Жанр: Детская
Аббат
...ть несколько
слов этим введенным в заблуждение людям.
- Есть ли во мне что-нибудь, кроме безбожия? - переспросил аббат Глупости.
- Как же, преподобный братец, во мне есть все, что особе моего звания в это
время суток полагается иметь в себе: говядина, пиво, горячительное и всякие
разные приправы; а хочешь говорить - говори, а потом скажу я, и мы с тобой
померяемся по-честному.
Во время этого препирательства гнев Мэгделин Грейм возрос до предела; она
приблизилась к аббату, стала рядом с ним и негромко, но отчетливо произнесла:
- Воспрянь и соберись с силами, отец! Меч святого Петра - в твоей руке:
рази им и отмсти за поруганные владения святого апостола. Закуй их в цепи,
которые, будучи наложены церковью на земле, не размыкаются в небесах.
- Спокойствие, сестра! Пусть безумие этих людей не заставит нас забыть об
осторожности. Прошу тебя, сохраняй спокойствие и не мешай мне в отправлении моих
обязанностей. Сегодня в первый, а быть может, и в последний раз я призван
исполнить их.
- Напрасно, напрасно, святой братец! - сказал Хаулеглас. - Я полагаю, тебе
лучше последовать совету святой сестрицы: ведь для того чтобы монастыри
процветали, всегда нужен был совет женщины.
- Замолчи, пустой человек! - воскликнул аббат. - А вы, братья мои...
- Нет, нет, - сказал аббат Глупости, - никаких разговоров с мирянами, пока
не поговоришь со мной, твоим рясофорным собратом. Клянусь колоколами, библией и
свечами, ни один человек из моей паствы не станет слушать ни единого твоего
слова; поэтому обращайся лучше ко мне, а я, так и быть, выслушаю.
Чтобы избежать такого шутовского диспута, аббат снова попытался воззвать к
благочестивым чувствам, которые, возможно, еще теплились в жителях Хэлидома,
некогда столь преданных своим духовным владыкам. Увы! Аббату Глупости достаточно
было взмахнуть своим бутафорским жезлом, чтобы крики, улюлюканье и пляски
возобновились с неистовой силой; люди орали так, что им мог бы позавидовать сам
Стентор.
- А теперь, ребята, - сказал аббат Глупости, - снова на время заткните
глотки и не шумите. Посмотрим, будет ли драться кеннаквайрский петух или же
удерет с поля боя.
Снова наступила напряженная тишина, и отец Амвросий воспользовался ею,
чтобы обратиться к своему противнику, ибо он убедился, что никаким другим
способом ему не удастся заставить толпу выслушать его.
- Несчастный! - воскликнул он. - Неужели ты не знаешь лучшего применения
твоей природной сметливости, кроме как заводить слепых, беспомощных людей во
мрак преисподней?
- По правде говоря, брат мой, я не вижу большой разницы между тем, на что
вы употребляете свой ум и на что - я: разве только, что вы делаете проповедь из
чепухи, а я - чепуху из проповеди.
- Жалкий же ты человек, - сказал аббат, - если тебе представляется самым
подходящим предметом для шутовства то, перед чем ты должен трепетать, если пуще
всего тебя веселят твои собственные грехи и если, по-твоему, нет лучшей потехи,
как делать посмешище из тех, кто мог бы отпустить тебе грехи и снять с тебя вину
за них.
- Воистину, - сказал лжеаббат, - вы были бы правы, если, высмеивая
лицемеров, я насмехался бы над религией. Ох, и отличное же дело надеть на себя
долгополую рясу и капюшон: становишься одним из столпов матери-церкви, а
мальчики уж и не смей играть в мячик под стеной! Вдруг ненароком разобьешь
цветные стеклышки.
- Неужели вы, друзья мои, - произнес аббат, оглядев всех вокруг с такой
страстью, что на некоторое время привлек к себе внимание присутствующих, -
неужели вы можете терпеть, чтобы нечестивый шут оскорблял в божьем храме
служителей господа? Многие из вас, а может быть, и все вы, жили под началом моих
святых предшественников, которые были призваны отправлять власть в этой церкви,
где я призван только страдать. Если вы владеете земными благами, то это их дар.
И когда вы не отвергали с презрением лучшие дары - милосердие и всепрощение
церкви, - разве не всегда они были вам доступны? Разве мы не молились, когда вы
проводили время в веселье, не бодрствовали, когда вы предавались сну?
- О том, бывало, говаривали иные хозяюшки в Хэлидоме, - сказал аббат
Глупости; но его острота встретила на этот раз слабое одобрение, и отец
Амвросий, завладев на миг вниманием толпы, поспешил развить свою удачу.
- И что же! - сказал он. - По заслугам ли воздаете вы, пристойно ли,
честно ли поступаете, нападая на небольшую горстку стариков и глумясь над ними,
хотя все, чем вы владеете, досталось вам от их предшественников, хотя
единственное их желание - спокойно умереть в этом разрушенном монастыре, бывшем
некогда светочем страны, и они ежедневно молятся о том, чтобы глаза их закрылись
раньше, чем погаснет последняя искра и страна погрузится во тьму, предпочтя ее
свету? Мы не обратили против вас острие духовного меча в отмщение за то, что нас
преследуют в этом мире. В своей дикой ярости вы отобрали у нас земли и почти
совсем лишили нас хлеба насущного, но мы не воздали вам за это громами анафемы;
мы просим вас только об одном: дайте нам дожить наш век в стенах этой церкви,
моля господа, пресвятую матерь божию и святых угодников простить все совершенные
вами и нами грехи, и не тревожьте нас своим грубым шутовством и богохульством.
Общий тон и в особенности финал этой речи оказались для толпы совершенно
неожиданными и произвели на ее чувства такое воздействие, которое не располагало
к продолжению озорства. Плясуны, выряженные героями легенды о Робине Гуде,
прекратили свой танец, конек-скакунок перестал скакать, труба и барабан затихли,
и "тишина, подобно тяжкой туче", казалось, придавила только что бушевавшую
чернь. Иные звери явно испытывали угрызения совести: медведь не мог сдержать
рыданий, а огромная лисица утирала себе хвостом глаза. Но особенно был тронут
дракон, до сих пор устрашающе вздымавшийся на дыбы: перестав выпускать когти и
сворачиваться кольцами, он на этот раз открыл свою свирепую пасть, чтобы жалобно
произнести в тоне покаяния:
- Клянусь обедней, я и не подозревал, что это дурно - заняться нашей
старинной забавой; но если б я знал, что святой отец примет это так близко к
сердцу, ни в какую не стал бы для вашей потехи представлять дракона.
Во время этой короткой передышки у аббата, окруженного пестрой толпой
причудливых масок, был такой же победоносный вид, как у святого Антония в
"Искушениях" Калло; но Хаулеглас не собирался отступать.
- Что же это выходит, братцы? - воскликнул он. - Честно ли это? Не вы ли
сами выбрали меня аббатом Глупости, и кто же из вас вправе сегодня
прислушиваться к здравому смыслу? Разве я не был избран по всем правилам в
торжественном собрании всего нашего ордена на постоялом дворе мамаши Мартины? И
что ж, теперь вы хотите бросить меня, отказаться от своего старинного
развлечения и от своих прав? Игру надо доигрывать до конца, и всякого, кто
впредь вымолвит хоть что-нибудь здравомыслящее или разумное, кто станет
призывать нас подумать да рассудить, я в силу данной мне власти велю стукнуть
башкой о мельничную плотину.
Чернь, до сих пор молчавшая, издала восторженный вопль, опять заиграли
труба и барабан, конек-скакунок взвился на дыбы, звери зарычали, и даже
раскаявшийся дракон снова стал извиваться, готовясь к новым прыжкам. И все же
аббат мог бы пресечь злонамеренные поползновения разгульной толпы, но в этот
момент почтенная Мэгделин Грейм дала волю своему долго подавляемому негодованию.
- Безбожники! - воскликнула она. - Велиаловы слуги, нечестивые еретики,
свирепые насильники!
- Сдержись, сестра, умоляю тебя, приказываю тебе! - произнес аббат. - Дай
мне исполнить мой долг, не вторгайся в мои полномочия!
Но Мэгделин продолжала метать громы и молнии, угрожая еретикам страшными
карами от имени всех пап, всех соборов и всех святых, начиная от архангела
Михаила.
- Друзья! - воскликнул аббат Глупости. - Эта женщина не сказала ни одного
разумного слова, и поэтому можно считать, что к ней закон неприложим. Но сама-то
она полагала, что говорит вещи разумные, и если только она не признается и не
заявит, что все, сказанное ею здесь, - чепуха, это будет считаться разумным и в
качестве такового подпадет под действие наших законов. Исходя из этого, госпожа
богомолка, паломница, аббатиса или кто бы ты ни была, сейчас же прекрати свои
штуки или же берегись мельничной плотины! Мы не потерпим в нашей епархии
Глупости сварливых старух, все равно - духовного или светского звания!
С этими словами он протянул руку к старухе и под крики своей свиты: "Держи
ее, держи! " - попытался было ее схватить, однако намерению его не суждено было
осуществиться. Роланд Грейм все это время с негодованием наблюдал, как
оскорбляют его старого духовного наставника, но, оказавшись на этот раз
достаточно рассудительным, сообразил, что помочь ему он бессилен и может
бесполезным вмешательством только ухудшить дело. Однако когда он увидел, что его
пожилой родственнице угрожает рукоприкладство, проявилась свойственная его
характеру порывистость: резко шагнув вперед, он вонзил кинжал в живот аббату
Глупости, которого этот удар сразу же свалил с ног,
* Глава XV
Когда перед бушующей толпой,
Что одержима яростью слепой,
Является, презревши град камней,
Поленьев и горящих головней,
Отважный муж, чей прям и честен дух,
Стихает чернь, вся обратившись в слух.
Вергилий (в переложении Драйдена)
Разгульная толпа, чье веселье было столь ужасным образом нарушено,
испустила крик яростного возмущения; но в первую минуту из-за отсутствия у нее
оружия, а также будучи устрашена гневным лицом Роланда Грейма и его обнаженным
кинжалом, замерла в нерешительности. Аббат, потрясенный до глубины души, воздев
руки к небу, молил господа о прощении за кровопролитие, совершенное в святилище.
Только лицо Мэгделин Грейм выражало радость и удовлетворение от того, что
младший представитель ее рода сурово покарал безбожника; но по ней было видно
также, что она охвачена безумным страхом за судьбу любимого внука.
- Пусть издыхает богохульник! - сказала она. - Пусть умрет он на этих
священных плитах, оскверненных его прикосновением!
Но гнев толпы, скорбь аббата и экзальтация неистовой Мэгделин оказались
беспричинными и напрасными. Якобы смертельно раненный Хаулеглас проворно вскочил
на ноги и закричал:
- Чудо, чудо, братцы! Самое настоящее чудо, не хуже всякого другого, что
когда-либо совершалось в Кеннаквайрской обители. И, как ваш законно избранный
аббат, я велю вам, братцы, никого не трогать без моего приказания. Ты, волк, и
ты, медведь, держите этого шалого мальчишку, но не делайте ему больно. А ты,
преподобный отче, со всеми твоими присными, отправляйтесь-ка вы лучше по кельям;
ибо наше совещание окончилось так, как кончаются все совещания: каждый остался
при своем мнении; а если мы затеем драку, то и тебе, отче, и твоей братии
придется солоно, да и церковь останется в накладе. Поэтому берите-ка ноги в руки
и улепетывайте отсюда подобру-поздорову!
Галдеж уже начинался снова, но отец Амвросий все еще колебался; ему было
не совсем ясно, в чем состоит сейчас его долг, - встретить ли грудью натиск или
сохранить себя до более благоприятного времени. Его самозванный собрат, аббат
Глупости, заметил, что он в затруднении, и сказал более естественным тоном, без
того ломанья, в котором он раньше усердствовал, чтобы лучше играть свою роль:
- Мы пришли сюда без злого умысла - просто для того, чтобы повеселиться;
мы лаем громко, но кусаемся не больно, а главное, не хотим вам сделать ничего
худого. Поэтому перестаньте нам мозолить глаза, пока дело не обернулось худо:
сокол, который уже взлетел, свисти ему не свисти, обратно не вернется, и из
пасти гончей нелегко вырвать добычу. Стоит этим ребятам разойтись снова, и сам
дьявол не удержит их, а не то что аббат Глупости.
Братия сгрудилась вокруг аббата Амвросия и стала упрашивать его отступить
перед неудержимым напором. Это разгульное празднество, говорили они,
представляет собой старинный обычай, который признавали его предшественники, и в
прежние времена, при аббате Ингильраме, бывало, сам почтенный отец Николай
изображал дракона.
- И вот теперь мы пожинаем плоды того, что когда-то было столь безрассудно
посеяно, - сказал отец Амвросий. - В свое время людей научили глумиться над тем,
что свято: так можно ли удивляться, что потомки безбожников стали разбойниками и
грабителями? Но пусть будет по-вашему, братья мои, идите к себе и вкушайте
отдых. А тебе, женщина, я велю уйти отсюда вместе с нами, не произнеся больше ни
слова: ты должна сделать это ради твоего уважения ко мне и ради безопасности
молодого человека, который тебе дорог. Однако постойте... Что собираетесь вы
делать с этим юношей, которого вы держите как пленника? Подумали ли вы о том, -
продолжал он суровым тоном, обращаясь к Хаулегласу, - что на нем ливрея дома
Эвенелов? Люди, не страшащиеся божьего гнева, должны убояться хотя бы гнева
человеческого!
- Не обременяйте себя заботой о молодом человеке, - ответил Хаулеглас. -
Мы знаем, кто он и откуда.
- Прошу вас, - умоляюще сказал аббат, - не причиняйте ему зла за
опрометчивый поступок, который он в своем пылком рвении чуть было не совершил.
- Говорю вам, не обременяйте себя заботой о нем, отче, - повторил
Хаулеглас, - и живо отправляйтесь отсюда со всей вашей свитой мужеска и женска
пола, или же я не ручаюсь, что эта самая святая убережется от позорного стула. А
что касается злых умыслов, то им в моем брюхе не поместиться, - добавил оратор,
похлопав себя ладонью по объемистому животу, - оно слишком туго набито соломой и
клееным холстом; великое спасибо им обоим: они выдержали кинжал этого
сорвиголовы не хуже миланских лат.
Действительно, кинжал Роланда Грейма вонзился в набивку искусственного
брюха, которое входило составной частью в маскарадный костюм аббата Глупости, и
лишь сила толчка свалила на мгновение это почтенное лицо на пол.
- Да что ж это такое, братцы? - воскликнул аббат Глупости. - Почему у вас
такие постные рожи? Не собираетесь ли вы отказаться от своего старинного
развлечения из-за бредней какой-то старухи о святых да о чистилище? А я-то
грешным делом думал, что вам давно уже охота поразмяться... Эй, грянь, барабан,
играй, арфа, ударьте по струнам, скрипачи, пляшите все и веселитесь сегодня, а
завтра - хоть трава не расти! Медведь и волк, следите за вашим пленником,
гарцуй, конек, шипи, дракон, вопите вовсю, мальчишки! Мы старимся с каждой
минутой, потерянной зря, а жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на игру в
молчанку.
Это энергичное увещание возымело желаемое действие. Церковь наполнилась
запахом паленой шерсти и жженых перьев, заменившим собой аромат фимиама; в чаши
для святой воды налили грязную дождевую воду, а затем разыграли пародию на
богослужение, причем роль священника у алтаря исполнял лжеаббат. Люди пели
игривые и непристойные песни на мелодии церковных гимнов; портили, рвали и
ломали все, что попадалось им под руку из принадлежавшего аббатству имущества,
то есть прежде всего - облачение и церковную утварь. Предаваясь самым нелепым
выходкам, какие только могла подсказать им в эти минуты полнейшей свободы их
буйная фантазия, они постепенно перешли к более серьезным разрушительным
действиям: стали стаскивать с мест и уничтожать деревянные статуи, разбили
витражи, уцелевшие после предыдущего нападения на церковь, и, с неослабевающим
рвением разыскивая скульптуры, которые считались предметами идолопоклоннического
обожания, начали истреблять орнаменты, сохранившиеся еще на гробницах и
капителях колонн.
Страсть к разрушению, подобно всякой другой склонности, усиливается, когда
не встречает противодействия; и самая буйная часть сборища, раззадоренная
картиной уже нанесенного ею вреда, стала испытывать потребность в разрушениях
еще более значительного масштаба. Подстрекатели начали кричать:
- Надо вовсе смести это старое воронье гнездо, оно слишком долго служило
папе и его присным!
И они затянули балладу, которая тогда была распространена в низших классах
общества:
- Нас в темноте отец святой
Хотел держать до гроба;
Когда слепца ведет слепой,
Глядишь - в болоте оба!
Одно лишь зло
Проистекло
От римского главы...
Эх, в самый раз пуститься в пляс
Под зеленью листвы!
Богач-аббат не служит треб, -
Он непотребством занят;
А брат-монах ест даром хлеб,
Из нас деньжонки тянет.
И требник есть -
Да не прочесть...
Вот братья каковы!
Эх, в самый раз пуститься в пляс
Под зеленью листвы! ( Эти грубые строфы заимствованы из народной баллады и
лишь слегка изменены. Балладу эту можно найти в уникальном издании под
названием: "Собрание духовных песнопений, извлеченных из различных частей
писания, и баллад, переделанных из светских песен ради предотвращения греха и
распутства, с добавлением некоторых добронравных и богоугодных баллад".
Эдинбург, у Андро Харта. Это любопытное собрание перепечатано в "Шотландских
поэтах XVI столетия" мистера Джона Грэма Дэлиела, Эдинбург, 1801, 2 тома. (Прим.
автора.))
Громко распевая хором эту балладу, сочиненную каким-то поэтом-сатириком на
мотив известной охотничьей песни, люди аббата Глупости с каждой минутой
расходились все больше, так что сам их преподобный прелат уже не мог справиться
с ними, - как вдруг в церковь вошел закованный в латы рыцарь в сопровождении
нескольких вооруженных ратников и решительно потребовал прекратить буйство.
Забрало у рыцаря было поднято, но даже если бы оно закрывало его лицо,
ветви остролиста было достаточно, чтобы узнать сэра Хэлберта Глендининга.
Проезжая по пути домой через деревню Кеннаквайр, сэр Хэлберт услышал
доносившийся из церкви рев и, по-видимому, тревожась за судьбу брата, тотчас
поспешил туда.
- Что все это значит, люди добрые? - спросил он. - Ведь вы христиане и
королевские подданные, а разрушаете церковь, словно какие-то язычники!
Все сразу утихли, хотя кое-кто был, без сомнения, удивлен и обескуражен,
услыхав порицание, а не благодарность от такого ревностного протестанта.
Наконец дракон решил взять на себя роль оратора и, раскрыв свою картонную
пасть, проревел:
- Мы выметаем из церкви папизм железной метлой.
- Как, друзья мои! - возразил сэр Хэлберт Глендининг. - Неужели вы не
видите, что в вашем кривлянье и ряженье больше папизма, чем в этих каменных
стенах? Раньше избавьтесь сами от изъязвляющей вас проказы, а уж потом толкуйте
об очищении каменных стен; подавите в себе дерзкое своеволие, ведущее лишь к
пустому тщеславию и греховной невоздержанности, и знайте, что вы предаетесь
сейчас одной из тех нечестивых и бесстыдных забав, которые измыслили сами же
римские священники, чтобы сбить с истинного пути и низвести до животного
состояния души, попавшие в их сети.
- Вот оно как! И вы туда же! - проворчал дракон с такой злобой, которая
вполне соответствовала его роли злого чудовища. - Лучше уж было нам оставаться
по-прежнему католиками, если у нас отнимают право развлекаться по-своему.
- Как смеешь ты так отвечать мне? Да и что это за развлечение - ползать по
земле, подобно пресмыкающемуся? Вылезай-ка из своей шкуры, или, клянусь честью,
я обойдусь с тобой, как с гусеницей, которую ты из себя корчишь.
- Как с гусеницей? - повторил оскорбленный дракон. - Да ведь я такой же
человек, как и ты, даром что нет у меня рыцарского титула.
Вместо ответа рыцарь нанес дерзкому дракону таких два удара тупым концом
копья, что, не будь достаточно прочными обручи, составлявшие ребра этого
сооружения, треснули бы ребра самого актера. Не дожидаясь того, чтобы
разгневанный рыцарь отвесил ему еще один удар, лицедей поспешно вылез из своей
скорлупы. Став на ноги, бывший дракон явился сэру Хэлберту Глендинингу в хорошо
ему знакомом обличье Дэна из Хаулетхэрста, с которым он водил дружбу в прежние
годы, когда судьба еще не подняла его высоко над тем состоянием, какое ему было
уготовано рождением. Поселянин сердито смотрел на рыцаря, и тот мог прочесть в
его взгляде укор за нападение на старого приятеля; да и сам Глендинннг, по своей
природной доброте, уже раскаивался, что так круто обошелся с ним.
- Я нехорошо поступил, ударив тебя, Дэн, - сказал рыцарь, - но, право же,
я не узнал тебя. Ты как был, так и остался шалым парнем. Приходи-ка лучше ко мне
в замок Эвенелов, и мы вместе поглядим, как летают мои соколы.
- И если мы не покажем ему соколов, которые взмывают вверх, как шутихи, -
сказал аббат Глупости, - ваша милость может отдубасить меня так же крепко, как
вот сейчас его.
- Это еще что такое, милейший? Как ты оказался здесь? - произнес рыцарь.
Аббат, поспешно сбросив искажавший его физиономию фальшивый нос и
накладное брюхо, которое составляло часть его маскарадного одеяния, предстал
перед хозяином в своем истинном виде Адама Вудкока, эвенелского сокольничего.
- Ах, мошенник! - воскликнул рыцарь. - Как посмел ты явиться сюда и
учинить беспорядок в доме, где живет мой брат?
- Прошу прощения у вашей милости, но я нахожусь здесь именно по этой
причине. Я услыхал, что народ собирается избрать аббата Глупости и, конечно, тут
же подумал: ведь я пою, пляшу, прыгаю спереди назад через палаш, так что, в
общем, умею валять Дурака не хуже всякого другого, кто домогается званий и
чинов, и могу вполне рассчитывать, что справлюсь с этой ролью; а коли мне
удастся быть избранным, то я могу оказаться не без пользы брату вашей милости, в
случае если дело обернется худо для церкви монастыря святой Марии.
- Ты хитрый плут, - сказал сэр Хэлберт. - Только мне сдается, что из одной
лишь любви к моему семейству ты едва ли сдвинешься и на ярд, а вот из любви к
элю и бренди - не говоря уж об озорстве и буйстве - с легкостью пробежишь целую
милю. Ну довольно, уводи своих буянов отсюда прочь, в трактир, если им это по
душе, и вот вам деньги на расходы. Беситесь дальше весь остаток дня, а завтра
станьте снова рассудительными людьми и научитесь впредь служить доброму делу
как-нибудь получше, не превращаясь в шутов и головорезов.
Подчиняясь приказу хозяина, сокольничий стал собирать своих присмиревших
людей, нашептывая им на ухо:
- Пошли, пошли, tace, - это по-латыни то же, что по-нашему "помалкивай";
не унывайте из-за пуританства нашего рыцаря: мы порезвимся на славу у бочек с
крепким элем в пивоварне Мартины-трактирщицы. В путь, арфа и бубен, волынка и
барабан, и ни звука, покуда не вышли из церковного двора, а потом гряньте снова,
да так, чтобы небу было жарко! Вперед, волк и медведь! Старайтесь держаться на
задних лапах, пока не перешагнули за порог церкви, а там уж покажете себя
заправскими зверьми. И какой черт принес его сюда портить нам праздник! Но не
надо его сердить, друзья мои: его копье - не перышко, ребра Дэна знают об этом
кое-что.
- Клянусь своей бессмертной душой, - сказал Дэн, - будь это кто-нибудь
другой, а не мой закадычный товарищ, отведал бы он старинного палаша моего
папаши.
- Тс, нишкни! - сказал Адам Вудкок. - Держи, братец, язык за зубами, если
тебе дороги твои кости. Что поделаешь! Надо принимать всякую монету, которая в
ходу, если ее дают не с тем, чтобы нанести обиду.
- Не хочу я принимать этаких монет, - сказал Дэн из Хаулетхэрста, сердито
отбиваясь от Адама Вудкока, который тащил его прочь из церкви.
В этот момент взгляд сэра Хэлберта Глендинянга, острый и наблюдательный,
какой обычно свойствен людям военным, приметил Роланда Грейма между его двумя
стражами, и удивленный рыцарь воскликнул:
- Эй, сокольничий! Вудкок! Ты что же, привел сюда пажа миледи, одетого в
ливрею моего дома, чтобы он участвовал в вашем разгульном празднестве вместе с
твоими волками и медведями? Раз уж вы затеяли такое представление, так могли бы
вырядить и его, ну хоть обезьяной или как-нибудь иначе, если бы захотели
поберечь честь моего дома. Подведите-ка его сюда, молодцы!
Адам Вудкок был слишком честен и прямодушен, чтобы смолчать, услышав, что
юношу винят в проступке, которого он не совершал.
- Клянусь, - произнес он, - святым Мартином Буллионским...( Святой Суизин,
или Плачущий святой, почитаемый в Шотландии. Если в день святого Суизина (4
июля) идет дождь, то это значит, что последующие сорок дней будут дождливыми.
(Прим. автора.))
- А что у тебя общего со святым Мартином?
- Да не очень-то много, сэр, если не считать того, что когда он посылает
дождь, мы не можем спускать соколов; но я хочу сказать вашей милости, что я, как
честный человек...
- А правильней сказать - как лживый мошенник: такое заверение было бы
более правдивым.
- Ну что ж, если ваша милость не позволяет мне говорить, - промолвил Адам,
- я могу и придержать язык, но только этот паренек пришел сюда совсем не по
моему приказанию, - вот и весь сказ.
- А потому, что это ему самому взбрело в голову; охотно верю, - сказал сэр
Хэлберт Глендининг. - Подойди-ка сюда, юноша, и скажи мне, позволила ли тебе
твоя госпожа удаляться на такое расстояние из замка и позорить ливрею моего дома
участием в подобном игрище?
- Сэр Хэлберт Глендининг, - с достоинством отвечал Роланд Грейм, - ваша
супруга разрешила или, вернее, приказала мне впредь распоряжаться моим временем
как мне заблагорассудится. Я оказался совершенно невольно свидетелем этого, как
вы изволите выражаться, игрища; а ливрею вашего дома я сброшу тотчас, как
достану одежду, лишенную знаков унизительного рабского положения.
- Как понимать все это, молодой человек? - спросил сэр Хэлберт Глендининг.
- Говори прямо, я не охотник до загадок. Моя жена благоволила тебе - это мне
известно. В чем же ты провинился перед ней, что она решила дать тебе отставку?
- Да ни в чем особенном, - сказал Адам Вудкок, отвечая вместо Роланда. - У
него вышла со мной глупая ссора, которую в еще более глупом виде представили
моей уважаемой госпоже, и за это бедный мальчик поплатился местом. Я, со своей
стороны, должен прямо сказать, что был кругом неправ, за исключением вопроса о
том, нужно ли мыть мясо для соколят. Здесь я твердо уверен в своей правоте.
Вслед за этим добряк сокольничий подробно рассказал своему хозяину о
нелепой стычке, котора
...Закладка в соц.сетях
