Жанр: Детская
Аббат
...енных особ. Копья и мечи древней выделки, которыми были
увешаны гробницы могучих воителей прошлого, валялись как попало среди различных
приношений набожных паломников, украшавших ими гробницы своих покровителей -
святых. Фигуры рыцарей и их жен, лежавшие прежде простертыми навзничь или
стоявшие в набожных позах, преклонив колена, там, где покоились останки их
смертных прообразов, были разбиты, а обломки их разбросаны всюду вперемешку с
обломками готических скульптур, изображавших святых и ангелов и также яростно
сброшенных со своих мест.
Самым прискорбным во всей картине было то, что, хотя прошло уже много
месяцев со времени, когда были произведены эти разрушения, братия, полностью
утратив мужество и решимость, не осмеливалась даже очистить церковь от мусора и
навести в ней какое-то подобие порядка. Сделать это можно было без особого
труда. Но оставшиеся здесь немногочисленные члены некогда могущественной
корпорации были скованы ужасом и, сознавая, что им позволяют остаться на старом
месте только из попустительства и жалости, не отваживались сделать какой-нибудь
шаг, который можно было бы истолковать как утверждение ими своих старинных прав,
и удовлетворялись тайным отправлением религиозных обрядов, стараясь делать это
как можно более незаметным образом.
Двое или трое старших по возрасту братьев скончались, не выдержав тяжких
испытаний своего времени, и, чтобы их похоронить, развалины несколько
расчистили. Под одной из плит обрел вечное упокоение отец Николай, и надпись на
ней особо упоминала о том, что он принимал обеты от вступавших в орден, когда во
главе монастыря стоял аббат Ингильрам - то есть в тот период времени, к которому
он так часто возвращался в своих воспоминаниях. Другая, более поздняя плита
скрывала под собой бренные останки ризничего Филиппа, известного своей прогулкой
по воде в обществе эвенелского призрака; на третьей, появившейся совсем недавно,
были изображены контуры митры и начертана краткая надпись: "Hie jacet Eustacius
Abbas", ( Здесь покоится аббат Евстафий (лат.).) - ибо никто не решался добавить
хотя бы слово похвалы учености этого иеромонаха и его ревностной деятельности во
славу римско-католического вероучения.
Мэгделин Грейм разглядывала одну за другой надписи на могильных плитах,
внимательно вчитывалась в них; дольше всего ее взор задержался на гробнице отца
Евстафия.
- Счастливым для тебя, но несчастным для церкви, - сказала она, - был тот
час, когда ты нас покинул. Да осенит нас твой дух, святой праведник, да побудит
он твоего преемника следовать по твоим стопам и внушит ему такую же смелость и
находчивость, такое же рвение и благоразумие, каким отличался ты, - а по
благочестию своему он не уступает даже тебе.
В то время, когда она произносила эти слова, боковая дверь, которая вела в
проход, соединявший церковь с домом аббата, открылась настежь, чтобы братия
могла вступить на клирос и сопровождать к главному алтарю избранного ею
духовного отца.
В прежние времена это зрелище было одним из самых пышных среди тех,
которые придумало римское духовенство с целью возбуждать в верующих
благоговейное чувство. Пока должность аббата оставалась незанятой, длилось
состояние траура, или, по символическому обозначению монахов, - вдовства; эта
печальная пора сменялась радостью и ликованием, когда избирался новый
настоятель. В таких торжественных случаях створчатые двери распахивались
настежь, и на пороге появлялся новый аббат в полном облачении, соответствующем
его высокому сану, с кольцом и посохом, в мантии и в митре; перед ним шли
седовласые знаменосцы со штандартами и юные служки с кадилами, а позади
шествовала почетная свита из монахов. Все это, как и прочие детали церемонии,
преследовало цель - как можно торжественнее возвестить о вручении высших
полномочий новому избраннику. Его появление служило сигналом к тому, чтобы орган
и хор грянули величественное "Jubilate"( Возликуйте (лат.).), к которому
присоединялись мощные возгласы "Аллилуйя! " всей собравшейся паствы. Теперь же
все было по-иному. Среди всеобщего развала и запустения семь или восемь
стариков, согбенных и ослабевших под бременем годов, а также от горя и страха, в
наскоро напяленном облачении своего ордена, ныне запрещенном, брели словно
какая-то процессия призраков, по грудам щебня от двери к главному алтарю, чтобы
там провозгласить избранного ими настоятеля владыкой этих руин. Они походили на
кучку заблудившихся путешественников, выбирающую себе предводителя в Аравийской
пустыне, или на команду потерпевшего крушение корабля, назначающую одного из
своих сотоварищей капитаном на каком-то скалистом острове, куда их забросила
судьба.
Те, кто в мирные времена более других стремится к власти, обычно
уклоняются от борьбы за нее в периоды суровых испытаний, когда обладание ею не
связано ни с богатством, ни с показным блеском, когда она становится тяжелым
бременем, означая львиную долю забот и опасностей, и навлекает на злосчастного
предводителя ропот его недовольных сотоварищей, - притом, что подставляет его
под первый удар их общего врага. Но тот, кого теперь облекли саном аббата в
монастыре святой Марии, по своему душевному складу вполне соответствовал
обстоятельствам, в которых ему предстояло начать свою деятельность. Отважный и
исполненный пыла, но одновременно великодушный и снисходительный к людям, мудрый
и осмотрительный в своих поступках, но при этом неустанно деятельный и быстрый в
решениях, он мог бы стать истинно великим человеком, если бы у него была более
высокая цель, нежели защита отживающего суеверия. Но, как гласит поговорка,
конец венчает дело, и лишь исходя из того, каков этот конец, можно судить обо
всем деле; а посему тем, кто, будучи добросовестен и искренен в своих действиях,
сражается и гибнет за цели неправые, потомки могут в лучшем случае
сочувствовать, как жертвам благородного, но пагубного заблуждения.
Именно такой жертвой следует считать отца Амвросия, последнего
кеннаквайрского аббата: его намерения должны быть осуждены, так как их
осуществление сковало бы Шотландию цепями давно устаревших предрассудков и
духовной тирании; но ему были присущи такие качества, которые заставляли
окружающих высоко почитать его, и такие добродетели, что даже враги его веры не
могли не относиться к нему с уважением.
Поведение нового аббата само по себе придавало достоинство церемонии,
лишенной всех других атрибутов величия. Сознавая грозящую им опасность и, без
сомнения, вспоминая лучшие дни, чем этот, его собратья настолько были придавлены
страхом, стыдом и горем, что явно старались поскорее завершить начатый ими
обряд, как некое унизительное и рискованное дело.
Но совсем иной вид был у самого отца Амвросия. Черты его, конечно,
выражали глубокую грусть, когда он продвигался вперед по главному нефу среди
обломков тех предметов, которые считал священными, но уныния не было в его лице,
и его шаг был твердым и торжественно спокойным. Казалось, для него власть,
которой ему предстояло облечься, ни в коей мере не зависела от внешних
обстоятельств того момента, когда он становился ее носителем; и если, несмотря
на твердость духа, он был доступен чувствам горя и страха, то это было лишь
потому, что он тревожился и страшился за судьбу церкви, которой посвятил себя, а
отнюдь не за свою собственную.
Наконец он взошел по разбитым ступеням к главному алтарю, согласно обычаю,
босой и с пастырским посохом в руке; усеянные драгоценными камнями кольцо и
митра отсутствовали, став добычей мирян. Не шли теперь чередой послушные
вассалы, которые прежде в таких случаях являлись присягнуть на верность своему
духовному владыке и принести ему дань, дабы он стал обладателем верхового коня с
полной сбруей. Не было на торжестве и епископа, чтобы принять в ряды самых
знатных сановников церкви высокопоставленного иерея, чей голос в законодательных
делах был столь же влиятелен, как и его собственный.
Спеша, комкая ритуал, несколько оставшихся монахов по очереди подходили к
новому аббату, чтобы запечатлеть на его челе поцелуй в знак братской любви и
духовной присяги. Затем быстро отслужили мессу - с такой поспешностью, словно
она была не самой торжественной частью обряда рукоположения, а лишь наскоро
осуществленной проформой, нужной для очистки совести нескольким молодым людям,
которым не терпится отправиться на охоту(В католических странах, для того чтобы
требования религии не мешали забавам вельмож, было принято, когда собирались на
охоту, служить укороченную мессу с упрощенным ритуалом, так и называвшуюся
охотничьей краткость ее соответствовала мере нетерпения паствы. (Прим.
автора.)). Священник, произнося сбивчивой скороговоркой слова молитвы, часто
поглядывал вокруг, как бы опасаясь, что кто-то прервет богослужение; монахи
слушали так, словно месса была еще недостаточно коротка и им хотелось бы еще
больше сократить ее.
С ходом церемонии их тревога все усиливалась и, как видно, не просто из-за
дурных предчувствий; действительно, в паузах гимна можно было слышать
доносившиеся снаружи звуки совсем другого рода. Сначала они слышались слабо и
издалека, но затем приблизились к самой церкви, превратясь в оглушительный
разноголосый шум, от которого совершавшие обряд монахи застыли на месте. За
стенами церкви без всякого ладу и складу трубили рожки, звенели колокольчики,
били барабаны, ныли волынки, гремели литавры; кричала толпа - то гневно, то со
смехом; высокие женские и детские голоса, смешиваясь с низкими голосами мужчин,
образовали настоящий Вавилон звуков, которые сначала заглушили, а затем и вовсе
заставили умолкнуть богослужебные гимны монастыря святой Марии, так что внутри
церкви воцарилась зловещая тишина.
О причине и последствиях этой неожиданной помехи будет рассказано в
следующей главе.
* Глава XIV
И страшный вал, крушащий все преграды,
И страшный вихрь, бушующий на воле,
И страшный демон, эти две стихии
Обрушивающий на урожай, -
Все не грозней толпы разгульной этой -
Смешно и жутко, глупо и опасно!
"Заговор"
Пение монахов прекратилось: подобно хористам в легенде о берклейской
ведьме, они пели все тише и тише дрожащими голосами, пока наконец, охваченные
ужасом, не умолкли совсем. Словно выводок цыплят, вспугнутый появлением ястреба,
они сначала заметались и готовы были броситься врассыпную, но затем, скорее от
отчаяния, нежели в надежде на что-то, сгрудились вокруг нового аббата. А он,
сохраняя величественный и бесстрашный вид, отличавший его от других во время
церемонии, стоял на верхней ступени алтаря, как бы желая быть самым заметным из
всех, чтобы на себя одного навлечь приблизившуюся к ним вплотную опасность и
спасти братию хотя бы ценой своей жизни, поскольку никак иначе он защитить их не
мог.
Совершенно безотчетно Мэгделин Грейм и Роланд сошли с того места, где до
сих пор стояли, не замечаемые никем, и приблизились к алтарю, желая разделить с
монахами ожидавшую их участь, какой бы она ни была. Оба почтительно отвесили
аббату низкие поклоны; Мэгделин собиралась было заговорить с ним, а юноша,
поглядев на главные двери, за которыми сейчас сосредоточился весь шум и гам и
которые сотрясались от неистового стука, схватился за рукоятку кинжала.
Аббат знаком остановил их.
- Спокойно, сестра, - сказал он тихо, но тон его так контрастировал с
громыханием снаружи, что даже среди грохота можно было ясно различить сказанные
им слова. - Спокойно, сестра, пусть новый настоятель монастыря святой Марии сам
встретит приветствующих его благодарных вассалов, которые пришли отпраздновать
его вступление в должность, и сам же пусть ответит им. А тебе, сын мой, я не
велю прикасаться к твоему мирскому оружию; если наша покровительница попустит
надругательству над ее священным храмом, разрешив совершиться насилию и
кровопролитию, да не будет повинен в этих преступлениях верный сын католической
церкви!
Шум за дверьми и стук становились громче с каждой минутой; слышались
голоса, нетерпеливо требовавшие отворить двери. Аббат, с достойным видом,
твердой походкой, которая не стала неувереннее или поспешнее при появлении
опасности, направился к порталу и властным тоном спросил, что за люди мешают
богослужению и чего они хотят.
На мгновение наступила тишина, а затем снаружи раздался громкий хохот.
Наконец один голос ответил:
- Мы хотим войти в церковь; когда откроете нам двери, тогда и узнаете, кто
мы такие.
- Какая власть дает вам право требовать этого? - спросил отец Амвросий.
- Власть нашего достопочтенного милорда аббата Глупости, - ответил голос
снаружи; и по смеху, который последовал за этими словами, можно было
предположить, что они скрывают за собой что-то весьма забавное.
- Я не знаю и знать не хочу, что это означает, - ответил аббат, - так как,
по-видимому, это нечто непристойное. Именем господа велю вам: уходите прочь
отсюда и оставьте божьих слуг в покое. Я говорю так, ибо имею законное право
распоряжаться здесь.
- Откройте двери, - произнес другой, грубый голос, - и мы тут с вами
потягаемся, ваше монашеское преподобие, покажем вам настоятеля, которому все мы
обязаны подчиняться.
- Надо сломать двери, если он будет упорствовать, - послышался третий
голос, - и разделаться с погаными монахами, мешающими нам воспользоваться нашими
правами!
Тут поднялся общий крик:
- Права! Наши права! Ломай двери! Долой бездельников монахов, раз они
упорствуют!
Стук сменился теперь тяжелыми ударами молотов, под которыми двери, как бы
крепки они ни были, не могли долго устоять. Но аббат, видя, что сопротивление
бесполезно, и не желая еще сильнее раздразнить нападающих попыткой оказать его,
стал уговаривать толпу замолчать и не без труда добился, чтобы его выслушали.
- Дети мои, - сказал он, - я хочу уберечь вас от тяжкого греха. Сейчас
привратник откроет двери - он пошел за ключами, а пока, прошу вас, подумайте
сами, в том ли вы душевном состоянии, при котором можно переступить порог храма.
- Что вы там мелете, ваше папистское благородие? - послышалось снаружи. -
Мы как раз в том расположении духа, в каком бывают монахи, когда нажрутся
говядины с пивом вместо постной капусты. Так вот, если ваш привратник не
страдает подагрой, пускай живо возвращается, а не то мы без проволочки высадим
дверь. Верно я говорю, друзья?
- Крепко сказано и сделано будет не хуже, - отозвалась толпа; и если бы
ключи не появились в тот же момент и испуганный привратник не поспешил бы
вступить в исполнение своих обязанностей и отомкнуть главные двери, чернь
избавила бы его от этого труда. Охваченный страхом, он, как только сделал свое
дело, бросился бежать, подобно человеку, открывшему затвор шлюза и опасающемуся,
что с силой хлынувшая вода захлестнет его. Все монахи, словно по уговору, стали
позади аббата, который один не трогался со своего места, примерно в трех ярдах
от входа, не выказывая никаких признаков страха или смятения.
Ободренные неустрашимостью своего руководителя, стыдясь покинуть его и
сознавая свой долг, они тесно сгрудились за спиной отца Амвросия и стояли не
шевелясь.
Когда двери распахнулись, раздался взрыв хохота и торжествующие крики; но,
вопреки ожиданию, в церковь не ворвалась толпа разъяренных громил. Послышался
неожиданный возглас: "Стой! Стой! Соблюдайте порядок, ребята! Пусть преподобные
отцы приветствуют друг друга, как приличествует их сану! "
Толпа, остановленная этим возгласом, имела крайне причудливый вид. Она
состояла из мужчин, женщин и детей, потешно выряженных различнейшим образом и
державшихся группами - одна пестрее и причудливее другой. Какой-то парень с
маской в виде лошадиной головы, с привязанным сзади конским хвостом и покрытый
длинной попоной, позволившей мысленно добавить к морде и хвосту недостающий
лошадиный корпус, изображал иноходь, делал крутые повороты на месте, вставал на
дыбы и пускался в галоп, разыгрывая широко известную роль конька-скакунка, столь
часто упоминаемую в наших старинных драмах и до сего дня с успехом исполняемую
на подмостках в сцене битвы, которой завершается трагедия о Бэйсе. Соперничая с
ловкостью и проворством этого персонажа, выступил вперед другой лицедей,
изображавший более страшное существо - огромного дракона с позолоченными
крыльями, с раскрытой пастью и пунцовым, раздвоенным на конце языком; дракон
делал многократные попытки изловить и пожрать убегавшую от него прелестную
царицу Савскую, дочь египетского царя, которую представлял переодетый юноша;
между тем воинственный святой Георгий, шутовски вооруженный вертелом вместо
копья и с кубком на голове вместо шлема, то и дело встревал между ними и
заставлял чудовище отпускать его жертву. Медведь, волк и несколько других диких
зверей исполняли свои роли с простодушием столяра Снага: проявляемого ими явного
предпочтения к передвижению на одних только задних конечностях было достаточно,
чтобы даже самые боязливые зрители без дополнительных разъяснений убедились в
том, что перед ними такие же двуногие, как и они сами. Была здесь также группа
разбойников во главе с Робином Гудом и Маленьким Джоном - персонажами самого
популярного представления того времени. Популярность его не удивительна, ибо
актеры в большинстве своем были такими же изгоями, людьми вне закона, как и те,
кого они представляли. Были и другие ряженые, не изображавшие кого-либо
определенного. Мужчины были переодеты в женское платье, женщины - в мужское;
дети были переряжены стариками; в нацепленных на них, длинных не по росту,
меховых мантиях, с беретами на головах, они ковыляли, опираясь на костыли; а
старцы, напялившие на себя детскую одежду, ломались, подражая поведению малышей.
У многих в толпе были раскрашены лица и па верхнюю одежду была надета рубашка;
кое-. кто обвесил себя украшениями из цветной бумаги и лент. Те же, у кого не
было ничего этого, вымазали себе лица сажей и вывернули наизнанку куртки; таким
образом с легкостью довершалось превращение всей толпы в нелепо-причудливое
карнавальное сборище.
Ряженые на время притихли, очевидно ожидая появления кого-то, облеченного
среди них высшей властью, и поэтому люди, находившиеся внутри церкви, успели
разглядеть всю эту нелепицу. Им нетрудно было понять, в чем смысл шутовского
переодевания и какова его цель.
Большинство читателей, вероятно, знает, что в раннюю пору своего
существования и в период своего расцвета римская церковь не только
попустительствовала сатурнальным вольностям вроде тех, которым сейчас
предавалось население Кеннаквайра и окрестных деревень, но даже поощряла их.
Считалось не только дозволенным, но и полезным, чтобы простонародье в дни
такого разгула вознаграждало себя за лишения и епитимьи, которым оно
подвергалось в другое время, всякого рода выходками, несмотря на то, что далеко
не все они были невинно-ребяческими и что некоторые носили откровенно
безнравственный, языческий характер. Более того - именно церковные обряды и
церемонии были излюбленным предметом пародийного осмеяния, и, как ни странно,
делалось это с одобрения самого духовенства.
Когда церковь была на вершине своей славы, духовенство не опасалось того,
что допускаемое им непочтительно-фамильярное обращение мирян со святынями может
возыметь дурные последствия; оно тогда представляло себе народ чем-то вроде
рабочей лошади, которая подчиняется узде и хлысту ничуть не менее покорно
оттого, что ей изредка дадут порезвиться на воле и даже взбрыкнуть копытами на
обычно погоняющего ее хозяина. Но когда времена переменились, когда сомнение в
римско-католическом вероучении и ненависть к его блюстителям породили большое
число сторонников Реформации, духовенство обнаружило - но уже слишком поздно, -
что из установившейся традиции игрищ и празднеств, в которых подвергалось
осмеянию все, что оно считало наиболее священным, проистекают немалые
неудобства.
Тогда и для менее хитроумных политиков, чем деятели римской церкви, стало
очевидным, что те же самые действия приобретают совсем другую направленность,
поскольку теперь они порождаются ненавистью и носят оскорбительно-издевательский
характер, перестав быть просто выражением грубого и бесшабашного разгула.
Поэтому церковники, спохватившись, постарались употребить все сохранившееся еще
влияние своей религии на то, чтобы не допустить возобновления этих непристойных
увеселений. В этом отношении католическое духовенство нашло поддержку со стороны
большинства реформатских проповедников, которые более оскорблялись язычеством и
безнравственностью такого рода представлений, нежели были расположены извлекать
выгоду из того, что римская церковь со всеми ее ритуалами выставлялась в них в
смешном виде. Но прошло немало времени, пока удалось навсегда положить конец
этой неприличной и безнравственной забаве: простонародье не хотело отказываться
от своего любимого развлечения, 11 как в Англии, так и в Шотландии митре
католического епископа, равно как и стихарю епископа реформатского, а также
плащу и перевязи священникакальвиниста не раз приходилось стушевываться перед
масками комических персонажей - папы дураков, малыша-епископа и аббата
Глупости(В интересном романе под названием "Анастасий" сообщается, что такие же
пародийные церемонии происходили там, где господствовала греческая церковь.
(Прим. автора.)).
Именно этот последний персонаж, в своем полном облачении, приближался
сейчас к порталу церкви святой Марии, выряженный так, что его костюм представлял
собой карикатуру или, иначе сказать, шутовскую пародию на облачение и регалии
настоящего аббата, прямо к которому он и направлялся, нимало не смущаясь тем,
что это был день вступления аббата в должность, что его окружали другие духовные
лица и что он стоял под сенью алтаря своей церкви. Мнимый церковный сановник был
толстый малый низкого роста; ему еще нарастили живот, привязав туго набитый чемто
мешок, и от этого его коренастая, приземистая фигура выглядела уморительнопотешной.
На нем была кожаная митра, расшитая спереди какими-то грубыми узорами,
подобно гренадерскому киверу, и увешанная оловянными побрякушками. На лице его
выдавался непомерной величины нос, столь же богато украшенный, как и его
головной убор. Ряса его была из клеенки, а риза - из причудливо размалеванной
холстины с фестонами. На одном плече у него помещалось чучело совы; в правой
руке он держал пастырский посох, в левой - небольшое зеркальце с ручкой, таким
образом напоминая собой знаменитого шутника, о чьих приключениях рассказывается
в книге, которая была переведена на английский язык и пользовалась некогда
большой популярностью; еще сегодня ее можно приобрести по цене один фунт
стерлингов за каждый лист.
Люди, сопровождающие этого мнимого сановника церкви, одетые
соответственным образом и снабженные подобными же атрибутами, имели такое же
карикатурное сходство с носителями различных монастырских званий, как и их
Главарь с самим настоятелем. Стройной процессией следовали они за своим
свитой вперед, стала вливаться в церковь с криками: "Дорогу почтенному отцу
Хаулегласу, ученому монаху ордена Беззакония, его священству аббату Глупости! "
Возобновился кошачий концерт, и церковь заполнилась разноголосым гомоном:
мальчишки кричали и завывали; мужчины гоготали и орали напропалую; женщины
визгливо смеялись и испускали истошные вопли, звери рычали, дракон бил хвостом и
шипел, конек-скакунок ржал, становился на дыбы и приплясывал, и все прочие так
резвились и прыгали, стуча подкованными каблуками о каменный пол, что в конце
концов плиты были сплошь испещрены следами от их неистовых скачков.
Короче говоря, в церкви творилось нечто невообразимое, так что было больно
ушам, в глазах рябило и голова шла кругом. Такой хаос ошеломил бы всякого
постороннего наблюдателя; монахам же, понимавшим, что народ потешается над ними
и что они - главная причина его веселья, было особенно не по себе от опасения,
что ряженые, которые вопили и прыгали вокруг них, осмелев благодаря
переодеванию, могут при малейшем подстрекательстве превратить потеху в нечто
весьма серьезное или по крайней мере перейти к таким грубым шуткам, к которым
обычно бывает склонна развеселившаяся и расположенная к озорству чернь. Среди
всего этого гама и беспорядка монахи взирали на своего аббата так, как пассажиры
корабля взирают во время шторма на кормчего: их взгляды говорили, что сами они
чувствуют себя бессильными и уже не слишком надеются на то, что усилия их
Палинура увенчаются успехом.
Сам аббат был, по-видимому, в некотором затруднении. Он не испытывал
страха, но сознавал, что открыто выразить свое возмущение, которое он едва мог
сдержать, было бы весьма опасно. Он подал знак Рукой, как бы приказывая толпе
утихомириться, но в ответ крики стали еще громче, и раздался взрыв дикого
хохота. Однако, когда Хаулеглас, подражая аббату, сделал такой же жест, его
буйная компания немедленно подчинилась, в предвкушении нового повода для веселья
- разговора между настоящим аббатом и аббатом мнимым; толпа явно возлагала
немалые надежды на грубое остроумие и бесстыдство своего Главаря. Все принялись
кричать: "На бон! На бой! Выходи, монах, на шалопута! Аббат против аббата -
хорошая пара! Схватитесь, умный с глупым, праведник с греховодником! "
- Потише, ребята! - сказал Хаулеглас. - Неужто двое ученых отцов церкви не
могут побеседовать друг с другом без того, чтобы вы тут учиняли такой содом,
вопили и улюлюкали, словно вы травите гончими взбесившегося буйвола? Тише,
говорю вам! Дайте нам с этим ученым отцом посовещаться о делах, касающихся
нашего сана и наших полномочий.
- Дети мои... - начал Амвросий.
- И мои также, - подхватил его комический двойник. - И счастливые они
дети, надо сказать! Немало есть славных ребят, которые не знают своих отцов, а
этим повезло: они могут выбирать любого из двух.
- Если в тебе есть что-нибудь, кроме безбожия и распутства, . - произнес
настоящий аббат, - позволь мне, ради спасения твоей же души, сказа
...Закладка в соц.сетях
