от француза, чем от порядочной англичанки.
- Но, насколько я понимаю, она на самом деле - не англичанка. Я слышала, что ее
настоящее имя - мадемуазель де ля Раме.
Тут-то мистер Гэллоуэй и завел речь об Эдуарде Дриффилде.
- Знаете, а у нас здесь тоже живет писатель, - вставил он.
- Мы не очень им гордимся, - сказал майор. - Это сын управляющего старой мисс Вулф,
а женился он на буфетчице.
- А хорошо ли он пишет? - спросила миссис Энкомб.
- Сразу видно, что он - не джентльмен, - ответил дядин помощник, - но если принять во
внимание, какие трудности ему пришлось преодолеть, это просто замечательно, что он
так пишет.
- Он приятель нашего Уилли, - сказал дядя.
Все посмотрели на меня, и я очень смутился.
- Прошлым летом они вместе катались на велосипеде, и, когда Уилли вернулся в
школу, я взял в библиотеке одну из книг Дриффилда, чтобы посмотреть, на что они
похожи. Я прочел первый том, отослал его обратно, написал довольно резкое письмо
библиотекарю и был рад, когда узнал, что он больше эту книгу не выдает. Если бы она
была моя, я бы тут же отправил ее в печь.
- Я сам пробежал одну его книгу, - признался доктор. - Мне было интересно, потому
что действие происходит в наших местах, и я кое-кого в ней узнал. Но не могу сказать,
чтобы она мне понравилась: по-моему, слишком груба.
- Я говорил ему об этом, - сказал мистер Гэллоуэй, - он ответил, что матросы с
угольщиков, что ходят в Ньюкасл, и рыбаки, и работники на фермах ведут себя не так, как
леди и джентльмены, и говорят совсем иначе.
- Так зачем о таких писать? - возразил дядя.
- Вот именно, - отозвалась миссис Хэйфорт. - Все мы знаем, что на свете есть грубые, и
злые, и плохие люди, но я не понимаю, какой смысл о них писать.
- Я не защищаю его, - сказал мистер Гэллоуэй, - я просто рассказываю вам, как он сам
это объясняет. Ну и, конечно, он вспомнил Диккенса.
- Диккенс - совсем другое дело, - заявил дядя. - Я не представляю, чтобы кто-нибудь
мог что-то возразить против "Пиквикского клуба".
- По-моему, это дело вкуса, - сказала тетя. - Я всегда считала, что Диккенс очень груб.
Я не желаю читать о людях, которые неправильно говорят. Очень хорошо, что стоит
плохая погода и Уилли не может больше кататься с мистером Дриффилдом. По-моему,
это не такой человек, с которым стоит общаться.
Я и мистер Гэллоуэй смущенно потупились.
Все время, какое мне оставляли скромные рождественские развлечения Блэкстебла, я
проводил в домике Дриффилдов рядом с конгрегационалистской церковью. Там я
постоянно встречал Лорда Джорджа и часто - мистера Гэллоуэя. Общая тайна сблизила
нас, и, встречаясь у нас дома или в ризнице после службы, мы лукаво переглядывались.
Мы не говорили о своем секрете, но наслаждались им; по-моему, мы оба были очень
довольны, что водим дядю за нос. Но как-то мне пришло в голову, что Джордж Кемп,
встретившись с дядей на улице, может между прочим заметить, что часто видит меня у
Дриффилдов. Я сказал мистеру Гэллоуэю:
- А как насчет Лорда Джорджа?
- Ну, это я уладил.
Мы ухмыльнулись. Лорд Джордж начинал мне нравиться. Сначала я был с ним весьма
холоден и изысканно вежлив, но он, казалось, совершенно не ощущал разницы в нашем
социальном положении, и мне пришлось признать, что своей высокомерной вежливостью
я не смог поставить его на место. Он был неизменно добродушен, весел, даже шумлив; он
запросто подшучивал надо мной, а я отвечал ему школьными остротами; мы смешили всех
остальных, и это располагало меня к нему. Он вечно распространялся о своих
грандиозных планах, но не обижался на мои шутки по их поводу. Я с интересом слушал,
как он высмеивал блэкстеблских знаменитостей, и, когда он подражал их повадкам, я
покатывался со смеху. Он был криклив и вульгарен, и его манера одеваться всегда меня
шокировала (я никогда не бывал на ипподроме в Ньюмаркете и не видел ни одного
тренера с бегов, но именно так я представлял себе ньюмаркетского тренера), и за столом
он держался ужасно, но мое отвращение к нему все больше и больше ослабевало. Каждую
неделю он давал мне почитать "Розовый журнал". Я брал его с собой, тщательно пряча в
карман пальто, и читал у себя в спальне.
Я ходил к Дриффилдам всегда только после чая и там пил чай во второй раз. Потом
Тед Дриффилд пел комические песни, аккомпанируя себе иногда на банджо, а иногда на
пианино. Он мог часами петь, улыбаясь и глядя в ноты своими немного близорукими
глазами, и любил, когда мы подхватывали припев. Потом мы играли в вист. Я обучился
этой игре еще в детстве: дядя, тетя и я коротали дома за картами долгие зимние вечера.
Дядя всегда садился с болваном и, хотя никаких денежных ставок, конечно, не было, но
когда мы с тетей проигрывали, я залезал под стол и плакал. Тед Дриффилд говорил, что
ничего в картах не понимает, и когда мы садились играть, устраивался у камина и с
карандашом в руке читал какую-нибудь книгу, присланную ему из Лондона на рецензию.
Играть вчетвером мне до тех пор не приходилось, и игрок я был, конечно, плохой, зато
миссис Дриффилд оказалась прирожденной картежницей. Обычно она двигалась
спокойно и неторопливо, но, когда дело касалось карт, действовала быстро, всегда была
начеку и всех нас обыгрывала. Говорила она тоже, как правило, немного и медленно, но
когда после каж
...Закладка в соц.сетях
