Жанр: Классика
Госпожа де шамбле
...Эдмея! - воскликнул я, чувствуя, как бьется мое сердце. - Вы уже
несколько раз намекали на нечто невозможное, и это сводит меня с ума. Ради Бога,
объясните, что вы хотите сказать.
- Всему свое время, друг; возможно, когда-нибудь вы узнаете все тайны моей
жизни, но не торопите события. Мне кажется, что сейчас нас ведет сам Бог, и не
будем ему мешать. Скажите, что делал господин де Шамбле перед тем, как вы ушли?
- Я не знаю, следует ли мне говорить вам это, бедная подруга, ибо, хотя вы
равнодушны к земным благам, последствия пагубной страсти графа неизменно
повергают вас в уныние. Перед тем как я ушел из гостиной, господин де Шамбле
очень много проиграл.
- Несчастный человек!
- А теперь, Эдмея, позвольте мне, в свою очередь, вас спросить. По-моему,
граф весь вечер ждал от вас чего-то, а вы не захотели ему ответить.
- Вы заметили это, Макс?
- Да, и, признаться, его взгляды и нетерпеливые жесты вызвали у меня
некоторые опасения. Что он просил, вернее, требовал от вас?
- Я не могу просветить вас относительно всего и отвечу лишь на последний
вопрос.
- Вы мой маяк, Эдмея, и я вижу лишь то, что вы озаряете своим светом, а
все остальное для меня покрыто мраком.
- Хорошо, я скажу. Муж хочет, чтобы я согласилась продать усадьбу в Берне
- единственное, что у меня осталось.
- Вы говорили это во время магнетического сна и, съездив в Париж, я
убедился, что вы не ошиблись.
- Именно этим я озабочена. За три года граф растратил два миллиона! Что ж,
признаюсь, я боюсь лишиться последней части отцовского наследства и облачиться в
нищенские лохмотья. Если он продаст поместье в Берне, у нас ничего больше не
останется. Граф и так уже одолжил под мою доверенность сотню тысяч франков, но
срок документа истек, и я отказалась его продлить. Муж привез из Парижа чистый
бланк купчей, и вчера, а также позавчера мы вели бесконечные споры по этому
поводу. С любимым человеком, с вами, Макс, я безропотно терпела бы нужду и даже
нищету, но с нелюбимым нищета - вдвойне тяжкая ноша, а я не люблю господина де
Шамбле. Завтра, если он проиграл, как вы сказали, мы снова будем пререкаться.
Эти ссоры меня пугают не потому, что я боюсь уступить - мой дух достаточно
силен, но они убивают меня физически.
Я собрался было ответить, но заметил, что графиня к чему-то
прислушивается, с тревогой устремив взгляд в свою комнату.
В тот же миг раздался резкий настойчивый стук в дверь.
- Кто там? - вздрогнув, спросила Эдмея.
- Я, сударыня, - послышался голос графа.
- Макс, - сказала графиня, - дайте честное слово, что не будете
вмешиваться, что бы ни случилось и что бы вы ни услышали, если я сама вас не
позову.
- Однако, Эдмея...
- Обещаете? Не заставляйте меня ждать, Макс.
- Обещаю.
- Хорошо.
Затем, обернувшись, она произнесла:
- Я здесь, сударь.
- Можно вас увидеть?
- Да.
Эдмея закрыла окно.
Я поспешил вернуться к себе; мое сердце лихорадочно билось, а лоб покрылся
потом.
Что же должно было произойти? Неужели этой женщине, которая стала мне
дороже жизни, грозила опасность и я не мог ее защитить?
* XXXV
Прежде всего я припал ухом к двери наших сообщавшихся между собой комнат.
Эдмея просила меня не показываться, но она не запретила мне слушать.
К сожалению, нас с графиней, как я уже говорил, разделяла туалетная
комната, так что до меня доносились лишь звуки, но я не мог разобрать слов.
Можно было подойти к двери Эдмеи в коридоре, и тогда я услышал бы все; но
если бы кто-нибудь меня увидел, как было бы истолковано мое любопытство?
Я снова вышел на балкон, но оттуда было слышно еще хуже, чем у двери
туалетной комнаты.
И я вернулся на прежнее место.
Я попытался открыть дверь, чего бы не стал делать при других
обстоятельствах, но она была заперта изнутри; поэтому мне оставалось только
ждать.
Голос графа раздавался все громче и громче, в то время как голос Эдмеи был
ровным, как обычно.
Мне показалось, что г-н де Шамбле два-три раза произнес мое имя, и, не
услышав слов графини, я начал склоняться к мысли, что граф устроил сцену
ревности из-за меня.
Я был охвачен тревогой, не поддающейся описанию.
Вскоре голос г-на де Шамбле - по крайней мере мне так показалось - стал
звучать угрожающе. И тут я вспомнил, что говорил Альфред об опасности, которой
подвергалась графиня, живя с этим человеком; продолжая прислушиваться, я
бросился к ящику стола, где, в предвидении подобной сцены, спрятал пистолеты
своего друга.
Дрожа от волнения, я достал оба пистолета, сунул их в карманы брюк и снова
подошел к двери.
Внезапно я отчетливо услышал голоса Эдмеи и графа - по-видимому, кто-то
открыл дверь туалетной комнаты со стороны спальни г-жи де Шамбле.
- Если вы сейчас же не уйдете, сударь, - заявила графиня, - если вы и
дальше собираетесь мне угрожать, я буду вынуждена позвать на помощь, и тогда
посторонний человек станет свидетелем одной из тех недостойных выходок, что вы
себе позволяете.
- Что ж, - вскричал граф, - значит, такова наша судьба; вы не успеете
никого позвать!
Раздался звук выстрела, и я почувствовал сильную боль в левом плече. Затем
дверь распахнулась, графиня бросилась в мою комнату, и я оказался лицом к лицу с
г-ном де Шамбле.
Я был вне себя от ярости, но не из-за того, что получил рану, показавшуюся
мне легкой, а из-за смертельной опасности, которой подверглась Эдмея.
Я направился к графу, даже не подумав достать оружие, так как чувствовал
себя достаточно сильным, чтобы задушить его голыми руками.
- Господин граф, - сказал я, продолжая двигаться к г-ну де Шамбле и
заставляя его отступать назад одним лишь взглядом, - вы презренный негодяй и
трус! Вы недостойны звания дворянина! Слышите? Это вам говорю я, Макс де Вилье,
не только от имени графини, не только от себя лично, но также от лица всех
благородных людей Франции.
Между тем пятившийся граф уперся в стену и не мог больше сделать ни шага
назад.
Его лицо с плотно сжатыми губами было мертвенно-бледным; он скрежетал
зубами. Не говоря ни слова, г-н де Шамбле судорожным движением поднял и направил
на меня пистолет.
- Стреляйте, - сказал я, - если вам милее не шпага порядочного человека, а
топор палача.
С этими словами я подставил ему свою грудь.
И тут Эдмея с быстротой молнии бросилась между мужем и мной. Граф
пробормотал проклятие, грязно выругался и выстрелил почти в упор.
Каким-то чудом произошла осечка.
Я сделал шаг вперед, собираясь броситься на него.
- Ради нашей любви, Макс, - воскликнула Эдмея, - не трогайте этого
человека, иначе мы не будем счастливы... К тому же, посмотрите, Бог мстит за
нас!
В самом деле, лицо графа чудовищно исказилось; он разразился бессмысленным
смехом, а затем закричал от боли, упал и принялся кататься по полу: это был
жуткий припадок эпилепсии.
Я прижимал Эдмею к себе, ошеломленно наблюдая, как больной все сильнее
корчится в судорогах. Наши предки наивно полагали, что этот ужасный недуг - дело
рук дьявола и от него можно избавиться только с Божьей помощью.
Мне страстно хотелось увести Эдмею в свою комнату и осыпать поцелуями,
ведь она сама обещала стать моей.
Словно прочитав эти мысли, графиня сказала мне с легким упреком:
- Нет, Макс, мы не можем бросить его одного!
- Что же делать? - спросил я.
- Позвать слуг, чтобы они перенесли графа в его комнату.
- Вы правы, он оскверняет вашу спальню.
Я собрался было позвонить, но Эдмея удержала меня.
- Друг мой, выйдите из моей комнаты: слугам не следует видеть вас здесь.
Двери и окна были закрыты - значит, никто не слышал ни криков, ни выстрелов.
Пусть все думают, что графу нездоровилось, он пришел ко мне за помощью и ему
стало плохо. Его личный камердинер привык к подобным приступам: они случаются с
господином де Шамбле два-три раза в год. Он перенесет графа в его комнату, и
никто не узнает, что случилось на самом деле. Завтра же граф все забудет - после
припадков ему изменяет память.
- Подождите, - сказал я Эдмее, - мы можем придумать кое-что получше. Я сам
отнесу графа в его комнату и положу на кровать, а вы позовете слуг и скажете что
пожелаете. В этом случае никто не будет заходить в вашу спальню, где по запаху
пороха можно догадаться, что произошло.
- Вы правы, Макс. Значит, вы сможете или, точнее, вы согласны перенести
графа?
- Чтобы избавить вас от этого человека, Эдмея, я готов отнести его даже в
ад.
Я склонился над графом: страшный приступ у него прошел, он погрузился в
сон, напоминавший обморок. Его глаза оставались открытыми, но они не видели;
жилы на лбу и шее так вздулись, словно были готовы лопнуть; на губах застыла
пена.
Я обхватил больного и поднял его как ребенка.
- Проводите меня, - попросил я Эдмею, - я не знаю, где комната графа.
Графиня выглянула в коридор: он был пуст. Как она и предполагала, никто
ничего не слышал, поскольку двери и расстояние заглушили все звуки.
Эдмея шла впереди, и я следовал за ней.
Дойдя до противоположного конца коридора, она открыла дверь.
- Вот комната графа, - произнесла Эдмея, - положите его на кровать и ждите
меня в моей спальне. Я вернусь, как только придет камердинер; он знает, что надо
делать в подобных случаях.
Положив графа на кровать, я удалился.
Когда я дошел до середины коридора, раздался звук колокольчика; закрывая
дверь спальни Эдмеи, я услышал шаги поднимающегося по лестнице человека.
Войдя в комнату, я быстро огляделся; две свечи освещали лежащую на полке
секретера купчую на гербовой бумаге.
Имена и дата в ней не были проставлены; под документом уже стояла подпись
г-на де Шамбле, но не было подписи графини.
Из-за этого и возникла размолвка.
В коридоре послышались легкие шаги и шелест платья; я подбежал к двери и
отворил ее: на пороге стояла Эдмея.
Она обвила мою шею и прошептала:
- Дорогой Макс, до чего вы добры; как никто другой вы заслуживаете
счастья!
Затем она испуганно воскликнула:
- О Господи! Что с вами? Вы забрызганы кровью! И тут я вспомнил о своей
ране.
- Пустяки, - сказал я с улыбкой.
- Как пустяки? - воскликнула Эдмея и так побледнела, словно была готова
лишиться чувств.
- Пустяки, милая Эдмея, я же сказал: это совсем не страшно. Когда граф
стрелял в вас, пуля пробила дверь и влетела в мою комнату. Я стоял у самой
двери, собираясь поспешить вам на помощь, и она оцарапала мне предплечье. Я
сейчас пойду к себе, смою кровь, которая вас так напугала, и тотчас же вернусь.
- О нет! - вскричала графиня. - Вы мой рыцарь, Макс, и мой долг - залечить
вашу рану, как это делали в старину благородные дамы. Ну же, покажите ее.
Я попытался отстраниться.
- Благодарю, Эдмея, вы слишком добры, но если сюда войдут...
- Я же сказала вам, дорогой Макс: никто никогда не заглядывает в мою
комнату.
- Эдмея, вы говорили мне это за четверть часа до того, как сюда явился
господин де Шамбле.
- Взгляните на эту бумагу, - сказала графиня, указывая на полку секретера,
где лежала купчая, - и вы поймете, зачем он приходил.
- О да! Я уже знаю, - ответил я.
- Ну, живее, живее, и посмотрим, что у вас за рана.
Я пошел к себе, чтобы снять одежду, а Эдмея тем временем закрыла окно
двойными занавесками.
* XXXVI
Снимая одежду, я разбередил свою рану; кровь хлынула из нее с новой силой,
так что можно было подумать, будто я ранен серьезнее, чем это было на самом
деле.
В комнату Эдмеи я вернулся с улыбкой, но она испугалась, так как весь мой
рукав был обагрен кровью.
Она усадила меня на ковер, разрезала рукав ножницами и оторвала его на
уровне плеча, обнажив рану.
Пуля лишь слегка задела мягкие ткани, но вследствие этого вскрылась
небольшая вена и я потерял много крови.
Эдмея промыла рану, положила на нее холодный компресс, перевязала ее
платком, похожим на тот, который она давала мне раньше, и закрепила повязку
одной из своих лент.
Самый хороший хирург вряд ли выполнил бы эту работу лучше, чем любящая
женщина с врожденной способностью к сопереживанию.
Затем графиня усадила меня в кресло, села рядом, положила мою раненую руку
на свои плечи, сжала мою ладонь и начала рассказывать все по порядку.
Вернувшись из Парижа, г-н де Шамбле снова стал требовать от жены подписать
либо новую доверенность, либо купчую, но она наотрез отказалась.
Тогда граф, срочно нуждавшийся в деньгах, чтобы оплачивать расходы по
усадьбе, а в основном чтобы потратить их на игру в течение двух дней, когда ему
предстояло принимать гостей, отправился к своим арендаторам. Некоторые из них
ему задолжали, и он заставил их уплатить; другие, более состоятельные,
рассчитались заранее; наконец, третьи, надеясь продлить договор на более
выгодных условиях, согласились внести прибавку к условленной цене.
Таким образом, г-н де Шамбле собрал примерно двенадцать тысяч франков.
Несмотря на то что эта сумма позволяла покрыть текущие издержки, граф
предпринял новую атаку на г-жу де Шамбле, говоря, что я намерен купить их
усадьбу и что лучше уж мне стать владельцем поместья в Берне, раз я уже приобрел
имение в Жювиньи.
При этом он добавил, что графине достаточно сказать лишь слово, чтобы
окончательно склонить меня к этому решению, если у меня остались сомнения.
Однако Эдмея упорно отказывалась не только уговаривать меня купить усадьбу
в Берне, но и продавать ее.
Вот чем объяснялись настойчивые взгляды графа и его раздражение при виде
невозмутимости жены.
Первый вечер после приезда гостей прошел удачно: г-н де Шамбле выиграл
двенадцать тысяч франков и, таким образом, удвоил сумму, имевшуюся в его
распоряжении для игры.
Следующий вечер оказался для него злополучным: граф проиграл не только все
свои деньги, но и задолжал еще тридцать тысяч франков, которые обещал вернуть
позднее. Госпожа де Шамбле должна была согласиться на новый заем или на продажу
своей усадьбы.
Раздосадованный граф, к тому же разгорячившийся от выпитого шампанского и
пунша, покинул карточный стол, оставив гостей за игрой, и поднялся в свою
комнату, чтобы взять там пистолеты. Разумеется, он не собирался пускать их в
ход, а лишь решил припугнуть жену, чтобы она подписала купчую.
С документом в руке он постучал в дверь графини. Эдмея открыла, и
прерванный спор возобновился. Граф настаивал, чтобы жена не только подписала
купчую, но и предложила мне на следующее утро купить усадьбу.
Графиня оставалась спокойной и непреклонной.
Тем не менее, она согласилась дать разрешение на продажу поместья, если
после сделки граф выделит ей сто двадцать тысяч франков, чтобы она могла
выкупить у меня имение в Жювиньи, а также при условии, что они разойдутся и
произведут раздел имущества.
Однако это предложение вызвало у г-на де Шамбле возражение, так как он уже
заложил усадьбу в Берне за сто тысяч франков. Если бы он дал жене сто двадцать
тысяч, то выручил бы от продажи имения лишь восемьдесят тысяч франков, так как
не смог бы получить за него более трехсот тысяч наличными; кроме того, карточный
долг графа составлял тридцать тысяч - таким образом, оставалось всего пятьдесят
тысяч. Но этих денег было явно недостаточно - осенью г-н де Шамбле намеревался
отправиться играть в Хомбург и сорвать там банк с помощью комбинации, казавшейся
ему беспроигрышной, для чего требовалось, по меньшей мере, сто тысяч франков.
Предложение жены вызвало у графа новую вспышку гнева. Он принялся еще
более яростно настаивать на своем, но графиня была неумолимой.
Тогда г-н де Шамбле выхватил из кармана пистолет - дальнейшее, мой друг,
Вам известно.
В результате моего вмешательства граф до того рассвирепел, что с ним
случился припадок эпилепсии, свидетелем которого мне довелось стать.
Эдмея поведала мне об этом чистосердечно и простодушно; завершив свой
рассказ, она встала, подошла к секретеру и, взяв перо, подписала купчую.
- Что вы делаете? - вскричал я.
- Друг мой, - отвечала графиня, - я приняла решение и не желаю больше
распоряжаться ничем, кроме себя самой.
Затем, подняв глаза к Небу, она прибавила:
- Бог позаботится обо всем.
Я посмотрел на Эдмею с бесконечной нежностью.
- Мой друг Макс, - произнесла она, - я люблю тебя и говорю это от всего
сердца, не испытывая угрызений совести.
Я сжал возлюбленную в объятиях и потянулся к ее губам, поспешившим мне
навстречу. Я хотел увести Эдмею в свою комнату, но она воспротивилась и сказала:
- Нет, Макс, отныне я твоя, но позволь отдаться тебе, когда я пожелаю,
любимый.
- Эдмея, Эдмея! - воскликнул я.
- Только не в доме этого человека, после такого бурного вечера, когда
графу плохо, а кругом посторонние люди! Наша любовь, Макс, необычна из-за
странного положения, в котором я оказалась, видимо по воле Бога, пожелавшего,
чтобы я принадлежала лишь избраннику своего сердца. Я отдамся тебе позже не
потому, чтобы мы ни в чем не могли себя упрекнуть, - нет, я повторяю, что вольна
распоряжаться собой, а потому, что тогда уже ничто не будет омрачать наши
отношения. Возвращайся к себе, друг, и оставь меня наедине с моей любовью. Мы
встретимся завтра, как условились, в семь часов в церкви Нотр-Дам-де-ла-Кутюр,
где я еще раз дам клятву принадлежать тебе, а ты пообещаешь мне то, о чем я тебя
просила сегодня вечером. До свидания, мой любимый Макс; ты унесешь меня в своем
сердце, а я сохраню тебя в своем, и мы не расстанемся.
Эдмея снова прижалась губами к моим губам и стала осторожно подталкивать
меня к двери.
Я вернулся в свою комнату, чувствуя себя на верху блаженства. Эта женщина
восхитительно умела убеждать: с ее уст слетали не обычные слова, а лился
пьянящий нектар. Казалось, от Эдмеи исходит нездешний свет; она напоминала по
своей сути одного из ангелов-хранителей с завязанными глазами, посланных на
землю Всевышним и озаряющих свой путь внутренним огнем.
О друг мой! До чего приятно слепо идти за любимой женщиной и, отказавшись
от собственной воли, повиноваться ей во всем, доверив свою мужскую силу ее чутью
и слабости!
Ночь с четвертого на пятое сентября стала одной из самых счастливых в моей
жизни.
Я не знаю, спал ли я или бодрствовал, видел ли Эдмею в своих объятиях во
сне или грезил о ней наяву - так или иначе я ни на миг не забывал о своей
возлюбленной.
Незадолго до семи часов я оделся и вышел из дома. Эдмея сказала: "Мы
увидимся в церкви" - именно туда я направился. Кругом было тихо; в доме все
спали, и не было слышно ни единого звука.
Проходя мимо конюшен, я попросил конюха разбудить Жоржа и передать ему мое
распоряжение заложить экипаж и ждать меня возле дома Грасьена.
Затем я покинул усадьбу.
После того, что произошло ночью, я не мог больше встречаться с графом, а
пожать ему руку тем более было для меня немыслимо. Даже если он ничего не
помнил, как сказала Эдмея, мог ли я об этом забыть?
Не прошло и пяти минут, как я добрался до церкви; дверь была открыта, и я
вошел. Я был уверен, что пришел первым, и очень удивился, увидев Эдмею, стоящую
на коленях перед престолом Богоматери.
Я хотел преклонить колени в нескольких шагах от графини, но она обернулась
и сказала:
- Подойдите ближе.
Я придвинул к ней свою скамеечку.
- Вы уже давно здесь? - спросил я.
- Я пришла сюда на рассвете, - отвечала она, - мне надо было поговорить с
Богом наедине ради собственного спокойствия.
- Вам это удалось?
- Да. Теперь мне легче; моя душа спокойна, и совесть чиста. Я клянусь,
Макс, что буду принадлежать вам и здесь, и в мире ином; пообещайте тоже... Не
знаю, почему я настаиваю, но некая сила принуждает меня к этому помимо моей
воли. Обещайте же, что, если я умру и не смогу прислать вам свои волосы, вы
спуститесь в склеп, чтобы отрезать их, и сохраните до тех пор, пока вас не
положат туда же рядом со мной.
- О, - воскликнул я, - обещаю вам это от всей души!
- Вот ключ, - продолжала Эдмея, - отныне он будет принадлежать и мне и
вам.
Встав со скамеечки, на которой она стояла преклонив колени, графиня
попросила:
- Проводите меня до дверей - там мы расстанемся.
- Но ненадолго?! - вскричал я.
- Нет, я обещаю; поверьте, Макс, я тоже хочу вас увидеть как можно скорее.
Возвращайтесь в Рёйи и ждите от меня письма.
Мы направились к выходу из церкви и по дороге зачерпнули из той же самой
кропильницы святой воды, одновременно перекрестившись.
Когда мы подошли к двери, Эдмея сказала:
- До скорой встречи!
- Да будет так! - ответил я.
Она удалилась в сторону усадьбы, а я спустился к дому Грасьена.
Попросив у молодого столяра перо и бумагу, я написал своему нотариусу:
"Дорогой господин Лубон!
Вы можете договориться с графом о покупке дома и поместья в Берне за
семьсот тысяч франков и выдать ему триста тысяч наличными. Если Вы не сможете
собрать такую сумму, обратитесь к Альфреду де Сеноншу.
Макс де Вилье. Берне, 5 сентября".
Я сам отнес письмо на почту и в тот же день, около одиннадцати часов,
вернулся в Эврё.
- Я держу пари, что ты купил поместье в Берне? - спросил Альфред.
- Держи пари, и ты выиграешь, - ответил я с улыбкой.
- Значит, тебе потребуется мой кошелек?
- Возможно. Господин Лубон, вероятно, напишет тебе по этому поводу.
- А что сейчас?
- Сейчас, друг мой, я самый счастливый человек на свете.
- Значит, можно чувствовать себя счастливым, не будучи префектом? -
спросил Альфред. - Честное слово, мне трудно в это поверить!
* XXXVII
Пять дней спустя, 9 сентября, я получил от своего нотариуса г-на Лубона
письмо, в котором он извещал меня, что оформление покупки поместья в Берне
закончено и ему удалось найти для г-на де Шамбле двести тысяч франков наличными,
не прибегая к чьей-либо помощи.
Что касается остальной суммы, нотариус оставил ее у себя, как это было
решено, чтобы законным путем освободить имение от закладной.
Еще через день я получил от Эдмеи следующее письмо:
"Господин де Шамбле уезжает сегодня вечером в Хомбург. Завтра, в пять
часов пополудни, я буду в Жювиньи.
Твоя Эдмея".
Моя возлюбленная сдержала слово, первой сделав шаг мне навстречу.
Как видите, Эдмея не просила меня принять меры предосторожности -
возможно, она считала, что вправе распоряжаться собой, заплатив за свою свободу
семьсот тысяч франков.
Однако я все же счел уместным действовать осмотрительно и решил
отправиться в Жювиньи верхом, в одиночестве, причем ехать ночью, чтобы прибыть
туда до рассвета.
Таким образом, если, как я и предполагал, не выходить за пределы усадьбы,
никто, кроме Жозефины, не узнает, что я нахожусь в Жювиньи.
Я сообщил Альфреду о своем недавнем приобретении и с огромным трудом
убедил его не включать меня в состав генерального совета. Мой друг утверждал,
что если я соглашусь на это назначение, то, безусловно, стану одним из светочей
департамента. К сожалению, такая перспектива не прельщала меня.
Альфред уже привык, что я внезапно появляюсь в Рёйи и исчезаю в самую
неожиданную минуту, поэтому я не собирался предупреждать его о предстоящем
отъезде. К тому же я не надеялся что-либо утаить от его вездесущих шпионов, но
рассчитывал на молчание друга.
Вечером, когда мы ужинали, Альфред вдруг сказал:
- Как жаль, что ты не игрок!
- Ты так считаешь? - спросил я.
- Да.
- Почему же?
- Я всегда жалел тех, кому неведома эта страсть, ведь она придает жизни
такую остроту, что забываешь обо всем на свете.
- Что же случилось бы, если бы я был игроком?
- Ты бы поехал в Хомбург и встретил там достойного партнера.
- Господина де Шамбле?
- Верно; он только что должен был туда отправиться. Впрочем, кажется, это
для тебя не новость, не так ли?
- Да, - улыбнулся я. - Мне это уже известно.
- И ты даже не удосужился сообщить, что по вине графа мы скоро расстанемся
на несколько дней, неблагодарный друг?
- Разве мы должны расстаться?
- А как же! Всякий новый владелец поместья, будучи таким собранным
человеком, как ты, должен посетить свои приобретения, а если он к тому же и
светский человек, вроде тебя, он, конечно, деликатно подождет, когда уедет
прежний хозяин, и лишь затем направится туда.
- Может быть, ты еще собираешься дать мне очередной дельный совет, если я
туда отправлюсь? - спросил я с улыбкой.
- Разве ты находил плохими те советы, что я давал тебе до сих пор?
- Нет, напротив! Поэтому-то я снова прошу их у тебя.
- Я не думаю, что тебе сейчас следует чего-то опасаться - господин де
Шамбле будет в Хомбурге до тех пор, пока не растратит все свои деньги. В тот
день, когда его двести тысяч улетучатся, он совершенно неожиданно явится в
Берне. Я говорю "в тот день", но ты понимаешь, что это может случиться и ночью.
Так вот, человек, только что израсходовавший двести тысяч франков, обычно бывает
не в духе, хотя ему предстоит проиграть еще четыреста тысяч франков, и лучше
держаться от него подальше. Сколько времени граф может оставаться в Берне после
продажи имения?
- Он попросил полгода, но я согласился на год и готов продлить этот срок,
насколько он пожелает.
- Я понимаю: тебя устраивает, что господин де Шамбле будет жить неподалеку
от Жювиньи (я полагаю, что отныне это твоя любимая усадьба), ведь новый хозяин
всегда найдет, о чем спросить прежнего владельца, и тот даст ему какой-нибудь
полезный совет, если они сохранят хорошие отношения. Теперь, коль скоро ты
можешь превозмочь свою неприязнь, помирись с аббатом Мореном - по-моему, вы с
ним не очень-то ладите, - если только ты не силах раздавить его как гусеницу. В
этом я тебе помогу. У меня имеются кое-какие сведения относительно монастыря
урсулинок, которые пригодятся на суде и вызовут всеобщее возмущение. К тому же
одна из моих теток - двоюродная сестра его высокопреосвященства архиепископа
Парижского.
- Право, дорогой Альфред, я заранее благодарю тебя за заботу, - ответил я,
- даже если бы ты читал мои мысли, ты не понял бы меня лучше. Я действительно не
люблю аббата Морена и полагаю, что и он меня ненавидит. Но разве этот человек
может мне навредить?
- Дружище, есть такая пьеса некоего Мольера... Я не знаю, читал ли ты ее,
она называется "Тартюф". Там идет речь об одном святоше, который домогается
любви госпожи Эльмиры, жены своего покровителя, и ради этого устраивает всякие
пакости - я уже не помню, какие именно. Если ты их тоже позабыл, возьми в моей
библиотеке сочинения Мольера и перечитай "Тартюфа" на
...Закладка в соц.сетях
