Жанр: Классика
Предсказание
...ердец, - радость меня и так уже ждет.
И затем, наконец, он вышел, легкий и уверенный в будущей победе, как самый
великолепный придворный вельможа, напевая мелодии своей страны, восходящие еще ко
временам Роберта Брюса.
Бедный шотландский солдат был в этот час гораздо более счастлив, чем кузен короля
франков, чем брат короля Наварры, чем молодой и прекрасный Луи де Конде.
Вскоре мы узнаем, что в этот миг говорил и делал принц; но пока мы вынуждены на
короткое время задержаться в обществе метра Роберта Стюарта.
Чтобы не проскучать до четырех часов дня, он, как и было сказано им другу, погрузился в
размышления на две серьезные темы; так что он держал слово и ждал прихода Патрика со
свидания.
С четырех до пяти он все еще ждал, но с заметным нетерпением.
Настал час, когда ему следовало бы находиться перед входом в парламент, чтобы узнать
самые последние новости, уже не относительно приговора советнику Дюбуру, но о решении по
поводу места проведения казни.
В половине шестого он уже не мог усидеть на месте и вышел, оставив записку товарищу,
чтобы тот спокойно его подождал и ровно в семь часов вечера ему будет возвращена форма.
Смеркалось; Роберт поспешил добраться до дверей Дворца правосудия.
Там скопилось много народа; заседание парламента все еще продолжалось. Это, конечно,
объясняло отсутствие Патрика, но ничего не говорило о том, что является предметом
обсуждения.
Только в шесть советники стали расходиться.
То, что узнал Роберт об итогах заседания, привело его в ужас.
Был избран способ казни: советник должен был погибнуть от огня. Единственное, что еще
не было определено, - это дата казни: будет ли она совершена завтра, послезавтра или еще на
день позже, то есть 22-го, 23-го или 24-го.
Быть может, ее отложат еще на несколько дней, чтобы бедная королева Мария Стюарт,
пострадавшая накануне, могла на ней присутствовать.
Но это будет лишь в том случае, если ушиб был достаточно легким, ибо казнь отложат не
более чем на неделю.
Роберт Стюарт ушел с площади Дворца правосудия, намереваясь вернуться на улицу
Баттуар-Сент-Андре.
Однако он неожиданно увидел в отдалении шотландского лучника, спешившего на
поверку в Лувр.
И тут ему пришла в голову идея: проникнуть в Лувр в одеянии друга и узнать там, то есть
из надежного источника, как чувствует себя молодая королева; ведь это было столь роковым
образом связано с тем, сколько осужденному осталось жить.
В распоряжении Роберта было около двух часов, и он направился в Лувр. Ни в первых, ни
во вторых воротах никаких затруднений у него не возникло. Он благополучно прошел во двор.
В это время здесь как раз объявили о прибытии посланца парламента.
То был советник парламента, желавший говорить с королем от имени достопочтенного
собрания, отправившего его в качестве посла.
Вышел Дандело.
Он отправился за распоряжениями короля.
Через десять минут он снова появился, имея поручение проводить к нему советника.
Роберт Стюарт понял, что если он проявит чуточку терпения и сообразительности, то, как
только советник отбудет, удастся узнать все необходимое. И потому он стал ждать.
Советник пробыл у короля более часа.
Прождав уже достаточно времени, Роберт решил не уходить до конца.
Но вот советник вышел.
Его сопровождал Дандело: его лицо было не просто грустным, но угрюмым. Почти
шепотом он сказал несколько слов на ухо капитану шотландской гвардии и удалился.
Эти слова, очевидно, были следствием визита советника.
- Господа, - обратился капитан шотландской гвардии к своим людям, -
предуведомляю вас, что послезавтра нам предстоит чрезвычайное дежурство в связи с казнью
советника Анн Дюбура на Гревской площади.
Роберт Стюарт узнал то, что ему было нужно; задумавшись, он быстро зашагал к воротам;
но внезапно остановился и после нескольких минут глубокого раздумья вернулся, чтобы
затеряться среди своих сотоварищей, что было очень легко сделать, учитывая их число и
ночную тьму.
XI. ЧТО МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ ПОД КРОВАТЬЮ
Когда принц Конде входил в зал Метаморфоз, он назначил Дандело встречу у его
брата-адмирала на следующий полдень.
Принц так торопился рассказать о происшедших накануне событиях адмиралу Колиньи и
особенно Дандело, более молодому и менее суровому, чем его брат, что он прибыл на улицу
Бетизи ранее назначенного часа.
Но Дандело опередил принца. В течение часа он уже находился у Колиньи, и любовные
фантазии мадемуазель де Сент-Андре обсуждались ими гораздо более серьезно, чем могли бы
обсуждаться между принцем и Дандело.
Для этих суровых мужей альянс между маршалом де Сент-Андре и Гизами был не только
семейным: он закладывал основы религиозно-политической лиги против партии кальвинистов,
и то, как повернулось дело советника Анн Дюбура, показывало, что со сторонниками новой
религии церемониться не собираются.
Братья не отрывались от любовной записки, полученной мадемуазель де Сент-Андре; они
лихорадочно искали в памяти, но ни тот ни другой не могли припомнить, чей это почерк, и
тогда они послали записку к госпоже адмиральше (та закрылась у себя в комнате и творила там
молитвы), чтобы выяснить, не окажется ли ее память получше, чем у мужа и деверя.
При иных обстоятельствах и Дандело, и уж конечно Колиньи категорически возражали бы
против того, чтобы их кузен, принц де Конде, ввязался в столь безумную авантюру; однако
даже честнейшие сердца могут иногда пойти на сделку с совестью, если полагают, что в данных
чрезвычайных обстоятельствах уступить необходимо.
Для кальвинистской партии было в высшей степени важно, чтобы г-н де Жуэнвиль не взял
себе в супруги мадемуазель де Сент-Андре, а поскольку представлялось невероятным, что
свидание у мадемуазель де Сент-Андре назначено с принцем де Жуэнвилем, можно было с
уверенностью ожидать, что г-н де Конде, если ему удастся увидеть кого-нибудь, поднимет по
этому поводу большой шум, шум этот дойдет до ушей Гизов, и за ним последует разрыв.
Могло случиться и большее: по всей вероятности, несдержанность Конде перейдет в
досаду, и тогда он, колеблющийся между католицизмом и кальвинизмом, при поддержке
Колиньи и Дандело, быть может, станет протестантом.
Завоевать такого человека для партии было бы не просто победой: это был не просто еще
один человек, но победоносный, и к тому же молодой, красивый и храбрый принц.
И в особняке Колиньи его ждали с нетерпением, в чем, впрочем, он и не сомневался.
Он прибыл, как мы уже говорили, ранее назначенного часа, и оба брата попросили его
подробно рассказать обо всем. Он начал свой рассказ, в котором - отдадим должное его
правдивости - не утаил от своих слушателей ничего из того, что с ним случилось.
Он поведал обо всем, что видел и слышал, не опуская ни единой детали, уточняя даже, в
каком положении он был, когда видел и слышал то или иное.
Человек остроумный, принц подал происшедшее в смешном виде и тем самым
предупредил шутки над собой со стороны тех, кто его слушал.
- Итак, - спросил адмирал, как только принц закончил свой рассказ, - что вы теперь
намереваетесь делать?
- Черт побери! - воскликнул Конде. - Думаю повторить вылазку, что совершенно
естественно, и в связи с этим я более чем когда бы то ни было рассчитываю на вас, мой дорогой
Дандело.
Братья переглянулись.
Они были одного мнения с принцем, но Колиньи счел себя обязанным привести
некоторые соображения против.
Однако стоило ему лишь начать отговаривать принца, как тот взял его за руку и произнес:
- Мой дорогой адмирал, если вы по этому вопросу придерживаетесь иного мнения, чем
я, то лучше поговорим о чем-нибудь другом: мое решение принято, и мне стоило бы слишком
дорого состязаться в разуме и воле с вами, кого я люблю и уважаю больше всех на свете.
И адмирал поклонился, как человек, смирившийся с решением, которое он не в силах
поколебать, тем более что в глубине души он был восхищен настойчивостью своего кузена.
Сошлись на том, что этим вечером, как и накануне, Дандело обеспечит принцу
возможность проникнуть в зал Метаморфоз.
Договорились встретиться без четверти двенадцать в том же коридоре, что и накануне.
Принцу был сообщен пароль, так что он мог войти без затруднений. Потом он попросил
вернуть ему записку.
Тут адмирал вынужден был признаться, что, поскольку ни он сам, ни его брат не сумели
узнать почерк, они распорядились передать ее госпоже адмиральше, чтобы не тревожить ее в
час молитвы.
Дандело взял на себя спросить у невестки в этот же вечер, не узнает ли она почерк
кого-либо из окружения королевы Екатерины, а адмирал пообещал напомнить жене, чтобы она
взяла с собой в Лувр записку.
Как только все эти вопросы были согласованы, Дандело и принц распрощались с
адмиралом: Дандело, чтобы вернуться на свое место службы, а принц, чтобы отправиться
домой.
Остаток дня тянулся для принца столь же медленно и беспорядочно, как и день
предыдущий.
Наконец подошло время: настала половина двенадцатого.
То, что стало известно Роберту Стюарту еще за три часа до прихода принца во дворец,
занимало этим вечером всех.
В Лувре говорили только о предстоящей казни советника Дюбура, назначенной королем
на послезавтра.
Принц нашел Дандело глубоко опечаленным, однако, поскольку эта казнь окончательно и
неоспоримо подтверждала доверие, которым г-н де Гиз, неутомимо преследовавший советника
Дюбура, пользовался у короля, Дандело испытывал отчаянное желание найти разрешение
загадки, тем более что раскрытие этой тайны било по г-ну де Жуэнвилю и, по меньшей мере,
сделало бы его предметом издевательских насмешек в обстановке кровавого триумфа его
врагов-кальвинистов.
Как и накануне, коридор был погружен во мрак, а зал Метаморфоз был освещен одной
лишь серебряной лампой; как и накануне, туалетный столик был подготовлен; как и накануне,
подсвечники застыли в ожидании, чтобы вновь осветить очаровательные прелести.
Только на этот раз балюстр алькова был отворен.
Это было лишним доказательством, что свидание отменено не будет.
И как только принцу показалось, что он слышит шаги в коридоре, он быстро скользнул
под кровать, не раздумывая, однако, над теми проблемами, что смущали его накануне (это
доказывает, что можно привыкнуть ко всему, даже к пребыванию под кроватью).
Принц не ошибся: в коридоре действительно раздавались шаги, направлявшиеся в зал
Метаморфоз; шаги эти стихли у входа, а затем принц услышал легкий скрип двери,
поворачивающейся на петлях.
"Великолепно! - подумал он. - Наши влюбленные сегодня торопятся больше, чем
вчера, и понятно - ведь они не виделись двадцать четыре часа".
Шаги приближались - легкие шаги крадущегося человека.
Принц вытянул голову и увидел голые ноги лучника шотландской гвардии.
"О-о! - удивился принц. - Что бы это значило?"
Подавшись ближе, он помимо ног вошедшего сумел рассмотреть и его туловище.
Он убедился, что не ошибся: в зал вошел лучник шотландской гвардии. Правда, этот
лучник чувствовал себя здесь столь же неуверенно, как и принц накануне: приоткрывал шторы,
приподнимал занавеси и скатерти, но, по-видимому, так и не нашел для себя укромного места;
и вот, оказавшись у постели, он рассудил - точно так же как и принц - что укрыться здесь
вполне возможно, и проскользнул под кровать со стороны, противоположной той, откуда
только что залез г-н де Конде.
Однако прежде чем шотландец успел удобно расположиться под кроватью, он
почувствовал, что к груди ему приставлен кончик кинжала, а прямо в ухо кто-то произнес:
- Я не знаю, кто вы и каковы намерения, что привели вас сюда, но одно слово, одно
движение - и вы мертвы.
- Я не знаю, кто вы и каковы намерения, что привели вас сюда, - теми же словами
ответил новоприбывший, - но условия мне не смеет ставить никто, так что вонзайте в мою
грудь свой кинжал, если это вам угодно, - он направлен точно, а смерти я не боюсь.
- О! - проговорил принц, - вы, похоже, человек храбрый, а храбрых я всегда
приветствую. Я, сударь, принц де Конде, и я вкладываю кинжал в ножны. Надеюсь, что и вы
доверитесь мне и представитесь.
- Я, монсеньер, шотландец и зовут меня Роберт Стюарт.
- Это имя мне неизвестно, сударь. Шотландец промолчал.
- Не угодно ли будет вам, сударь, - продолжал принц, - сказать мне, с какими
намерениями вы пришли в этот зал и что собираетесь делать, спрятавшись под кроватью?
- Вы подали мне пример откровенности, монсеньер, и было бы вполне достойно вас,
если бы вы продолжили и рассказали о том, с какими намерениями сюда прибыли.
- Ей-Богу, сударь, нет ничего проще, - сказал принц, устроившись поудобнее, - я
влюблен в мадемуазель де Сент-Андре.
- В дочь маршала? - уточнил шотландец.
- Вот именно, сударь, в нее. Получив из третьих рук уведомление о том, что она сегодня
ночью встречается тут со своим любовником, я, каюсь, проявил любопытство и пожелал узнать
имя счастливого смертного, который пользуется милостями благовоспитанной девушки, и
потому устроился под этой кроватью, где, однако, мне не слишком удобно, смею вам
признаться. А теперь ваша очередь, сударь.
- Монсеньер, пусть никто не скажет, что у человека неизвестного могут быть основания
в меньшей степени доверять принцу, чем принц доверяет ему: это я позавчера и вчера писал
королю.
- Ах, черт побери! Значит, это вы отправляли свои послания через окно маршала де
Сент-Андре?
- Да, это я.
- Прошу прощения, - произнес принц, - однако...
- Что, монсеньер?
- Если мне не изменяет память, в этих письмах, по крайней мере, в первом, вы угрожали
королю?
- Да, монсеньер, если он не освободит советника Анн Дюбура.
- И чтобы ваша угроза прозвучала более серьезно, вы написали, что убили президента
Минара? - заметил принц, ошеломленный тем, что находится рядом с человеком, написавшим
столь грозное послание.
- Да, поскольку именно я, монсеньер, и убил президента Минара, - ответил шотландец,
ничуть не меняя тональности голоса.
- Возможно, вы даже осмелитесь произвести насильственные действия в отношении
короля?
- Я здесь именно с таким намерением.
- С таким намерением? - воскликнул принц, забывая, что сам находится в опасности и
что его могут услышать.
- Да, монсеньер; но позвольте предупредить ваше высочество, что вы говорите
несколько громко, в то время как наше положение требует от нас, чтобы мы беседовали тихо.
- Вы правы, - согласился принц. - Да, черт побери, сударь, будем говорить тише, ведь
мы говорим о таком, что звучит скверно в дворцах, подобных Лувру.
И он продолжал, понизив голос:
- Черт! Какое счастье для его величества, что тут нахожусь я, хотя и по иному поводу.
- Значит, вы надеетесь, что помешаете осуществлению моего плана?
- Я в этом уверен! Как вам только такое пришло в голову! Заняться королем, чтобы
помешать сжечь советника!
- Этот советник, монсеньер, - самый честный человек на свете!
- Неважно.
- Этот советник, монсеньер, - мой отец!
- А! Тогда другое дело. Так вот, это большое счастье - не для короля, а для вас, - что я
с вами встретился.
- Почему?
- Вы сами увидите... Простите, мне кажется, что-то послышалось... Нет, я ошибся...
Значит, вы спросили, почему для вас большое счастье, что я с вами встретился?
- Да.
- Я вам об этом скажу; но прежде поклянитесь вашей честью, что не будете делать
никаких попыток покушения на короля.
- Такой клятвы я ни за что не принесу!
- Однако, если я дам вам слово принца добыть помилование советнику, что будет тогда?
- Вы дадите ваше слово, монсеньер?
- Да.
- Что ж, я повторю ваши слова: тогда другое дело.
- Итак, даю слово дворянина, что сделаю все возможное, чтобы спасти господина
Дюбура.
- Итак, даю слово Роберта Стюарта, монсеньер: если король даст помилование, его
личность для меня будет священна.
- Двум людям чести достаточно обменяться честным словом - мы это сделали, сударь;
теперь перейдем к другим вопросам.
- Думаю, монсеньер, лучше будет ни о чем не говорить.
- Вы услышали шум?
- Нет, но в любой момент...
- Ба! Тогда у нас достаточно времени, чтобы поговорить о том, как вы попали сюда.
- Очень просто, монсеньер: я проник в Лувр, переодевшись в этот наряд - форму
лучника.
- Значит, вы не лучник?
- Нет, я взял эту одежду у друга.
- Вы могли очень подвести своего друга.
- Нет, я бы тогда заявил, что похитил его форму.
- Ну, а если бы вас убили еще до того, как вы бы успели сделать это заявление?
- Тогда у меня в кармане нашли бы бумагу, свидетельствующую о его невиновности.
- Хорошо, вижу, что вы человек, любящий порядок; но все это не объясняет мне, каким
образом вы попали именно сюда и почему вы очутились под кроватью в этой комнате, где его
величество появляется не чаще четырех раз в году.
- Потому, что его величество этой ночью придет сюда, монсеньер.
- Вы в этом уверены?
- Да, монсеньер.
- А почему вы в этом так уверены? Ну, говорите же!
- Я только что стоял в коридоре...
- В каком коридоре?
- Не знаю, в каком, я первый раз в Лувре.
- Что ж, для первого раза у вас все получается неплохо! Итак, вы находились в
коридоре...
- Спрятавшись за портьерой неосвещенной комнаты, я в двух шагах от себя услышал
шепот. Я насторожился и услышал разговор двух женщин: "Значит, сегодня ночью, как
договорились?" - "Да". - "В зале Метаморфоз?" - "Да". - "Ровно в час король будет там.
Я оставлю ключ".
- Именно это вы и услышали? - поразился принц, опять забыв, где он находится, и
перейдя чуть ли не на крик.
- Да, монсеньер, - заявил шотландец, - другой вопрос: что он собирается делать в этой
комнате?
- Вот именно, - произнес принц. И, отвернувшись, тихо проговорил:
- Так, значит, это король!
- Вы что-то сказали, монсеньер? - переспросил лучник, думая, что эти слова обращены
к нему.
- Я просто поинтересовался, сударь, как вам удалось найти этот зал, вы ведь сейчас
только признались, что в Лувре находитесь впервые.
- О! Все просто, монсеньер, я чуть отодвинул портьеру и проследил взглядом за той, что
сказала про ключ: оставив ключ, она пошла дальше и скрылась в конце коридора. Тогда я
решил рискнуть; однако, услышав приближающиеся шаги, вынужден был опять спрятаться за
гобеленовой портьерой. Тут мимо меня прошел мужчина и скрылся во мраке. Как только он
миновал мое укрытие, я стал следить за ним и заметил, как он остановился подле этой двери,
толкнул ее и вошел. Тогда я сказал сам себе: "Вот он, король!", вверил душу Господу и, не
теряя ни секунды, двинулся тем же путем, который мне по очереди указали сначала женщина, а
потом мужчина. Я не только обнаружил ключ в замке, но и убедился, что дверь приоткрыта;
толкнул ее, а затем вошел, но внутри никого не было. Я подумал, что ошибся: возможно,
человек, который, как я видел, хорошо знает Лувр, находится где-то поблизости. Пришлось
искать место, где можно было бы спрятаться. Увидел кровать... Остальное, монсеньер, вы
знаете.
- Да, черт побери, знаю! Однако...
- Тише, монсеньер!
- Что?
- На этот раз действительно идут.
- Вы дали слово, сударь.
- И вы, монсеньер.
Руки обоих мужчин встретились.
Ковер приглушил легкий шаг - женский.
- Мадемуазель де Сент-Андре! - почти беззвучно произнес принц. - Там, слева от
меня.
В этот момент раскрылась дверь на другом конце зала и вошел юноша, почти ребенок.
- Король! - почти беззвучно произнес шотландец. - Там, справа от меня.
- Черт! - пробормотал принц. - Вот уж о ком, признаться, я и подумать не мог!
XII. ПОЭТЫ КОРОЛЕВЫ-МАТЕРИ
Апартаменты Екатерины Медичи в Лувре, обитые коричневыми тканями и украшенные
темными дубовыми панелями, ее длинное траурное платье (овдовев, она носила его уже
несколько месяцев и будет носить всю жизнь) - все это производило, на первый взгляд,
мрачное впечатление; но достаточно было посмотреть поверх балдахина, под которым она
сидела, чтобы удостовериться в том, что здесь вовсе не некрополь.
И действительно, над балдахином находилась сверкающая радуга с греческим девизом,
подаренная в свое время королем своей снохе, причем текст, как мы, кажется, уже рассказывали
в другой книге, гласил в переводе: "Несу свет и безмятежность".
Вдобавок, если радуги - этого моста между прошлым и будущим, между трауром и
празднеством - оказалось бы недостаточно, чтобы развеять мрачные мысли постороннего,
внезапно оказавшегося в этих апартаментах, то следовало бы просто посмотреть не поверх
балдахина, а под него и увидеть, что там, окруженная семью молодыми женщинами,
прозванными "королевской плеядой", находилось поистине прекрасное создание, сидевшее в
кресле и носившее имя Екатерина Медичи.
Родившаяся в 1519 году, дочь Лоренцо уже перешла сорокалетний рубеж; цвет ее одежд
напоминал про холодную суровость смерти, но живые, проницательные глаза, сиявшие
сверхъестественным блеском, выказывали жизнь во всем ее могуществе и во всей ее красоте.
Более того, лоб цвета слоновой кости, яркий румянец щек, чистота, строгость и благородство
линий лица, надменность взора, застывшие черты лица, постоянно контрастирующие с
живостью глаз, - все делало голову этой женщины похожей на маску римской императрицы, а
если посмотреть в профиль, то застывший взор, неподвижные губы придавали ей вид античной
камеи.
Но сейчас лоб ее, обычно нахмуренный, был ясен; губы, как правило, неподвижные,
наполовину приоткрылись и зашевелились, так что вошедшая госпожа адмиральша еле
сдержала крик удивления при виде улыбки на лице женщины, которая так редко улыбалась.
Впрочем, г-жа де Колиньи сразу догадалась, под каким ветром эта улыбка расцвела.
Рядом с королевой находился его преосвященство кардинал Лотарингский, архиепископ
Реймсский и Нарбонский, епископ Меца, Туля и Вердена, Теруана, Люсона, Баланса, аббат
Сен-Дени, Фекана, Клюни, Мармутье и т.д.
Это был тот самый кардинал Лотарингский, которым, нам приходилось заниматься не
меньше, чем занимаемся мы королевой Екатериной, поскольку он играет важную роль в
истории конца XVI века; тот самый кардинал Лотарингский, второй сын первого герцога де
Гиза, брат Меченого; тот самый кардинал Лотарингский, человек, внезапно обретший все
церковные титулы и блага, известные и неизвестные во Франции, - короче, человек, который,
будучи направлен в Рим в 1548 году, произвел в папском городе такое впечатление своей
молодостью, красотой, грациозностью, внушительным ростом, могучим телосложением,
приятными манерами, остроумием, любовью к наукам, что за все полученное им от природы и
доведенное до совершенства воспитанием и образованием ему был дарован и римский пурпур,
причем эту честь папа Павел III оказал ему уже через год после его приезда.
Он родился в 1525 году; в описываемый нами момент ему было тридцать четыре года. Это
был великолепный и щедрый кавалер, надменный и расточительный, любивший повторять
вместе со своей кумой Екатериной в ответ на упреки в вольном обращении с финансами: "За
все следует возносить хвалу Господу; но надо же и жить".
Его кума Екатерина - раз уж мы так просто, обиходным словом назвали ее - была ему
действительно кумой в полном смысле слова; в те времена она и шага не делала,
предварительно не посоветовавшись с господином кардиналом Лотарингским. Столь
доверительные отношения объясняются духовной властью кардинала над королевой-матерью;
они позволяют понять, отчего при французском дворе Лотарингский дом обладал
неограниченным влиянием и абсолютным могуществом.
Итак, увидев, что кардинал Лотарингский оперся о кресло Екатерины, госпожа
адмиральша поняла смысл улыбки королевы-матери: без сомнения, кардинал рассказывал
какую-нибудь весьма игривую историю, в чем он был непревзойденным мастером.
Кроме того, в непосредственной близости от королевы находились: Франсуа де Гиз и его
сын, принц де Жуэнвиль, жених мадемуазель де Сент-Андре; маршал де Сент-Андре
собственной персоной; принц де Монпансье; его жена Жаклина Венгерская, известная тем, что
она была доверенным лицом Екатерины Медичи; принц де Ларош-сюр-Ион.
Чуть поодаль пребывали: сеньор де Бурдей (Брантом); Ронсар; Баиф, "столь же
прекрасный человек, сколь и плохой поэт", как сказал о нем кардинал Дюперрон-Дора, или, как
говорили о нем современники, "великолепный остроумец, никчемный поэт - Пиндар
Франции".
Тут же был Реми Белло, чьи дурные переводы из Анакреона и поэма о разнообразии
драгоценных камней не снискали ему особенной известности, зато его прославила бодрая
песенка про месяц апрель; Понтюс де Тиар, математик, философ, теолог и поэт, как сказал
Ронсар, "тот самый, кто ввел во Франции сонет"; Жодель, автор первой французской трагедии
"Клеопатра", - да простит его Господь на небесах, как мы простили его на земле, - автор
"Дидоны" - еще одной трагедии, комедии "Евгений" и целой кучи сонетов, канцон, од и
элегий, модных в ту эпоху и забытых в нашу, - в общем, тут была вся "Плеяда", за
исключением Клемана Маро, умершего в 1544 году, и Иоахима Дю Белле, прозванного
Маргаритой Наваррской "французским Овидием".
Причиной, по которой в тот вечер у королевы-матери собрались все эти поэты, при
обычных обстоятельствах вовсе не искавшие общества друг друга, явилось происшествие,
случившееся накануне с юной королевой Марией Стюарт.
Тем не менее, это был предлог, устраивающий всех; по правде говоря, красота, юность,
грация и остроумие этой молодой женщины бледнели в их глазах перед величием и
всемогуществом королевы-матери. Так что после нескольких банальных соболезнований в
связи с этим событием (которое, однако, должно было повлечь за собой столь ужасающие
последствия, как потеря наследника короны), повод визита был совершенно забыт, а в мыслях
остались лишь милости, благодеяния и выгоды для себя и своих близких.
Говорили также о двух угрожающих письмах, направленных королю Франции одно за
другим через окна маршала де Сент-Андре; однако эта тема, не вызвав достаточного интереса,
заглохла сама собой.
С появлением адмиральши все эти улыбающиеся лица внезапно посуровели, а веселая
болтовня сменилась серьезной и строгой беседой.
Можно сказать: в стан союзников прибыл враг.
И действительно, своей суровой религиозностью г-жа адмиральша де Колиньи как бы
бросала тень на семь звезд, окружавших Е
...Закладка в соц.сетях
