Жанр: Классика
Предсказание
...емую нами эпоху любви и ненависти насчитывалось немало
людей, которым надо было от кого-нибудь избавиться, в работе недостатка не было.
Эти тем более не считались подозрительными в глазах агентов г-на де Муши, ведь было
известно, что они работали на благородных и богатых сеньоров, даже принцев, и потому им
старались не мешать при осуществлении ими своих функций.
Кроме того, существовали "воробьи", "перышки" и "старые хрычи", что соответствует
нашим мошенникам-надувалам, ворам-карманникам и уличным прилипалам. Но эти были
негодяями столь низкого пошиба, что агенты г-на де Муши, даже если бы и сочли их
подозрительными, не унизились бы до такой степени, чтобы с ними связываться.
Потому крайне редкими были случаи, когда дворяне осмеливались выходить ночью на
улицы Парижа иначе как хорошо вооруженными и обязательно в сопровождении
определенного числа слуг.
Так что было крайним безрассудством со стороны юных принцев бродить по улицам в
такой час без всякого сопровождения, и лишь дело исключительной важности оправдывает в
наших глазах их беззаботность.
Вот почему главарь "берущих по справедливости", напав на человека с грозным голосом,
решил, что это, бесспорно, провинциал.
И теперь, когда мы ознакомились с нравами агентов г-на де Муши, нас ничуть не
удивляет, что они не явились на призыв лакея. Зато эти призывы были, по-видимому,
услышаны молодым человеком, вышедшим из особняка Колиньи. Поняв, что происходит, он
обмотал плащом левую руку, правой выхватил шпагу и бросился вперед, восклицая:
- Держитесь, сударь! Вы звали на помощь, и вот она!
- Звал на помощь вовсе не я, - отвечал яростно сражавшийся дворянин, - а этот
крикун Ла Бриш, посчитавший себя вправе, имея против себя пять-шесть жалких убийц,
отрывать от дел благородного человека и перебудить целый квартал.
- Мы вовсе не убийцы, сударь, - возразил главарь банды, - и вы можете судить об
этом по той учтивости, с какой мы на вас напали. Мы всего лишь "берущие по
справедливости", как вам уже известно, воры из хороших семей; у всех у нас собственные
дома, и имеем мы дело только с благородными людьми. Вместо того чтобы призвать на помощь
третьего, что лишь омрачает дело, вам стоило бы со всей любезностью сдаться, и тогда нам не
пришлось бы прибегать к насильственным мерам: мы ненавидим их до глубины души.
- Вы не получите ни пистоля! - воскликнул дворянин, оказавшийся жертвой нападения.
- Ах, бандиты! Ах, канальи! Ах, мерзавцы! - воскликнул, бросаясь в самую гущу
схватки, дворянин, вышедший из дома адмирала.
И тут крик одного из "берущих по справедливости" доказал, что новоприбывший перешел
от угроз к действиям.
- Ну что ж, - заявил главарь банды, - раз вы так упрямы, полагаю, что пора кончать.
И, казавшаяся бесформенной во мраке, группа оживилась; стали раздаваться еще более
громкая ругань и крики раненых, а на многочисленных клинках и лезвиях кинжалов заиграли
искры.
Ла Бриш, сражавшийся изо всех сил, продолжал звать на помощь. Он делал это
осмысленно, убедившись, что один раз этот прием сработал.
И в данной обстановке его призывы вновь сыграли желаемую роль.
- Мы же не можем хладнокровно допустить, чтобы эти трое были убиты, - заявил
принц де Ларош-сюр-Йон, выхватывая шпагу.
- Это верно, принц, - согласился герцог де Монпансье, - и, по правде говоря, мне
стыдно, что я так задержался.
И молодые люди в ответ на призыв Ла Бриша, точно так же как за мгновение до этого
сделал дворянин, вышедший из особняка Колиньи, бросились к месту схватки, восклицая:
- Держитесь, господа, мы тоже с вами! Бьемся насмерть! Насмерть! "Берущие по
справедливости", уже сражавшиеся лицом к лицу с тремя противниками, к тому времени
потеряли двоих, а теперь, видя, что неожиданное подкрепление наступает на них с тыла,
решили предпринять последнее усилие, хотя их осталось лишь девять против пятерых.
Главарь остался в числе пяти сражаться с тремя первыми противниками, четверо же
повернулись к ним спиной, чтобы отразить натиск г-на де Монпансье и г-на де Ларош-сюр-Йон.
- Бьемся насмерть, господа дворяне, ибо вы сами этого непременно хотите! -
воскликнул главарь.
- Бьемся насмерть! - повторила за ним вся банда.
- Вот это да! Как вам это нравится, сотоварищи мои? Значит, насмерть? - подхватил
дворянин, вышедший из особняка Колиньи. - Что ж, согласен, насмерть так насмерть!
Получайте!
И, устремившись вперед насколько позволял ему его небольшой рост, он пронзил шпагой
тело одного из бандитов.
Тот вскрикнул, сделал три шага назад и замертво свалился на мостовую.
- Прекрасный удар, сударь! - произнес дворянин, на которого напали первым. - Но я
думаю, что смогу нанести удар не хуже. Получайте!
Он изловчился и вонзил до конца клинок шпаги в живот другого бандита.
Почти одновременно с этим кинжал герцога де Монпансье по самую рукоятку вошел в
горло одного из противников.
Бандитов осталось всего шестеро против пятерых - иными словами, ситуация стала
складываться не в их пользу, как неожиданно двери особняка Колиньи широко распахнулись, и
адмирал, сопровождаемый двумя факелоносцами и четырьмя вооруженными лакеями,
проследовал через освещенную арку в ночном халате и с обнаженной шпагой в руках.
- Эй, вы, негодяи! - воскликнул он. - Что тут еще такое? Очистите улицу, и живо,
иначе я вас всех как воронов приколочу гвоздями к воротам моего дома!
А затем он обратился к лакеям:
- Ну-ка, молодцы, покажите этим прохвостам!
И, подавая личный пример, первым ринулся к месту схватки.
Против такого натиска устоять было невозможно.
- Спасайся, кто может! - воскликнул главарь, парируя, однако с опозданием, удар
шпаги, успевшей проткнуть ему руку. - Спасайся, кто может! Это принц де Конде!
И, резко дернувшись влево, он быстро понесся прочь.
Увы, пятеро его товарищей уже не смогли воспользоваться столь милосердным советом.
Четверо покоились на земле, а пятый вынужден был прижиматься спиной к стене, чтобы не
упасть.
Тот, что стоял у стены, оказался там в результате действий принца де Ларош-сюр-Йон, так
что каждый исполнил свой долг.
Дворяне же отделались царапинами или легкими ранениями.
Тот дворянин, на кого напали первым, теперь, к величайшему своему изумлению, узнал,
что раньше всех пришел к нему на помощь не кто иной, как принц де Конде, и тогда он
повернулся в его сторону и почтительно поклонился.
- Монсеньер, - сказал он, - я благодарю Провидение дважды: за то, что оно спасло
мне жизнь, и за то, что орудием спасения оно избрало, да не обидятся на меня эти благородные
сеньоры, самого храброго дворянина Франции.
- Клянусь верой, сударь! - воскликнул принц. - Я счастлив, что случайно оказался в
этот ночной час у моего кузена-адмирала и лишь благодаря этому сумел стать вам полезен. К
тому же вы в лестных словах описали то малое, что я сделал для вас, и я обязан спросить у вас
ваше имя.
- Монсеньер, меня зовут Годфруа де Барри.
- А! - живо отозвался Конде, - барон из Перигора, сеньор де ла Реноди?
- И один из моих лучших друзей, - добавил адмирал, протягивая одну руку ла Реноди, а
другую - принцу де Конде. - Но, если не ошибаюсь, - продолжал адмирал, - уже давно на
королевской мостовой не собиралось столь великолепное и блистательное общество. Позвольте
представить: господин герцог де Монпансье и господин принц де Ларош-сюр-Йон.
- Собственной персоной, господин адмирал! - воскликнул принц де Ларош-сюр-Йон (в
это время ла Реноди повернулся к нему и его спутнику, приветствуя обоих), - и если бы этим
беднягам приятно было узнать, что пропуска в ад выданы им далеко не простолюдинами, они
бы умерли спокойно и с чувством удовлетворения!
- Господа, - заявил адмирал, - двери дома Колиньи открыты. Это означает, что, если
вы соблаговолите оказать мне честь и зайти подкрепиться, вы будете желанными гостями.
- Спасибо, кузен, - произнес г-н де Конде. - Вы знаете, что я ушел от вас десять минут
назад и направляюсь к себе домой. Но, уходя, я не помышлял, что буду иметь удовольствие
встретить у ваших ворот благородного человека, с которым вы меня обещали познакомить.
И он учтиво поклонился ла Реноди.
- Этого дворянина я увидел в деле, кузен, - продолжал принц, - и, ей-Богу, он
держался храбрецом. Вы уже давно в Париже, господин де Барри?
- Я только что приехал, монсеньер, - печальным голосом ответил ла Реноди и бросил
еще один взгляд на того несчастного, который от последнего удара его шпаги нашел свою
смерть на плитах мостовой, - и не ожидал, - добавил он, - что стану повинен в смерти
человека и что не более чем через полчаса после того, как миновал городскую заставу, буду
обязан жизнью великому принцу.
- Господин барон, - откликнулся принц де Конде, с прирожденным изяществом и
учтивостью протягивая молодому человеку руку, - поверьте, что для меня было величайшей
радостью встретиться с вами. Друзья господина адмирала - друзья и принца де Конде.
- Великолепно, мой дорогой принц! - промолвил Колиньи, причем таким тоном, будто
хотел заявить: "То, что вы сейчас сказали, - не пустые слова, и мы к этому еще вернемся".
А затем он обратился к молодым людям:
- А вы, монсеньеры, не желаете ли оказать мне честь и зайти ко мне в дом? Прежде чем я
стал врагом вашего отца, господин де Монпансье или, точнее, прежде чем он стал моим врагом,
мы были добрыми и беззаботными друзьями. Надеюсь, - добавил он с улыбкой, - что
меняются лишь времена, а не сердца.
- Благодарю, господин адмирал, - ответил герцог де Монпансье от своего имени и от
имени принца де Ларош-сюр-Йон, хотя слова Колиньи были обращены именно к нему, - мы
бы с огромной радостью приняли ваше приглашение, пусть даже ненадолго, но отсюда до
особняка Конде далеко: надо будет перейти мосты, пройти по кварталам, пользующимся
дурной славой, а потому мы просим принца оказать нам честь и разрешить сопровождать его.
- Что ж, идите, господа, и да хранит вас Господь! А что касается других, то я бы не
советовал всем "берущим по справедливости" и "обирающим до нитки" встречаться в Париже
с тремя такими храбрецами, как вы.
Вся эта беседа велась чуть ли не на месте схватки, и ноги победителей омывала кровь,
причем никто из них, за исключением ла Реноди, казалось человека иной эпохи, не бросил
взгляд на пятерых несчастных, трое из которых были уже трупами, а двое еще издавали
предсмертные хрипы.
Принц де Конде, принц де Ларош-сюр-Йон и герцог де Монпансье попрощались с
адмиралом и с ла Реноди и двинулись в направлении Мельничного моста, ибо эдикт запрещал
перевозчикам отправлять паромы начиная с девяти часов вечера.
Оставшись наедине с ла Реноди, адмирал протянул ему руку.
- Вы приехали ко мне, не так ли, друг мой? - спросил он.
- Да, я прибыл из Женевы и привез для вас в высшей степени важные новости.
- Заходите! В любое время дня и ночи мой дом - ваш дом.
И он указал на открытую дверь особняка, ожидающую гостя, должно быть хранимого
Всевышним, ибо именно Всевышний только что спас его столь чудесным образом.
Тем временем оба молодых человека (как можно легко догадаться, они вызвались
сопровождать принца не потому, что его надо было охранять, но потому, что хотели сообщить
ему о приключениях короля и мадемуазель де Сент-Андре), рассказывали ему не упуская ни
единой подробности о том самом событии, о каком, притом с гораздо более точными деталями,
принц только что поведал адмиралу.
Новость эта для г-на де Колиньи оказалась совершенно неожиданной. Госпожа
адмиральша, вернувшись домой, заперлась у себя в спальне, не сказав никому ни слова не
только об этом событии (естественно, она не могла предвидеть его), но даже о потере записки
- первопричине происшедшего скандала; получилось так, что, хотя г-н де Конде был
прекрасно осведомлен обо всем остальном, ему было пока еще неизвестно (наши знания всегда
бывают неполными), каким образом и по какой причине весь двор под предводительством г-на
де Сент-Андре и г-на де Жуэнвиля ворвался в зал Метаморфоз.
Этот секрет г-ну де Конде предстояло узнать от двух юных принцев.
И те ему рассказали, чередуясь друг с другом, наподобие пастухов у Вергилия, как
адмиральша расхохоталась до слез; как, все еще плача, когда уже прекратился смех, вынула из
кармана платок, чтобы утереть слезы; как, вынимая платок из кармана, она одновременно
вытащила записку и уронила ее на пол; как ту записку подобрал г-н де Жуэнвиль; как после
ухода госпожи адмиральши юный принц передал записку королеве-матери; как королева-мать,
считая, что записка принадлежит лично адмиральше, ее лучшей подруге, решила устроить ей
сюрприз; как этот сюрприз, единодушно одобренный, был устроен на деле; как, в конечном
счете, этот сюрприз обернулся против тех, кто полагал, что застигнет определенных лиц
врасплох.
Рассказ закончился примерно тогда, когда все уже подошли к воротам особняка Конде.
Принц сделал молодым людям то же предложение, какое до того им сделал адмирал, но они
отказались; зато они признались принцу, в чем истинная причина отказа: они потеряли
драгоценное время на неожиданное происшествие с г-ном де ла Реноди, а у них было еще много
друзей, с которыми они собирались поделиться тем, что сейчас только рассказали г-ну де
Конде.
- Больше всего во всей этой авантюрной истории, - заметил принц де Ларош-сюр-Йон,
в последний раз пожимая руку г-ну де Конде, - меня веселит то, что об этом узнает некто,
влюбленный в мадемуазель де Сент-Андре, и какое у него при этом будет лицо.
- Как? Есть еще и влюбленный? - спросил принц де Конде, удерживая руку г-на де
Ларош-сюр-Йон, собравшегося уходить.
- Вы и об этом не знаете? - спросил молодой человек.
- Господа, я не знаю ничего, - ответил принц, задыхаясь от смеха. - Говорите же,
говорите!
- Браво! - воскликнул герцог де Монпансье. - Это самая веселая часть истории.
- Так вы не знали, - продолжал принц де Ларош-сюр-Йон, - что, кроме жениха и
любовника, у мадемуазель де Сент-Андре есть еще и влюбленный?
- А этот влюбленный, - спросил принц де Конде, - кто он такой?
- О, честно говоря, на этот раз вы спрашиваете слишком много, я тоже не знаю его
имени.
- Он молод или стар? - продолжал расспросы принц.
- Никто не видел его лица.
- Правда?
- Да. Он все время закутывается в широкий плащ, скрывающий нижнюю часть лица.
- Это какой-то испанец, принадлежащий ко двору короля Филиппа Второго, -
предположил герцог де Монпансье.
- И где обретается этот влюбленный или, точнее, его тень?
- Если бы вы чаще бывали в Лувре, мой дорогой принц, то не задавали бы этого
вопроса, - произнес герцог де Монпансье.
- А почему?
- Да потому, что уже шесть месяцев подряд он с наступлением ночи прогуливается под
окнами красавицы.
- Вот как!
- Все обстоит именно так, как я вам говорю.
- И вам неизвестно имя этого человека?
- Нет.
- И вы не видели его лица?
- Никогда.
- Вы бы его узнали по внешнему виду?
- Он всегда закутан в огромный плащ.
- И вы никогда не предполагали, кто бы это мог быть, принц?
- Никогда.
- У вас не возникало никаких подозрений?
- Ни малейших.
- Ну, может быть, кто-то сделал собственные выводы?
- Есть одна догадка среди прочих, - заявил принц де Ларош-сюр-Йон.
- А именно?
- Поговаривают, что это были вы, - ответил герцог де Монпансье.
- Да, у меня много врагов в Лувре!
- Но это ведь не так, верно?
- Прошу прощения, господа, но это был я!
И принц, учтиво попрощавшись за руку с обоими молодыми людьми, вернулся к себе в
особняк, затворил за собой дверь, оставив изумленных господ де Монпансье и де
Ларош-сюр-Йон посреди улицы.
XVII. КАКОВА МАТЬ, ТАКОВ И СЫН
Королева-мать всю ночь не смыкала глаз.
До сих пор ее сын, ребенок слабый, болезненный, едва повзрослевший, женатый на
кокетливой юной королеве, занимался одной лишь любовью, охотой и поэзией, оставив им, то
есть ей и Гизам, полное управление делами, - иными словами, то, что короли называют
бременем государственных обязанностей и что, однако, столь ревностно стараются сохранить
за собой.
Для Екатерины, воспитанной в гуще интриг итальянской политики, политики мелочной и
вздорной, подходящей для маленького герцогства вроде Тосканы, но неприемлемой для
великого королевства, каким становилась Франция, властвовать - означало жить.
Итак, что же мешающее ей появилось на горизонте?
Соперница... Но не в смысле любви со стороны сына: что касается любви со стороны
сына, то в этом отношении она была совершенно спокойна: тот, кто никого не любит, не вправе
требовать, чтобы его любили, - ибо она же не любила ни Франциска II, ни Карла IX.
Зато она, прозорливая флорентийка, была поражена, заметив у сына чувство, дотоле ей
неизвестное в нем и не ею ему навязанное: оно зародилось без ее участия и проявилось
внезапно - точно сверкнувшая молния - на глазах у всего двора, застигнув ее врасплох,
причем в гораздо большей степени, чем остальных.
Еще сильнее пугал ее сам выбор сына: она знала эту девушку, у которой за внешней
оболочкой шестнадцати лет просматривались сверкающие молнии внезапно расцветших
женских притязаний.
Как только настал день, она послала сообщить сыну, что страдает и просит его зайти к
ней.
У себя Екатерина, словно опытный актер в своем театре, была вольна выбирать себе место
и командовать ходом спектакля. Она устроится в тени, где будет наполовину невидима; своего
собеседника она посадит на освещенное место, где он весь окажется на виду.
Вот почему, вместо того чтобы самой пойти к сыну, она разыграла недомогание и
передала просьбу, чтобы тот пришел к ней.
Посланец вернулся и сообщил, что король еще спит.
Екатерина нетерпеливо подождала еще час и направила посланца вновь.
Тот же ответ.
Со все нарастающим нетерпением Екатерина подождала еще час. Король так и не
проснулся.
- О! - пробормотала Екатерина. - Сыновья Франции не имеют обыкновения спать так
поздно. Сон этот чересчур упрям, чтобы быть естественным.
И она сошла с постели, где до того, наполовину укрытая занавесями полога, пребывала в
ожидании и надежде ран зыграть заранее продуманную сцену, и отдала распоряжение, чтобы ее
начали одевать.
Мизансцена менялась. Все, что помогало Екатерине в собственных апартаментах, стало
бы ей помехой в апартаментах сына. Но она считалась достаточно способной комедианткой, так
что перемена места действия ничуть не должна была повлиять на конечный результат.
Туалет был совершен быстро, и, как только все оказалось в порядке, она поспешно
направилась в апартаменты Франциска II.
Екатерина могла войти к королю в любой час как мать к сыну, и никто из лакеев или
офицеров, стоящих на посту в передних и приемных, не осмелился бы ее задержать.
Она проследовала через первый зал и оказалась в личных апартаментах короля, а когда
приподняла портьеру спальни, то увидела его не спящим, не дремлющим в постели, но
сидящим за столом лицом к окну.
Положив локти на стол, сидя спиною к двери, он рассматривал какой-то предмет со столь
пристальным вниманием, что не расслышал, как мать приподняла портьеру и та затем
опустилась. Екатерина замерла у двери. Взор ее, до того тщетно обшаривавший постель,
сосредоточился на Франциске II.
Глаза ее метали молнии, и в них, без сомнения, было больше ненависти, чем любви.
Затем она медленно прошла вперед и почти бесшумно, словно была не живым существом,
а бесплотной тенью, встала за спинкой кресла и заглянула через плечо сына.
Король так ничего и не услышал: он пребывал в экстазе, впившись взглядом в портрет
мадемуазель де Сент-Андре.
Выражение лица Екатерины стало еще жестче и - из-за быстрого сокращения мускулов
- отражало предельную ненависть.
Но, взяв себя в руки, она заставила мускулы лица расслабиться, на губах ее появилась
улыбка, и Екатерина наклонилась, коснувшись собственной головой головы сына.
Франциск вздрогнул от страха, ощутив, как чье-то теплое дыхание, точно ветерок,
пробежало по его волосам.
Он быстро обернулся и увидел мать.
Движением, быстрым, как мысль, он перевернул портрет и положил его на стол лицом
вниз, прикрыв ладонью.
Затем, вместо того чтобы встать и обнять мать, как это было у них заведено, он развернул
кресло и отодвинулся подальше от Екатерины.
Потом он холодно с нею поздоровался.
- Ну что ж, сын мой, - спросила флорентийка, делая вид, что не заметила, до чего
холодно его приветствие, - что случилось?
- Вы меня спрашиваете, что случилось?
- Да.
- Насколько мне известно, матушка, ничего!
- Прошу прощения, сын мой. Случилось, должно быть, нечто совершенно необычайное.
- Почему вы так думаете?
- Потому, что обыкновенно вы не спите до такого часа. Правда, быть может, я ошибаюсь
или мой посланец неверно понял слова дежурного офицера.
Франциск продолжал хранить молчание и рассматривал мать столь же пристально, как и
она его.
- Я за это утро, - продолжала Екатерина, - четыре раза посылала к вам. И мне
отвечали, что вы еще спите.
Она сделала паузу; но король все еще молчал, не сводя с нее взгляда, словно хотел
сказать: "Ну, и что там у вас еще?"
- И потому, - продолжала Екатерина, - я забеспокоилась по поводу этого
непрекращающегося сна и, испугавшись, не заболели ли вы, пришла к вам сама.
- Благодарю вас, мадам, - произнес юный государь и поклонился.
- Никогда больше не пугайте меня так, Франсуа, - настойчиво твердила
флорентийка. - Вы же знаете, как я вас люблю, насколько драгоценно для меня ваше здоровье!
Только не надо больше играть на моих тревогах. Меня и так одолевает множество забот, и мне
только не хватает, в довершение ко всем этим заботам, безразличия моих детей к матери!
Но молодой человек, вероятно, имел собственное мнение. Бледная улыбка заиграла на его
устах, и, протягивая правую руку к матери таким образом, что левая рука продолжала
прикрывать портрет, он произнес:
- Благодарю вас, матушка; в тех преувеличениях, что я от вас сейчас только услышал,
есть и доля истины. Да, мне было трудно, да, я провел довольно... тяжелую ночь и потому
встал на два часа позже обычного.
- О! - воскликнула Екатерина преисполненным печали голосом.
- Однако, - продолжал Франциск II, - сейчас я чувствую себя совершенно нормально
и готов работать с вами, если таково ваше желание.
- Но почему, дорогое мое дитя, - продолжала Екатерина, взяв руку Франциска в свою и
прижав ее к сердцу, а свободной рукой гладя его волосы, - почему вы провели тяжелую ночь?
Разве я не приняла на себя груз государственных дел, оставив на вашу долю лишь радости
королевского звания? Неужели кто-то осмелился утомить вас тем, что должно было бы выпасть
на мою долю? Я предполагаю, что вас взволновали интересы государства.
- Да, мадам, - согласился Франциск II так поспешно, что Екатерина все равно
догадалась бы об обмане, даже если бы она и не знала заранее об истинных причинах волнений
этой ночи, действительно столь беспокойной.
Но она постаралась не проявить ни малейшего сомнения и, напротив, сделала вид, будто
безоговорочно верит словам сына.
- Требовалось принять весьма важное решение, не так ли? - продолжала Екатерина,
явно готовая сбить сына с толку окончательно. - Повергнуть ниц какого-либо врага, исправить
какую-либо несправедливость, облегчить какой-либо налог, утвердить своей властью чей-либо
смертный приговор?
При этих словах Франциск II вспомнил, что и в самом деле накануне у него запрашивали
разрешения назначить на сегодняшний вечер казнь советника Анн Дюбура.
И он живо ухватился за поданную реплику.
- Вот именно, матушка, вы совершенно правы, - ответил он. - Речь шла о смертном
приговоре, что должен быть вынесен одним человеком, пусть даже этот человек и король,
другому человеку. Смертный приговор - наказание до того само по себе тяжкое, что мысли о
нем стали причиной беспокойства, испытываемого мною со вчерашнего дня.
- Вы боитесь, что своей подписью обречете на смерть невинного, не так ли?
- Вот именно, матушка, господина Дюбура.
- У вас прекрасное французское сердце, и вы достойный сын своей матери. Но в данном
случае, клянусь честью, вы не совершите ошибки. Советник Дюбур признан виновным в ереси
тремя независимыми друг от друга юридическими инстанциями, и ваша подпись, которая
требуется для свершения казни сегодня вечером, является чистейшей формальностью.
- Вот это и ужасно, матушка, - произнес Франциск, - достаточно одной чистейшей
формальности, чтобы оборвать человеческую жизнь.
- У вас золотое сердце, сын мой, - продолжала Екатерина, - и я так горжусь вами! Тем
не менее, смею вас разуверить, благополучие государства стоит превыше одной человеческой
жизни и при данных обстоятельствах вам нечего терзать себя сомнениями: нужно, чтобы
советник был мертв, во-первых, потому что эта смерть справедлива, во-вторых, потому что она
необходима.
- Не забывайте, моя дорогая матушка, - заявил юноша после непродолжительных
раздумий, бледный от одолевавших его сомнений, - что я получил два угрожающих письма.
"Обманщик и трус!" - процедила Екатерина сквозь зубы. Затем она улыбнулась и громко
произнесла:
- Сын мой, как раз потому, что вы получили два угрожающих письма по поводу
господина Дюбура, его обязательно следует приговорить к смерти, иначе подумают, что вы
поддались угрозам и ваше милосердие объясняется страхом.
- А вы так считаете? - спросил Франциск.
- Да, я так считаю, сын мой, - отвечала Екатерина, - и если вы, напротив, громогласно
обнародуете оба эти письма, а после них последует приговор, то это обернется величайшей
славой для вас и величайшим позором для господина Дюбура. Те, кто сейчас ни за, ни против
него, станут его противниками.
Франциск, казалось, задумался.
- Судя по содержанию этих двух писем, - продолжала Екатерина, - меня бы не
удивило, если бы оказалось, что эти письма написал друг, а вовсе не враг.
- Друг, мадам?
- Да, - настаивала Екатерина, - друг, заботящийся о благе короля и одновременно о
славе королевства.
Молодой человек отвел свой тусклый взгляд от пронзительного взгляда матери.
Затем, помолчав, поднял голову и спросил:
- Так это вы написали мне оба эти письма, не так ли, мадам?
- О! - произнесла Екатерина многозначи
...Закладка в соц.сетях
