Жанр: Классика
Предсказание
...бура невинным?
- Я сужу о нем с точки зрения Господа, сударь, - сказал шотландец, сурово обращая
палец к небесам.
- Да, - заметил президент, - а с точки зрения людей?
- А полагаете ли вы, метр Минар, - спросил шотландец, - что даже с точки зрения
людей процесс был честным?
- Трое епископов осудили его, сударь, трое епископов вынесли одно и то же заключение
- все три заключения совпали.
- А эти епископы не были ли в данном деле одновременно и судьями, и одной из сторон?
- Боюсь, что так, сударь; но как бы иначе гугенот смог обратиться к католическим
епископам?
- А почему вы решили, что ему следует к ним обратиться, сударь?
- Это вопрос весьма серьезный, - заявил метр Минар, - и чреватый затруднениями.
- Так вот, похоже, этим вопросом парламент решил пренебречь.
- Вы верно сказали, сударь, - заметил президент.
- Что ж, сударь, мой соотечественник решил, что именно вам принадлежит честь
организации этого осуждения.
И тут президенту вдруг стало стыдно отступить перед одним человеком после того, как он
только что расхвастался перед десятью другими по поводу того самого поступка, в связи с
которым ему сейчас задавались вопросы; обменявшись взглядами со своими родственниками,
молчаливо поддержавшими его и придавшими тем самым ему сил, он сказал:
- Сударь, истина вынуждает меня заявить, что, действительно, при данных
обстоятельствах я пожертвовал во имя долга самыми искренними, самыми нежными
дружескими чувствами по отношению к своему собрату Дюбуру.
- А! - хмыкнул шотландец.
- Так вот, сударь, - спросил метр Минар, начавший терять терпение, - куда же мы
движемся?
- К цели, и она уже близка.
- Послушайте, какое это имеет значение для вашего соотечественника, повлиял ли я на
решимость членов парламента или не повлиял?
- Огромное.
- И в чем же оно заключается?
- А в том, что моему соотечественнику представляется, что вы, породив это дело,
должны сами с ним покончить.
- Не понимаю, - пробормотал президент.
- Это очень просто: вместо того чтобы воспользоваться своим влиянием и обеспечить
вынесение обвинительного приговора, сделайте то же самое и обеспечьте вынесение приговора
оправдательного.
- Но, - тут выступил один из нетерпеливых племянников, - поскольку ваш советник
Анн Дюбур уже приговорен, как же вы хотите, чтобы мой дядя теперь обеспечил его
оправдание?
- Приговорен! - воскликнул шотландец. - Вы сказали, что советник Дюбур уже
приговорен?
Президент бросил испуганный взгляд на проговорившегося племянника.
Но племянник не заметил этого взгляда или не счел нужным обратить на него внимание.
- Да, да, приговорен, - подтвердил он, - приговорен сегодня, в два часа дня... Дядя,
ведь вы же именно так и сказали, или я ослышался?
- Вы не ослышались, сударь, - обратился шотландец к молодому человеку, истолковав
молчание президента именно так, как его и следовало истолковать.
А затем он заявил Минару:
- Так, значит, сегодня, в два часа, советник Дюбур был приговорен?
- Да, сударь, - пробормотал Минар.
- Но к чему? К покаянию? Минар промолчал.
- К тюремному заключению?
Ответа со стороны президента не последовало. С каждым вопросом шотландца лицо его
становилось все бледнее, при последнем же губы посинели.
- К смерти? - спросил он наконец.
Президент кивнул.
Как бы он ни уклонялся от ответа, кивок означал подтверждение.
- Ну, хватит! - заявил шотландец. - В конечном счете, пока человек еще не мертв,
нельзя впадать в отчаяние, и, как говорит мой друг, поскольку вы это дело породили, вы можете
с ним покончить.
- Каким образом?
- Обратившись к королю с просьбой об отмене приговора.
- Но, сударь, - возразил метр Минар (каждый раз, когда менялась обстановка разговора,
он, казалось, делал прыжок через пропасть и тотчас же оказывался у края другой, однако тут же
приходил в себя), - но, сударь, если бы у меня появилось намерение проявить милосердие к
Анн Дюбуру, король бы никогда не согласился на это.
- Это почему же?
- Да хотя бы потому, что письмо, только что прочитанное вами, отчетливо выражает его
волю.
- Да, на первый взгляд.
- Как это на первый взгляд?
- Тут нет ни малейших сомнений: письмо короля, как я уже имел честь вам сообщить,
было завернуто в письмо герцога де Гиза. Так вот, это письмо герцога де Гиза, которое я вам
еще не читал, я теперь прочту.
И молодой человек вновь достал пергамент; однако на этот раз, вместо того чтобы читать
послание короля, он прочел письмо Франсуа Лотарингского.
Оно было составлено в следующих выражениях:
"Господин брат мой!
Вот, наконец, и письмо Его Величества; я с огромным трудом добился его подписи и
вынужден был чуть ли не водить его пером, чтобы заставить короля начертать несчастные
восемь букв, составляющих его имя. Похоже, в окружении Его Величества есть некий
неизвестный друг этого проклятого еретика. Так поспешите же из опасения, что король
может переменить свое решение или помиловать советника в случае его осуждения.
Ваш почтительный брат
Франсуа де Гиз.
17 декабря 1559 года от Рождества Христова".
Шотландец поднял голову.
- Вы хорошо все расслышали, сударь? - спросил он президента.
- Великолепно.
- Надо ли мне второй раз прочитать письмо из опасения, что какие-то моменты могли
пройти мимо вашего внимания?
- Этого не требуется.
- Не хотите ли удостовериться, что здесь стоит подлинная подпись принца
Лотарингского и настоящая его печать?
- Мне вполне достаточно ваших слов.
- Итак, какой же вывод вы делаете из этого письма?
- Что король колебался, прежде чем подписать, сударь, но в конце концов подписал.
- Однако подписал скрепя сердце, и если, к примеру, человек, подобный вам, господин
президент, заявит коронованному ребенку, именуемому королем: "Государь, мы ради примера
вынесли приговор советнику Дюбуру, но надо, чтобы ваше величество помиловали его ради
торжества правосудия", то король, которому господин де Гиз вынужден был вложить в руку
перо, чтобы он начертал восемь букв собственного имени, его помилует.
- А если моя совесть протестует против того, что вы от меня хотите, сударь? - спросил
президент Минар, явно намереваясь сохранить за собой поле боя.
- Умоляю вас, сударь, не забывать о клятве, которую дал мой друг-шотландец, убивая
Жюльена Френа, что он лишит жизни, как и секретаря, всех тех, кто прямо или косвенно
способствовал бы вынесению приговора советнику Дюбуру.
В этот миг почти несомненно тень убитого канцеляриста, точно изображение,
появившееся из волшебного фонаря, пробежала по стене столовой, и президент отвернулся,
чтобы ее не видеть.
- То, что вы говорите, лишено смысла! - заявил он молодому человеку.
- Лишено смысла? Это почему, господин президент?
- Но ведь вы обратились ко мне с угрозой, ко мне, члену суда, и в моем собственном
доме, в кругу моей семьи.
- Это для того, чтобы вы, сударь, задумавшись о доме и о семье, испытали чувство
жалости хотя бы к самому себе, если уж Господь не вложил вам в сердце это чувство по
отношению к другим.
- Мне представляется, сударь, что, вместо того чтобы раскаяться и принести извинения,
вы продолжаете мне угрожать?
- Я уже сказал вам, сударь, что тот, кто убил Жюльена Френа, приговорил к смерти всех,
кто помешает выпустить на свободу Анн Дюбура и спасти ему жизнь, причем он, опасаясь, что
ему не поверят на слово, начал с убийства секретаря, и не столько потому, что считал его
виновным, сколько потому, что хотел этой смертью дать повод противникам, какими бы
высокопоставленными они ни были, для раздумий о своем спасении. Так вы попросите у
короля помилования для Анн Дюбура? Я требую ответа от имени моего друга.
- А! Вы требуете ответа от имени убийцы, от имени головореза, от имени вора? - в
отчаянии воскликнул президент.
- Прошу не забывать, сударь, - заявил молодой человек, - что вы вольны мне ответить
"да" или "нет".
- А значит, я волен вам ответить "да" или "нет"?
- Вне всякого сомнения.
- Ну что ж, скажите вашему шотландцу, - прорычал президент, выведенный из себя
самим хладнокровием собеседника, - скажите вашему шотландцу, что есть такой человек, по
имени Антуан Минар, один из президентов суда, тот самый, кто лично осудил на смерть Анн
Дюбура, и что этот президент не отступает от своего слова, и это он вам докажет завтра.
- Ну что ж, сударь, - без единого жеста и без малейшего намека на проявление чувств
произнес Роберт Стюарт, повторяя почти те же самые слова, которые сейчас только были ему
сказаны, - знайте же, что есть такой шотландец, тот самый, кто осудил на смерть господина
Антуана Минара, одного из президентов суда, и что этот шотландец не отступает от своего
слова, и это он вам докажет сегодня.
Произнося последние слова, Роберт Стюарт, сунувший правую руку под плащ, вынул
один из пистолетов, бесшумно взвел курок и, прежде чем у кого-либо мелькнула мысль ему
помешать, быстрым движением прицелился в г-на Минара, находившегося по другую сторону
стола, - иными словами, почти в упор, и нажал на спуск.
Господин Минар опрокинулся навзничь вместе с креслом. Он был мертв. Если бы на
месте семьи президента оказалась какая-нибудь другая, она бы, без сомнения, постаралась
схватить убийцу; но тут ничего подобного не произошло: все родственники убитого президента
помышляли только о собственной безопасности - одни кинулись в буфетную и стали
испускать оттуда отчаянные крики, другие залезли под стол и боялись даже подать голос.
Воцарилось всеобщее смятение, и Роберт Стюарт, в определенном смысле оставшийся один в
этой столовой, откуда, казалось, все скрылись по тайному ходу, медленно удалился поступью
льва, как сказал Данте, причем никто и не подумал воспрепятствовать ему.
IV. У ШОТЛАНДСКИХ ГОРЦЕВ
Было около восьми часов вечера, когда Роберт Стюарт вышел из дома метра Минара и в
одиночестве вернулся на Старую улицу Тампль, которая в ту эпоху становилась ближе к ночи
еще пустыннее, чем она выглядит сегодня, и произнес два выразительных слова, имея в виду
тех двоих, что были им убиты:
- Уже двое!
Он не считал того, кого уложил на берегу Сены: то была расплата за друга - Медарда.
Оказавшись перед ратушей - иными словами, на Гревской площади, где казнили
приговоренных, - он машинально обвел глазами это место, где обычно ставили виселицу, а
потом подошел поближе.
- Вот здесь, - произнес он, - Анн Дюбур претерпит страдания за свой непокорный дух,
если король его не помилует. Но как заставить короля его помиловать?
С этими словами он удалился.
Повернув на улицу Кожевников, он дошел до двери, над которой поскрипывала вывеска:
"МЕЧ КОРОЛЯ ФРАНЦИСКА I"
Какое-то мгновение он, казалось, хотел войти, но тут его осенило:
"Было бы непростительной глупостью зайти в эту таверну, - подумал он, - через десять
минут тут будут лучники... Нет, пойду-ка я к Патрику".
Он быстро пересек улицу Кожевников и мост Нотр-Дам, по пути бросив взгляд на то
место, где накануне он убил Жюльена Френа, затем, проследовав широким шагом через Сите и
мост Сен-Мишель, вышел на улицу Баттуар-Сент-Андре.
Там, точно так же как это было на улице Кожевников, он остановился у дома с вывеской,
похожей на предыдущую, только надпись на ней была другая:
"ШОТЛАНДСКИЙ ЧЕРТОПОЛОХ"
"Вот тут-то и живет Патрик Макферсон, - сказал он себе, поднимая голову, чтобы
отыскать окно, - там, наверху, под самой крышей, есть маленькая комнатка, куда он приходит
в те дни, когда свободен от дежурства в Лувре".
Всеми силами он старался разглядеть окно мансарды, но ему мешала выступающая
кровля.
И тогда он толкнул дверь, которую, если бы она была
закрыта, он бы вышиб эфесом шпаги или рукояткой пистолета, но вдруг дверь отворилась
сама и появился мужчина в форме лучника шотландской гвардии.
- Кто идет? - спросил он, почти приблизившись к молодому человеку.
- Соотечественник, - ответил наш герой по-шотландски.
- О-о, Роберт Стюарт! - воскликнул лучник.
- Он самый, мой дорогой Патрик.
- И какой случай занес тебя на эту улицу к моей двери в такой час? - спросил лучник,
протягивая обе руки другу.
- Хочу попросить тебя об услуге, дорогой мой Патрик.
- Говори, только побыстрее.
- У тебя нет времени?
- Я тут ни при чем: понимаешь, поверка в Лувре в половине десятого, а на колокольне
церкви святого Андрея только что пробило девять; ну, хорошо, слушаю.
- Друг мой, речь идет вот о чем. Последний эдикт выставил меня из моей гостиницы.
- Ах, да, я понимаю: ты той самой веры, и тебе нужны два поручителя-католика.
- Мне некогда было их искать, да мне их, наверно, и не найти; а если я буду этой ночью
шататься по улицам Парижа, меня, возможно, арестуют. Ты сможешь на два-три дня разделить
свою комнату со мной?
- Если тебе этого хочется, могу на две или три ночи, или вообще на все ночи в году, если
это тебе доставит удовольствие; но что касается дней, то тут уже другое дело.
- А почему, Патрик? - спросил Роберт.
- Да потому, - ответил лучник со смущенно-тщеславным видом, - что, после того как
я имел удовольствие видеть тебя в последний раз, я обрел шанс одержать победу.
- Ты, Патрик?
- Тебя это удивляет? - спросил лучник, переваливаясь с ноги на ногу.
- Нет, конечно; но это очень некстати, вот и все. Роберт, похоже, не собирался
расспрашивать дальше; но самолюбию его соотечественника такая скромность казалась
излишней.
- Да, дорогой мой, - заявил тот, - дело просто-напросто в том, что жена одного из
советников парламента оказала мне честь влюбиться в меня по уши, и я, дорогой друг, со дня на
день жду, что буду иметь честь ее принять.
- Дьявол! - взорвался Роберт. - Ну хорошо, Патрик, считай, что я ничего не говорил.
- С какой стати? Ты что, принимаешь мою откровенность за отказ? Полагаю, что в один
прекрасный день эта добропорядочная дама, как говорит господин де Брантом, согласится
подняться в мое роскошное жилище, и (заметь, это всего лишь предположение) тогда ты
заранее уйдешь; в противном случае ты живешь у меня вплоть до того самого дня, когда тебе
разонравится у меня жить; согласись, может ли что-нибудь быть лучше?
- Вот именно, дорогой Патрик, - согласился Роберт (он отказался бы от своего плана
лишь с величайшим сожалением), - принимаю твое предложение с признательностью и с
нетерпением буду ждать, когда выпадет случай отплатить тебе тем же, в какой бы форме ни
удалось бы это сделать.
- Отлично! - воскликнул Патрик, - но разве с друзьями, с соотечественниками, с
шотландцами говорят о признательности? Это похоже на... Э, подожди-ка!
- Что такое? - спросил Роберт.
- О! Одна идея! - громко произнес Патрик; его, похоже, внезапно осенила какая-то
мысль.
- О чем речь? Ну, говори же!
- Друг мой, - начал Патрик, - ты можешь оказать мне большую услугу.
- Большую услугу?
- Огромную услугу.
- Говори, я в твоем распоряжении.
- Спасибо! Только...
- Ну, договаривай же!
- Ты знаешь, что мы с тобой одного роста?
- Приблизительно.
- Одного телосложения?
- Я так полагаю.
- Встань на лунный свет, я на тебя посмотрю. Роберт выполнил просьбу друга.
- А ты знаешь, что у тебя великолепный камзол? -продолжал Патрик, распахнув плащ
друга.
- Ну уж и великолепный!
- И совсем новый.
- Я купил его три дня назад.
- Правда, немного темноват, - заметил Патрик, - но она увидит в этом желание
получше спрятаться от посторонних взглядов.
- К чему ты клонишь?
- Вот к чему, дорогой Роберт: насколько приветлива ко мне дама моей мечты, настолько
неприветлив ее муж. Дошло до того, что, проходя мимо лучника шотландской гвардии, он
косит на него взглядом, преисполненным язвительности и злобы, так что ты понимаешь, какое
у него будет выражение, когда он увидит шотландскую форму на площадке собственной
лестницы.
- Понимаю великолепно.
- И эта женщина посоветовала мне, - продолжал Патрик, - более не показываться у
нее в доме в моем национальном костюме. В результате этого я до самого конца дня
размышлял, как честным путем раздобыть одежду, чтобы с успехом заменить мою
собственную; твой костюм, хоть и довольно мрачен, но, пожалуй, именно из-за своего цвета
поможет мне достигнуть той цели, на которую я рассчитываю. Одолжи мне его по дружбе на
завтра, а я все устрою таким образом, что в следующие дни он мне не понадобится.
Последние слова шотландца, выражавшие исключительную уверенность в себе,
характерную для его соотечественников не только в то время, но и в наши дни, заставили
Роберта Стюарта улыбнуться.
- Моя одежда, мой кошелек и мое сердце всегда твои, дорогой друг, - ответил он. -
Только учти, что, вероятно, мне самому придется выйти завтра, так что на этот случай одежда
может оказаться мне все-таки необходима.
- Дьявол!
- Как говорил древний философ, все мое ношу с собой.
- Клянусь святым Дунстаном, это огорчительно!
- И меня приводит в отчаяние.
- К тому же, по правде говоря, чем больше я смотрю на твой камзол, тем больше мне
кажется, что он сделан как раз на меня! - воскликнул Патрик.
- Это прямо-таки чудо, - сказал Роберт, казалось желая подтолкнуть своего друга на
какое-нибудь новое предложение.
- А нет ли какого-нибудь средства избежать подобного неудобства?
- Я такого не знаю; но ты человек с воображением, ищи.
- Есть одно! - воскликнул Патрик.
- Какое?
- Оно годится, если муж твоей любовницы не испытывает такого же страха перед
господами лучниками шотландской гвардии, как муж моей.
- У меня нет любовницы, Патрик, - серьезно произнес Роберт.
- Тогда вот что, - предложил лучник, увлеченный осуществлением своей идеи и,
следовательно, не думающий ни о чем другом, - в таком случае тебе безразлично, какой будет
у тебя костюм.
- Совершенно безразлично, - подтвердил молодой человек.
- Так вот, раз я беру твой, бери мой.
На этот раз Роберту Стюарту удалось подавить улыбку.
- Как это? - спросил он, точно до конца не понял.
- У тебя нет неприязни к шотландской форме?
- Ни малейшей.
- Что ж, если у тебя будет неотложная необходимость выйти - ты выйдешь в моей
форме.
- Ты прав, действительно ничего не может быть проще.
- К тому же, это даст тебе право беспрепятственного входа в Лувр. Роберт задрожал от
радости.
- Это мое заветное желание, - улыбаясь, признался он.
- Тогда отлично. До завтра!
- До завтра! - ответил Роберт Стюарт, пожимая руку другу.
Патрик задержал ее в своей руке.
- Ты забыл одну вещь, - заявил он.
- Какую?
- По правде говоря, весьма полезную: ключ от моей комнаты.
- Клянусь верой, действительно, полезную! - воскликнул Роберт. - Давай же!
- Бери! Доброй ночи, Роберт!
- Доброй ночи, Патрик!
И два молодых человека, во второй раз пожав друг другу руки, пошли каждый своей
дорогой: Патрик - к дверям Лувра, Роберт - к двери Патрика.
Оставим того из них, кто направился в Лувр, куда он попал как раз вовремя, чтобы не
опоздать на вечернюю поверку, и последуем за Робертом Стюартом. Повозившись с двумя или
тремя дверями, он нашел, наконец, ту, к которой подошел его ключ.
В очаге догорала виноградная лоза, освещая комнатку юного гвардейца. Это была
опрятная клетушка, похожая на жилище студента наших дней.
Там стояла аккуратно убранная кушетка, находился небольшой ларь, два соломенных
стула и стол; на столе в керамическом кувшинчике с удлиненным горлышком еще дымился
фитилек сальной свечки.
Роберт взял головешку и, раздув ее, зажег свечку от вспыхнувшего пламени.
После этого он уселся за небольшим столом и, опершись лбом о сомкнутые ладони,
глубоко задумался.
"Так вот, - наконец сказал он самому себе, отбрасывая волосы со лба, словно снимая
огромную тяжесть, - так вот, я напишу королю".
И он поднялся.
На плите очага он нашел перо и пузырек с чернилами; но, как он ни искал, ни в ящике
стола, ни в одном из трех ящиков ларя он не нашел и намека ни на бумагу, ни на пергамент.
Он продолжил поиски, но тщетно: его товарищ несомненно израсходовал последний
листочек на письмо своей советнице.
И в отчаянии он вновь уселся за стол.
- О! - произнес он, - из-за отсутствия какого-то клочка бумаги я не смогу испробовать
это последнее средство?
Пробило десять; в те времена, в отличие от наших дней, торговцы не работали до
полуночи, так что затруднение было нешуточным.
Но вдруг он вспомнил про письмо короля, которое было при нем, и достал его из-за
пазухи, решив использовать для своего замысла оборотную сторону листка.
Взяв чернильницу и перо, он написал следующее:
"Государь!
Осуждение советника Анн Дюбура несправедливо и кощунственно. Вашему Величеству
закрывают глаза и Вас заставляют проливать самую чистую кровь в Вашем королевстве.
Государь, Вам кричит человек из толпы: откройте глаза и посмотрите на пламя
костров, пылающих по всей Франции, - их разожгли окружающие Вас честолюбцы.
Государь, откройте уши и послушайте жалобные стоны, доносящиеся с Гревской
площади до самого Лувра.
Слушайте и смотрите, государь! Как только Вы увидите пламя и услышите стоны, Вы
несомненно свершите помилование".
Шотландец перечитал письмо и сложил его так, чтобы оборотная сторона королевского
послания с его обращением стала лицевой; при этом, естественно, оборотная сторона его
письма стала не чем иным, как лицевой стороной послания короля.
- Итак, - пробормотал он, - каким способом доставить письмо в Лувр? Дождаться
Патрика, когда он придет завтра? Это может оказаться слишком поздно. Кроме того,
несчастного Патрика могут арестовать как моего соучастника. Я и так уже навлекаю на него
опасность, воспользовавшись его гостеприимством. Что же делать?
Он встал у окна и попытался придумать что-нибудь. В столь отчаянной ситуации охотно
посоветуешься и с неодушевленными предметами.
Мы уже говорили, что для декабря день был великолепным.
У свежего воздуха, у звездного неба, у погруженной в тишину ночи Роберт спрашивал
совета, как ему быть.
Из мансарды Патрика, расположенной в самой высокой части дома, он разглядывал
башни королевского дворца.
Деревянная башня, расположенная в самом дальнем углу дворца и смотрящая чуть ли не
прямо на Нельскую башню, находясь между рекой и внутренним двором Лувра, великолепно
прорисовывалась при фантастическом лунном свете.
При виде этой башни Роберт, казалось, обрел искомое средство препроводить свое письмо
к королю; вернув пергамент в карман, он погасил свечку, надел шляпу, завернулся в плащ и
быстро спустился по лестнице.
За несколько дней до этого был издан ордонанс, запрещающий всем прохожим и
лодочникам пересекать Сену начиная с девяти вечера.
Теперь было десять: нечего было и мечтать о пароме.
Единственно возможной для Роберта дорогой оставалась та, по которой он уже
проследовал, поэтому необходимо было вернуться тем же путем, что он избрал, покинув
Гревскую площадь.
И он направился к мосту Сен-Мишель, оставляя по левую руку Бочарную улицу, чтобы
избежать риска встретиться с дворцовой стражей, и через мост Нотр-Дам вышел на сеть улиц,
которые должны были привести его к Лувру.
Лувр был завален камнем, гравием и строительным лесом еще со времен правления
Франциска I.
Он скорее напоминал выемку карьера или один из незавершенных дворцов, обратившихся
в руины еще до окончания строительства, чем местожительство короля Франции.
Было, однако, вовсе несложно проскользнуть между каменными блоками, окружавшими
Лувр как снаружи, так и изнутри.
Перепрыгивая с камня на камень, перескакивая через ямы и канавы, Роберт Стюарт,
двигаясь вдоль Сены, в конце концов оказался в ста шагах от главного входа в Лувр,
выходившего лицом к реке и занимавшего все пространство вдоль нынешней набережной;
затем он обогнул здание, прошел до Новой башни и, увидев два освещенных окна, поднял из
канавы камешек, вложил его в пергамент и обвязал снятым со шляпы шнурком; потом,
отступив на два-три шага, чтобы замахнуться по всем правилам, он рассчитал расстояние,
примерился, словно собираясь бросить мяч, и запустил камень вместе с пергаментом в одно из
освещенных окон второго этажа.
Звон разбитого окна и последовавший за этим шум внутри помещения дал ему знать, что
его послание прибыло по назначению, а если оно не попадет к королю, то не по вине курьера.
"Чудесно, - одобрил он самого себя. - Теперь надо подождать, и завтра увидим,
произвело ли письмо желаемый эффект".
И, удаляясь, он осмотрелся, желая убедиться, что его не заметили; никого не было видно,
кроме часовых, расхаживающих вдалеке свойственным им медленным и размеренным шагом.
Было ясно, что часовые ничего не заметили.
Роберт Стюарт, следуя той же дорогой, по которой он прибыл сюда, направился на улицу
Баттуар-Сент-Андре, уверенный в том, что его никто не видел и не слышал.
Он ошибался: его видели и слышали два человека, находившиеся примерно в пятидесяти
шагах от него, у одного из углов Новой башни; укрытые тенью от нее, они разговаривали
довольно оживленно, но не для того, чтобы не видеть и не слышать, а для того, чтобы не
показать, что они всё видели и слышали.
Эти двое были принц де Конде и адмирал де Колиньи.
Посмотрим же, на какую тему беседовали эти две знаменитости, делая вид, что их не
беспокоят камешки, которые кидают в окна Лувра в столь поздний ночной час.
V. У ПОДНОЖИЯ НОВОЙ БАШНИ
"А теперь, - пишет Брантом в своей книге "Прославленные военачальники", -
поговорим об одном из величайших военачальников, какие когда-либо существовали".
Поступим как Брантом, только будем более справедливы по отношению к Гаспару де
Колиньи, сеньору де Шатийону, чем этот приспешник Гизов.
В двух других наших книгах мы уже подробно рассказывали о прославленном защитнике
Сен-Кантена; но наши читатели, возможно, уже забыли "Королеву Марго" и еще не знают
"Пажа герцога Савойского", поэтому нам представляется необходимым рассказать хотя бы
коротко о его происхождении, семье и, как принято говорить сегодня, о предшествующей
деятельности адмирала.
Мы специально выделили последнее слово, поскольку именно под этим званием стал
известен тот, о ком мы говорим, и весьма редко называли его Гаспаром де Колиньи или
сеньором де Шатийоном, почти всегда и почти все говорили: "адмирал".
Гаспар де Колиньи родился 17 февраля 1517 года в Шатийон-сю
...Закладка в соц.сетях
