Жанр: Классика
Предсказание
...катерину. Как семь дочерей Атласа, эти
блистательные светила чувствовали себя не совсем удобно в присутствии столь неколебимой
добродетели, которую уже множество раз пытались опорочить, но, поскольку невозможно было
найти повод для злословия, вынуждены были ограничиться клеветой.
Адмиральша, встреченная многозначительным молчанием - казалось, она не заметила
его - поцеловала руку королеве Екатерине и уселась на табурет по правую руку от г-на принца
де Жуэнвиля и по левую руку от г-на принца де Ларош-сюр-Йон.
- Итак, господа парнасцы, - промолвила Екатерина после того, как адмиральша села, -
не пожелает ли кто-нибудь из вас прочесть нам какую-нибудь новенькую канцону,
какой-нибудь новенький триолет или какую-нибудь прелестную эпиграмму? Ну, давайте,
маэстро Ронсар, Монсу Жодель, Монсу Реми Белло, поддержите беседу: велика ли радость
иметь при себе певчих птиц, которые не поют! Господин Пьер де Бурдей развеселил нас
превосходнейшей сказочкой; так одарите нас прекрасными поэтическими творениями!
Королева произнесла эту речь с полуфранцузским, полуитальянским акцентом, который
придавал весьма изысканное очарование ее словам, когда она была в хорошем настроении, но
который, как и сам язык Данте, мог становиться ужасающе грубым, когда беседа чем-то
омрачалась.
И поскольку взгляд Екатерины остановился на Ронсаре, то именно он выступил с ответом
на вызов.
- Милостивая королева, - произнес он, - все сочиненное мною уже известно вашему
величеству, ну а то, что неизвестно, я даже не осмелюсь довести до вашего сведения.
- А отчего же, маэстро?
- Да потому, что это любовные стихи, созданные для тиши алькова, а ваше величество
внушает мне такое почтение, что невозможно осмелиться читать при вас любовные канцоны
пастушков Книда и Киферы.
- Вот как! - воскликнула Екатерина. - А разве я не из страны Петрарки и Боккаччо?
Читайте, читайте, метр Пьер, если, конечно, госпожа адмиральша это разрешит.
- Королева остается королевой здесь и везде; ваше величество отдали распоряжения, и
этим распоряжениям обязаны подчиняться! - с поклоном произнесла адмиральша.
- Вот видите, маэстро, - заявила Екатерина, - вам все позволено. Начинайте! Мы
слушаем.
Ронсар сделал шаг вперед, провел рукой по великолепной светлой бородке, на миг возвел
к небу глаза, преисполненные мягкой серьезности, точно призывал память на помощь
вдохновению, а затем чарующим голосом прочел любовную канцону, которая вызвала бы
зависть не одного из наших современных поэтов.
После него читал стихи Реми Белло: по просьбе королевы Екатерины он прочел
вилланеллу о горлинке, оплакивающей своего возлюбленного. Это был хитроумный выпад в
адрес адмиральши де Колиньи: злые языки из числа придворных обвиняли ее в нежной
привязанности к маршалу де Строцци, сраженному в прошлом году выстрелом из мушкета при
осаде Тьонвиля.
Собравшиеся захлопали в ладоши к превеликому смущению госпожи адмиральши, и та,
как ни умела владеть собой, невольно залилась краской.
Едва восстановилась тишина, все попросили Пьера де Бурдея, сеньора де Брантома,
рассказать какие-нибудь из его галантных анекдотов; его выступление окончилось всеобщим
безумным хохотом: кто-то чуть не упал в обморок, кто-то весь извивался от смеха, а кто-то
вцепился в соседа, чтобы не свалиться на пол. Из всех уст раздавались выкрики, из всех глаз
катились слезы, и все потянулись за платками, восклицая:
- О, довольно, господин де Брантом, смилуйтесь! Довольно! Довольно! Госпожа
адмиральша тоже, как и все, зашлась в неодолимом нервном спазме, что зовется смехом, и, как
и все, резкими, конвульсивными движениями вытащила из кармана платок.
При этом она одновременно вынула и записку, которую должна была вернуть Дандело, и,
когда она поднесла платок к глазам, записка упала на пол.
Как мы уже говорили, рядом с адмиральшей сидел принц Жуэнвиль. Хохоча,
откинувшись навзничь, держась за бока, принц, однако, заметил выпавшую из кармана
адмиральши записку, надушенную, аккуратно сложенную, шелковистую, - настоящую
любовную записку. И тогда г-н де Жуэнвиль, как и все прочие, вынул платок. А потом
позволил ему упасть поверх записки, после чего поднял ее вместе с платком.
Затем, удостоверившись, что платок надежно ее скрывает, он сунул и то и другое в
карман, рассчитывая в благоприятный момент эту записку прочесть.
Под благоприятным моментом имелось в виду время после ухода адмиральши. Как всегда
бывает при приступах радости, горя или смеха, вслед за шумными изъявлениями чувств
собравшееся у королевы общество на несколько секунд погрузилось в молчание; в это время
пробило полночь.
Бой часов, напоминавший о позднем времени, подсказал адмиральше, что пора вернуть
записку Дандело и возвратиться в особняк Колиньи.
И она стала шарить в кармане в поисках записки.
Ее там больше не было.
Затем г-жа де Колиньи последовательно проверила остальные карманы, кошелек,
пошарила на груди, но все оказалось тщетно: записка исчезла - или ее украли, или она
потеряна, скорее всего именно потеряна.
Адмиральша вновь вытащила платок. И тут ее осенило: должно быть, она уронила
записку, когда первый раз вынимала платок из кармана.
Она бросила взгляд на пол - записки там не было. Отодвинула табурет - записка и там
не обнаружилась.
Адмиральша почувствовала, как она изменилась в лице.
Господин де Жуэнвиль, следивший за всеми ее уловками, не смог удержаться и спросил:
- Что случилось, госпожа адмиральша? Можно подумать, будто вы что-то ищете!
- Я? Да нет... разве что... Ничего... ничего... Я ничего не потеряла, - поднимаясь,
пробормотала адмиральша.
- О Боже мой, дорогая моя, - проговорила Екатерина, - что это с вами происходит? Вы
то бледнеете, то краснеете...
- Я не очень хорошо себя чувствую, - встревоженно ответила адмиральша, - и, с
позволения вашего величества, желала бы удалиться...
Екатерина перехватила взгляд г-на де Жуэнвиля и поняла, что адмиральше следует
предоставить полную свободу.
- Милая моя, Боже меня сохрани удерживать вас - вы ведь так страдаете, - заявила
она. - Возвращайтесь домой и позаботьтесь о своем здоровье: оно всем нам так дорого!
У адмиральши почти полностью перехватило дыхание, она безмолвно кивнула и вышла.
Вместе с нею вышли Ронсар, Баиф, Дора, Жодель, Тиар и Белло; они проводили ее, все
еще шарившую в карманах, до самого портшеза; затем, удостоверившись, что носильщики
направились к особняку Колиньи, шестеро поэтов двинулись по набережным и, рассуждая о
риторике и философии, направились на улицу Фоссе-Сен-Виктор, где находился дом Баифа,
нечто вроде античной академии, где собирались поэты в определенные дни, а точнее, в
определенные ночи, чтобы поговорить о поэзии, а также о прочих литературных и философских
материях.
Оставим же их на этом пути, так как они отклонили нас от нити, ведущей через лабиринт
политических и любовных интриг, интересных нам, и вернемся в апартаменты Екатерины.
XIII. МАРС И ВЕНЕРА
Стоило адмиральше удалиться, как все, догадываясь, что произошло нечто из ряда вон
выходящее, воскликнули в один голос:
- Так что же такое случилось с госпожой адмиральшей?
- Спросите у господина де Жуэнвиля, - ответила королева-мать.
- Как? У вас? - удивился кардинал Лотарингский.
- Говорите, принц, говорите! - воскликнули одновременно все женщины.
- Ей-Богу, сударыни, - ответил принц, - я сам еще не знаю, о чем идет речь. Но, -
продолжал он, вынимая записку из кармана, - пусть она заговорит вместо меня.
- Записка! - раздалось со всех сторон.
- Записка! Тепленькая, надушенная, шелковистая, выпавшая... из чьего кармана?
- О принц...
- Догадываетесь?
- Нет; да говорите же!
- Из кармана нашей суровой противницы, госпожи адмиральши!
- А-а, - догадалась Екатерина, - так вот почему вы подали мне знак, чтобы я
позволила ей уйти?
- Да, признаюсь в своей нескромности: я торопился узнать, что же содержится в этой
записке.
- И что же?
- Мне показалось неуважительным к ее величеству прочесть эту драгоценную записку до
того, как ее прочтет королева.
- Тогда подайте ее, принц.
И с почтительным поклоном г-н де Жуэнвиль подал письмо королеве-матери. Все
столпились вокруг Екатерины: любопытство перевешивало придворный этикет.
- Сударыни, - обратилась к ним Екатерина, - похоже, в этом письме раскрываются
некие семейные тайны. Позвольте мне сначала прочесть письмо самой, и я вам обещаю, что,
если его можно будет прочесть вслух, я не лишу вас подобной радости.
Все отошли от Екатерины; теперь ничто не загораживало свет канделябра, и
королева-мать приступила к чтению.
Господин де Жуэнвиль с беспокойством следил за изменением выражения лица королевы,
и когда Екатерина кончила, он объявил:
- Сударыни, королева прочтет нам записку.
- По правде говоря, принц, мне кажется, что вы слишком торопитесь. Я еще не решила,
можно ли раскрывать любовные тайны моей лучшей подруги, госпожи адмиральши.
- Значит, это на самом деле любовная записка? - спросил герцог де Гиз.
- По правде говоря, - сказала королева, - судить об этом вам, потому что я в нее как
следует не вчиталась.
- Значит, вы прочтете ее еще раз, мадам? - нетерпеливо произнес принц Жуэнвиль.
- Слушайте же! - проговорила Екатерина.
Настала необычайная тишина, когда не было слышно и вздоха, несмотря на то что
присутствовало человек пятнадцать.
Королева стала читать:
"Не забудьте, дорогая моя возлюбленная, прийти завтра, в час ночи, в зал Метаморфоз;
комната, где мы уединялись вчера ночью, слишком близко от апартаментов обеих королев;
наша конфидентка, чья верность Вам известна, проследит за тем, чтобы дверь была открыта!"
Раздался крик изумления.
Да, речь шла о свидании, назначенном по всем правилам, - о свидании, назначенном
адмиральше, ведь записка выпала из ее кармана.
Значит, визит адмиральши к королеве Екатерине был всего лишь предлогом, чтобы войти
в Лувр, а поскольку командовал стражей Дандело, то адмиральша, бесспорно, могла
рассчитывать на деверя, чтобы выйти из дворца, когда ей заблагорассудится.
Оставалось лишь узнать, кто же этот мужчина, назначивший свидание?
Стали по одному перебирать всех друзей адмиральши; но г-жа Колиньи вела до такой
степени строгий образ жизни, что остановиться было не на ком.
Заподозрили даже Дандело, ибо при столь развращенном дворе подобная мысль была
естественной.
- Но ведь, - заявил герцог Гиз, - имеется простейшее средство узнать, кто этот
галантный кавалер.
- Какое? - раздалось со всех сторон.
- Свидание состоится этой ночью?
- Да, - подтвердила Екатерина.
- В зале Метаморфоз?
- Да.
- Отлично, так почему бы не обойтись с любовниками точно так же, как поступили боги
Олимпа с Марсом и Венерой?
- Навестить их во время сна? - воскликнул г-н де Жуэнвиль.
Дамы переглянулись.
Они умирали от желания встретить это предложение единодушными рукоплесканиями, но
не осмеливались сознаться в подобном желании.
Была уже половина первого. Надо было подождать еще полчаса, а полчаса в злословиях
по поводу ближнего проходят быстро.
Все стали сплетничать об адмиральше, заранее представлять себе, в какое она придет
смущение; и вот полчаса истекли.
Екатерина больше всех восхищалась великолепной идеей застать на месте свидания свою
дорогую подругу-адмиральшу.
Пробило час.
Все стали потирать руки - настал долгожданный миг.
- Пошли, - воскликнул принц де Жуэнвиль, - вперед!
Однако маршал де Сент-Андре их остановил.
- О, нетерпеливая юность! - воскликнул он.
- У вас есть какие-либо соображения? - спросил г-н де Ларош-сюр-Йон.
- Да, - заявил маршал.
- В таком случае, - вмешалась Екатерина, - прислушайтесь к ним, причем самым
добросовестным образом. Наш друг маршал обладает огромным опытом по всем вопросам, а
особенно в подобных материях.
- Так вот, - произнес маршал, - поясню, почему мне хочется умерить пыл моего зятя,
господина де Жуэнвиля: часто случается так, что свидание происходит не обязательно в точно
назначенный час, а если мы появимся слишком рано, то рискуем все сорвать.
Все согласились с благоразумным советом маршала де Сент-Андре, поскольку, как и
королева Екатерина, были убеждены в том, что он непревзойденный знаток таких дел.
Договорились, что надо подождать еще полчаса.
Полчаса истекли.
Но теперь нетерпение достигло такого предела, что, если бы маршал де Сент-Андре и
высказал какие-либо новые соображения, их никто бы не слушал.
Но он и не рискнул их высказывать - то ли потому, что понимал полнейшую их
бесполезность, то ли потому, что время для намеченной вылазки уже настало.
Он, однако, пообещал, что проводит веселую компанию до самых дверей и там будет
ждать результата.
Решили, что королева-мать отправится к себе в спальню, а принц де Жуэнвиль придет
туда и даст полный отчет о происшедшем.
И когда все формальности были согласованы, каждый взял в руки по свече. Юный герцог
де Монпансье и принц де Ларош-сюр-Йон взяли по две, и группа во главе с г-ном де Гизом
торжественно направилась к залу Метаморфоз. Подойдя к дверям зала, остановились, и каждый
по очереди приложил ухо к замочной скважине.
Ни единого звука.
Тогда вспомнили, что с этой стороны зал Метаморфоз отделен прихожей. Маршал де
Сент-Андре слегка надавил на дверь прихожей, но она не поддалась.
- Черт! - проговорил он. - Мы об этом не подумали: дверь заперта изнутри.
- Мы ее взломаем! - воскликнули юные принцы.
- Потише, господа! - предупредил г-н де Гиз. - Мы же в Лувре.
- Верно! - согласился принц де Ларош-сюр-Йон. - Но зато мы сами из Лувра!
- Господа, господа! - настойчиво обращался к ним герцог. - Мы пришли сюда, чтобы
засвидетельствовать скандал, а не создавать еще один.
- Совершенно верно! - воскликнул Брантом. - Совет разумный. Я когда-то знавал
одну прекрасную и достойную даму...
- Господин де Брантом, - засмеялся принц де Жуэнвиль, - в данный момент мы не
рассказываем историю, а ее творим. Придумайте нам средство войти внутрь, и это станет новой
главой в ваших "Галантных дамах".
- Так вот, - заявил г-н де Брантом, - поступите так, как принято в резиденции короля:
тихонько поскребитесь в дверь, и, возможно, вам откроют.
- Господин де Брантом прав, - сказал принц де Жуэнвиль. - Скребитесь же, тесть,
скребитесь!
И маршал де Сент-Андре стал скрестись.
Лакей, который был на страже, а точнее, спал в прихожей и не слышал ни единого слова
из приведенного нами разговора (он все же велся на пониженных тонах), проснулся и, полагая,
что это Лану пришла за мадемуазель де Сент-Андре, как бывало обычно, приотворил дверь и
спросил, протирая глаза:
- Кто там?
Маршал де Сент-Андре плечом распахнул дверь, и лакей оказался лицом к лицу с г-ном де
Гизом.
Увидев все эти свечи, всех этих сеньоров, всех этих дам, все эти смеющиеся глаза и
издевательски улыбающиеся губы, лакей сообразил, что готовится какой-то сюрприз, и
попытался затворить дверь.
Однако герцогу Гизу уже удалось пройти в прихожую, и этот истый покоритель городов
подставил носок сапога под закрывающуюся дверь.
Лакей продолжал сопротивляться изо всех сил.
- Эй, дурень! - обратился к нему герцог. - Отвори-ка нам эту дверь!
- Но, монсеньер, - отозвался бедняга, дрожа при виде? герцога, - у меня официальные
распоряжения...
- Мне известны эти распоряжения; но мне известна и тайна того, что происходит там, и
именно для блага короля и с его согласия мы желаем войти внутрь: эти господа и я.
Ему следовал бы добавить "и эти дамы", потому что пять или шесть любопытных
женщин, прыскающих в кулак, проследовали за компанией.
Лакей, зная, как и все, какой властью при дворе обладает г-н де Гиз, и на самом деле
вообразил, что герцог условился с королем. И тогда он широко распахнул дверь прихожей, а
затем и зала Метаморфоз, приподнявшись на цыпочках, чтобы хоть краем глаза поглядеть на
разыгрывающуюся сцену.
В зал не просто вошли, в зал ворвались. Живой поток хлынул в комнату, как нарастающий
приливной вал, и...
XIV. ГЛАВА, ГДЕ ГОСПОДИН ДЕ ЖУЭНВИЛЬ ВЫНУЖДЕН РАССКАЗАТЬ
О СВОЕМ НЕСЧАСТЬЕ
- Полагаю, монсеньер, - проговорил Роберт Стюарт, первым выходя из убежища, -
что у вас нет особых причин относиться с уважением к его величеству, и если его величество не
предоставит вам помилования для Анн Дюбура, то у вас более не найдется весомых аргументов
против моего плана.
- Ошибаетесь, сударь, - возразил принц де Конде, вылезая с противоположной стороны
и поднимаясь на ноги, - даже если бы он оскорбил меня еще серьезнее, король всегда король,
и я бы не хотел мстить главе нации за личную обиду.
- Значит, то, что сейчас произошло, никоим образом не меняет наших взаимных
обязательств, монсеньер?
- Я уже обещал вам, сударь, во время утреннего выхода короля просить помилования для
советника Анн Дюбура. Сегодня в восемь утра я буду в Лувре и обращусь с просьбой о
помиловании.
- Скажите откровенно, монсеньер, - спросил Роберт Стюарт, - вы сами-то верите, что
это помилование будет даровано?
- Сударь, - с исключительным достоинством произнес принц де Конде, - будьте
убеждены, что я бы не утруждал себя обращением о помиловании, если бы не был почти
полностью уверен в том, что его получу.
- Хорошо! - пробормотал Роберт Стюарт, сопроводив свое высказывание жестом,
означавшим, что он явно не разделяет подобной уверенности, - через несколько часов уже
настанет день, и тогда посмотрим...
- А пока что, сударь, - заявил принц, осмотревшись, - речь идет о том, как нам
удалиться отсюда побыстрее и поумнее. Благодаря вашим двум посланиям малопочтительного
свойства и способу, при помощи которого вы их сюда доставили, ворота Лувра охраняются так,
словно дворец в осаде, и думаю, что вам будет трудно, особенно в той форме, которая на вас,
выбраться отсюда до завтрашнего утра. И прошу учесть, что, уводя вас с собой, я хочу спасти
вас и вашего друга, представившего эту форму, от беды, а вас, к тому же, уберечь от неверного
шага.
- Монсеньер, я никогда не забываю ни хорошего, ни плохого.
- Но действовать так я буду вовсе не для того, чтобы заручиться вашей
признательностью, а для того, чтобы продемонстрировать добросовестность моих намерений и
тем самым подать вам пример: ведь мне достаточно было просто-напросто оставить вас здесь и
тем самым освободиться от своего обещания, даже его не нарушив.
- Мне известна добропорядочность господина принца де Конде, - с чувством произнес
молодой человек, - и полагаю, что и на мою вам не придется жаловаться. Начиная с этого дня
я предан вам телом и душой. Добудьте помилование для моего отца, и у вас не будет более
преданного, готового умереть за вас слуги, чем я.
- Верю вам, сударь, - отвечал принц де Конде, - и хотя повод для нашей встречи и
обстановка, при которой она произошла, носят в высшей степени необычный характер, не
скрою, что вследствие побудительного мотива, руководившего вами, я воспринимаю ваши
поступки, как бы они ни были достойны порицания в глазах любого честного человека, с
некоторой долей снисходительности, почти с симпатией. Мне лишь необходимо, чтобы вы мне
разъяснили одно: как могло случиться, что вы носите шотландское имя, а ваш отец - советник
Анн Дюбур.
- Это очень просто, монсеньер, просто, как и все истории любви. Было это двадцать два
года назад, советнику Анн Дюбуру было тогда двадцать восемь; он направился в Шотландию,
чтобы повидаться со своим другом Джоном Ноксом. Там он и познакомился с девушкой из
Лотиана; она и стала моей матерью. Лишь по возвращении в Париж советник узнал, что эта
девушка ждет ребенка. Он ни разу не усомнился в ее добродетели и сразу же признал сына,
рожденного ею, и специально попросил Джона Нокса о нем позаботиться.
- Отлично, сударь, - сказал принц де Конде, - теперь я знаю все, что мне хотелось бы
знать. А пока что займемся нашим уходом отсюда.
Принц двинулся первым и отворил дверь зала Метаморфоз. Коридор вновь стал темен и
пуст, и они были в относительной безопасности. Выйдя к дверям Лувра, принц накинул плащ
на плечи шотландца и попросил позвать Дандело.
Дандело тотчас же явился.
В двух словах принц ввел его в курс дела и рассказал о случившемся, но ограничился
лишь историей с королем, мадемуазель де Сент-Андре и злосчастными визитерами,
пробудившими их от сладостного сна. По поводу же Роберта Стюарта он произнес
всего-навсего четыре слова:
- Этот господин со мной!
Дандело понял, что принцу Конде необходимо как можно скорее покинуть Лувр. Он
открыл ему служебный выход, и принц со своим спутником оказались вне дворца.
Оба поспешно проследовали к реке, не обменявшись ни единым словом: они полностью
отдавали себе отчет в том, какой опасности только что избежали.
У речного обрыва принц де Конде спросил шотландца, куда он направляется.
- Направо, монсеньер, - ответил молодой человек.
- А я - налево, - произнес принц. - Теперь вот что: будьте в десять вечера у церкви
Сен-Жермен-л'Оксеруа. Надеюсь, что я смогу принести вам добрые вести.
- Спасибо, монсеньер! - промолвил шотландец и отвесил почтительный поклон. - И
позвольте напомнить, - продолжал он, - что с этого часа я ваш телом и душой.
После этого каждый из них пошел своей дорогой.
Пробило три часа.
И как раз в это мгновение принц де Жуэнвиль был препровожден в спальню Екатерины
Медичи.
Почему же юный принц, вопреки собственному желанию, направился туда в столь
поздний час и оказался в спальне королевы-матери и по какому праву племянник присвоил себе
привилегии дяди?
Об этом мы сейчас расскажем.
Принц пошел к королеве-матери не по доброй воле и безо всякой радости.
На самом деле произошло следующее.
Как мы помним, королева-мать осталась у себя, предварительно объявив, что
направляется в парадную спальню, где и будет ждать прихода принца де Жуэнвиля,
положившего начало скандалу, а тот должен будет отчитаться о происшедшем.
Нам о нем уже известно.
Принц де Жуэнвиль, донельзя опозоренный увиденным, был менее чем кто бы то ни было
настроен выступать в роли историографа катастрофы, столь печально отразившейся на его
супружеской чести еще до заключения брака.
Прекрасно помня о данном им обещании, он, тем не менее, вовсе не торопился его
исполнить.
Однако Екатерина не могла позволить себе пребывать в неведении относительно еще
неизвестной ей тайны. Служанки помогли ей раздеться, она направилась в постель и отпустила
всех, за исключением особо доверенной горничной, и стала ждать.
Пробило два часа ночи. Скандал мог еще не завершиться.
Четверть третьего, половина третьего, без четверти три...
И поскольку не появлялся ни дядя, ни племянник, она начала терять терпение, свистком
подозвала горничную (звонок со шнурком появился лишь при г-же де Ментенон) и
распорядилась, чтобы принца де Жуэнвиля, живого или мертвого, отыскали и привели к ней.
Принца нашли за серьезным делом: он совещался с Франсуа де Гизом и кардиналом
Лотарингским.
Само собой разумеется, семейный совет решил, что брак между принцем де Жуэнвилем и
мадемуазель де Сент-Андре стал совершенно невозможен.
Но приказу предстать перед королевой-матерью нельзя было не повиноваться.
Принц де Жуэнвиль отправился к ней с опущенной головой, а прибыв туда, опустил
голову еще ниже.
Что до герцога де Монпансье и принца де Ларош-сюр-Йон, то на обратном пути они
скрылись.
Позднее мы узнаем зачем.
С каждой минутой нетерпение Екатерины становилось все сильнее. Даже если поздний
час клонил ее ко сну, желание узнать поскорее о приключении, сконфузившем госпожу
адмиральшу, ее лучшую подругу, заставляло ее бодрствовать.
- Да где же он, в конце концов? - повторяла она.
А когда молодой человек уже вошел к ней в спальню, она крикнула ему резко:
- Идите же скорее, господин де Жуэнвиль, я вас жду уже целый час! Принц подошел к
постели, бормоча слова извинения; Екатерина разобрала лишь слова:
- Да простит меня ваше величество...
- Я прощу вас только в том случае, Монсу де Жуэнвиль, - произнесла королева-мать с
флорентийским акцентом, - если ваш рассказ окажется столь же забавным, сколь
утомительным было ожидание вашего прихода. Возьмите табурет и садитесь поближе к
постели. По вашему виду я заключаю, что произошло нечто необыкновенное.
- Да, - пробормотал принц, - произошло, действительно, нечто сверх необыкновенное,
да такое, чего меньше всего можно было ожидать!
- Тем лучше, тем лучше! - воскликнула королева-мать, потирая руки. - Так
расскажите же мне про все это и, смотрите, ничего не опускайте. Давненько мне не
предоставлялось подобного повода к веселью. Ах, Монсу де Жуэнвиль, при дворе давно не
смеются.
- Что верно, то верно, мадам, - мрачным голосом откликнулся г-н де Жуэнвиль.
- Так вот, когда представляется случай немного поразвлечься, - продолжала
Екатерина, - за него немедленно надо хвататься, чтобы его не упустить. Так начинайте же ваш
рассказ, м о н с у де Жуэнвиль; я вас слушаю и обещаю не пропустить ни единого слова.
Екатерина присела на постели, устроившись поудобнее, чтобы чувствовать себя уютно и
чтобы ничто не помешало ей получать удовольствие.
Она приготовилась слушать.
Однако Монсу де Жуэнвиль, как обращалась к нему Екатерина, не просто было начать
рассказ: в общем, Монсу де Жуэнвиль продолжал оставаться немым.
Королева-мать сначала решила, что молодой человек просто собирается с мыслями;
однако, видя, что он никак не может нарушить молчания, повернула голову, но так, чтобы не
менять положения тела, и бросила на него неописуемо вопрошающий взгляд.
- Ну, так что? - спросила она.
- Ну так вот, мадам, - ответил принц, - вынужден признаться, что я смущен до
предела.
- Смущены? Чем?
- Тем, что предстоит рассказать вашему величеству об увиденном.
- Так что же вы, собственно, увидели, Монсу де Жуэнвиль? Вынуждена признаться, что
схожу с ума от любопытства. Ведь я так долго ждала, - все так же потирая красивые руки,
продолжала Екатерина, - но, выходит, нечего было терять на это время. Поглядим... А
свидание действительно было назначено на этот вечер: как я припоминаю, дорогой Монсу де
Жуэнвиль, в записке, которую вы мне передали, ясно говорилось "сегодня вечером",
...Закладка в соц.сетях
