Жанр: Классика
Былое и думы
...азмолвка
сначала пошла так круто, что они было прервали все сношения.
Удар этот был не легок старику. Мало было людей на свете, которых бы.
он в самом деле любил; Голохвастов был в том числе. Он вырос на его глазах,
им гордилась вся семья, к нему отец мой имел большое доверие, его он ставил
мне всегда в образец, и вдруг "Митя, сын сестры Лизаветы" в ссоре,
отказывается от распоряжений, заявляет свое veto, и уже из-за него видны
иронические глаза Химика, с улыбкой потирающего свой нос пальцами,
обожженными селитряной кислотой.
По обыкновению, отец мой не показывал ни малейшего вида, что это
огорчает его, и избегал разговора о Голохвастове, но заметно стал угрюмее,
беспокойнее и чаще говорил об "ужасном веке, в котором ослабли все узы
родства и старшие не находят больше того уважения, каким были окружены в
счастливые времена", вероятно, когда представительницей всех семейных
добродетелей была Екатерина II!
В начале этой ссоры я был в Соколове и едва мельком слышал о ней, но на
другой день после моего возвращения в Москву рано утром приехал ко мне
Голохвастов. Большой педант и формалист, он пространно, хорошим и правильным
слогом рассказал мне все дело, прибавил, что именно потому поторопился
приехать, чтоб предупредить меня, в чем дело, прежде чем я услышу что-нибудь
о размолвке.
- Недаром, - сказал я ему шутя, - меня зовут Александром: этот гордиев
узел я вам тотчас разрублю. Вы должны во что б то ни стало помириться, и для
того, чтоб уничтожить спорный предмет, я скажу вам прямо и решительно, что я
отказываюсь от Покровского, а там одних лесных дач будет довольн9, чтоб
покрыть потерю тверского именья. (164)
Голохвастов несколько смешался и поэтому еще больше доказывал мне все
то, что я так хорошо понял по первым двум словам. Мы с ним расстались в
самых лучших отношениях.
Через несколько дней мой отец как-то вечером сам заговорил о
Голохвастове. По своему обыкновению, когда он был недоволен кем-нибудь, он
не оставил в нем ни одного здорового места. Идеал, на который он мне
указывал с десятилетнего возраста, этот образцовый сын, этот примерный брат,
этот лучший племянник в мире, этот благовоспитанный человек по
превосходству, этот человек, наконец, одевающийся до того хорошо, что
никогда узел галстуха не был ни велик, ни- мал, - этот человек являлся
теперь в каком-то отрицательном фотографическом снимке, так что впадины были
выпуклы, а белые места черны.
Переход к простой брани был бы слишком крут и заметен без разных
переливов, оттенков и мостов. Такой непоследовательности отец мой при своем
уме не мог сделать.
- Да, скажи, пожалуйста,- все забываю тебя спросить, - виделся ты с
Дмитрием Павловичем (он его всегда звал Митя) после твоего возвращения?
- Один раз.
- Ну что, как его превосходительство?
- - Ничего, здоров.
- Очень хорошо, что ты с ним видаешься; таких людей надобно держаться.
Я его люблю и привык любить, да он всего этого и заслуживает. Конечно, есть
и у него свои, и пресмешные, недостатки... но един бог без греха. Скорая
карьера вскружила ему голову... ну, молод в аннинской ленте; к тому же род
его службы такой: ездит куратором учеников бранить да все с школярами привык
говорить свысока... поучает их, те слушают его навытяжке... он и думает, что
со всеми можно говорить тем же тоном. Не знаю, заметил ли ты - даже голос у
него переменился? Я помню, при покойной императрице князь Прозоровский таким
же резким голосом приказывал своим ординарцам. Ридикульно 103 сказать
приехал вдруг ко мне выговор читать. Я слушаю его и думаю: что, если бы
покойница сестра Лизавета могла видеть это! Я ее с рук на руки Павлу
Ивановичу передал в день их венчания, а тут ее сын: (165)
- Да, дядюшка, кричит, если так, вы уж лучше обратитесь к Алексею
Александровичу, а меня прошу избавить.
- Я, ты знаешь: одна нога в гробу, бездна забот, болезни, ну, Иов
многострадальный. А он кричит, распалахнулся в лице... Quel siecle! 104 Я
знаю, ну, он тривык в декастериях... ведь он никуда не ездит, а любит
распоряжаться дома со старостами да с конюхами, - а тут эти писаришки - все
"вашпревосходитство! вашпревосходитство!" - ну, затмение...
Словом, как в портрете Людовика-Филиппа, изменяя слегка черты,
последовательно доходишь от спелого старика до гнилой груши, так и
"образцовый Митя" - оттенок за оттенком - под конец уж как-то стал сбиваться
на Картуша или на Шемяку.
Когда последние удары кистью были кончены, я рассказал весь мой
разговор с Голохвастовым. Старик выслушал внимательно, насупил брови, потом,
продолжительно, отчетливо, систематически нюхая табак, сказал мне:
- Ты, пожалуйста, любезный друг, не думай, что ты меня .очень затруднил
тем, что отказываешься от Покровского... Я никого не упрашиваю и никому не
кланяюсь: "возьмите, мол, мое имение", и тебе кланяться не стану. Охотники
найдутся. Все контркарируют 105 мои прожекты; мне это надоело, -отдам все в
больницу - больные будут добром поминать. Не только Митя, уж ты, наконец,
учишь меня распоряжаться моим добром, а давно ли Вера тебя в корыте мыла?
Нет, устал, пора в отставку; я и сам пойду в больницу.
Так разговор и окончился.
На другой день, часов в одиннадцать утром, отец прислал за мной своего
камердинера. Это случалось очень редко; обыкновенно я заходил к нему перед
обедом или если не обедал у него, то приходил к чаю.
Я застал старика перед его письменным столом, в очках и за какими-то
бумагами.
- Поди-ка сюда, да, если можешь подарить мне часик времени... помоги-ка
тут мне в порядок привести разные записки. Я знаю, ты занят, все статейки
пишешь - литератор... видел я как-то в "Отечественной почте" твою статью,
ничего не понял, - все такие термины мудреные. Да уж (166) и литература-то
такая... Прежде писывали Державин, Дмитриев, а нынче ты... да мой племянник
Огарев. Хотя, по правде сказать, лучше дома сидеть и писать всякие пустяки,
чем в санках да к Яру, да шампанское.
Я слушал и никак не понимал, куда идет это captatio benevolentiae 106.
- Садись-ка вот здесь, прочти эту бумагу и скажи твое мнение.
Это было духовное завещание и несколько прибавлений к нему. С его точки
зрения, это было высшее доверие, которое он мог оказать.
Странный психологический факт. В продолжение чтения и разговора я
заметил две вещи: во-первых, что ему хотелось помириться с Голохвастовым, а
во-вторых, что он очень оценил мой отказ от именья, и в самом деле с этого
времени, то есть с октября месяца 1845, и до своей кончины он во всех
случаях показывал не только доверие, но иногда советовался со мной и даже
раза два поступил по моему совету. *
А что бы подумал человек, который бы вчера подслушал наш разговор? В
ответе моего отца насчет Покровского я не изменил ни йоты, я очень помню
его.
Завещание в главной части было просто и ясно: он оставлял все
недвижимое имение Голохвастову, все движимое, капитал и домы моей матери,
брату и мне, с условием равного раздела. Зато прибавочные статьи, написанные
на разных лоскутках без чисел, далеко не были просты. Ответственность,
которую он клал на нас и в особенности на Голохвастова, была до
чрезвычайности неприятна. Они противуречили друг другу и носили тот характер
неопределенности, из-за которого обыкновенно выходят безобразные ссоры и
обвинения.
Например, там были такие вещи: "Всех дворовых людей, хорошо и усердно
мне служивших, отпускаю я на волю и поручаю вам выдать им денежные
награждения по заслугам".
В одной записке было сказано, что старый каменный дом оставляется Г. И.
В другой - дом имел иное назначение, а Г. И. оставлялись деньги, но вовсе не
было сказано, чтоб эти деньги шли взамен дома. По одному прибавлению, отец
мой оставлял десять тысяч (167) серебром одному родственнику, а по другому -
он оставлял его сестре небольшое именье с тем, чтоб она отдала своему брату
эти десять тысяч серебром.
Надобно заметить, что о половине этих распоряжений я прежде слыхал от
него, и не я один. Старик много раз при мне говорил, например, о доме Г. И.
и советовал ему даже переехать в него.
Я предложил моему отцу пригласить Голохвастова и поручить ему с Г. И.
составить общую записку.
- Конечно, - говорил он, - Митя мог бы помочь, да ведь он очень занят.
Знаешь, эти государственные люди... Что ему до умирающего дяди, - он все
семинарии ревизует.
- Он наверно приедет, - заметил я, - это дело слишком важно для него.
- Я всегда рад его видеть. Только не всегда у меня голова достаточно
здорова говорить о делах. Митя, il est tres verbeux 107, он заговорит меня,
а у меня сейчас мысли кругом пойдут. Ты лучше свези к нему все эти бумаги,
да пусть он прежде на маржах 108 поставит свои замечания.
Дни через два Голохваетов приехал сам; он, как большой формалист,
перепугался больше меня беспорядка, а как классик, выразился об этом так:
"mais, mon cher, cest le testament dAlexandre le Grand" 109. Мой отец, как
всегда в подобных случаях бывало, представил себя вдвое больше больным,
говорил Голохвастову косвенные колкости, потом обнял его, тронул щекой его
щеку, и семейное Кампо-Формио было заключено.
Насколько мы могли, мы уговорили старика переменить редакцию его
прибавлений и сделать одну записку. Он сам хотел ее написать и не кончил в
продолжение шести месяцев.
Вслед за разделом явился, естественно, вопрос, кто же поступает на волю
и кто нет? Что касается до денежного награждения, я уговорил моего отца
определить сумму; после долгих прений он назначил три тысячи рублей
серебром. Голохвастов объявил людям, что, не зная, кто именно служил в доме
и как, он предоставляет мне разбор их прав. Я начал с того, что поместил в
список всех до (168) одного из служивших в доме. Но когда разнесся слух о
моем листе, на меня хлынули со всех сторон какие-то дворовые прошлых
поколений, с дурно бритыми седыми подбородками, плешивые, обтерханные, с тем
неверным качанием головы и трясением рук, которые приобретаются двумя-тремя
десятками лет пьянства, старухи, сморщившиеся и в чепцах с огромными
оборками, заочные крестники и крестницы, о христианском существовании
которых я не имел понятия. Одних из этих людей я совсем не видывал, других
помнил как во сне; наконец явились и такие, о которых я наверно знал, что
они никогда не служили у нас в доме, а вечно ходили по паспорту, другие
когда-то жили, и то не у нас, а у Сенатора, или пребывали спокон века в
деревне. Если б эти разбитые на ноги старики и уменьшившиеся в росте и
закоптевшие от лет старухи хотели вольную для себя, беда была бы не велика;
совсем напротив, они-то и были готовы окончить век свой за Дмитрием
Павловичем, но у каждого почти нашлись сыновья, дочери, внучата.
Призадумался я, думал, думал, да и дал всем им свидетельства. Голохвастов
очень хорошо понял, что половина этих незнакомцев никогда не была на службе,
но, видя мои свидетельства, велел всем писать отпускные; когда мы их
подписывали, он, почесывая пальцем волосы, сказал мне, улыбаясь:
- Я думаю, мы тут и чужих несколько человек отпустили.
Голохвастов был в своем роде тоже оригинальное лицо, как вся семья
моего отца.
Меньшая сестра моего отца была замужем за старым, старинным столбовым и
очень богатым русским барином Павлом Ивановичем Голохвастовым - Голохвастовы
мелькают там-сям в русской истории со времен Грозного; при Самозванце, во
время междуцарствия встречаются их имена. Келарь Авраамий Палицын навлек на
себя сначала гнев Дмитрия Павловича, а потом предлинную статью, неосторожно
отозвавшись об одном из предков его в своем сказании об осаде
Троице-Сергиевской лавры.
Павел Иванович был угрюмый, скупой, но чрезвычайно честный и деловой
человек. Мы видели, как он помешал моему отцу уехать из Москвы в 1812 году и
как умер потом в деревне от удара.
У него остались два сына и дочь. Они жили с матерью в том самом большом
доме на Тверской, которого пожар (169) так поразил старика 110. Несколько
строгий, скупой и тяжелый тон, введенный стариком, пережил его. В доме их
царствовала обдуманная, важная скука и официально учтивый, благосклонный тон
с чувством собственного достоинства, который a la longue 111 чрезвычайно
надоедал. Большие и хорошо убранные комнаты были слишком пусты и беззвучны.
Молча сидела, бывало, за своей работой дочь; мать, сохранившая следы большой
красоты и тогда еще не старая, лет сорока пяти с чем-нибудь, начинала
хворать и обыкновенно лежала на софе; обе говорили протяжно и несколько
нараспев, как тогда вообще говорили московские дамы и девицы. Дмитрий
Павлович лет восемнадцати походил на сорокалетнего мужчину. Меньшой брат был
живее его, но зато его почти никогда не было налицо... .
...И все-то это примерло... А я еще помню, когда мать дала Дмитрию
Павловичу торжественную инвеституру 112 на полное распоряжение лошадью и
дрожками. Их бывший гувернер Маршаль, превосходный человек, послуживший мне
когда-то типом Жозефа в "Кто виноват?", давал мне уроки после Бушо.
Как ни обходи, ни маскируй, как умно ни разрешай эти тревожные вопросы
о жизни, смерти, судьбе, они все-таки являются с своими могильными крестами
и с той будто неуместной улыбкой, которая остается на осклабившихся челюстях
мертвой головы!
А если раздумаешься, то сам увидишь, что и нельзя не улыбаться. Вот,
хоть бы судьба этих двух братьев - чего и чего не придет в голову, думая о
них!
Разница, бывшая между моим отцом и Сенатором, бледнеет перед резкой
противуположностью их, несмотря на то, что они выросли в одной комнате,
имели одного гувернера, одних учителей, одинакую обстановку.
Старший брат был блондин с британски-рыжеватым оттенком, с
светло-серыми глазами, которые он любил щурить и которые говорили о
невозмущаемом штиле души. С летами фигура его все больше и больше выражала
чувство полного уважения к себе и какой-то психической сытости собою. Он
тогда стал щурить не только глазами, но и ноздрями особенного, довольно
удачного покроя. (170) Говоря, он почесывал третьим пальцем левой руки
волосы на висках, всегда подвитые и правильно причесанные, притом он
постоянно держал губы на благосклонной улыбке; последнее он унаследовал у
матери и у Лампиева портрета Екатерины II. Правильные черты его вместе с
стройным и довольно высоким ростом, с тщательно округленными движениями, с
шейным платком, которого узел "никогда не был ни велик, ни мал", придавали
ему какую-то торжественную красоту - посаженого отца, почетного свидетеля,
человека, которому предоставлено раздавать награды отличившимся ученикам,
или по крайней мере человека, приехавшего поздравить с рождеством Христовым
или с наступающим Новым годом. Но для будней, для ежедневного обихода он был
слишком наряден.
Вся его жизнь была рядом наград за успехи и нравственность. Он их
заслуживал вполне. Маршаль, поседевший от меньшого брата его, не мог
нахвалиться Дмитрием Павловичем и безусловно верил в непогрешительность его
французского синтаксиса. Действительно, он говорил по-французски с той
непорочной правильностью, с которой французы никогда не говорят (вероятно,
потому, что в них не развито чувство сознания всей важности знать
французскую грамматику). Четырнадцати лет он не только участвовал в
управлении именьем, но перевел на французский язык в прозе всю "Россиаду"
Хераскова для упражнения в стиле. Вероятно, старик радовался на том свете
больше, чем "Лебедь на водах Меандра", узнавши это. Но Голохвастов не только
правильно говорил по-французски и по-немецки, не только хорошо знал
по-латыни, но знал и говорил правильно и хорошо по-русски.
Так, как Маршаль считал его лучшим учеником, так его мать считала его
лучшим сыном, дяди его - лучшим племянником, а князь Дмитрий Владимирович
Голицын, когда он определился к нему на службу, считал его лучшим
чиновником. Но что еще важнее - что все это действительно так и было. А
странное дело... чувствовалось отсутствие чего-то. Он был умен, деловой
человек, много читал и помнил - чего же больше, кажется, требовать?
Я впоследствии не раз встречал эти натуры, эти "гладенькие" умы, эти
светло понимающие - на известном пространстве и в известную глубину -
головы. Они умно рассуждают, не отступая от данных; они еще умнее поступают,
не сходя с торной дороги; они настоящие (171) современники своего времени,
своего общества. Все, что они говорят, - истинно, но они могли бы говорить
что-нибудь другое; все, что они делают, -хорошо, но они могли бы делать
что-нибудь иное. Они обыкновенно нравственны, но вам нечистая сила шепчет на
ухо: "Да могут ли они быть безнравственны?" Немцы назвали бы таких людей
"рассудочными"; это среда вигизма в Англии, - среда, которой гений и высший
представитель теперь - Маколей, в стары годы был Вальтер Скотт, среда
практической философии пустынника de la Chaussee dAntin и философских
поучений Вейса. Все у этих господ исправно, чинно, на месте; они правильно
любят добродетель и бегут порока; все у них не лишено известной прелести
серенького летнего дня без дождя и солнца, а чего-то нет, - ну, так,
безделицы, ничего, как. у великих княжен царя Никиты... но
И того недоставало,
а без того и все остальное не в честь.
Меньшой брат Голохвастова родился хромой; уж одно это обстоятельство
лишило его возможности приобресть античную позу и версальскую поступь
старшего брата. К тому же у него были черные волосы и огромные черные глаза,
которыми он никогда не щурился. Зта энергическая и красивая наружность была
все; внутри бродили довольно неустроенные страсти и смутные понятия. Мой
отец, не ставивший его ни в грош, говорил, когда особенно был им недоволен:
- Quel jeu interessant de la nature 113 видеть на плечах Николаши, - и
при этом старик поднимал свои собственные, - голову персидского шаха!
Так, как его старший брат не мог ни на минуту обдосужиться весь свой
век и постоянно что-нибудь делал, так Николай Павлович всю жизнь решительно
ничего не делал. В юности он не учился; лет двадцати трех он уже был женат,
и это презабавным образом. Он увез сам себя. Влюбившись в бедную и незнатную
девушку, чрезвычайно милую грезовскую головку или севрскую изящнейшую
куколку, он просил позволения жениться на ней, и этому я всего меньше
дивлюсь. Мать, исполненная аристократических предрассудков и воображавшая,
что за своих сыно(172)вей меньше взять нельзя, как Румянцеву или Орлову, и
то с целым народонаселением какой-нибудь Воронежской или Рязанской губернии,
разумеется, не согласилась. Но, как брат его ни уговаривал, как дяди и тетки
ни усовещивали, светленькие глазки молодой девушки взяли свое; наш Вертер,
видя, что ничем не сломит волю своих родных, спустил ночью в окно шкатулку,
несколько белья, камердинера Александра, потом спустился сам, оставив свою
дверь запертую изнутри. Когда к обеду следующего дня открыли дверь, он был
уже обвенчан. Его мать так огорчилась тайным браком, что слегла в постель и
умерла, принеся свою жизнь в жертву на алтарь этикета и приличий.
У них в доме жила вдова коменданта Орской крепости во времена чумы и
Пугачева, старушка-офицерша, глухая, с небольшими усами и ворчунья. Часто
рассказывала она мне потом о потрясающем событии побега и всякий раз
прибавляла: "Я, батюшка, с малых лет видела, что в Николае-то Павловиче
проку никакого не будет и никакого утешения Елизавете Алексеевне. Ему,
извольте видеть, было лет двенадцать,-век не забуду, - прибежал ко мне,
хохочет до слез, говорит: "Надежда Ивановна, Надежда Ивановна, поскорее к
окну: посмотрите, что с нашей коровой сделалось!" Я к окну - да так и
ахнула. Ну, представь, батюшка: ей собаки, что ли, хвост оторвали, только
она, моя голубушка, так-таки без хвоста и есть... Корова была тирольская...
не вытерпела я, так это, я говорю, ты смеешься над маменькиной коровой да
над своим добром, ну, какой же в тебе будет путь! Так я уж и махнула рукой с
той самой поры".
Пророчество, так странно вышедшее из коровьего хвоста, которого не было
на своем месте, начало сбываться быстро. Братья разделились, и меньшой пошел
кутить.
Кто не помнит ряд Гогартовых рисунков, в которых он представляет
параллельно жизнь трудолюбивого и лентяя. Трудолюбивый скучает в церкви,
ленивый играет в кости; трудолюбивый читает в семействе назидательную книгу,
лентяй пьет водку и т. д. Эту параллель с изменением общественного положения
представляли наши братья. У Гогарта один из героев начинает воровать и
оканчивает виселицей, а другой всю жизнь совсем не веселится и приговаривает
своего приятеля к смерти. (173) Воровство - hors doeuvre 114 - не его вина,
что ему мать не оставила двух тысяч душ в Калужской губернии, как Елизавета
Алексеевна, и полмиллиона денег. Стал ли бы он тогда хлопотать и трудиться,
- воровать вовсе не отдохновение, а работа очень неприятная и чрезвычайно
опасная.
Оба брата, разделившись, горячо принялись за дело. Один - улучшать свое
имение, другой - разорять его, не знаю, прибавил ли Дмитрий Павлович сто
рублей своими неусыпными заботами к имуществу, Николай Павлович через десять
лет имел больше миллиона долга.
Вскоре после смерти матери, устроив свою сестру, то есть выдав ее
замуж, Дмитрий Павлович уехал в Париж и Лондон - глядеть Европу, а Николай
Павлович принялся себя показывать Москве: балы, обеды, спектакли следовали
друг за другом; его дом с утра был набит охотниками до хорошего завтрака,
знатоками вин, танцующей молодежью, интересными французами, гвардейскими
офицерами; вино лилось, музыка гремела; он даже иногда поднимал местные
образа первой величины: князя Д. В. Голицына, князя Юсупова.
Холостой Дмитрий Павлович между тем, правильно осмотревши Европу и
выучившись по-английски, возвращался (вооруженный планами девонширских ферм
и корнвельского конского завода в сопровождении английского берейтора и двух
огромных породистых ньюфаундлендских собак, с длинной шерстью, с перепонками
на лапах и одаренных невероятной глупостью. Морем плыли сеяльные и веяльные
машины, необыкновенные плуги и г модели всяких агрономических затей.
Пока Дмитрий Павлович старательно заводил четырехпольное хозяйство, не
идущее к нашей земле, и обсевал клевером наши православные луга, пока он
давал английское воспитание жеребятам, от русских родителей рожденным, и
изучал Тэера, - Николай Павлович, и это, я думаю, худший и глупейший
поступок в его жизни, успел разлюбить свою жену и, как бы не находя довольно
быстрым средством разорения балы и обеды, взял на содержание
актрису-танцовщицу, которая, без сомнения, была недостойна завязывать
шнурков корсета его жены. С этой минуты все пошло, как на парах: именье было
описано, жена погоревала, погоревала о судьбе детей и о своей (174)
собственной, простудилась и в несколько дней умерла, - дом распадался.
Видя это, Дмитрий Павлович принял энергическую меру, чтоб и его именье
не пошло кредиторам его брата - он решился жениться. Он тщательно выбрал
умную и дельную жену; брак его не был делом безумной страсти; он из
династического интереса желал прямых наследников, чтоб оградить родовое
именье праотцев.
Свадьба брата сильно огорчила Николая Павловича. Такого сюрприза от
него он не ждал; видно, им было на роду написано удивлять друг друга своими
бракосочетаниями. Чтоб утешиться, он стал вдвое кутить. Как медленно ни
делаются у нас эти дела, но, наконец, настало время продажи именья с
аукционного торга. Не думаю, чтоб это очень заботило Дмитрия Павловича, но
тут опять замешались династические интересы, и потому Дмитрий Павлович с
помощью дядей принялся за спасение брата. Начали скупать разные двойные
векселя, давая копеек сорок с рубля, то есть бросали в печь большую сумму
денег и увидели потом, что это совершенно бесполезно, - так много было
векселей. Один из эпизодов этой истории остался у меня в памяти. При разделе
брильянты матери достались Николаю Павловичу; Николай Павлович, наконец,
заложил и их. Видеть брильянты, украшавшие некогда величавый стан Елизаветы
Алексеевны, проданными какой-нибудь купчихе, Дмитрий Павлович не мог. Он
представил брату весь ужас его поступка; тот плакал, клялся, что
раскаивается; Дмитрий Павлович дал ему вексель на себя и послал к ростовщику
выкупить брильянты;. Николай Павлович просил его позволение привезти
брильянты к нему, чтоб он их спрятал как единственное наследство его
дочерей. Брильянты он выкупил и повез к брату, но, вероятно, chemin faisant
115 он раздумал, потому что, вместо брата, он заехал к другому ростовщику и
снова их заложил. Надо себе представить удивление Сенатора, досаду Дмитрия
Павловича и пространные рассуждения моего отца, чтоб понять, как я от души
хохотал над этим высоко комическим происшествием.
Когда все средства окончательно истощились, именье было продано, дом
назначен в продажу, люди распущены, брильянты не выкуплены во второй раз,
когда, наконец, (175) Николай Павлович велел рубить свой московский сад, для
того чтоб топить печи, - та же благодатная судьба, которая баловала его всю
жизнь, снова помогла ему. Он поехал на дачу к своему двоюродному брату и
вышел пр
...Поділитися у соцмережах
