Жанр: Детская
Рассказы о Артемке
... повар
сшил себе белый колпак и в этом колпаке, пуча рачьи глаза, заложив руки за
спину, ходил по дворам и заглядывал в миски.
На Артемку я не переставал дивиться: как его на все хватало! С учения он
шел в сапожную мастерскую и с великим старанием прибивал партизанам
подметки. А чуть начинало смеркаться, бежал в амбар на репетицию. Иногда,
задумавшись, он улыбался и, видимо, сам того не замечал. Однажды я ему
сказал об этом.
- А что ж, - ответил он, - я вроде домой попал, вроде в свою семью. То
все чего-то ждал, тревожился, а теперь ничего не боюсь.
- И не ждешь? - спросил я с особым значением. Он взглянул на меня и вдруг
вздохнул:
- Нет, жду. Наверно, всю жизнь буду ждать. - Но тут же опять повеселел: -
Айда на репетицию! Там уже собрались.
Конечно, его уже там ждали: ждал Ванюшка Брындин, ждал голубоглазый
застенчивый партизан Сережа Потоцкий, ждали поселковые девушки, ждала Таня -
помощница Трубы.
Не успев показать в Харькове "Бедность не порок", совсем уже
приготовленный спектакль, Артемка с Трубой решили поставить его здесь и с
азартом принялись сколачивать драматический кружок. Самой пьесы у них не
было, но что за беда! Они знали ее наизусть, а остальные исполнители
заучивали свои роли с их слов. Конечно, Гордея Торцова, купца-самодура,
играл Труба;
Любима Торцова, уличного скомороха и доброй души человека, - Артемка.
Роль весельчака и певуна Гриши Разлюляева дали Ванюшке Брындину. Роль эта
сплошь состоит из прибауток, песен и пляски. Ванюшка был от нее в восторге и
старался изо всех сил. Митю, скромного, застенчивого приказчика, играл
Сережа Потоцкий. На репетициях он смущался, и Митя у него получался очень.
натуральный. Хорошо получалось и у Тани, которая играла дочку Гордея - Любу.
Тане лет пятнадцать, она худенькая, с бледным лицом и маленькими, глубоко
запавшими глазами. Все знали, что мать ее расстреляли немцы, и все ее
жалели.
Однажды в амбар заглянул командир. Он постоял, послушал.
- Эх, - сказал он, - сейчас бы что-нибудь боевое, сильное. Да нет еще
таких пьес. Ну, ничего и "Бедность не порок" сойдет. Ты, Артемий Никитич,
вот на эти слова напирай: "Кабы я беден был, я б человеком был".
Репетировали на подмостках, которые сложили из пустых ящиков. Но не было
ни занавеса, ни декораций. Решили так: перед каждым действием кто-нибудь
выйдет и объяснит, что тут вот дверь, тут окно, это, мол, не табуретки, а
кресла бархатные, а тут вот не ящик, а буфет с посудой и серебряными
ложками. Пусть зрители воображают. Купеческие ж бороды можно было и из пакли
сделать, только сначала помочить ее в чернилах.
- Занавеса нет, - сокрушался Артемка. - Что это за театр без занавеса!
В самый последний день приготовлений вдруг закапризничал Труба.
- Не буду играть, - упрямо сказал он. - Какой это Гордей Торцов - без
цилиндра! Шампанское пьет, все столичное у себя заводит, да чтоб без
цилиндра?
Я знал: если Труба заупрямится, лучше его не переубеждать. Постепенно он
"отходил", и тогда все улаживалось. Мы повздыхали, и спектакль отложили.
РАССКАЗ ТАНИ
Вечером Артемка, Ванюшка, Таня и я сидели в нашем сарайчике. Я только что
вернулся из Щербиновки. Было темно, пахло свежим сеном, которое натаскал
сюда Ванюшка. Я невольно вспомнил далекие годы, свое убежище под полом
амбара, ночь, проведенную на таком же пахучем сене вместе с милым Евсеичем.
Мне стало грустно, как всегда, когда вспоминалось горькое детство. И в то же
время у меня было тепло на сердце: ведь я опять с Артемкой, и мы оба служим
делу, за которое не жалко и жизнь отдать.
В этот вечер было грустно не только мне: огорченные тем, что спектакль не
состоялся, все понуро молчали.
Пришел и Труба. Он пробрался в угол сарая, лег и притворился, будто спит.
Но он не спал, ворочался и вздыхал. Наверно, его мучило раскаяние.
- Вот, братцы, какого я помещика знал, - сказал будто ни с того ни с сего
Ванюшка. - Всю жизнь он мебель скупал. Получит с мужиков деньги за землю - и
едет в Петербург. Раз даже привез кресло из-под самого испанского короля,
ей-богу. Весь дом мебелью завалил. Ну, надо правду сказать, мебель была
красивая. Посидит он немного на голубом кресле, выпьет водки и пересядет на
турецкий диван, с дивана - на розовое кресло, а там опять на какой-нибудь
диван. И на каждой мебели по рюмке спиртного хватал. К вечеру до того
набирался, что как зюзя ползал. Его кондрашка и хватила. Так что вы думаете?
Велел он вытащить всю мебель во двор, облить керосином и спалить. Это - чтоб
после его смерти никто на этой мебели сидеть не смел. Вот какой был паразит,
- закончил Ванюшка, неожиданно повернувшись к Трубе.
- Таня, расскажи и ты что-нибудь, а то ты все молчишь, - попросили мы.
- Я не умею, - вздохнула Таня.
- А ты - как умеешь.
- Ну хорошо, - сказала Таня. - Я про немцев расскажу. Про двух немцев.
И рассказала вот что.
Пришли в рудничный поселок Кульбакинский немцы. Были они в серых куртках
с бронзовыми пуговицами, на головах, по самые брови, - стальные каски, и у
всех одинаковые лица: без всякого выражения. Переночевали и пошли дальше, а
двух оставили.
Один, худой, был офицер, а другой, короткий и толстый, - солдат. Звали
этого короткого Карл. Поселились они в школе: офицер - наверху, а Карл -
внизу. Таня с мамой тоже жили в школе, потому что Танина мама была школьной
уборщицей.
У Карла были желтые, выцветшие на солнце брови, а лицо в морщинах. Он
сажал к себе на колени Танину годовалую сестренку Пашутку и забавлял ее;
блеял овцой, кукарекал, совал девочке в рот свой заскорузлый палец.
А офицер любил играть на фисгармонии и петь что-то тягучее, наверно
церковное.
Каждый день, ровно в двенадцать часов, офицер с Карлом шли в тюрьму.
Тюрьма стояла недалеко от школы, серая, обнесенная высокой стеной Иногда
оттуда доносились выстрелы. Заслышав их, люди в поселке крестились Таня не
раз видела, как раскрывались железные ворота и во двор тюрьмы белоказаки
вводили арестованных. Это были шахтеры с соседних рудников.
Что делали офицер с солдатом в тюрьме, Таня не знала. Офицер возвращался
раньше, шел наверх, садился за фисгармонию и с чувством пел. А солдат
приходил позже. Вид у него всегда был усталый, сапоги в желтой глине. Он мыл
руки и садился обедать, а пообедавши, сажал на колени Пашутку и забавлял ее.
Однажды, когда офицер с солдатом ушли в тюрьму, Таня полезла на чердак и
стала смотреть в слуховое окно. Двор тюрьмы был виден как на ладони. Сначала
во дворе не было никого. Но вот два тюремщика вывели по пояс голого человека
и дали ему лопату. За ними вышел Карл. Иногда человек хватался за голову и
падал на землю. Тогда Карл не спеша поднимал его и так же не спеша бил в бок
сапогом. Пришел офицер. Тюремщик завязал человеку платком глаза и подвел к
краю ямы. Потом отошел, вынул револьвер и прицелился.
Выстрела Таня не услышала: в глазах у нее потемнело, ноги подкосились. А
когда она пришла в себя и опять заглянула в окошко, то увидела, что во дворе
был только один Карл. Он загребал лопатой землю и утаптывал ее сапогами.
- Убить их надо! - крикнул Ванюшка и даже подскочил на сене. -
Гранатой!..
- А их уже убили, - спокойно сказала Таня, - Только не гранатой, а
кулаком,
- Как кулаком? - удивились мы.
- Да, кулаком, - подтвердила Таня. - Я пошла в Липовку и все рассказала
дяде Ивану, маминому брату. Он хитрый, дядя Иван: днем в шахте, а ночью
партизанит. Рассказала, а он и говорит: "Иди домой, а в полночь сними
незаметно с двери болт". Я вернулась, подстерегла, когда Карл заснул, и
сняла болт. Ну, они и явились, партизаны. И с ними пришел негр Джим. Он
раньше на шахте Гольда работал. Только их заметил казак - часовой. Заметил и
давай стрелять. Немцы вскочили - да на черный ход. А там уже стоял Джим
Никсон. Размахнулся он да как даст Карлу кулаком в лоб! Тот даже не охнул:
так, мертвый, и упал. За Карлом к двери подбежал офицер. Джим и офицера
таким же манером. Обоих убил. Вот какой силы человек!
Мы сразу все заговорили. Артемка повторял: "Правильно, они сильные,
негры! Я знаю!" Ванюшка свирепо кричал, что, если б Джим не прикончил этих
катов, он сам бы пооткручивал им головы. А я доказывал, что больше всех в
этом деле отличилась сама Таня и что ей надо выхлопотать от правительства
награду.
И тут, не знаю уж почему, Труба вдруг стукнул кулаком по стенке сарая и
прорычал:
- Черт с ним, с этим цилиндром! Объявляй, Артемка, на завтра спектакль!
ПАРТИЗАНСКИЙ НАЛЕТ
Но и на следующий день спектакль не состоялся - такая уж выпала ему доля.
На другой день мы готовились совсем к другому делу.
Только Труба умолк, как вошел связной и велел мне идти к командиру.
Таня сказала:
- Нам по пути.
Мы вышли вместе. На улице было темно, пустынно и тихо. Только лаяли
собаки да квакали лягушки на речке. Спустя немного из темноты к нам
донеслись глухие шаги. Мы уверены были, что это идет наш патруль, но, когда
шаги слышишь, а того, кто идет, не видишь, почему-то делается не по себе.
Патруль поравнялся и, хоть узнал нас, все-таки спросил пароль и сказал
отзыв. Мы прошли дальше.
Вспомнив, о чем только что рассказывала Таня, я сказал:
- Какую надо силу иметь, чтоб убить кулаком! Это ж великаном надо быть.
- А он и есть великан, - ответила Таня.
- Страшный?
- Ни чуточки. Даже симпатичный.
- А на шахте он давно? - спросил я.
- С революции, - сказала Таня.
- А до этого где был?
- До того в какой-то Филадельфии, что ли. В Америке, словом.
У командира я застал всех взводных. Наклонившись над столом и шумно дыша,
они смотрели на карту. Карта была вся в синих черточках. Командир водил по
ней карандашом, что-то объяснял и ставил квадратики. Заметив меня, он строго
спросил:
- В Щербиновке две рощи?
- Две, - ответил я.
- Вот то-то, что две. А ты сказал: "Орудие в роще". А в какой - не
сказал.
- В той, что в сторону хутора Сигиды.
- Значит, в северной. Так и надо было сказать: в северной.
Мне стало страшно, и я даже весь вспотел при мысли, какая бы случилась
беда, если б мы спутали рощи.
Следующей ночью, получив от командира задание, я опять отправился в
Щербиновку.
Еще и солнце не взошло, а я уже ходил по майдану и оглядывал возы. Возов
было много: с капустой, с сеном, с душистыми дынями. Не было только тех,
которых я ждал.
Но вот в переулке послышался скрип, и на майдан въехала арба с рябыми
арбузами. Рядом с арбой шли два крестьянина с батогами в руках, а поверх
арбузов сидела молоденькая дивчина и кричала на быков:
- Цоб!.. Цоб!.. А щоб вас... Цоб!..
- Цоб!.. Цоб!.. - басом вторили ей крестьяне. Быков распрягли. Они тотчас
легли и принялись за свою жвачку, глядя в пространство большими печальными
глазами.
- Почем кавуны? - приценился я.
- А яки у вас гроши? - предусмотрительно осведомился длинный крестьянин с
китайскими усами.
- Да хоть бы и керенки. Есть и царские. Крестьянин подумал и предложил:
- На барахло сменяемо?
- Можно, - согласился я. - А красненькие у вас есть?
- Красненькие зараз будуть. Кум везе.
- А синенькие?
- И синенькие везуть.
Пока мы так разговаривали, дивчина смотрела на меня, и глаза ее смеялись.
Спустя немного показался воз с "красненькими", потом с "синенькими",
потом с молодой кукурузой, потом опять с кавунами... День был базарный, и
возы шли и шли.
- Вы откуда? - спрашивали покупатели.
- А с Кудряевки.
- Так это ж рядом с Припекином. Правда, что там красные?
- Да боже ж мий, де воны, ти красные! Булы, а зараз немае. Кудысь пошлы.
Около одного воза стоял парень с придурковатым лицом и зазывал сновавших
по базару офицеров:
- Ваши благородия, купуйте кавуны. Це ж не кавуны, це мед. Господын
повковнык, - хватал он за рукав безусого юнца-прапорщика, - чи у вас
повылазыло! Берыть же кавуны!
Увидя меня, парень чуть заметно подмигнул. Я ходил от воза к возу и с
беспокойством всматривался, не высовывается ли где из-под арбузов или
кукурузы дуло винтовки. Но нет, все было припрятано как следует. "Крестьяне"
торговали, покупали тут же самогон и - цоб, цоб! - тянулись к заезжему
двору. Там уже частила гармошка. В кругу, упершись кулачками в бока и дробно
стуча каблучками, дивчина, что приехала на возу с арбузами, задорно пела:
И спидныця в мэнэ е,
Сватай мэнэ, Сэмэнэ!..
"Придурковатый" парень носился вокруг нее вприсядку. Тут же стоял длинный
крестьянин. Пуская слезы и растирая их на морщинистом лице кулаком, он
умиленно говорил:
- Та шо ж воно за диты!.. Та це ж не диты, це ж ангелочки божи, нехай им
бис!.. А ну, выпьемо ще по стопци...
А ночью в северной рощице вдруг загрохотало. Точно эхо, грохот отозвался
на околице, где стояли два пулемета. В разных местах заполыхали пожары.
Поднялась беспорядочная стрельба: белые выскакивали полураздетые из хат и
палили куда попало. И тут из оврага к поселку с неистовым криком устремился
весь наш отряд.
Не прошло и часа, как белые были выбиты.
Но утром, когда группа ребят проходила с Дукачевым через площадь, на
колокольне оглушающе громко застучал пулемет. Мы бросились врассыпную. Двое
остались лежать неподвижно, третий - Сережа Потоцкий - схватился руками за
ногу и запрыгал на месте.
Дукачев поднял бревно и ударил им по железной двери, что вела на
колокольню. Бревно то поднималось, то падало, по за стуком пулемета ударов
слышно не было, и мне казалось, будто оно колотит по железу беззвучно.
Мы прижались к стенкам церкви. Не рискуя выйти из "мертвого"
пространства, партизаны поднимали винтовки вертикально и стреляли вверх.
Пули задевали карнизы, и битый кирпич падал нам на головы.
Тогда от стены отделился какой-то парень с чугунным котелком вместо каски
на голове и, не пригибаясь, с колена стал посылать на колокольню пулю за
пулей. На короткую минуту пулемет умолк, но потом опять застрочил, и перед
парнем, в пяти-семи шагах от него, частыми вспышками задымилась пыль.
- Прижмись!.. Прижмись!.. - кричали от стенки.
- Артемка, прижмись!.. - закричал и я, узнав под чугунным котелком своего
друга.
Еще трое отбежали от стены, растянулись на булыжниках и принялись
стрелять по колокольне.
И вдруг из переулка показались белые. Полураздетые, кто без сапог, кто в
ночной рубашке, они шли сомкнутым строем, со штыками наперевес, с бледными
лицами и в предрассветном сумраке казались воскресшими мертвецами.
Мы окаменели. Опять загрохотал пулемет. Но теперь из него бил не враг, а
сам товарищ Дукачев. Несколько человек у белых упало, строй искривился,
начал ломаться. Толстый офицер, шедший сбоку, сделал яростное лицо и
истошным голосом провизжал:
- Сомкни-ись!..
Строй сомкнулся, выпрямился, и колонна, не ускоряя шаг, не делая ни
одного выстрела, двинулась прямо на нас.
Это было нестерпимо страшно. Хотелось закричать и стремглав броситься
бежать. И кто знает, не началась ли бы паника, если б из другой улицы не
показался командир. Был он в распахнутой тужурке, с наганом в руке и тоже
страшный.
- Бе-ей их!.. - закричал командир сиплым, незнакомым мне голосом.
На белых бросились с двух сторон; от церкви - мы, а с улицы - шахтеры,
подоспевшие с командиром. Я помню только начало схватки: раздробленная
пальба, вскинутые приклады, перекошенные лица, хряск, стон, сцепившиеся в
пыли тела... Да помню еще тишину, которая наступила, когда все было кончено.
АРТЕМКА ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ
В Щербиновке нам оставаться было нельзя: после такого дела нас быстро
обнаружили бы. Путая следы, кто пешком, кто на арбах, мы разбрелись в разные
стороны, а неделю спустя, потные, запыленные, заросшие, опять собрались
вместе. И даже не сразу в Припекине, а сначала в лесу, за поселком.
Из Щербиновки мы вывезли тридцать шесть винтовок, много гранат и два
пулемета. Но что мы еще вывезли из Щербиновки, наверно не вывез бы ни один
партизанский отряд. В поселке было театральное помещение, вроде сарая, где
играли заезжие актеры, со сценой, с занавесом, с декорацией, даже с
суфлерской будкой. Увидя все это, Артемка побежал к командиру:
- Дмитрий Дмитриевич, да неужто бросить все это добро?
И добился того, что командир велел занавес снять и постелить на арбе под
ранеными. А картонную декорацию Артемка уже своей волей разрезал на куски и
уложил в другой арбе.
Пока мы сидели в лесу, в Припекине побывали белые. Не найдя тут нас, они
переночевали и ушли. Через два дня мы как ни в чем не бывало опять
расположились в поселке.
Теперь уже спектакль готовился по всем правилам: повесили занавес, из
кусков картона соорудили "комнату"; даже мебель появилась в виде трех кресел
и дивана, пожертвованных нам командиром из своего кабинета.
Но вот беда: разбрелась часть исполнителей. Сережа Потоцкий ходил с
костылем; Таня не отрывалась от раненых; кое-кто из поселковых ребят,
испугавшись белых, убежал на соседние рудники. Артемка рыскал по поселку и
уговаривал местных девушек вступить в драмкружок. Он взывал к их
сознательности и обещал славу. Не меньшую энергию развивал и Ванюшка
Брындин. А Труба даже наливал Сереже в миску двойные порции, лишь бы тот
скорее поправлялся. Через короткое время спектакль был опять готов. На этот
раз даже афиши расклеили по поселку. Правда, писал их Артемка на старых
газетах; правда и то, что через час их уже содрали со стен на цигарки наши
люди. Но все-таки афиши были.
А спектакль опять не состоялся. Как заворожил его кто!
Вот как получилось.
Вернувшись в Припекино, я опять принялся за свое дело. Ходил я теперь не
в Щербиновку, которая оставалась ничьей, а в Крепточевку, маленький
городишко, занятый каким-то сводным отрядом из казаков и десятка то ли
дроздовцев, то ли алексеевцев - короче, белых офицеров. Стояла она на пути
Красной Армии и была у нас как бельмо на глазу. Нам до зарезу надо было
знать не только количество штыков, сосредоточенных там, но и планы врага. А
что я мог знать об этих планах! "Языка" нам достать не удавалось, а тех
сведений, что я добывал, было недостаточно. Докладывая командиру, я видел,
как темнело его лицо, и беспомощно умолкал.
- Ну хорошо, - сказал однажды командир, сдерживаясь, чтоб не повысить
голоса, - ты насчитал четыре "кольта". Так этих пулеметов они и не
маскируют. А где укрытые? Ты знаешь, сколько беды принес нам с колокольни
"максим", пока не захватил его Дукачев?
- Знаю, - отвечал я угрюмо. - А что ж я мог сделать?
Тут в разговор вмешался Дукачев:
- Ничего он больше и не узнает, если будет только ходить да
присматриваться. Надо своих людей иметь там, прямо у них в середке.
- В этом все и дело, - согласился командир.
Вечером я сидел на сцене в пыльном кресле с золочеными ножками и
жаловался Артемке на свою неудачливость. Артемка сидел напротив, тоже в
кресле. Чуть в стороне, на диване, подогнув ноги к самому подбородку, лежал
Труба и мирно сопел. С трех сторон нас окружала декорация, изображавшая
комнату с цветными обоями, занавес был опущен, на ящике потрескивал фитилек
в блюдце с постным маслом. Честное слово, здесь было так же уютно, как и в
настоящей комнате. Но я был удручен разговором с командиром и ничего не
замечал.
- Надо что-то придумать, надо что-то придумать, - повторял я. -
Нарядиться кадетом разве?
- Нет, у тебя это не выйдет.
- Не выйдет, - уныло сказал я. - А без этого как к ним проникнешь? Они
даже в свой театр без записки не пропускают.
- А у них разве есть театр?
- А как же! Есть. Только актеры неспособные, ничего не получается.
- Постой, постой! - заволновался Артемка. - Ну-ка, расскажи: какой театр?
Какие актеры?
- Да солдаты.
И я рассказал, что знал. Сидел я в скверике на скамейке, а по дорожке
мимо меня ходил парень с лычками на погонах. Он заглядывал в тетрадочку и
все твердил: "О, ваше превосходительство, доблестный полководец, спаситель
родины, пошлите меня на ратный подвиг против красных башибузуков". Твердил,
твердил, потом сел рядом со мной, вздохнул и даже глаза прикрыл. "Что с
вами?" - спросил я. Он глянул на меня раз, другой - и рассказал. "Завелся, -
говорит, - у нас при штабе поручик по фамилии Потяжкин. Чудной такой: вроде
поэта, только страшный ругатель. Написал он пьесу, построил в казарме сцену
с занавесом и назвал ту казарму "Комедия". Ему удовольствие, а солдатам,
которых он в актеры определил, мука. Он их и стихами и крепким словом, а
толку нету". Рассказал, потом вскочил и опять принялся за свое: "О, ваше
превосходительство, доблестный полководец, спаситель родины..."
- Костя! - схватил Артемка меня за руку. - Да чего ж ты молчал!.. Пойдем
к командиру. Мы ж такое сотворим!..
- Постой, - уперся я. - Успеем к командиру. Говори толком, что сотворим.
- Как - что? Мы с Трубой поступим в эту самую "Комедию" и будем тебе
сведения передавать.
- Чего-о? - Труба так повернулся, что под ним зарычали пружины. - К
дьяволу в зубы?
- А что с нами случится! Мы их обдурим! Ого, еще как!
В тот же вечер все было обсуждено и решено. Требовалось лишь согласие
Трубы. Он долго думал, сопел, кряхтел, но потом сунул свой поварской колпак
под диван и с отчаянием сказал:
- Пропадать так пропадать!.. Мы сейчас же отправились к командиру.
Последние минуты мы провели в нашей картонной комнате, при свете коптилки, в
задушевном разговоре. С нами была и Таня, разрешившая себе по такому важному
случаю отлучиться на часок от раненых. Потонув в кресле, она неотрывно
смотрела оттуда на Артемку испуганными глазами.
- Ты не боишься? - шепнула она.
- А ты не боялась, когда шла тогда открывать партизанам двери? - в свою
очередь спросил Артемка.
- Боялась, - откровенно призналась Таня. - Даже ноги дрожали. - А все ж
таки пошла?
- Пошла, конечно.
- Ну и я пойду. Таня вздохнула.
- Хоть бы уж скорей побили их всех!
- Когда белых побьют, Совнарком декрет специальный издаст, - неожиданно
вмешался в разговор Труба; - все театры строить только из мрамора, а
антрепренерам - по шее. Я знаю.
- Верно! - поддержал Артемка.
Почему-то всем нам стало весело. Перебивая друг друга, мы заговорили все
вместе, и все, даже Труба, беспричинно смеялись.
Пришел командир. Застав нас в отличном настроении, он и сам повеселел.
- Эх, - сказал он, запросто усаживаясь между нами и обнимая Артемку за
плечи, - так и не удалось нам потолковать, вспомнить старое. Никогда в жизни
чай не был такой вкусный, как тогда, в твоей будке.
Артемку и Трубу мы провожали за террикон. По дороге командир рассказывал
о своей подпольной работе, о том, как шел он на штурм Зимнего, как
встретился в Смольном с Лениным и как Владимир Ильич пожурил его, что он,
раненый, пришел охранять дворец,
Мы слушали притихшие, присмиревшие. У оврага все остановились.
- Скоро в Москве откроется Съезд союзов рабочей молодежи, - сказал
командир. - Надо и Нам создать тут свою молодежную организацию. Вот сколько
уже вас. Да какие! Гляди, и делегата пошлем на съезд. А что? Пошле-ем!
Стали прощаться. Таня поколебалась и, вскинув Артемке на плечи руки,
поцеловала его.
Когда очередь пожать Артемке руку дошла до меня, он вынул из-под рубашки
что-то завернутое в тряпочку и протянул мне.
- Спрячь, - сказал он тихонько, - а то как бы беляки не отобрали.
Мы расстались. Была луна, и я еще долго видел две фигуры, шагающие вдоль
оврага.
Я вернулся в нашу бумажную комнату, зажег коптилку и развернул тряпочку:
в ней лежали часы с искристым циферблатом, маленький бумажник из мягкой
желтой кожи и золотистая парча.
Сверток я зарыл в землю, под сценой.
У БЕЛЫХ
Вот что я потом узнал.
До рассвета Артемке с Трубой удавалось избегать всяких встреч, по утром,
когда вдали показался серый, мрачный корпус Крепточевского литейного завода,
из-за куста сначала высунулась сонная физиономия, а потом заблестел погон.
- Ох!.. - тихонько вырвалось у Трубы. Но тут же лицо его приняло
умильно-радостное выражение. Он истово перекрестился и с облегчением сказал:
- Слава тебе, царица небесная: свои!
- Свои и есть! - подхватил Артемка. - А я что говорил? - Ты, конечно,
говорил, да все как-то сомнительно было. Ну, слава тебе, господи!..
Офицер прищурился:
- Кто такие?
- Актеры мы, господин подпоручик, - снимая кепку и кланяясь, сказал
Труба. - Из Харькова в Енакиево пробирались, да под Щербиновкой на красных
напоролись. Еле ноги унесли.
- Документы есть?
- Какие документы! Слава господу, душа в теле осталась. Вот только и
удалось спрятать. - Труба засунул два пальца в прореху между подкладкой и
верхом пиджака и вытащил вчетверо сложенный листок бумаги.
- "Подсвичення", - прочитал офицер и с любопытством спросил: - Что такое
"подсвичення"?
- Удостоверение. По-украински это, господин подпоручик.
- А-а... - сказал офицер. Он покосился на кусты: - Пономарев!
Из кустов вылез казак.
- Отведи этих шерамыжников к поручику Потяжкину. Скажи, подпоручик
Иголкин прислал. - Он что-то пошептал казаку и опять повернулся к Трубе: -
Вы что ж, в балаганах представляете?
- Да уж, конечно, не в императорских театрах, - вздохнул Труба. - Где
придется. И на улице случалось. - Он вобрал в себя воздух и загрохотал в
самое ухо офицера:
Жил-был король когда-то..
- Ого!.. - сказал офицер, отшатываясь.
...Полчаса спустя Артемка и Труба уже сидели в скверике и ждали поручика
Потяжкина. По скверику ходил с тетрадкой в руке тот же писарь и с отчаянием
повторял: "О, ваше превосходительство, доблестный
...Закладка в соц.сетях
