Жанр: Классика
Госпожа де шамбле
... досуге - это неплохое
занятие. До свидания!
С этими словами Альфред поднялся и вышел, предоставив мне свободу
действий.
В одиннадцать часов вечера я направился в конюшню и оседлал коня. В два
часа ночи я приехал в Жювиньи, разбудил Жозефину и расположился в зеленой
комнате, попросив старушку никому не рассказывать о моем приезде.
Целый день я гулял по парку, узнавая места, которые упоминала г-жа де
Шамбле. По-моему, я уже говорил Вам, что странным образом сильнее ревновал
графиню к покойному г-ну де Монтиньи, нежели к живому г-ну де Шамбле, и та пора
ее жизни беспокоила меня не на шутку.
Я предупредил Жозефину, что г-жа де Шамбле приедет к обеду, и попросил как
следует принять ее крошку, как она называла Эдмею.
Славная кормилица несказанно обрадовалась.
В четыре часа я уже стоял у ограды, устремив взгляд вдаль, на дорогу.
В половине пятого показался наемный экипаж, двигавшийся настолько быстро,
насколько этого можно было добиться от тощей лошади, которую возница подстегивал
с удвоенной силой.
В вознице я узнал Грасьена; в глубине кареты виднелась женщина, закутанная
в черную мантилью.
Я бросился было навстречу Эдмее, но подумал, что наша встреча произойдет
тогда посередине деревни и это привлечет к нам с Эдмеей ненужное внимание.
Уверенный в том, что графиня меня тоже заметила, я, напротив, вернулся за
ограду и стал ждать.
Пять минут спустя Грасьен въехал в ворота и, увидев меня, остановился. Я
вскочил на подножку кареты и заключил Эдмею в объятия.
От ограды до крыльца дома было пятьдесят шагов, а от ограды до массива
деревьев всего два шага. Я увел Эдмею за деревья и прижал к себе.
В минуты волнения слова бессильны передать наши чувства, и лишь молчание,
прерываемое вздохами и радостными возгласами, молчание, призванное выразить
острейшие переживания, способно рассказать о том, что мы испытываем.
Я помню, что каждый из нас беспрестанно повторял дорогое ему имя и шептал
"люблю тебя"; я помню, как мы смотрели друг на друга, все еще не веря
собственному счастью. Наши соприкасавшиеся сердца трепетали, и бесконечная
радость разливалась по нашим жилам - вот и все, что я помню, но не в силах
описать это.
Мы стояли, возможно, с четверть часа и бормотали нечто бессвязное, а затем
каким-то образом оказались на скамейке в объятиях друг друга и здесь, наконец,
смогли вздохнуть.
Не стоит и пытаться рассказать бесстрастным людям о том, что чувствуешь в
такие минуты, когда горячая кровь бешено стучит в висках; тем же, кому довелось
это испытать, не надо ничего объяснять - они и так никогда этого не забудут.
Мы пришли в себя, лишь заслышав шаги Жозефины, позвавшей нас к обеду.
Старушка позаботилась накрыть стол на двоих не в столовой, а на первом
этаже в небольшом будуаре, выходящем в сад; его окно было буквально
закупорено завесой из розовых кустов, смягчавших свет заходящего солнца, так что
лишь редкие лучи могли проникнуть в комнату сквозь заслоны из цветов и листьев.
Обед стал для нас еще одним дивным воспоминанием: помнится, мы менялись
бокалами, ели из одной тарелки, откусывали поочередно от одного и того же плода,
вместе вдыхали аромат цветов, то и дело забывали о еде и смотрели друг на друга,
держась за руки, - все это знакомо тем, кто пережил весну любви и майскую пору
жизни.
Между тем стало смеркаться; стоял один из тех чудесных сентябрьских
вечеров, когда прохладный осенний ветер впервые примешивается к знойному дыханию
уходящего лета. Мы спустились в сад, и вскоре стало так темно, что мы едва
видели друг друга во мраке, который казался еще более густым из-за нависавших
над нами платанов.
Я медленно отвел Эдмею к скамейке, на которой во время нашей предыдущей
встречи в Жювиньи она поведала мне о своей жизни. Указав на скамейку, я спросил,
не хочет ли она продолжить рассказ и коснуться той таинственной части своей
судьбы, какая, как она сказала, ей не принадлежит. Но моя возлюбленная лишь
улыбнулась и, шутливо касаясь своими локонами моего лица, ответила:
- Сегодня вечером, мой любимый Макс, у меня больше не будет от тебя
никаких секретов. Хотя я рассказала то, что тебя интересует, лишь наполовину, об
остальном ты догадаешься сам.
Мы долго сидели под платаном - я прислонился к дереву и прижимал Эдмею к
своей груди.
Между тем начал отбивать часы колокол сельской церкви; отсчитывая его
удары, я осыпал поцелуями лоб и глаза Эдмеи.
Колокол пробил десять раз.
- Не пора ли нам домой? - спросил я.
- Когда захочешь, любимый, - ответила она.
- Куда тебя отвести?
- В мою девичью комнату.
- Она будет заперта изнутри?
- Да. Разве я не говорила, что хочу сама прийти Й тебе?
- А где я буду ждать свою Эдмею?
- В зеленой комнате.
- О Боже, Боже! - воскликнул я. - Не умру ли я до тех пор от счастья? Мы
вошли в дом и поднялись наверх. Эдмея взяла подсвечник и удалилась в
свою комнату, закрыв за собой дверь, а мне сказала:
- Подожди здесь.
Мои ноги так дрожали, что я был не в силах стоять и опустился в кресло. Я
не отводил от двери Эдмеи страстно горящего взора, будучи не в силах поверить,
что она когда-нибудь откроется и передо мной предстанет восхитительное создание.
И тут меня охватило такое неистовое волнение, что я закрыл глаза и,
приложив руку к груди, принялся едва ли не против своей воли тихо повторять:
- Эдмея! Эдмея! Эдмея!
Очевидно, мой призыв прозвучал, как заклинание, так как почти тотчас же
дверь открылась с легким скрипом и на пороге появилась моя возлюбленная в белом
платье, с венком на голове и букетиком флёрдоранжа, приколотым к груди.
Я вскрикнул от удивления, радости и восхищения и, не решаясь произнести ни
слова, протянул руки к этому воплощению невинности.
- Теперь ты понимаешь, мой любимый Макс, - спросила Эдмея, - почему
священник выдал меня замуж за господина де Шамбле?
- Нет, нет, - воскликнул я, - объясни!
- Так вот, - продолжала Эдмея, - он выбрал этого человека, чтобы я могла
предстать перед моим единственным возлюбленным супругом в белом платье и
головном уборе невесты.
- Эдмея! Эдмея! - воскликнул я, протягивая к ней дрожащие руки.
- Вот я, возьми меня, - сказала она и упала в мои объятия.
* XXXVIII
Мы провели необычайно упоительную неделю.
Эдмея сказала дома, что едет в Париж якобы для того, чтобы внести
исправления в купчую мужа. Отъезд графини не должен был вызвать каких-либо
подозрений, так как никто не знал, что она подписала документ в ночь, когда с
графом случился приступ эпилепсии.
На седьмой день нашего пребывания в Жювиньи Грасьен приехал в усадьбу в
другом экипаже, нанятом в Эврё. На обратном пути г-жа де Шамбле собиралась
добраться до Эврё, пересесть там в дилижанс, следовавший из Парижа в Шербур, и
сойти в Берне, как будто она приехала из Парижа.
Мы были так счастливы, что нам не хотелось расставаться, хотя мы не
сомневались, что скоро снова увидимся; было решено, что Эдмея задержится в
Жювиньи еще на один день.
Однако на следующее утро я увидел, что моя возлюбленная чем-то
обеспокоена; на мой вопрос она ответила, что ей нехорошо - такое тягостное
чувство всегда предвещает беду. Я предложил ввести ее в магнетический сон.
Эдмея согласилась.
Она уже не ставила мне никаких условий, так как всецело доверяла мне, и у
нас не было больше секретов друг от друга.
Теперь Эдмея заснула даже быстрее, чем в первый раз.
- Ах! - воскликнула она. - Подожди! Положи руки мне на голову и прикажи
видеть; я должна смотреть в сторону Берне!
Я выполнил ее просьбу. Графиня продолжала:
- В усадьбе все спокойно: Зоя сидит в моей комнате и складывает кружева.
Дом пуст - слуги в буфетной либо на конюшне.
Казалось, она старается что-то разглядеть.
- Ты что-то ищешь? - спросил я.
- Я ищу... ищу Натали. Я отчетливо вижу, как ее дочь играет на лужайке с
ньюфаундлендом, но где же сама Натали?
- Постарайся увидеть; я уверен, что тебе следует опасаться именно этой
женщины.
- Это так, поэтому я и пытаюсь ее разыскать... иду по ее следам... я так и
знала! - внезапно вскричала графиня.
- Что там? - спросил я после недолгой паузы, во время которой веки Эдмеи
судорожно подрагивали, выдавая ее напряжение.
- Ну да, эта женщина пришла к нему, - сказала она, отвечая на мой вопрос.
- К кому?
- К священнику.
- Вот как! Значит, угроза может исходить от него?
- Может быть... Подожди, подожди, я сейчас узнаю... Эдмея прислушалась.
- Ах, какая злодейка, - пробормотала она, - ведь я всегда делала ей только
добро!
- Ты слышишь, о чем они говорят?
- Нет, но я догадываюсь об этом по движениям их губ. Натали рассказывает
аббату, что я вовсе не в Париже, что в тот день, когда я сообщила о своем
отъезде, Грасьен нанял в Берне экипаж и вернулся лишь на следующий день; скорее
всего он отвез меня в Жювиньи, а теперь его снова нет - значит, он отправился за
мной.
- А что говорит священник?
- Ничего. Он сидит с поджатыми губами, бледный как полотно, и смотрит
потухшим взором. Вероятно, аббат обдумывает какое-то решение.
- Какое?
- Он еще не сказал. Не волнуйся, я не выпускаю его из виду. Вот он
отсылает Натали, дав ей денег. Женщина уходит. Аббат продолжает сидеть
неподвижно. Вероятно, он никак не может на что-то решиться... Нет, он уже
решился и теперь зовет слугу и приказывает ему запрячь лошадь в кабриолет. Он
возвращается в столовую и завтракает второпях. Экипаж уже ждет у входа.
Священник садится в кабриолет один, берет поводья и кнут и трогается с места.
- Посмотрим, куда он направляется.
- Именно это я и пытаюсь увидеть... Ах, Боже мой!
- Что!
- Он не посмеет!
- Что он делает?
- Сворачивает на дорогу в Жювиньи и едет сюда.
- Как! Ко мне?
- О да, в этом можно не сомневаться. Он выехал в восемь часов утра, а
сейчас - десять; через час священник будет здесь.
- Ему нельзя тебя здесь видеть, милая Эдмея.
- О! Равно как и встречаться с Жозефиной, ведь от нее он узнает все.
Бедняжка считает аббата святым,
- Хорошо, пока ты не проснулась, подумай сама, что тебе следует
предпринять.
- Да, ты прав, я думаю... Мне надо уехать и взять с собой Жозефину;
править я буду сама. Аббат рассчитывал встретить меня с Грасьеном на дороге из
Жювиньи в Берне либо застать здесь. Я же отправлюсь в Эврё с Жозефиной и оставлю
тебе Грасьена. Если кормилицы здесь не будет, священник ничего не узнает, а если
он придет к тебе...
- Он не посмеет.
- О! Аббат тебя люто ненавидит. Если он к тебе явится, ты знаешь, что ему
ответить.
- На этот счет можешь быть спокойной.
- А теперь разбуди меня и расскажи все. Я так и сделал.
Эдмея на миг задумалась, а затем произнесла:
- Должно быть, я не ошиблась. Давай поступим так, как будто мы в этом
уверены.
- Может быть, у нас есть другой выход, помимо того, что ты назвала во сне?
- По-моему, нет.
И тут вошла кормилица.
- Жозефина, - обратилась к ней графиня, - я уезжаю и беру тебя с собой.
- Насовсем? - вскричала старушка, сияя от радости.
- Нет, на несколько дней. Разве тебе не хочется повидаться с Зоей?
- О, конечно! А как же господин Макс?
- Я оставлю ему Грасьена. К тому же господин Макс тоже, вероятно, сегодня
либо завтра уедет.
- А когда мы едем?
- Немедленно.
- Как! Ты так спешишь, что не позавтракаешь, моя крошка?
- Можешь подоить корову и принести мне чашку молока.
- Это я мигом.
- Скажи Грасьену, чтобы он запрягал лошадь и подъехал к крыльцу.
- Все будет сделано.
Славная женщина со всех ног поспешила прочь, невзирая на свой почтенный
возраст.
- Что же мы теперь будем делать? - спросил я Эдмею. - Как нам снова
встретиться и где?
- Дай мне подумать, любимый... Я подробно напишу тебе обо всем.
- И как скоро я получу это письмо?
- Я отправлю его, как только вернусь в Берне.
- Благодарю.
Мы замолчали и сидели, обнявшись, до тех пор пока не послышался шум
подъезжающего экипажа. Вскоре вошел Грасьен со словами:
- Ну вот! Все готово.
- Уже? - пробормотал я.
- Ты же знаешь, что мы расстаемся ненадолго, не так ли? - ответила Эдмея.
- О! По крайней мере, я на это надеюсь.
- А я в этом просто уверена.
И тут появилась Жозефина с чашкой пенистого парного молока.
- Держи, крошка, - сказала она.
Эдмея взяла чашку, отпила половину и протянула мне остальное.
Затем, взяв меня за руку, она промолвила:
- Я чувствую, что он уже близко. Мне пора ехать. Приподняв Эдмею, я усадил
ее в экипаж; она поцеловала меня в лоб, обхватив мою голову руками.
Жозефина села рядом с графиней. Я обошел карету, чтобы подержать на
прощание руку любимой.
- Если ты все же решишь встретиться с аббатом, - сказала она, - принимай
его на первом этаже. Я не хочу, чтобы этот человек заходил в зеленую гостиную
или в мою комнату.
- Ты права, - ответил я, - первая - это неф храма, а вторая -
дарохранительница. Нельзя пускать нечестивых людей в святые места.
- Скорее, скорее! - воскликнула Эдмея. - Он уже въезжает в деревню.
Грасьен, открывай ворота, выходящие на Эврё.
Послав мне на прощание воздушный поцелуй, графиня подстегнула лошадь и
двинулась в путь в ту минуту, когда аббат Морен подъехал к воротам усадьбы со
стороны деревни.
Пока он, выйдя из кареты, привязывал лошадь к одному из столбов при входе
в парк, я успел вернуться в дом и прошел в гостиную.
Как и предвидела Эдмея, священник сначала направился к домику Жозефины, но
вскоре вышел оттуда с разочарованным видом. Несомненно, он рассчитывал на
словоохотливость славной женщины, чтобы иметь против нас оружие.
Затем аббат направился к дому по аллее платанов; он оглядывался по
сторонам, надеясь увидеть кого-нибудь, кто мог бы доложить о его приезде.
В это время Грасьен, проводив Эдмею до ворот, направлялся к дому.
Лицо священника озарилось недоброй улыбкой: присутствие столяра давало
повод надеяться, что графиня в Жювиньи.
Аббат принялся расспрашивать молодого человека; глядя из окна, я не мог
слышать, о чем они говорят, но понял по жестам Грасьена, что он все отрицает.
Аббат продолжал настаивать, и Грасьен повел его к крыльцу.
Тотчас же я услышал приближавшиеся шаги, и затем раздался стук в дверь.
- Войдите, - сказал я.
Дверь открылась, и на пороге показалась тщедушная фигура священника;
Грасьен лукаво улыбался за его спиной.
По моему знаку он закрыл дверь, и мы с аббатом остались наедине.
Я сделал шаг ему навстречу и с наигранной любезностью, в которой сквозила
насмешка, произнес:
- Не угодно ли вам присесть, господин аббат. Я вас ждал.
- Вы меня ждали?
- Да.
- Могу ли я узнать, как давно вы меня ждете?
- С восьми-девяти часов утра.
- С восьми-девяти утра! - вскричал изумленный священник.
- Да. С той самой минуты, как к вам пришла Натали, чтобы доложить, что
госпожа де Шамбле уехала с Грасьеном в Жювиньи. Затем вы решили приехать сюда,
чтобы лично проверить, так ли это... Да садитесь же, господин аббат; вы так
устали или взволнованы, что, кажется, едва держитесь на ногах.
Священник опустился, вернее рухнул, на диван. Я принес кресло и сел
напротив него.
- Вы сказали, что Натали приходила ко мне сегодня утром?
- Да, господин аббат, в девять часов. Вы принимали ее в столовой и,
проговорив около получаса, велели запрячь лошадь, сели в кабриолет и поспешили в
Жювиньи. Вы так подгоняли бедное животное, что проделали весь путь быстрее, чем
за три часа.
- У вас отличные шпионы, сударь.
- До ваших им далеко: мои сообщают мне лишь о том, что было на самом деле,
а ваши доносчики рассказывают о том, чего не было.
- Значит, графини здесь нет?
- Ищите, господин аббат, я разрешаю вам осмотреть весь дом и парк.
- Значит, она уехала?
- Спросите у Натали.
- Но я уверен, что она сюда приезжала.
Я посмотрел на священника в упор и спросил:
- Даже если она приезжала, господин аббат, какое вам до этого дело?
- Сударь, с самого детства мадемуазель де Жювиньи я был ее духовным отцом.
- Я это знаю, сударь, и не ваша вина, что вы не стали ее мирским
наставником.
Священник встрепенулся, как гадюка, которой наступили на хвост, и его
маленькие, глубоко посаженные глаза засверкали яростью.
- Что вы хотите этим сказать, сударь? - спросил он.
- Я хочу сказать, сударь, что вы изволили интересоваться мной, и я тоже
ради любопытства собрал кое-какие сведения, хотя мне не было нужды за вами
шпионить. Поэтому, я знаю о вас многое, что, как вы полагаете, известно вам
одному.
- А если я попрошу вас изложить эти факты?
- Почему бы нет? Я честный враг.
- Вы признаете, что являетесь моим врагом?
- Вы меня ненавидите, так почему же я должен вас любить?
- Хорошо! Если это так, то не могли бы вы рассказать, что вам известно?
- Охотно, господин аббат. Во-первых, я знаю о возмутительном случае в
ризнице в день первого причастия мадемуазель де Жювиньи, когда от чрезмерного
волнения она погрузилась в состояние каталепсии и вы остались с ней наедине.
- Если мы были в ризнице наедине, откуда вы знаете, что там произошло?
- Я обещал рассказать вам лишь о том, что знаю, а не о том, каким образом
об этом узнал, господин аббат.
- Продолжайте.
- Затем был случай в исповедальне, когда вы срочно приехали из Берне,
чтобы убедить мадемуазель де Жювиньи в том, что если она станет женой еретика,
то погубит свое тело и душу.
- Сударь, я лишь выполнял долг истинного пастыря, который боится, что его
овцы собьются с истинного пути. Это все?
- О господин аббат, если бы я знал так мало, не стоило бы беспокоиться...
Вскоре еще одна сцена разыгралась здесь, наверху, в зеленой комнате, а вы тем
временем прятались за занавеской у старушки Жозефины и подбрасывали через нее
записки под статую Богоматери, сначала - утром, потом - вечером. Эти записки
сыграли роковую роль, господин аббат, вследствие чего ваша подопечная разбила
себе голову, упав с лестницы, а молодые супруги, которые, без сомнения, жили бы
счастливо, если бы вы им не помешали, были вынуждены расстаться. Наконец, именно
вы виновны в добровольном изгнании и гибели господина де Монтиньи, так как, если
бы не вы, он не уехал бы из Франции и был бы счастливым и уважаемым человеком.
- Разве я мог оставить свою воспитанницу во власти человека, который в
первую же брачную ночь зверски разбил ей голову, сбросив с лестницы?
- Поэтому вы и упрятали мадемуазель де Жювиньи в монастырь урсулинок в
Берне, в келью с зарешеченными окнами, чтобы она не смогла убежать и снова
разбить себе голову, упав с другой лестницы. Ведь это вполне могло бы произойти
однажды ночью, когда Зоя отлучилась, а вы явились к своей воспитаннице с
потайным фонарем и хотели открыть ее дверь отмычкой, но, к счастью, дверь была
заперта на засов.
- О! Да как вы смеете, сударь, - вскричал мертвенно-бледный аббат,
вскакивая с места и утирая вспотевший лоб, - как вы смеете! ..
- Это чистая правда, как и все остальное, что я сказал. Бог нас слышит и
когда-нибудь рассудит, ибо он знает, кто из нас лжет или пытается лгать.
Садитесь же и наберитесь терпения, так как я еще не закончил... Наконец, сударь,
когда вы поняли, что вам не попасть в запертую келью вашей воспитанницы и
поэтому бесполезно держать ее в монастыре, вы решили выдать ее за грубого
человека, эпилептика и игрока, который постепенно обобрал жену до нитки. Но
главное состоит в том, что господин де Шамбле вообще не способен быть чьим-либо
мужем, и вы знали об этом заранее, будучи любителем покопаться в чужом грязном
белье.
У аббата вырвался возмущенный крик.
- Вот что, сударь, - заявил он, - в отличие от вас, я знаю только одно: вы
любовник госпожи де Шамбле, согласитесь, и я пользуюсь у графа, которого вы
презираете, таким авторитетом, что могу отправить его жену в монастырь с куда
более строгим уставом, чем монастырь урсулинок в Берне. Вы не посмеете отрицать,
глядя мне в глаза, что являетесь любовником госпожи де Шамбле.
- Я ждал этого вопроса, сударь, - ответил я, а затем стал перед
священником на колени и сказал со смирением: - Отец мой, я готов признаться вам,
под секретом исповеди, что госпожа де Шамбле, дважды выходившая замуж, но
остававшаяся до недавних пор мадемуазель де Жювиньи, моя любовница.
Затем я поднялся и продолжал угрожающим тоном:
- Теперь вы знаете то, что хотели узнать. Каким бы дурным священником вы
ни были, все-таки вы священник и, следовательно, обречены хранить эту тайну,
которая будет терзать вашу душу. Попробуйте хотя бы намекнуть на то, в чем я вам
признался, господину де Шамбле либо кому-нибудь другому, и я подам на вас жалобу
архиепископу Парижскому. Теперь мы хорошо узнали друг друга и нам больше нечего
сказать, не так ли? Пойдите же прочь; в тот день, когда это имение стало моим, я
поклялся, что буду принимать здесь только порядочных людей.
Второй Тартюф ушел посрамленным, как и его литературный предшественник,
даже не посмев сказать: "Я отомщу! "
* XXXIX
Я остался один, испытывая столь приятное чувство удовлетворения от победы
над врагом, а также еще более приятное чувство разделенной любви. Возможно, это
был мой звездный час: я ощущал, что мои силы достигли полного расцвета, и в то
же время осознавал, что земля всего лишь лестница, ведущая в Небо, и в нашей
физической оболочке заключена грядущая божественная сущность.
Внезапно меня охватило непреодолимое желание видеть Эдмею. Решив, что
Грасьен сам позаботится о своем возвращении в Берне, я бросился в конюшню,
оседлал лошадь и помчался в Эврё.
С тех пор как г-жа де Шамбле уехала, не прошло и получаса. За это время
она могла преодолеть в наемном экипаже не более одного льё, и я рассчитывал
догнать ее, так как скакал галопом.
В самом деле, через час я увидел знакомый экипаж, въезжавший в лесок, что
начинался за поворотом дороги. Вскоре я поравнялся с каретой графини.
Узнав меня, Эдмея вскрикнула от радости и остановила экипаж.
Я придержал свою лошадь.
- Итак? - спросила она.
- Итак, я его видел, и все прошло великолепно. У нас, действительно, есть
смертельный враг, но он не сможет причинить нам вреда - по крайней мере, я на
это надеюсь.
- По правде говоря, мне не терпится узнать, как все было.
- Где я могу вам об этом рассказать?
- Сегодня вечером, в саду у Зои, если вам угодно.
- И я подумал о нем же.
- Вероятно, вы внушили мне эту мысль, - произнесла Эдмея с улыбкой. - Я
надеюсь, что в конце концов мы с вами станем одинаково думать, как уже одинаково
чувствуем. Продолжайте свой путь, прекрасный рыцарь. Никто не должен видеть нас
вместе на большой дороге. Увидимся вечером под аркадой.
- Я ждал бы вас там в любом случае. В котором часу мы встретимся?
- Приходите, когда пожелаете; я же приду, как только стемнеет.
- О! Можете не сомневаться - я уже буду там.
Мы обменялись воздушными поцелуями, и я пустил лошадь вскачь. Ехать
впереди Эдмеи означало видеть ее как можно дольше.
Я приехал в Рёйи около часа.
Дорога из Жювиньи в Эврё проходила в полукилометре от Рёйи. Взяв в доме
Альфреда книгу, я вернулся к тракту и, как одинокий мечтатель, сел у обочины в
ожидании Эдмеи.
Это была еще одна возможность увидеть ее.
Когда в нашу душу входит истинная любовь и безраздельно овладевает ею,
понять это способна лишь женщина, внушающая нам подобное чувство. К счастью,
Эдмея любила меня столь же страстно, как я ее: было бы сущей пыткой любить так
сильно и встречать в ответ лишь слабый отклик.
Примерно через полчаса показалась карета графини.
- Я почему-то предчувствовала, что увижу тебя еще до вечера, - сказала
Эдмея, остановив лошадь. - Как же нам теперь быть, если мы не можем прожить хотя
бы день друг без друга?
Я сделал ей знак, чтобы она поостереглась вести столь откровенные речи при
Жозефине.
- О! Жозефина уже все знает, - отвечала Эдмея, - ей известно, что я люблю
тебя, что ты моя жизнь, моя радость и мое счастье. Она никому не выдаст нашу
тайну, даже аббату Морену. Не так ли, кормилица, - обратилась она к старой
крестьянке, - ты сдержишь слово?
- Конечно, моя бедная крошка. О Боже, Боже! - добавила Жозефина, глядя на
Небо и тяжело вздыхая. - Зачем только ты это сделала?
- Полно, - промолвила Эдмея со смехом, - если бы я совершила тяжкое
преступление, разве я была бы столь счастлива? Счастье плохо уживается с
угрызениями совести. Нет, милая Жозефина, моя совесть чиста; к тому же аббат
Морен уже отпустил мне все грехи.
- Этот святой человек - сама доброта! - воскликнула старушка, всплеснув
руками.
Мы с Эдмеей переглянулись.
И тут за деревьями промелькнула какая-то черная тень; приглядевшись, я
узнал кюре из безымянного селения. Графиня тоже его заметила и невольно
откинулась назад.
- О нет, не бойтесь! - сказал я. - Напротив, это наш добрый гений, дорогая
Эдмея. Спускайтесь, давайте подойдем к нему.
Графиня не стала ни о чем спрашивать и молча вышла из экипажа - как всякая
любящая женщина, она свято верила словам любимого человека.
Священник увидел, что мы направляемся к нему, и тоже пошел нам навстречу.
- Святой отец, - обратился я к кюре, - ваше благословение принесло мне
удачу: теперь я самый счастливый человек на свете, и мне кажется, что я уже
почти в раю.
- Отрадно слышать такие слова, тем более что подобные речи сегодня нечасто
услышишь, - сказал священник.
- Душа моя, - сказал я Эдмее, - господин кюре из той самой деревни, где
недавно случился пожар; это для него я собирал пожертвования, когда мы
встретились во второй раз. Отец мой, - продолжал я, - госпожа графиня внесла
тогда пятьсот франков, и я передал вам эти деньги для бедных.
- Сударыня, - произнес священник, - мне остается лишь поблагодарить вас.
По-моему, излишне вам что-либо желать - ваша улыбка говорит, что вы совершенно
счастливы.
- Святой отец, вы умеете читать в человеческих сердцах, - промолвила
Эдмея.
И она добавила с чувством глубокой признательности:
- В самом деле, я очень счастлива.
- Да благословит Господь вас обоих, - сказал кюре, - я не сомневаюсь, что
ваше счастье - Божья благодать; пусть же оно продлится как можно дольше!
Затем он посмотрел на нас с кроткой и печальной улыбкой, как бы спрашивая
разрешения уйти.
Мы посторонились, склонив головы, и священник продолжил свой путь,
нашептывая какую-то молитву.
Он еще больше исхудал и поб
...Закладка в соц.сетях
