Жанр: Детская
Рассказы о Артемке
...е. Мужик наклонился и задышал
Артемке в лицо. "Уйди, - сказал Артемка, - мне жарко, уйди!" Мужик откинулся
и что-то сердито проговорил, а потом вложил два пальца в рот и страшно,
по-разбойничьи засвистел. Артемка испугался, мужик захохотал, вскочил на
бело-розовую свинью и умчался, болтая ногами. Потом долго ничего не было,
только кто-то тоненько, как комарик, плакал над самым ухом. А потом пришел
сосед Петрович и принялся тормошить Артемку за плечи. Артемке не хотелось
вставать, и он замычал, чтобы тот его не трогал. Скамейка затряслась, под
нею застучали колеса, и она куда-то поехала...
Когда Артемка открыл глаза, то сначала ничего не понял: везде стояли
кровати, а в кроватях лежали бледные, покрытые простынями люди. Одни спали,
другие смотрели в потолок, а иные скрипели зубами и что-то бормотали, не
раскрывая глаз. На соседней кровати лежал черноголовый парень с красным, как
после бани, лицом. Глаза у него были закрыты, но он безостановочно кричал:
- Папаша, держитесь за гриву! Папаша, держитесь за гриву!
Сам Артемка тоже лежал на кровати, и на нем была такая же ночная сорочка,
как у всех.
"Как же я попал сюда? - подумал он. - Не иначе, это больница".
Потом вспомнил, что лежал на вокзале под лавкой, и в испуге зашарил
руками по кровати. К нему подошла женщина в белом заношенном халате, взяла
его за плечи и положила на подушку.
- Тетенька, - сказал Артемка жалобно, - а где ж парча?
Женщина усмехнулась и покачала головой.
- Парча! - сказала она шепотом. - Придет же в голову такое!
Тогда Артемка закрыл лицо руками и заплакал. Женщина наклонилась, отняла
руки и посмотрела в мокрое от слез лицо.
- Да ты, никак, очнулся? - удивилась она.
- Очнулся, тетенька, - сказал Артемка всхлипывая.
- Так чего ж ты плачешь? Очнулся - значит, жить будешь.
- У меня, тетенька, парча пропала... Тут вот, под рубахой была. Парча и
шагрень...
- Ишь ты! - сказала женщина. - А я думала, что ты бредишь. Ну, не плачь,
может, она и не пропала. Вот придет кастелянша, мы ее и расспросим.
- Расспросите, тетенька, - попросил Артемка. - Я вам за то штиблеты
починю или еще что...
- А ну тебя! - засмеялась женщина. - Тебе и говорить-то, по правилам, не
полагается, а тоже туда: "Починю!"
Утром пришла кастелянша и принесла парчу и шагрень.
Обрадованный Артемка спрятал сверток под матрац.
Через несколько дней его выписали.
ДЕД ШИШКА ЧУТЬ НЕ ЗАБЫЛ!
Худой и бледный приехал Артемка в свой город. Он сильно ослабел и раз
десять отдыхал, пока добрался до будки. А тут еще ключ пропал - наверно, под
скамейкой остался. Пришлось соседа Петровича звать, чтобы вместе замок
отбить.
- Где ж это тебя носило? - спросил Петрович. - Лица на тебе нету.
- А вы не знаете? - усмехнулся Артемка. - Ведь вы же меня в Ростове за
плечи трясли.
Петрович посмотрел, покачал головой и, ничего не сказав, ушел. Артемка
лег на скамейку и заснул. Спал он до самого вечера. А перед тем как
проснуться, видел сон. Очень приятный сон. Будто идет он по набережной, а
рядом с ним Ляся, а на Лясе парчовые туфли. И Пепс тут же, с другого боку
идет. Идет и совсем правильно - даже удивительно, как правильно! - говорит:
"Вот приеду в Москву и пришлю тебе письмо. А ты садись тогда в поезд и кати
в Москву. И будем, брат, мы жить вместе. И учиться будем вместе". А Ляся все
на туфли смотрит. А как услышала, что сказал Пепс, то тоже сказала:
"Видно, и мне надо ехать с вами, а то как бы Артемка без меня не
заболел". И засмеялась. И тут все засмеялись и побежали к зеленой будке квас
пить.
Проснувшись, Артемка зажег лампу и наскоро привел себя в порядок: умылся,
пригладил волосы, почистился. Потом отрезал от газеты ленточку, чтоб было
чем снять с Лясиной ноги мерку, и пошел к цирку.
Он шел и думал, что вот сейчас увидит Пепса. Пепс засмеется и, как
маленького, схватит его на руки и подбросит вверх. А потом будет качать
курчавой головой и ужасаться, слушая, в какой переплет попал Артемка в
Ростове. А потом прибежит Ляся и тоже будет ужасаться. А может, Ляся уже
кончила свой номер и ушла? Нет, не может быть: она всегда ждет Кубышку, а
Кубышка выступает последним номером. Эх, жалко, денег не осталось, а то бы
купить белую булку, колбасы и помидоров да у деда в комнате и закусить всей
компанией! И что это за болезнь была такая, что теперь все есть хочется?..
Артемка повернул за угол и в недоумении остановился:
"Что такое? Не туда я попал, что ли?"
Обычно здесь, при повороте, в глаза падал яркий свет от фонарей, а теперь
впереди была темнота. Но ведь это та самая площадь; посреди нее, заслоняя
звездное небо, темнеет округлая громада цирка. Почему же так темно и пусто?
Ни фонарей, ни лотков с леденцами и рахат-лукумом, ни мальчишек, что всегда
здесь снуют, кричат и пересвистываются.
Артемка медленно двинулся вперед. Он был испуган. У него даже защемило в
сердце. Он тихонько подошел к воротам цирка и стал всматриваться. На стенах
по-прежнему висели афиши, но из-за темноты ничего нельзя было прочитать.
Артемка налег на ворота. Ворота скрипнули, но не подались. Артемка постоял,
подумал и пошел вдоль стены. В какие щели он ни заглядывал, везде была тьма,
будто весь цирк засыпали углем.
Тогда Артемка вспомнил, что из дедовой комнаты наружу выходит небольшое
окно. Обежав кругом, он взглянул вверх: прутья на окне слабо отсвечивали.
- Дед! - крикнул Артемка обрадованно и застучал кулаком в стену.
- Кто там? - сейчас же отозвалось из-за стены. Голос был далекий и
глухой, но, безусловно, дедов.
- Дед, это я! - еще больше обрадовался Артемка.
- Артемка, что ли? - донеслось изнутри.
- Ну да, Артемка! Отворяй, дедушка, скорей!
- Так иди на задний ход. Чуешь, на задний! Я сейчас открою.
Дед вышел с фонарем, посветил Артемке в лицо и сказал:
- Вернулся? А я думал, так в деревне жить и останешься.
- В какой деревне? Что ты, дед! Я в больнице был.
- В больнице? - удивился дед. - Скажи на милость! Придумав, будто Артемка
уехал к тетке в деревню, он до тех пор всех в этом уверял, пока и сам
поверил.
- Дед, отчего это все позаперто и фонари потухли?
- А чего ж им гореть? Кроме меня, тут никого нету. А меня публика уже
видела. Ей хоть заплати, к примеру, так она меня смотреть не захочет.
- Как это... никого нету? - Артемка тревожно взглянул в дедово лицо. - А
куда ж они подевались?
- Актеры? А кто ж их знает? Куда-нибудь поехали, в другие цирки, значит.
- И... - У Артемки перехватило дыхание. - И Пепс уехал?
- Пепс? Пепс, брат, раньше всех отсюда подался... Да ты, я вижу ничего не
знаешь. Ну, пойдем, расскажу тебе, пойдем в мою апартаменту.
По знакомому коридору, такому теперь пустому, они прошли в комнату деда и
уселись на топчане.
- Видишь, какое дело, - сказал дед, - покуда ты ездил к тетке... или
го... покуда, к примеру, болел, тут опять "Бульбу" ставили. Только на этот
раз уже не Пепс Бульбу играл, а дядя Вася. А Пепсу роли не дали совсем.
Да... Ну, Пепс, конечно, огорчился Ходит сам не свой. А тут еще ты пропал.
Пойдет он, бывало, на базар, походит вокруг будки - и опять до меня: "Где
Артиомка?" Вижу, человек волнуется, я и говорю ему:
"Уехал он, Артемка твой, к тетке в деревню уехал, а как она, деревня эта,
называется, не помню". Да... А тут уже и борьба стала к концу подходить.
Кальвини говорит Пепсу "Ты, говорит, не вздумай чего-нибудь выкинуть, а то
ты совсем какой-то сумасшедший стал. Чтоб завтра у вас с Гулем была ничья.
Будете бороться час, потом ты захромаешь и откажешься бороться".
- Пепс сильнее Гуля! - не выдержал Артемка.
- А вот слушай. Только вывесили афишу, публика - к кассе: толкаются,
ругаются, перила поломали. И столько в тот день билетов напродавали, что
даже в оркестр люди набились. Ей-богу, так с музыкантами и сидели. Да... Ну,
вышли, стало быть, они, Пепс и Гуль, поклонились. Публика, как полагается, в
ладоши. Цветы тут, конечно, и все такое. Кальвини проговорил свои слова и
отошел в сторонку, свисток держит. И тут, братец мой, случилось такое, чего
я отродясь не видал. Гуль и глазом не моргнул, как Пепс поднял его над
головой, покрутил мельницей - и прямо на лопатки, в одну секунду. Понятно?
Задергался Гуль, да где там: как гвоздями его Пепс пришил! У публики дух
зашелся - онемели все. А Пепс повернул голову к Кальвини и говорит:
"Свисти!" Кальвини растопырил руки и стоит истуканом. "Свисти!" - опять
говорит ему Пепс. Тот стоит, глаза выпучил. А тут публика пришла в себя да
как грохнет!.. Я думал, купол обвалится. Видит Пепс: не хочет Кальвини
свистеть. Вскочил, вырвал у него свисток, да сам и засвистел. В публике
хохот, крик, свист - ну прямо сдурели все. Гуль встал, красный, как бурак,
да Пепса ба-ах кулаком. А Пепс поднял руку вверх и говорит: "Гуль не есть
борец. Гуль есть хулиган, барахлё!" Так и сказал, ей-богу: "Ху-ли-ган,
барахлё!" - а потом повернулся и ушел.
И дед принялся рассказывать, как пять лет назад тоже вот боролся турок
Абрек с чемпионом мира Карадье и какой тогда скандал вышел.
Но Артемка уже не слушал. Он сидел на топчане, понурив голову, и ему было
так тоскливо, так одиноко, будто весь мир опустел, как этот цирк.
- Дед, - сказал он, - я хоть к тебе ходить буду. Скучно мне.
- Что ж, ходи, - согласился дед. - Ходи, я против не имею. - И вдруг
вспомнил: - Да, чуть не забыл!.. В ту ночь Пепс до меня заходил, вот когда
Гуля положил, "Что такое, - говорю ему, - голубь ты мой?" А он мне:
"Господин Шишка! (Так и сказал, ей-богу!). Господин Шишка, я сейчас еду
от этот город. Скажите ваш внук, я очень хорошо помню свой слово". И так,
брат, мне руку сдавил, что я аж крякнул... Стой, еще вспомнил... Та... как
ее... ну, что по канату ходила... Ляся, что ли?.. так она тоже прощаться
приходила. И тоже просила: "Скажи, - говорит, - Артемке, что я ему письмо
напишу". Понял? Письмо, значит...
- Дед! - крикнул Артемка. - Да чего же ты сразу не сказал. Такие слова, а
ты молчал!..
- Ну, забыл, - сказал дед. - Знаешь, старый ум. Что давно было, помню, а
теперешнее голова не держит, хоть ты что ей...
- Ах, дед, дед! - любовно пожурил Артемка и, положив свою руку на руку
старика, от души предложил: - Давай я тебе и другой сапог починю. Дырка
какая!..
1939.
Иван Василенко.
Заколдованный спектакль.
ВСТРЕЧА НОЧЬЮ
Мне только что исполнилось пятнадцать лет. Я был разведчиком в отряде
товарища Дмитрия. Однажды летней безлунной ночью я возвращался из Щербиновки
в Припекино, где находился наш отряд. Край этот кишел тогда немцами,
белоказаками, гайдамаками, и я, заслышав издалека лошадиный топот или
неясный говор, падал на землю и бесшумно полз по жнивью.
В одном месте, свернув с дороги в рощу, я услышал сдержанный говор и
остановился, затаив дыхание. Я стал прислушиваться. Разговаривали двое.
Голос одного был густой, утробный, другого - ломкий, как у подростка.
Разговаривали они тихо, и за стуком своего сердца я почти ничего разобрать
не мог. Но вот налетел ветерок, прошелестел в кустах и донес слова молодого:
- А жить все равно хочется. Я проживу сто лет.
В звуках этого голоса, чуть надтреснутого, но душевного, я вдруг
почувствовал что-то давно знакомое, родное.
Меня так и потянуло к этим людям.
Неслышно ступая, я подошел совсем близко, присел за кустом и всмотрелся.
На крохотной полянке лежали два человека. При свете звезд я мог различить
только, что один был взрослый, а другой юнец, должно быть моих лет.
- Смотри, сколько звезд высыпало! - сказал молодой - Иные голубые,
большущие, а иные - как золотые пчелки И все мигают
- Звезды! - вздохнул бас. - Что в них толку! Вот если б они нам сказали,
убрались уже гайдамаки из балки или еще сидят там, чертопхаи проклятые, нет
на них погибели!
Услышав, что поблизости гайдамаки, я решил обязательно выведать у этих
людей, где они их встретили, и вышел из кустов на полянку
- Здравствуйте Кажется, на попутчиков набрел.
Лежавших точно подбросило. Мгновенно они оказались на ногах. Один, очень
длинный, согнулся и нырнул в кусты; парнишка же поднял над головой палку и
погрозил;
- Подойди только! Как тресну топором, так язык и высунешь.
- Дай ему! - посоветовал из кустов бас.
Я слегка попятился:
- Да что вы!.. Я ж свой... Я рабочий с рудника... Молодой всмотрелся,
сделал два-три шага ко мне, опять всмотрелся и рассмеялся:
- Ага, испугался! Да это не топор, это сук.
Длинный тоже вышел из кустов. Он осторожно обошел вокруг меня и строго
сказал:
- Счастье твое, что ты вовремя отозвался. А то я уже хотел дубину
выломать. Куда идешь? В Припеки-но? - Длинный посопел. - А не знаешь, кто
там сейчас?
Голос его стал заискивающий. Я, конечно, промолчал. Не дождавшись ответа,
он вытянул из-за пазухи кисет, оторвал всем по кусочку шершавой бумаги:
- Закуривайте! - и чиркнул зажигалкой.
В темноту посыпались красные искры, вспыхнул слабенький огонек и осветил
нос, похожий на клюв, впалые небритые щеки в глубоких морщинах, тонкие губы.
В свежем воздухе запахло дымком махорки.
Потом к огоньку наклонился молодой. И я увидел добрые губы, нос
гургулькой и то выражение на ширококостном, но худом лице, которое означало
полную готовность и в дружбу вступить и, в случае чего, палкой огреть.
И тут мою память точно солнцем осветило. Мне вспомнились далекие годы,
бурая стена харчевни посреди базара, полированная шкатулка с безобразно
проломанным боком и вихрастый мальчишка, который утешал меня как мог:
"Ничего, починим... Еще лучше будет!"
- Артемка... - сказал я тихо.
Цигарка в губах парнишки дрогнула. Он вскинул на меня глаза, поморгал и,
выхватив из рук длинного зажигалку, поднес ее к моему лицу. Поднес и замер,
так и впившись в меня глазами.
Но я уже видел, что он узнал меня. Я ждал его первого слова.
- Костя... - сказал он и выронил зажигалку. Обеими руками он крепко
схватил меня за плечи. - Костя ты этакий, друг!.. Вот где встретились!
Мы обнялись. Мне даже показалось, что щека его влажная. Вдруг он
оттолкнул меня и серьезно спросил:
- Ну, а волшебные шкатулки научился делать? Помнишь, ты обещал подарить
мне самую лучшую.
Так за много верст от родного города темной ночью встретил я друга
детства, которого не видел пять с лишним лет.
Я подробно расспросил про гайдамаков, что встретились им в балке, и на
всякий случай решил переждать здесь, чтоб утром проследить за движением
вражьего отряда.
Мы забрались в глубь рощи. Длинный подложил под голову кулак и тотчас
заснул. А мы с Артемкой, пока проплывала над нами тихая южная ночь,
рассказали друг другу о своей жизни.
Мой рассказ был короткий. Хотя за эти годы я переменил многих хозяев:
работал и подручным слесарем в Луганском заводе Гартмана, и откатчиком в
Чистяковском руднике, и упаковщиком на солеварнях в Бахмуте, - время текло
однообразно: работа - сон, сон - работа. Только революция перевернула всю
жизнь. Сразу светлее стало. Конечно, и я от других не отставал. Где взрослые
рабочие, там и я. Книжки стал читать, газеты. Но тут в Донбасс вкатились
немцы, за немцами - гайдамаки, красновцы, дроздовцы. Рабочие, конечно, за
оружие. Многие с Ворошиловым ушли, а я как попал в отряд к товарищу Дмитрию,
да так с ним и не разлучаюсь. Отряд небольшой, зато маневренный. Узнал не
один белогвардеец, почем фунт лиха.
- Значит, воюешь? - с завистью спросил Артемка.
- Больше в разведке нахожусь. Ну, а ты? Расскажи про наш город. Давно
оттуда?
Артемка вздохнул:
- Давно. После того как закопали мы с тобой шкатулку, прожил я в своей
будке чуть больше года. А там как поехал искать борца одного, негра, так до
этого дня судьба меня и носит.
И Артемка рассказал о всех своих приключениях в цирке и у гимназистов,
вплоть до того дня, когда он схватил коробку с парчой и шагреневым
бумажником и помчался на вокзал, чтобы ехать в Москву, к негру Пепсу.
ПО БЕЛУ СВЕТУ
Рассказывал он долго, но я его не прерывал. Казалось, рассказ Артемки
слушала даже роща, притихшая в теплом неподвижном воздухе.
- До Никитовки, - говорил он, - я, брат, ехал, не помня себя от радости.
А в Никитовке мою радость как рукой сняло. В вагон, понимаешь, вошел
черноусый мужчина. Присмотрелся и спрашивает: "Шишкин внук?" Ну и я его
узнал. В цирке он у нас работал, наездником. В афишах его Вильямсом
объявляли, а на самом деле был он Никифор. Я все ему и рассказал. Он слушал,
глядел в сторону, потом фыркнул и говорит: "Путаешь ты что-то, мальчишка,
или твой Пепс путает. Борется он в Киеве, а зовет тебя в Москву". Я только
усмехнулся. "Нет, - говорю, - не в Киеве, а в Москве. Я знаю". Он даже
рассердился. "Его, - говорит, - из Москвы еще три месяца назад губернатор
выслал. У Крутикова он борется, в Киеве, понятно? И Кречет там, и дядя Вася,
и Норкин под голубой маской". Вынул он из кармана газету - как сейчас помню,
старую, с оторванным углом - и развернул передо мной. "Это, - говорит, -
"Киевская мысль". А вот объявления. Читай". Строчки так и запрыгали: "Цирк
Крутикова... Полет четырех чертей... Ежедневно французская борьба... Голубая
маска против черного Чемберса Пепса..." У меня и газета из рук выпала.
Смотрю я на Вильямса этого и шепчу: "Как же это? А письмо?.." - "А ну, дай!"
Я за коробку. Открываю, а она не открывается: руки как неживые стали.
Выскользнула она и под лавку покатилась. Вильямс поднял, открыл И вынул
письмо. Лежало оно у меня в коричневом бумажнике, что я Пепсу в подарок
сшил. "Да, - говорит, - правильно: зовет в Москву. Чудно!" Потом стал
штемпель на конверте разглядывать. Разглядел и вернул мне письмо. "На, -
говорит. - Никакого у тебя, Шишкин внук, соображения нету. Этому ж письму
полгода". Ну, прямо убил он меня.
До Бахмута я слова выговорить от горя не мог, а в Бахмуте пришел в себя,
бросился к кассиру и стал его просить, чтоб переменил он мне билет с Москвы
на Киев. Кассир, конечно, посмеялся, а потом рассердился и захлопнул окошко.
И поехал я, брат, зайцем. Меня вытаскивали из-под лавки, ругали, вышвыривали
из вагона. Я дожидался следующего поезда и ехал дальше. Иной раз и били. Но
я не плакал. Обидно только было: деньги-то ведь я за билет заплатил!
До Киева оставалось все меньше и меньше. И вдруг, понимаешь, все
пассажирские поезда стали. Стоят, а мимо них один за другим эшелоны
покатили. Из товарных вагонов солдатские песни несутся, крики, руготня...
Платформы так и мелькают, а на платформах пушки дулами вверх стоят, в серый
брезент закутанные. Тут я понял: война!
Ну как, думаю, до Киева добраться? На мое счастье, показались богомольцы.
Шли они гуськом, в лаптях, с котомками на спинах. Впереди - поп. "Куда это
они?" - спрашиваю у станционного сторожа. "А в Киев, в Лавру Печерскую". Я,
конечно, и зашагал с ними. Дней десять не отставал. Люди спрашивают: "Какие
ж у тебя грехи, у такого маленького?" А я им: "Да я не по грехам, я по делу
иду".
И вот на утренней зорьке засияли золотые купола... Шагал я все время в
хвосте у богомольцев, а тут вырвался вперед и побежал.
Долго я плутал на окраине между какими-то закоптелыми мастерскими из
красного кирпича, пока выбрался на Николаевскую улицу: там, как мне
объяснили, и был цирк Крутикова. Стал я и смотрю по сторонам. Боже ж ты мой,
какие огромные да красивые дома! Целых семь этажей насчитал я в одном доме.
А вверху, над самой крышей, чудовища вылеплены: головы человечьи, а лапы
звериные! Но вот беда: нигде не видно цирка. Спрашиваю одного прохожего:
"Дедушка, где ж он есть, цирк?" - "Да вот же он, вот". И показывает рукой на
каменный дом с круглым верхом. А я-то думал, что все цирки деревянные и
обязательно посреди площади стоят. Подхожу к этому дому - действительно,
афиши висят. Только были они такие старые, так выцвели на солнце, что мое
сердце будто обручом сдавило: почувствовал я недоброе.
Три раза швейцар в галунах выгонял меня из передней, пока не разобрался,
что Пепс и на самом деле писал мне письмо. А когда разобрался, так даже
присвистнул:
"Ищи ветра в поле! В Будапешт укатил твой негр. Езжай, догоняй".
Я - на вокзал. То к одному пассажиру подойду, то к другому. Все
расспрашиваю, как в Будапешт проехать. Пассажиры, конечно, смеются. А одна
женщина - такая белолицая, в черной накидке - дала мне бублик и сказала,
чтоб я в больницу шел.
В больницу я, конечно, не пошел, а бублик съел: очень голодный был. Съел
и опять пошел в цирк, к швейцару. Может, думал, хоть он расскажет, как в
Будапешт проехать. Он и рассказал. "Во-первых, - говорит, - Будапешт за
границей, а за границу ездят только господа да актеры. Во-вторых, там
по-русски не понимают". - "Что ж, - говорю, - я по-ихнему научусь. Мне бы
только доехать". А он мне: "Да пойми ж ты, голова садовая, с этим Будапештом
мы сейчас воюем. Через фронт, что ли, поедешь!"
И тут я понял окончательно, что Пепса мне не найти, что я один на всем
свете...
Ночевал я где-то на Подоле, в заброшенной лавке, - продолжал Артемка,
прокашлявшись, - а утром побрел назад, в свой город, к своей будке.
Последний гривенник истратил еще перед Киевом, а тут, будто назло, так есть
хотелось, что хоть забор грызи. Что делать? Просить? Совестно. Правда, в
жестяной коробке, в самом глубоком кармашке бумажника, лежали совсем
новенькие часы с серебристым циферблатом. Но я скорей себя голодом уморил
бы, чем продал подарок Пепса
Так вот и шел, голодный, до первой деревни. А там нанялся снопы на ток
таскать. В другой деревне арбузы помогал с бахчи снимать Кое-как добрался до
Черкасс. Черкассы - город зеленый, уютный. Прямо удивительно, как напомнил
он мне наш город. И сапожные будки на базаре такие же, как у нас, - ветхие
да закоптелые. В одной сидит дед. Вызвался я ему помочь - и поработал до
вечера. Старик только поглядывал да похваливал А потом и сказал: "Оставайся
у меня за харчи, сверх того засчитаю тебе по рублю в месяц". Я подумал: "По
рублю в месяц - к весне восемь целковых, будет на что инструмент купить". И
остался.
Старик сначала был ласков, работой не донимал, так что я иной раз и
книжки почитывал. Но, только сорвался первый снег, старика будто кто
подменил. Пришлось мне и сапоги тачать, и дедову внучку нянчить, и белье
стирать. Пока стояли морозы, я терпел, но только затрещал на Днепре лед,
треснуло и мое терпение. "Знаешь что, дедуся, - скачал я хозяину: - давай
мои восемь целковых - и ну тебя к богу". Дед дал трешницу, вздохнул и
прибавил еще восемь гривен. Обманул, но на инструмент хватило. Там же, в
Черкассах, купил я железную лапку, шило, дратву - и пошел холодным
сапожником от села к селу. Заходил и в города, но больше для того, чтоб
поискать интересную книжку. Много я тогда прочел: и жития святых, и былины,
и стихи Некрасова, и "Графа Монте-Кристо". В Кременчуге купил "Историю
государства российского" и таскал за спиной эти толстые книжки, пока не
дочитал до конца. Но больше всего читал пьесы. Ну прямо страсть у меня к
ним. И, конечно, если где был театр, я там обязательно задерживался.
Днем ходил по дворам, чинил всякую рвань, а только начинало темнеть, я
уже около театра. Проберусь на галерку и сижу там, сам не свой Бывал и в
цирках ..
Голос у Артемки прервался. Он наклонился ко мне так, что я совсем близко
увидел в темноте его глаза, и зашептал:
- Забрел я раз в Екатеринослав. Подхожу к тумбе, чтоб прочитать афишу, и
вдруг у меня по телу будто мурашки побежали. На афише слова: "Канатоходец
мадемуазель Мари". Я еще раз прочитал и без памяти бросился к цирку. Цирк
там огромный, строгий такой. Стал я около подъезда, а войти боюсь. "Буду, -
думаю, - стоять, пока она не покажется: может, на репетицию пройдет, а
может, с репетиции. А не ее, так Кубышку сперва замечу: они ж вместе по
циркам ездят". И вот стою я час, другой, третий... Люди туда-сюда ходят - и
обыкновенные и на цирковых похожие, - а ни Ляся, ни Кубышка не показываются.
Так и стоял до вечера, даже ноги затекли. Вечером купил билет и полез на
галерку. Вцепился там пальцами в перила и не свожу глаз с красной портьеры,
из-за которой артисты выбегают В антракте люди гулять пошли, а я все стою да
на портьеру смотрю. И вот - было это уже в третьем отделении - вышли
униформисты, натянули стальной канат. Дирижер взмахнул палочкой, и музыканты
заиграли вальс... понимаешь, тот самый, под который всегда Ляся выходила.
"Осенний сон" называется... Грустный такой, тревожный... "Ну, - думаю, -
значит, это Ляся, значит, она..." Весь так и сжался...
Артемка помолчал, а когда опять заговорил, голос у него был хриплый:
- Ну, а вышла совсем другая... Вот когда меня тоска взяла! Я из цирка -
да в лавку. Купил перцовки и потянул прямо из горлышка. Давлюсь, кашляю, а
пью. И не помню уж, как опять около цирка очутился. Огни потушены, кругом
темно, я ж все стучу в дверь, все прошу, чтоб меня к Лясе пустили...
Так я ее нигде и не встретил. А парчу, из которой обещал ей туфли сшить,
и до сих пор все еще берегу. Да-а...
Работал я и на заводе, и на обувной фабрике, и в мебельной мастерской.
Даже гробы делал. Но это больше зимой. Летом же клал в кошелку свои
сапожничьи инструменты - давай опять вымеривать дороги.
Конечно, пробовал я и в театр поступить, хоть на самые маленькие рольки.
Особенно после того, как царю по шапке дали. Раз царя, думаю, нет, а
городовые попрятались, в театр мен
...Закладка в соц.сетях
