Жанр: Классика
Госпожа де шамбле
... подушку, расплакался как ребенок.
* XLI
Вы понимаете, друг мой, во что превратилась с тех пор моя жизнь: я был
вынужден улыбаться, старался казаться спокойным и счастливым, но призрак смерти
все время стоял у меня перед глазами.
Порой я доходил до исступления. Мне хотелось заключить Эдмею в объятия и
увезти ее из Франции, подальше от всех, в какую-нибудь глушь. Я полагал, что
опасность подстерегает ее лишь в родном краю, ведь она видела себя лежащей на
смертном одре в собственном доме, а затем покоящейся в своем склепе. Стало быть,
рассуждал я, угрозу можно предотвратить, если удалить Эдмею от этого дома,
увезти ее за пределы досягаемости этого склепа.
Несколько раз я пытался завести с любимой разговор о надвигающейся беде,
но, стоило мне затронуть эту тему, как мое сердце начинало щемить, голос дрожал
и я был не в силах продолжать.
Эдмея же неизменно отвечала:
- Разве мы не счастливы, друг мой?
- О да, очень счастливы! - соглашался я. Тогда она говорила со вздохом:
- Поистине, мой любимый Макс, это неземное блаженство.
Таким образом, минуло две недели.
То и дело до меня доходили слухи о чудотворной Богоматери Деливрандской.
Утверждали, что она спасала от гибели тонущие корабли и возвращала детям
умирающих матерей.
Как-то раз я проснулся на рассвете и отправился бродить вдоль берега моря,
подставляя пылающее лицо резкому ветру, дувшему со стороны Англии. И тут я
услышал рассказ некоего рыбака о том, как недавно Богоматерь Деливрандская
спасла его ребенка от смертельной болезни.
Я подошел к этому человеку, схватил его за руки и принудил повторить свой
рассказ. Как только он закончил, я устремился на дорогу, ведущую в Кан, без
передышки пробежал льё, вошел в церковь и бросился к ногам чудотворной
Богоматери.
Я не помню, что именно говорил, с какой молитвой обращался к Пресвятой
Деве, но знаю, что эти слова были омыты слезами моих глаз и кровью моего сердца.
Внезапно я подумал, что Эдмея, наверное, уже проснулась и беспокоится,
разыскивая меня. Поцеловав край одеяния Мадонны, я выскочил из церкви и помчался
в Курсёль с той же поспешностью, что и на пути в Ла-Деливранду.
Я вернулся домой весь в поту, покрытый пылью. Прежде чем подняться наверх,
я стряхнул с себя пыль и вытер лоб.
На лестничной площадке я прислушался. Эдмея узнала мои шаги.
- Входи же! - воскликнула она, подходя к двери. Увидев меня, моя
возлюбленная издала удивленный возглас:
- Что с тобой? Что случилось?
- Ничего, - ответил я, пытаясь улыбнуться.
Но эта улыбка, не вязавшаяся с моим тогдашним состоянием, напугала Эдмею.
- Откуда ты пришел? - спросила она, бросаясь в мои объятия, - твое сердце
так бьется, и ты весь дрожишь.
Я хотел солгать, но не смог.
- Я был в Ла-Деливранде, - ответил я.
- Что ты делал в Ла-Деливранде?
- Ты же сама рассказывала, что все молятся там чудотворной Богоматери.
- Ну, и что?
- Ну, и я тоже попросил Богоматерь оберегать наше счастье, - сказал я и
поспешно добавил: - Ведь это счастье настолько велико, что нам за него страшно!
- Почему же ты ничего не сказал мне, друг мой? Почему не позвал меня с
собой? Мы отправились бы туда вместе - ты ведь знаешь, что моя совесть чиста и я
могу молиться в церкви вместе с тобой.
- Мы сходим туда еще раз, - сказал я, падая в кресло.
- Когда пожелаешь... Куда ты смотришь? - спросила Эдмея.
Перед тем, как услышать и узнать мои шаги, Эдмея расчесывала свои
роскошные волосы. Она не успела их заколоть, и я любовался ими, глядя, как они
ниспадают густыми волнами.
Я взял локоны Эдмеи и поцеловал их с таким же благоговением, как только
что целовал одеяние Мадонны.
Эдмея встряхнула головой, низвергая на меня душистый водопад волос.
И тут, внезапно вспомнив о ее просьбе, я обвил волосы вокруг своей шеи и
прижал их к губам с печальным стоном.
Эдмея отодвинулась и с удивлением посмотрела на мое расстроенное лицо.
- Друг, - проговорила она, - ты что-то от меня скрываешь. Тебе тяжело, и
ты предпочитаешь страдать один - это нехорошо.
Мне пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы не разрыдаться.
И тут раздался тихий стук в дверь.
- Кто там? - спросила Эдмея.
- Это я, крошка.
- Это Жозефина, - сказала Эдмея, сделав мне знак отойти.
Затем она обратилась к кормилице:
- Что тебе нужно?
- Приехал Грасьен с письмом, - ответила старушка. - Он совсем запыхался.
- От кого письмо?
- От господина графа. Эдмея обернулась ко мне.
- Видишь, предчувствия меня не обманули, - произнесла она.
Надев домашний халат, Эдмея открыла дверь и велела позвать Грасьена.
Вскоре молодой человек робко заглянул в приоткрытую дверь.
В руке он держал письмо.
- Простите, госпожа графиня, - промолвил Грасьен, - письмо пришло в четыре
часа пополудни. Зоя узнала почерк графа и сказала: "Грасьен, мальчик мой, тебе
придется срочно доставить это письмо госпоже".
- Неужели ты проделал путь пешком, мой бедный друг? - спросила Эдмея,
спокойно взяв письмо.
- Только из Кана сюда, госпожа графиня, а из Берне в Кан я добрался в
дилижансе, они еще ходили в это время.
- Вы настоящий друг, Грасьен, - произнесла Эдмея, протягивая столяру руку,
- сейчас мы узнаем, о чем идет речь в этом письме.
Грасьен скромно удалился, а более любопытная Жозефина ушла, лишь когда ей
указали на дверь.
Когда мы остались одни, Эдмея подошла ко мне и протянула письмо со
словами:
- Читай!
Я ответил, качая головой:
- Упаси меня Бог прикасаться к бумаге, которую держал в руках этот
человек!
Эдмея улыбнулась и сказала:
- Ты его ненавидишь, а я прощаю, ведь мы обрели счастье благодаря его
порокам.
Затем она распечатала письмо и прочла вслух:
"Сударыня!
Я вернусь в Берне примерно 2 ноября. Я надеюсь, что Вы забыли нашу
небольшую размолвку накануне моего отъезда. К тому же я не буду Вам в тягость,
так как задержусь в Берне ненадолго. Можете считать, что не муж возвращается
домой, а гость просит Вас приютить его на неделю.
Граф де Шамбле".
Я слушал Эдмею, стиснув зубы и сжав кулаки.
- Ну, друг мой, - спросила по-прежнему невозмутимая графиня, - что вас так
удручает в этом письме?
- Неделю! Разве вы не понимаете, Эдмея, что граф пробудет в усадьбе целую
неделю?
- Неужели вы полагали, мой любимый Макс, что он никогда не вернется и мы
навсегда от него избавились?
- Нет, но как раз в эти дни...
- Я вас не понимаю.
- О Господи! Он будет в Берне со второго по десятое ноября - именно в то
время, когда я хотел бы не покидать вас ни на миг и отдал бы ради этого даже
жизнь.
- Друг мой, эта неделя пройдет не столь быстро, как те дни, что мы провели
вместе, но она тоже останется позади, и мы опять обретем счастье и свободу.
Упав на колени, я уткнулся головой в колени Эдмеи и разрыдался, радуясь,
что у меня, наконец, нашелся предлог для слез.
- Дитя, - сказала графиня, положив руку мне на голову, - разве ты не знал,
что он вернется?
- О! Я не желаю ничего знать! - воскликнул я.
- Что ж, выходит, мне следует кое-что тебе объяснить?
- Говори, я слушаю.
- Все очень просто. Видишь ли, сезон на водах закрывается первого ноября.
Граф поехал в Хомбург играть. Я не знаю, удачно или неудачно он играл, да это и
не важно. Если он разбогател, то вернется не для того, чтобы повидаться со мной,
а чтобы продолжить игру. Если же он все спустил - значит, ему снова потребуются
деньги для игры.
- Стало быть, он проведет зиму в Париже? - спросил я.
- Когда ты должен внести второй взнос за поместье Шамбле?
- Через три месяца после первого. Впрочем, какая разница, когда! Пусть
граф обратится к моему нотариусу, и тот даст ему любую сумму, лишь бы он
поскорее убрался из Берне!
- В таком случае, любимый, что значит какая-то неделя?
- О да, да, я знаю, но как раз в эти дни...
- Что же в них такого особенного?
- Ничего, я просто потерял голову. Что поделаешь! Позволь мне поплакать.
О друг мой! Я повторю вслед за Уго Фосколо: "Не дай вам Бог когда-либо
испытать потребность в одиночестве, в слезах, а особенно в церкви! "
* XLII
Мы получили письмо 31 октября - следовательно, перед тем как покинуть
Курсёль - восхитительное место, где я сделал привал на пути к райскому
блаженству, нам предстояло провести там еще сутки.
Чтобы расстаться как можно позже, мы решили уехать из Курсёля на следующий
день в наемном экипаже и рассчитали время таким образом, чтобы прибыть в Кан
вечером, то есть около шести-семи часов. Я должен был сойти за полкилометра до
Кана и вернуться в Эврё на почтовых, а Эдмея - следовать в Берне в той же
карете.
Мы отправились в путь около трех часов пополудни; я поцеловал напоследок
каждую из вещей убогого гостиничного номера, прощаясь с ними не просто как с
друзьями, а как с наперсниками.
Я никак не мог расстаться с этой комнатой и дважды возвращался, чтобы
сказать ей "Прощай! ". Мы провели в ней полтора месяца, пролетевших как один
час.
Через сорок пять минут после отъезда мы добрались до Ла-Деливранды. Я
велел остановить экипаж возле церкви, и мы зашли туда вдвоем. Пока Эдмея
молилась, я дал два луидора ризничему, чтобы две восковые свечи ежедневно горели
перед статуей Богоматери до конца ноября.
Вы вольны посмеяться над моим суеверием, дорогой поэт, но если Вам когдалибо
доведется пережить подобные треволнения, то, может быть, Вы станете еще
более суеверным, чем я.
Затем мы двинулись дальше. Грасьен правил лошадьми; рядом с ним, на
передке, расположилась старушка Жозефина, а мы с Эдмеей сидели в глубине
экипажа: она держала меня за руку, склонив голову на мое плечо.
Это расставание с Эдмеей было одним из самых мучительных мгновений в моей
жизни. Друг мой, вообразите состояние человека, любящего всей душой и
вынужденного покинуть свою возлюбленную, когда ей грозит какая-то страшная,
причем неведомая опасность. В то время как сердце любимой бьется возле его
сердца, ее рука лежит в его руке, а их губы слиты, он мысленно говорит себе, не
решаясь заплакать: "Возможно, я в последний раз чувствую, как бьется это сердце;
возможно, в последний раз эта рука сжимает мою руку; возможно, эти губы дарят
мне последний поцелуй! "
И все же мне пришлось расстаться с Эдмеей.
Сначала я застыл на месте от потрясения, а затем, не в силах удержаться на
ногах, направился, качаясь, к ближайшему дереву и прислонился к его стволу.
Когда экипаж скрылся из виду, я упал на землю и принялся с плачем кататься по
траве, дав волю своему горю.
И вдруг я услышал, как кто-то окликает меня по имени.
Подняв глаза, я увидел Грасьена.
Очевидно, уезжая, Эдмея высунула голову из дверцы кареты, увидела, как я
печально стою возле дерева и послала Грасьена справиться обо мне.
- Могу ли я снова встретиться с ней? - спросил я славного малого.
- Конечно, - ответил он, - госпожа сейчас меняет лошадей и карету в
гостинице "Англия".
- Пойдем же, - сказал я, - мне надо увидеть Эдмею хотя бы на миг.
Я помчался в город со всех ног, и Грасьен с трудом успевал идти за мной
следом. К счастью, уже стемнело - иначе меня, наверное, приняли бы за
умалишенного, сбежавшего из приюта Доброго Пастыря.
Вбежав во двор гостиницы "Англия", я увидел, что лошадей запрягают в
экипаж, похожий на кабриолет, и старушка Жозефина сидит тут же на чемоданах.
- Где она? - спросил я.
Тон, которым я задал вопрос, а также мое бледное лицо заставили славную
женщину вздрогнуть.
- О Господи! Что случилось? - воскликнула она, всплеснув руками.
- Ничего, - ответил я, - ровным счетом ничего, но где же Эдмея?
- На втором этаже, в комнате номер три.
В один прыжок я оказался наверху и заметил приоткрытую дверь напротив
входа: Эдмея что-то писала, сидя за столом.
- Это я, - сказал я из коридора, чтобы не напутать ее внезапным
появлением.
Любимая открыла мне объятия.
- Я чувствовала, что ты сейчас придешь, и собиралась отложить перо. Бедный
безумец! - воскликнула она, утирая мой вспотевший лоб. - Ты думаешь, я не знаю,
что ты делал, когда мы уехали? Ты думаешь, я не видела, как ты упал на траву и
катался по земле возле дерева?
- Как же ты разглядела это в темноте, да еще когда дорога пошла под уклон?
- Глазами сердца, мой дорогой и любимый Макс.
- Значит, все, что ты видишь, правда? Неужели это так? О Боже, Боже!
В моем голосе прозвучало такое отчаяние, что Эдмея бросилась ко мне и
повисла на моей шее, как ребенок, прильнувший к материнской груди.
- Послушай, - произнесла она, - с некоторых пор я тебя не узнаю. Ты
страдаешь и скрываешь от меня причину своих терзаний.
- Нет, нет, - поспешно ответил я.
- Подожди, дай мне договорить. Я твоя, только твоя, друг мой. Чего же ты
хочешь от меня? Только прикажи, я все сделаю.
Я чуть было не сказал: "Я хочу увезти тебя, хочу вырвать тебя из лап
смерти", но тут же мне пришло в голову, к сколь ужасным последствиям может
привести исчезновение такой знатной женщины, как г-жа де Шамбле.
- Ничего, - ответил я, усилием воли превозмогая это желание. - Просто мне
хотелось снова увидеть тебя и еще раз попрощаться с тобой. Ах! Если вдруг твой
внутренний голос предупредит тебя о приближающейся беде, позови меня, ради всего
святого! А теперь скажи, я могу взять это? (Я указал на лежащее на столе
письмо.)
- Зачем оно тебе, раз ты здесь?
- О нет! Мне дорого все, что связано с тобой, - ответил я, - особенно,
когда мы расстаемся. Еще один подарок на память не будет лишним.
С этими словами я взял неоконченное письмо, уместившееся на одной
страничке, сжал его в руке, поцеловал и, спрятав на груди, произнес:
- Позже, когда ты будешь далеко, я прочту его.
- Ты найдешь в нем лишь то, что я скажу тебе здесь и сейчас, родной: я
люблю тебя, я буду всегда любить тебя на земле и вечно - на том свете.
На лестнице послышались шаги, и в комнату вошел Грасьен.
- Карета госпожи графини подана, - доложил он.
- Могу я остаться в этой комнате после того, как ты уедешь? - спросил я
Эдмею. - Она наполнена твоим ароматом, и мне будет казаться, что ты еще здесь.
- А я-то полагала, что люблю тебя сильнее, чем ты меня, - вздохнула Эдмея
и прибавила с милой улыбкой: - Макс, я признаю свое поражение. Ты доволен?
О да, я был бы доволен и даже чувствовал бы себя всемогущим, как Бог, если
бы змея не терзала мое сердце.
- Уходи, - сказал я, - а то у меня не хватит духа расстаться с тобой. Вот
только...
- Что?
- Я буду восьмого ноября рядом с тобой, у Грасьена, несмотря на то что
граф еще не уедет.
- Приезжай седьмого вечером, и, что бы ни случилось, я забегу к тебе на
минуту.
- О! Ты обещаешь, не так ли?
- От всей души.
- Хорошо, а теперь ступай. Мне уже легче, так как теперь я уверен, что
снова увижу тебя.
- Любимый, - произнесла Эдмея, глядя на меня с тревогой и качая головой, -
я повторяю: ты что-то знаешь, но не хочешь мне говорить. Впрочем, это не так уж
важно! Я люблю тебя, ты любишь меня, а все остальное в руках Бога.
Затем она поцеловала меня в лоб и удалилась.
Я остался один, прислушиваясь к ее удаляющимся шагам и постепенно
стихающему шуршанию шелкового платья, и продолжал сидеть на том же месте, где
только что моя возлюбленная обнимала меня. Когда я закрывал глаза, мне казалось,
что она все еще рядом.
Если бы я последовал за ней, мое сердце, наверное, разорвалось бы от горя
в миг ее отъезда либо я бросился бы под колеса кареты, увозившей ее от меня!
Услышав шум экипажа, выезжавшего из главных ворот гостиницы, отчего
задрожали стекла в окнах, я прошептал:
- До свидания, а вскоре я скажу тебе "прощай! ".
По мере того как этот звук становился все тише, мое сердце все сильнее
сжималось. Я провожал Эдмею три раза вместо одного: сначала - на дороге, затем -
в гостиничном номере и, наконец, когда смолк стук колес экипажа. Таким образом я
старался хоть немного смягчить боль расставания, но вместо этого она стала еще
более невыносимой.
Я полагал, что смогу остаться в этой комнате и провести в ней ночь, но
через полчаса понял, что это невозможно, так велика была моя потребность в
воздухе и движении.
Нас разделяло всего несколько льё, и следовало увеличить это расстояние:
пока оставалась малейшая возможность снова увидеть Эдмею до того, как приедет ее
муж, я не мог за себя ручаться.
По ее словам, г-ну де Шамбле, вероятно, скоро потребуются деньги для игры,
и он снова покинет жену. Следовательно, я должен был отправиться в Париж и
договориться с г-ном Лубоном, чтобы граф получил у него необходимую сумму.
Паспорт, как всегда, был при мне. Я поспешил на почту и взял там напрокат
кабриолет и лошадей.
Я ехал на почтовых всю ночь, надеясь, что физическая усталость победит или
хотя бы облегчит душевную боль.
Экипаж доставил меня в Руан перед отправлением первого поезда, и в полдень
я уже был в Париже.
По дороге, на одной из станций, мне показалось, что в окне встречного
поезда промелькнуло лицо г-на де Шамбле.
Вместо того, чтобы в этом убедиться, я отвернулся: граф внушал мне
глубочайшее отвращение.
Ах, если бы он уехал до 8 ноября, чтобы в этот роковой день я мог
находиться подле Эдмеи!
Однако граф написал, что пробудет в Берне неделю. Как бы то ни было, я
поспешил к своему нотариусу. Господин Лубон был готов предоставить в
распоряжение г-на де Шамбле сто тысяч франков.
Я полагал, что для игрока этих денег окажется достаточно.
После встречи с нотариусом ничто больше не удерживало меня в Париже. В
течение дня я сделал несколько покупок, не сомневаясь в том, что если ожидаемое
несчастье произойдет и я не умру от горя, мне придется покинуть Францию.
Я приобрел два ружья и карабин, пополнив свой запас оружия, и заказал себе
дорожный несессер - на это ушел весь день 3 ноября.
Вечером я отправился в Оперу, но вышел из зала еще до того, как отзвучала
увертюра.
Мне пришло в голову, что следует уговорить кого-нибудь из лучших парижских
врачей поехать в Берне, как бы дорого это ни обошлось. Но каким образом
обосновать свою просьбу? Женщина, к которой я хотел пригласить врача, была полна
сил и не жаловалась на здоровье. Я мог сослаться лишь на пророчество, полученное
с помощью магнетического воздействия, но медики не признают магнетизма. Любой
врач, к которому бы я обратился, принял бы меня за сумасшедшего.
Рой мыслей лихорадочно кружился в моей голове, не давая уснуть. Утром я
почувствовал себя разбитым, но было уже 4 ноября.
Я уехал из Парижа с одиннадцатичасовым поездом, следовавшим в Руан. В
Руане я сел в тот же самый кабриолет, который нанимал в Кане, приказал запрячь в
него почтовых лошадей и в тот же вечер прибыл в Рёйи.
Вероятно, я ужасно изменился, так как, увидев меня, Альфред сразу же
спросил:
- Ты страдаешь?
- В моей душе сущий ад, - ответил я.
- Господин де Шамбле вернулся второго.
- Я знаю, но переживаю не из-за этого.
- А из-за чего же?
- О! Ты ничем не сможешь мне помочь.
- Ты ошибаешься: если я узнаю причину твоего горя, то смогу разделить его
с тобой, - возразил Альфред.
- Ты прав, - согласился я и бросился в его объятия. - О друг мой, мое
сердце разрывается от отчаяния!
Я рассказал Альфреду все.
Мне думалось, что этот скептик посмеется над моими мучениями, но он
заплакал вместе со мной.
- Ты очень любишь эту женщину? - спросил мой друг.
- Даже если бы я сказал "Больше чем жизнь! ", я бы ничего не сказал.
- Ты нашел какой-нибудь выход?
- Нет. Разве можно перехитрить смерть?
- Ты считаешь, что такая угроза действительно существует?
- Друг мой, предчувствия Эдмеи еще ни разу меня не обманули. Я уверен, что
ее жизнь в опасности.
- В таком случае, надо предусмотреть все заранее.
- Я уже все предусмотрел.
Я поведал Альфреду о своих приготовлениях к отъезду. Он изучил мои
рекомендательные письма, векселя и паспорт.
Дойдя до паспорта, мой друг произнес:
- Постой, нам следует позаботиться еще кое о чем.
- О чем же?
Альфред позвонил, и тотчас же появился слуга.
- Скажите моему секретарю, - распорядился Альфред, - чтобы он прислал мне
чистый паспорт.
Вскоре слуга принес печатный бланк.
- Садись за стол и заполни этот паспорт своей рукой, - велел мой друг.
- Зачем?
- Затем, что, если тебе придется что-нибудь туда вписать, новая запись
должна быть сделана одной и той же рукой.
Я безропотно повиновался, недоумевая, для чего это может понадобиться.
Когда я заполнил документ, Альфред подписал его и разорвал мой прежний
паспорт.
- Ты веришь в Бога? - неожиданно спросил он.
- По-моему, я всего лишь суеверен, - ответил я.
- Черт возьми! - воскликнул мой друг. - Именно это меня и тревожит:
верующие, в отличие от других, находят в себе силы для борьбы с унынием. Во
всяком случае я рад, что послал тебе в Берне сельского кюре - он поддержит тебя
и утешит в трудную минуту.
- Я знаю это и очень рассчитываю на него.
- Если бы я мог хоть чем-то помочь тебе, мой бедный друг, я сказал бы, что
последую за тобой; но я буду только мешать. В чрезвычайных обстоятельствах,
подобных тем, в каких ты сейчас находишься, лучше всего ни от кого не зависеть и
самому принимать решения. Я не говорю о деньгах, и мне незачем повторять, что
если тебе потребуется моя жизнь, то я отдам ее без колебаний. Помни, наконец,
что ты мужчина, и мужественно жди дальнейших событий.
И, пожав мне руку в последний раз, он вышел.
* XLIII
Следующая ночь прошла более спокойно: поговорив об Эдмее и открыв другу
свое истерзанное сердце, я почувствовал значительное облегчение.
После этого я весь день гулял по парку, любовался цветами, лежа на берегу
реки, и бросал цветы в воду, а течение подхватывало и уносило их.
Сначала они плыли в Сену, а затем устремлялись к морю - иными словами, в
бездну.
Такова жизнь.
На следующий день, 6 ноября, Грасьен привез письмо от Эдмеи.
В нем говорилось следующее:
"Возлюбленный моей души!
Граф приехал третьего утром. Я встретила его на крыльце. Он поцеловал мне
руку и удалился к себе, а я ушла в свою комнату. Таким образом, все приличия
перед слугами были соблюдены.
Мы разошлись по своим половинам, и сейчас мне кажется, что он все еще в
Хомбурге, а я по-прежнему в Берне.
Ничто не отвлекает меня от дум о тебе, мой любимый Макс, и я живу прошлым
в ожидании нашей новой встречи.
На другой день после своего приезда граф написал в Париж. Сначала он
намеревался отправиться туда, но не решился лично попросить денег, которые
должен получить лишь через полтора месяца, и четвертого ноября написал г-ну
Лубону, твоему нотариусу. Обычно письма доходят до Парижа за два дня, и два дня
идет ответ. Если предположить, что г-н Лубон ответит сразу, граф получит письмо
восьмого. В случае положительного ответа, в чем я не сомневаюсь, он уедет
девятого.
Стало быть, в этот день мы снова обретем свой рай.
Между тем мы можем увидеться у Грасьена седьмого вечером. Твоя
белоснежная, чисто убранная уединенная комната ждет, когда мы наполним ее
любовью и счастьем.
Можешь смеяться над моей глупостью, но я попросила нашего доброго кюре
освятить эту комнату, так как там никто никогда не жил.
Какое счастье, что этот достойный человек сменил прежнего ужасного
священника! По-моему, если бы аббат Морен находился у моего изголовья в мой
последний час, я умерла бы в адских муках.
Господин де Шамбле покинет усадьбу, как я надеюсь, девятого ноября, и
ничто не мешает тебе оставаться у Грасьена до его отъезда.
В конце концов, ты должен чувствовать себя у этих славных людей как дома.
Что до меня, мой дорогой Макс, ты знаешь, что, мертвая или живая, я всегда
буду принадлежать тебе душой и телом.
Твоя Эдмея.
Я жду тебя! "
Позволив гонцу отдохнуть два часа, я отослал его обратно с письмом, в
котором извещал Эдмею о том, что собираюсь приехать к Грасьену на следующий
день, как только стемнеет.
На следующий день, то есть 7 ноября, я расстался с Альфредом после
завтрака и одолжил у него экипаж. Я решил покинуть Францию, если несчастье все
же произойдет. В этом случае меня должны были отвезти в какой-нибудь морской
порт, куда Альфред затем прислал бы слугу за своей каретой. Поэтому я попрощался
с другом, словно уезжал не на два-три дня, за четыре льё от него, а отправлялся
в дальний путь.
В четыре часа я прибыл в Берне и остановился в гостинице "Золотой лев",
распорядившись, чтобы экипаж поставили под навес во дворе.
В пять часов стало совсем темно.
Я незаметно вышел из гостиницы и направился к дому Грасьена по берегу
Шарантона.
Грасьен ждал меня на пороге своего дома. Графиня уже дважды в течение дня
приходила убедиться, что гость молодых супругов не будет ни в чем нуждаться. По
ее указанию из усадебной оранжереи принесли цветы с большими листьями - Эдмея
знала, что я их люблю. Кроме того, она перенесла в мою комнату украшения,
стоявшие на ее камине, и расстелила на кровати огромную кашемировую шаль,
источавшую благоухание той, что ее носила.
Я спросил Грасьена, видел ли он Эдмею, как она себя чувствует и не
выглядит ли больной.
Молодой человек ответил, что госпожа чувствует себя превосходно и вся
сияет от радости в ожидании нашей встречи.
Эта невинная душа и не думала скрывать свои чувства от преданных ей людей.
Затем мы вошли в комнату, где пылал огонь в камине. Грасьен зажег свечу и
поставил ее на стол у окна.
- Зачем ты это делаешь? - спросил я.
- Я сообщаю госпоже, что вы приехали. О! Не волнуйтесь, она не заставит
себя ждать.
В самом деле, десять минут спустя я услышал легкое шуршание платья на
лестнице и в дверях появилась Эдмея.
Я заключил ее в объятия и повел к свету, чтобы лучше рассмотреть.
Никогда еще моя возлюбленная не выглядела столь цветущей и ослепительно
красивой. Счастье вернуло ее щекам румянец, поблекший от печали, а глаза
светились любовью, жившей в ее душе.
Все в ней казалось олицетворением вечной жизни.
Трудно было поверить, что смертельная угроза нависла над этой женщиной,
которую переполняла жизнь.
Я не мог отвести от любимой глаз, и она спросила:
- Почему ты так смотришь на меня? Я промолчал и лишь покачал головой.
- Знаешь, - продолжала Эдмея, - граф уезжает послезавтра. Впрочем, с тех
пор как у меня не осталось земли, которую можно продать по доверенности, я уже
ничего для него не значу.
- Говори! - во
...Закладка в соц.сетях
