Жанр: Детская
Аббат
...вки под моим почтенным камзолом,
не уйти бы мне из церкви дальше своей могилки на церковном кладбище.
- Не заводи со мной спора об этом предмете, - сказал Роланд Грейм, - у нас
не хватит времени довести его до конца, ибо, по распоряжению милорда, я
направляюсь в Эдинбург.
- Знаю, - сказал Адам Вудкок, - и как раз поэтому у нас хватит времени,
чтобы запаять трещину по пути: ведь сэр Хэлберт назначил мне быть твоим
спутником и провожатым.
- Вот как! А зачем он это сделал? - спросил паж,
- На этот вопрос, - сказал сокольничий, - я ответить не могу; знаю только
одно: каким там мясом, промытым или непромытым, ни стали бы без меня кормить
соколят и что бы уж ни стряслось с клетками и насестами, я должен ехать с тобой
в Эдинбург и сдать с рук на руки регенту в Холируде.
- Да что ты! Неужто регенту? - переспросил удивленный Роланд.
- Ей-ей! Так оно и есть - самому регенту, - ответил Вудкок, - и вот
увидишь, даже если тебе не предстоит поступить прямо к нему на службу, то по
крайней мере ты должен будешь остаться при нем в качестве слуги рыцаря Звенела.
- Но по какому праву, - сказал юноша, - рыцарь Эвенел может перевести меня
на службу к регенту, даже если допустить, что ему самому я служить обязан?
- Тс, молчок! - сказал сокольничий. - Не советую задавать такие вопросы,
если только тебя от твоего феодального сюзерена не отделяет озеро, высокая гора
или, еще лучше, государственная граница.
- Но сэр Хэлберт Глендининг, - сказал Роланд, - вовсе не мой феодальный
сюзерен; и он не имеет ни малейшего права...
- Прошу тебя, попридержи язык, сын мой, - перебил его Адам Вудкок. - Если
ты вызовешь неудовольствие милорда, то с ним поправить дело будет еще труднее,
чем с миледи. Стоит ему только пальцем шевельнуть, и тебе придется много хуже,
чем от самого тяжелого удара, который была способна нанести наша госпожа. Ей-жеей,
он словно сделан из стали: так же чист и прям, но столь же тверд и
безжалостен. Ты помнишь Петуха Бедокура, которого он повесил на воротах за
случайную ошибку - всего лишь за то, что тот увел какую-то жалкую упряжку волов,
думая, что находится на английской земле, а оказалось, что это была Шотландия?
Ох, и любил же я Петуха Бедокура: в клане Керров не было честнее человека, а
ведь среди них бывали люди, с которых должно бы брать пример всем на границе:
такие люди, что похищали не меньше двадцати коров зараз и почитали бы для себя
бесчестьем захватить отару овец или что-нибудь подобное, и всегда доблестно и
успешно совершали свои набеги. Но глянь-ка: сэр Хэлберт остановился - мы уже
подъехали к мосту. Живо, живо вперед! Мы должны еще получить напутствие от его
милости.
Дело обстояло именно так, как говорил Адам Вудкок: дорога спускалась по
лощине к мосту, который по-прежнему сторожил тот же Питер по прозванию Мостовой,
теперь уже изрядно состарившийся; сэр Хэлберт Глендининг, задержав в этом месте
свой отряд, знаком подозвал Вудкока и Грейма в авангард кавалькады.
- Вудкок, - сказал он, - ты знаешь, к кому ты должен препроводить этого
юношу. А ты, молодой человек, старайся добросовестно и ревностно исполнять все
получаемые тобой приказы. Будь справедлив, прямодушен и предан - тогда ты
сможешь подняться намного выше того положения, в котором находишься сейчас; в
тебе самом есть для этого все задатки. Что касается покровительства и поддержки
со стороны дома Эвенелов, то тебе никогда не придется жаловаться на их
отсутствие, - но опять же при условии, что сам ты будешь честен и справедлив.
Оставив их перед мостом, башня которого начинала уже отбрасывать на
поверхность воды длинную тень, рыцарь Эвенел, не пересекая реку, повернул налево
и продолжал свой путь по направлению к холмам, между которыми было укрыто
Эвенелское озеро с расположенным посреди него замком.
Не двинулись вслед за кавалькадой трое: сокольничий, Роланд Грейм и
приданный им рыцарем один из низших слуг, которому было вменено в обязанность
заботиться в дороге об их удобствах, везти их пожитки и ухаживать за лошадьми.
Когда большая группа всадников отъехала, свернув на запад, оставшиеся, чей
путь лежал через реку, вызвали Питера Мостового и потребовали, чтобы он
бесплатно пропустил их.
- Не стану я даром опускать мост, - ответил Питер ворчливым голосом
человека старого и озлобленного. - Все вы, паписты и протестанты, одним миром
мазаны. Папист пугает тебя чистилищем и соблазняет отпущением грехов, а
протестант размахивает шпагой и рассусоливает о свободе совести, но ни тот, ни
другой вовеки не скажут: "Питер, вот тебе пенни". Мне уже осточертело все это, и
теперь я не опущу моста ни для кого, если мне не будет заплачено звонкой
монетой; и знайте, что мне одинаково наплевать на Женеву и на Рим, на проповеди
и на индульгенции. Кто хочет пройти через мост - подавай серебряные пенсы, а
больше я ни о чем и слышать не хочу.
- Вот проклятый старый скряга! - сказал Вудкок своему спутнику, а затем
вскричал: - Послушай, ты, собачий сын, Мостовой, негодяй ты этакий! Что ж ты
думаешь, мы отказались отдавать наши пенсы римскому наместнику твоего тезки -
святого Петра, чтобы платить тебе за переход через Кеннаквайрский мост? Сейчас
же опусти мост для людей из свиты рыцаря Звенела, или же, даю тебе слово, - и
это будет так же верно, как то, что я родной сын своего отца, а отец мой был
истый йоркширец и умел ездить верхом, - не позже завтрашнего дня мы доставим
сюда с севера, из Эдинбурга, легкий фальконет, и наш рыцарь вышибет тебя из
твоего гнезда так, что ты полетишь вверх тормашками прямо в воду.
Питер Мостовой, выслушав речь Адама Вудкока, пробормотал:
- Черт побери все эти лающие, как псы, фальконеты, пушки, мортиры и как их
еще там, которые в наши дни натравливают на камни и известь, словно гончих на
зверя. То ли дело было в старое доброе время, когда люди обходились почти что
одними кулаками! Тогда можно было осыпать каменную стену стрелами хоть всю снизу
доверху - ей от этого было вреда не больше, чем от небесного града. Но что
делать, плетью обуха не перешибешь...
Утешив свое оскорбленное достоинство этой старинной мудрой поговоркой,
Питер Мостовой спустил подъемный мост и позволил путешественникам перейти на
другой берег.
Увидев его седую голову, Роланд хотел было дать ему мелкую монету, не
обращая внимания на то, что лицо старика было весьма неприветливым, по-видимому
из-за преклонных лет и перенесенных несчастий. Однако Адам Вудкок удержал его от
этого.
- Следовало бы еще с него взыскать за его грубость и жадность, - сказал
он. - С волком, когда он лишается зубов, надо обходиться как с шелудивым псом.
Оставив Питера Мостового сетовать по поводу того, что настало такое время, когда
вместо мирных паломников у его переправы что ни день появляются наглые солдаты
или ратники из отрядов знатных вельмож, угнетающие его и не поддающиеся на
вымогательство, наши путешественники направились дальше к северу. Адам Вудкок,
хорошо знакомый с этой частью страны, предложил, для того чтобы существенно
сократить путь, проехать напрямик через небольшую Глендеаргскую долину, широко
известную по событиям, происходившим в ней во времен;; о которых повествуется в
первой половине рукописи бенедиктинца. Рассказы об этих событиях,
сопровождавшиеся бесчисленными толкованиями, были хорошо известны Роланду в
достоверной и искаженной передаче; ибо в замке Эвенелов, как это бывает во всех
господских домах, его обитатели чаще и охотнее всего занимались пересудами о
делах своих хозяев, Пока Роланд с любопытством оглядывал эту местность, где
водились привидения, Адам Вудкок, всг еще сожалея о прерванном веселье и
непропетой балладе, время от времени разражался куплетами вроде следующих:
- Жирны монахи неспроста:
Густое дуют пиво;
У них к капусте в дни поста
Скоромная подлива.
С попом сестра
Блудит, шустра,
Шустрей иной вдовы.
Эх, в самый раз пуститься в пляс Под зеленью листвы!
- Честное слово, дружище Вудкок, - сказал паж, - хотя я и знаю, что ты
убежденный евангелист и не боишься ни святых, ни чертей, все же на твоем месте я
не стал бы распевать такие нечестивые песни в Глендеаргской долине, помня о том,
что здесь происходило когда-то.
- Чихать мне на ваших блуждающих духов! - сказал Адам Вудкок. - Мне до них
дела не больше, чем беркуту до цепочки гусей. Да уж они все задали стрекача, с
тех пор как кафедры заняты честными людьми и из уст этих людей изливается, а в
уши мирян вливается истинное учение. Да, кстати, о них упоминает моя баллада, и
вот как удачно вышло: я могу заодно допеть ее до конца! - И он снова затянул на
тот же мотив:
- Что там за вой? То домовой
И вся ночная нечисть,
Попав в беду, спешат к пруду,
Толкаясь и калечась.
За духом дух
В трясину - бух,
Под уханье совы!
Эх, в самый раз пуститься в пляс
В тени густой листвы!
- Я полагаю, - добавил он, - что если бы у сэра Хэлберта хватило терпения
дождаться, пока дело дошло бы до этого места, он бы от души посмеялся, а это как
раз ему приходится делать реже всего.
- Если все то, что люди рассказывают о своей юности, - правда, - сказал
Роланд, - он менее других вправе смеяться над домовыми.
- Ну да, если все, что- рассказывается, - правда, - ответил Адам Вудкок. -
Но кто поручится, что это именно так и есть? А на самом-то деле все это -
сказки, которыми монахи дурачили нас, простых мирян; они знали, что благодаря
феям и домовым всякие там "Богородице, дево, радуйся" и "Отче наш" повышаются в
цене. Но теперь, когда мы перестали поклоняться деревянным и каменным
изображениям, нам не к лицу, сдается мне, бояться пузырей "а воде и теней в
воздухе.
- Однако, - сказал Роланд Грейм, - поскольку католики говорят, что они не
поклоняются дереву или камню и почитают изображения святых угодников лишь как
знаки, а не как предметы, священные сами по себе...
- Тьфу на их болтовню, - ответил сокольничий, - гроша ломаного она не
стоит. Они же сами пели совсем по-другому, когда эти их крещеные идолы насылали
на них со всех четырех сторон ораву долгополых, которые отбирали у старух зерно,
масло, мясо, шерсть, сыр - все, вплоть до свечных огарков, так что после отдачи
десятины едва оставался один серебряный грот.
Роланда Грейма учили с давних пор, что он должен тщательно скрывать свое
вероисповедание и не произносить ни слова в его защиту, когда оно подвергается
нападкам, дабы не навлечь на себя подозрения в принадлежности к непопулярной и
разгромленной церкви. Поэтому он позволил Адаму Вудкоку остаться победителем в
споре, не противореча ему больше, но про себя все же опасался, что какой-нибудь
из духов, прежде столь деятельных, отомстит за грубое зубоскальство
сокольничего, пока еще они не покинули Глендеаргскую долину. Однако ничего
подобного не произошло. Они спокойно провели ночь в хижине, расположенной в
узкой лощине, а наутро продолжили свой путь в Эдинбург.
* Глава XVII
Эдина! Скотий краса!
Твоим дворцам и башням слава!
Здесь встарь звучали голоса
Тех, кем возвысилась держава.
Берне
- Эдинбург! - воскликнул Роланд Грейм, когда он со своими спутниками
поднялся на один из холмов, откуда открывался вид на великую северную столицу. -
Это Эдинбург, город, о котором нам так много рассказывали!
- Так и есть, - подтвердил сокольничий. - Тут расположен наш славный
Эдинбург; за двадцать миль можно увидеть дым от его очагов - облако, повисшее в
небе, словно ястреб, парящий над стаей диких уток. Тут сердце Шотландии, биение
которого чувствует вся страна - от Солуэй-ферта до мыса Данкансбей! Гляди, вот
Старый замок; а вот здесь, справа, на холме, - Крейгмиларский замок - веселое
это было местечко в те времена, когда я бывал тут.
- Не здесь ли, - спросил паж, понизив голос, - держала королева свой двор?
- Именно здесь, - ответил сокольничий, - и тогда она была королевой, хотя
теперь ты не должен называть ее так. А все же, что там ни говори, много честных
сердец будет горевать о Марии Стюарт, если даже все, - что люди болтают о ней,
чистая правда; ибо видишь ли, мейстер Роланд, она была самым очаровательным
созданием на свете, какое я когда-либо видел, и ни одна леди во всей стране не
любила больше, чем она, следить за гордым полетом сокола. Мне довелось быть
свидетелем большого состязания в Розлин-муре между Босуэлом - сглазил он ее,
этот Босуэл, - и бароном Розливом, знавшими толк в соколиной охоте, как мало кто
в Шотландии; а ставка была огромнейшая - бочка рейнского и золотое кольцо. Ох, и
летели же соколы, борясь за эту награду! Шутка ли - червонное золото и
отменнейшее вино! А она-то сама какова была! Видел бы ты, как она гарцует на
своей белой лошадке, которая летит стрелой, словно гнушаясь ступить на землю и
удостаивая прикосновения копыт лишь вересковый цвет; слышал бы ты ее голос,
нежный и звонкий, как пение малиновки, среди веселого гиканья и свиста; поглядел
бы, как толпились вокруг нее все вельможи! Счастливейшим из смертных был тот,
кому она скажет хоть словечко или на кого глянет мельком; всякий готов был
мчаться во весь опор, не разбирая Дороги, рискуя сломать себе шею, чтобы
заслужить от нее похвалу своему умению ездить верхом и хоть на миг привлечь к
себе взгляд ясных глаз красавицы королевы. Да, не видать ей соколиной охоты там,
где она находится сейчас. Ох, и недолго же длятся всякие роскошества и
удовольствия - все равно как взмах соколиного крыла...
- А где теперь держат несчастную королеву? - спросил Роланд Грейм,
заинтересовавшись судьбой женщины, чья красота и грация произвели столь сильное
впечатление даже на такую неутонченную натуру, как Адам Вудкок.
- Где она теперь заключена? - произнес честный Адам. - Да разное говорят;
ходят слухи, что в каком-то замке на севере; но сам я ничего толком не знаю и
думаю, что и не стоит ломать себе голову над тем, чего не поправишь.
Пользовалась бы она хорошо своей властью, пока имела ее, так и не знала бы
сейчас горя. Люди говорят, что она должна отречься от престола в пользу этого
малыша принца, потому что ей нет больше доверия. Нашего хозяина, как и других
соседних баронов, в последнее время втянули в это дело. Если бы королева снова
вошла в силу, тогда несдобровать бы замку Эвенелов, а впрочем, возможно, что
хозяин сумел бы выйти и из этого положения.
- Так, значит, королева Мария содержится в каком-то замке на севере? -
переспросил паж.
- Ну да, по крайней мере так говорят. В замке за большой рекой, что там
протекает; это только с виду река, а на самом деле - морской рукав, и вод в нем
соленая.
- И неужели среди ее подданных, - сказал Адам несколько взволнованным
голосом, - не найдется никого, кто попытался бы на свой страх и риск как-нибудь
ей помочь?
- Это щекотливый вопрос, - ответил сокольничий, - и я должен сказать тебе,
мейстер Роланд, что если ты часто будешь задавать его, то можешь так угодить за
решетку какого-нибудь замка, если, конечно, не сочтут за лучшее разом снести
тебе голову с плеч, чтобы уже больше не иметь с тобой хлопот. Ишь ты, на свой
страх и риск! Господи боже мой, да ведь для Мерри, голубчик, дует сейчас
попутный ветер; он в такой силе и вознесся так высоко, что самому дьяволу с ним
не совладать. Нет, нет! Там, где она находится, ей и быть, покуда небо не пошлет
ей избавления или покуда ее сынок не станет распоряжаться всем. Но Мерри никогда
не выпустит ее на волю - слишком хорошо он ее знает. А теперь послушай: мы едем
в Холируд, где всяких новостей - хоть отбавляй, так же как и придворных, которые
любят передавать их. Так вот, я советую тебе держать язык за зубами; как говорят
шотландцы - других слушай, а сам помалкивай. И какую бы новость тебе ни довелось
услыхать, не вскакивай так, словно тебе нужно сразу напялить на себя доспехи и
лезть в драку. Наш почтенный мейстер Уингейт говорит - а он хорошо знает
придворный сброд, - что если тебе сообщат, будто воскрес старый король Коул, то
ты должен заявить в ответ: "Вот как! А я и не слыхал! " - и выразить при этом не
больше удивления, чем если бы тебе сообщили, как последнюю новость, что король
Коул умер и похоронен. Поэтому следи хорошенько за своим поведением, мейстер
Роланд; попомни мое слово, ты попадаешь к людям проворным, как голодные соколы!
И не вспыхивай, точно хворост, если услышишь от кого-нибудь резкое словцо: здесь
ты можешь наткнуться на такие же горячие головы, как твоя собственная, и тогда
за кровопусканием дело не станет - не понадобятся ни лекарь, ни календарь.
- Ты увидишь, как благоразумен и как осторожен я буду, мой добрый друг, -
сказал Грейм. - Но пресвятая богородица! Что это за красивое здание возле города
превращено в развалины? Не было ли здесь игры в аббата Глупости, которая
окончилась тем, что спалили церковь?
- Вот опять ты понесся по ветру, словно дикий сокол, которого не
остановишь ни окликом, ни приманкой, - сказал его спутник. - Этот вопрос можно
задавать только шепотом, и отвечать на него нужно не иначе.
- Если я пробуду здесь долго, - сказал Роланд Грейм, - то, наверно, совсем
разучусь говорить. Но все-таки что это за развалины?
- Это Керк-оф-Филд, - тихо, но выразительно произнес сокольничий,
прикладывая палец к губам. - И больше ничего не спрашивай. С кем-то здесь
прескверно обошлись, а кому-то за это досталось на орехи, и пошла такая
кутерьма, конца которой мы, пожалуй, не дождемся при жизни. Бедняга Генри
Дарнлей! Право, он смыслил кое-что в соколином деле; но одной ясной лунной ночью
его отправили туда, откуда нет возврата.
Воспоминание об этой трагедии было так свежо, что паж в ужасе отвел глаза
от развалин здания, в котором она разыгралась; ему отчетливо припомнились
обвинения, возведенные на королеву в связи с происшедшим здесь, и эти мысли,
нахлынув на него, почти вытеснили зародившееся было в нем сочувствие к ее
теперешнему бедственному положению. Сильное возбуждение, вызванное отчасти
чувством ужаса, но в еще большей степени - любопытством и живым интересом к
новой обстановке, охватило Роланда Грейма, когда он проезжал мимо места, где
разыгрались те потрясающие события, известие о которых нарушило душевный покой
людей даже в самых отдаленных уголках Шотландии, дойдя до них подобно
перекатывающемуся в горах эху далекого грома.
"Теперь или никогда! - думал он. - Именно теперь настало для меня время
превратиться из мальчика в мужа и принять участие во всех этих делах, о которых
простой народ в деревнях толкует так, словно они совершаются существами какой-то
высшей породы. Теперь-то уж я узнаю, как это получилось, что рыцарь Эвенел
вознесся над всеми соседними баронами и как удается людям благодаря своей личной
доблести и уму пройти путь от дерюжного кафтана до расшитого золотом пурпурного
камзола. Говорят, я не отличаюсь глубоким умом; что ж, если это правда, его
заменит смелость: ибо я твердо решил, что должен жить настоящей жизнью, а если
не выйдет, то лучше не жить совсем".
Честолюбивые мечты, роившиеся в воображении Роланда, сменились сладостными
видениями, и он начал строить всякие догадки, когда и где ему доведется снова
увидеть Кэтрин Ситон и какова будет их встреча. Погруженный в эти приятные
размышления, он вдруг заметил, что они уже въехали в город, и тут все другие
чувства уступили место безмерному изумлению, какое обычно испытывает всякий
сельский житель, когда он оказывается впервые на улицах большого многолюдного
города и, ошеломленный, ощущает себя песчинкой в бурлящем водовороте.
Главная улица Эдинбурга была в ту пору, как и ныне, одной из самых
просторных в Европе. Высота домов, разнообразие готических фронтонов, зубчатые
стены и балюстрады, венчавшие здания, а также ширина самой улицы могли бы
поразить и более привычный к таким зрелищам взор, а для юного Роланда все это
было внове. В пределах городских стен теснилось такое огромное население, в то
время еще увеличившееся благодаря отрядам лордов - сторонников короля, которые
со всех сторон стеклись в Эдинбург к регенту Мерри, - что народ буквально кишел
здесь, словно пчелы в улье, сплошь заполняя красивую, широкую улицу. Тогда еще
не знали витрин, в которых ныне выставляются для обозрения разные товары: как на
наших современных рынках, торговцы раскладывали на открытых лотках, вынесенных
прямо на улицу, все, что предназначалось для продажи. И хотя товары были не
лучшего качества, все же Роланду Грейму, глядевшему на тюки с кусками
фландрского сукна и на образцы гобеленовых тканей, казалось, что здесь
сосредоточены все богатства мира; в другом месте его внимание привлекли
выставленная напоказ домашняя утварь и столовая посуда. Лотки оружейников с
наваленными на них шпагами и кинжалами шотландской выделки, с различными частями
доспехов, привезенных из Фландрии, еще более удивили его; на каждом шагу он
находил на что поглядеть и от чего прийти в восторг; Адаму Вудкоку стоило
немалого труда заставить его двигаться вперед среди всех этих восхитительных
зрелищ.
Сновавшая по улицам толпа также была необычайно занятной. Тут какая-то
молоденькая леди, укутанная шарфом или с шелковой вуалью на лице, шла легкой
походкой сквозь людское скопище, предшествуемая лакеем, который очищал для нее
путь, и сопровождаемая пажом, чьей обязанностью было нести ее шлейф, и
камеристкой, у которой в руках была большая библия, свидетельствовавшая о том,
что госпожа направляется в церковь. Там шли куда-то вместе несколько горожан в
накинутых на плечи коротких фламандских плащах, в широких панталонах и куртках с
высокими капюшонами, то есть в той одежде, которой шотландцы долго оставались
верны, так же как и шляпе с пером. Встретился по пути и реформатский священник в
черной женевской мантии с широким поясом; он важно и внимательно слушал, о чем
говорили между собой сопровождавшие его люди; а те, несомненно, вели серьезную
беседу по какому-то вероисповедному толкованию, которое он избрал темой своей
ближайшей проповеди. Короче говоря, прохожие всякого вида и звания шли мимо
нескончаемым потоком.
То и дело навстречу Роланду попадался какой-нибудь надменный щеголь в
камзоле с разрезами и в' кружевах того же цвета, что и подкладка, с длинной
шпагой на одном боку и кинжалом на другом; за ним, как правило, шла свита из
нескольких дюжих слуг, по числу которых можно было судить о знатности и
богатстве хозяина; у них был воинственный вид, как у настоящих ратников: каждый
имел при себе короткий меч и небольшой щит, похожий на те, что в ходу у горцев,
- круглый и с острым выступом в центре.
Два таких отряда, возглавляемые, видимо, весьма знатными господами,
сошлись лицом к лицу на самой середине улицы, или, как говорили тогда, "на
гребнемостовой". Путь, пролегавший здесь, считался наиболее почетным, и его
оспаривали для себя в Шотландии с таким же упорством, с каким в южной части
острова отстаивали право не уступать встречному дорогу. Так как оба предводителя
были равны по положению и, очевидно, испытывали взаимную неприязнь по
политическим причинам или в силу давней феодальной вражды, они вплотную подошли
друг к другу, не отступив хотя бы на шаг вправо или влево и не выказывая ни
малейшего желания посторониться; постояв так с минуту, они извлекли из ножен
свои шпаги. Телохранители последовали их примеру: десятка два клинков разом
сверкнуло на солнце, и тотчас раздался стук оружия и щитов, с которым смешались
возгласы сражавшихся, которые выкрикивали имена своих хозяев. "Эй, наши! Лесли,
Лесли, на помощь! " - кричал один, а другие отвечали возгласом: "Ситон! Ситон! "
- с каламбурным добавлением: "Вот как разит он! ", и восклицали: "Бей холопов
Лесли! "
Если до сих пор сокольничему было трудно заставить пажа продолжать путь,
то теперь это стало совершенно невозможно. Роланд остановил коня, радостно
захлопал в ладоши и, в восторге от стычки, принялся кричать и ругаться так же
громко, как и те, кто участвовал в ней.
Шум и крики, поднявшиеся на Хайгейте, - так называлась тогда эта улица, -
привели к тому, что в драку ввязалось еще несколько знатных господ со своими
слугами, не считая кое-каких случайных прохожих, которые, услыхав, что сражаются
между собой представители двух таких выдающихся семейств, тоже приняли участие в
стычке, то ли из любви к одной из сторон, то ли из ненависти к противоположной.
Бой становился постепенно все более ожесточенным, и хотя люди больше
стучали мечами и щитами, нежели причиняли действительный ущерб, все же коекому
из них доставались основательные удары; те, у кого были рапиры - оружие более
внушительное, нежели обыкновенный шотландский меч, - наносили противникам и сами
получали довольно тяжелые ранения. Двое уже лежали недвижно на мостовой, и
сторона Ситонов начала сдавать, значительно уступая по числу бойцов другой
стороне, к которой присоединилось несколько горожан. Тогда, видя, что
предводитель отступающих сражается храбро, как подобает благородному дворянину,
но с трудом противостоит один натиску нескольких противников, юный Роланд Грейм
не смог больше сдерживаться.
- Адам, - вскричал ой, - если ты не трус, вон шпагу из ножен, и станем за
Ситонов!
Не дожидаясь ответа и не слушая сокольничего, который умолял его не лезть
в схватку, раз он не имеет к ней никакого отношения, пылкий юноша спрыгнул с
лошади, обнажил свой клинок и, бросившись с тем же криком - "Ситон! Ситон! " - в
самую гущу толпы, нанес удар одному из бойцов, наседавших на того дворянина, чью
сторону он принял. Это неожиданное подкрепление ободрило отступавших, и они с
большой живостью возобновили сражение; но в этот момент на сцене появились
четверо советников городского магистрата, каждый в должностной бархатной мантии
и с золотой цепью, в сопровождении стражи, состоявшей из алебардиров и
вооруженных длинными палашами горожан. Опытные в такого рода делах, они смело
бросились к сражающимся и заставили их разойтись. Оба отряда тотчас же отхлынули
в разные стороны, оставив на мостовой раненых, которые не могли передвигаться
сами.
Сокольничий, который еще недавно рвал на себе волосы, возмущенный дикой
порывистостью своего спутника, теперь подъехал ближе и, вз
...Закладка в соц.сетях
