Жанр: Детская
Аббат
...я навлекла на Роланда Грейма опалу его госпожи; при этом
он так старался представить дело в благоприятном для пажа свете, что сэр Хэлберт
не мог не догадаться о его благородных побуждениях.
- У тебя доброе сердце, Адам Вудкок, - сказал он.
- Уж такое доброе, какое только может быть у человека, имеющего дело с
соколами, - отозвался Адам. - Да и у мейстера Роланда не злее. Но он по своему
положению вроде как дворянин, и потому ему кровь легко бросается в голову; ну, а
мне тоже.
- Так вот, - сказал сэр Хэлберт, - как бы там ни было, а жена моя приняла
чересчур поспешное решение, ибо проступок юноши, которого она столько лет
воспитывала, не был столь уж оскорбителен, чтобы надо было прогнать его.
Впрочем, я не сомневаюсь, что он отягчил свою вину дерзкими речами. Во всяком
случае, все это соответствует тем целям, которые я преследую. Уведи своих людей,
Вудкок, а ты, Роланд Грейм, останься при мне.
Паж молча последовал за рыцарем в дом аббата; когда они вошли в первую
комнату, оказавшуюся незапертой, сэр Хэлберт послал одного из своих
сопровождающих сообщить его брату, сэру Эдуарду Глендинингу, что он желает
поговорить с ним. Ратники, отпущенные своим начальником, в приподнятом состоянии
духа отправились в трактир Мартины, вдовы конюха, чтобы присоединиться к веселой
компании, которую свел туда их товарищ, Адам Вудкок. Паж с рыцарем остались
наедине. Сэр Хэлберт Глендининг некоторое время в молчании мерил шагами пол, а
затем обратился к Роланду с такими словами:
- Ты мог заметить, юноша, что я не часто удостаивал тебя своим вниманием.
Я вижу, ты уже покраснел, но не говори ни слова, пока не выслушаешь меня до
конца. Так вот, я редко удостаивал тебя своим вниманием, но не потому, что не
находил в тебе качеств, заслуживающих похвалы. Нет, я видел их, но также видел и
нечто заслуживающее порицания и считал, что похвала может это только усугубить.
Твоя госпожа, распоряжаясь штатом своих слуг по личному усмотрению, на что она
имеет неоспоримое право, решила выделить тебя из всех прочих и обращалась с
тобой скорее как с родственником, а не как со слугой. И хотя ты, будучи взыскан
ее милостями, выказал себя тщеславным и дерзким мальчишкой, все же было бы
несправедливо отрицать, что ты извлек для себя пользу из твоего обучения и
воспитания и что в тебе часто вспыхивает дух благородный и мужественный. Более
того - было бы невеликодушно, позволив тебе вырасти таким своевольным и диким,
обречь тебя на нужду и скитания за то, что ты проявил раздражительность и
неумение держать себя в руках, порожденные тем же слишком нежным воспитанием. По
этой причине, а также ради репутации всего штата моих слуг, я решаю оставить
тебя в моей свите до тех пор, пока не смогу прилично тебя устроить где-нибудь в
другом месте и не буду при этом уверен, что, выходя в широкий мир, ты не уронишь
достоинства семьи, которая тебя воспитала.
Хотя в речи сэра Хэлберта Глендининга и было нечто лестное для гордости
Роланда, но вместе с тем она содержала немало и такого, что, на взгляд юноши,
было равносильно ложке дегтя в бочке меда. И все же его совесть тут же
подсказала ему, что он должен с почтительной благодарностью принять предложение,
сделанное супругом его доброй покровительницы; а благоразумие, в сколь малой
степени он им ни обладал, заставило его признать, что его ожидает совершенно
различное будущее в зависимости от того, вступит ли он в мир, состоя в свите
сэра Хэлберта Глендининга, столь прославленного своим умом, отвагой и весомостью
своих суждений в государственных делах, или же отправится странствовать со своей
родственницей Мэгделин и станет орудием исполнения ее замыслов, которые ему
представлялись химерическими.
Все же сильное нежелание возвращаться на службу, от которой он был так
унизительно отставлен, почти перевешивало эти соображения.
Сэр Хэлберт, с удивлением посмотрев на Роланда, продолжал:
- Ты как будто колеблешься, юноша. Неужто открывающиеся тебе пути так
заманчивы, что ты должен еще поразмыслить, прежде чем принять мое предложение? И
нужно ли объяснять тебе, что, хотя ты глубоко оскорбил свою благодетельницу,
вынудив ее отослать тебя, ей, без сомнения, будет горько и тяжко сознавать, что
ты, лишенный всякого попечения, предоставленный самому себе, скитаешься в мире,
охваченном беспорядками, - я имею в виду нашу Шотландию. Хотя бы из чувства
благодарности ты обязан поберечь ее; да и простой здравый смысл говорит, что ты
ради своего же благополучия должен принять мое покровительство, поскольку,
отказавшись от него, ты подвергнешь большим опасностям и свою жизнь и свою душу.
Роланд Грейм ответил в почтительном тоне, но с заметной горячностью:
- Я глубоко благодарен вам, милорд, за оказываемую мне поддержку и
счастлив узнать, что порой вы все же снисходили до того, чтобы удостоить меня
своим вниманием. Только скажите, где и как могу я ценою жизни доказать свою
преданность и благодарность той, кто была для меня неизменно благодетельницей с
моих детских лет, и я с радостью умру за нее.
Он замолчал.
- Все это одни лишь слова, юноша, - сказал Глендининг, - к громким
изъявлениям чувств нередко прибегают для того, чтобы заменить ими действительные
услуги. Я не знаю, как мог бы ты послужить леди Эвенел, рискуя своей жизнью;
могу сказать только, что она была бы рада, если бы ты пошел по такому пути, на
котором твоей жизни и твоей душе не будет грозить опасность. Что же мешает тебе
принять предложенное покровительство?
- Мысль о моей единственной оставшейся в живых родственнице, - ответил
Роланд, - по крайней мере единственной, какую я когда-либо знал. Мы снова вместе
с тех пор, как я был изгнан из замка Эвенелов, и мне надо посоветоваться с ней,
могу ли я пойти по пути, на который вы меня зовете, или же ее старческие немощи
и ее намерения в отношении меня, с которыми я обязан считаться, требуют того,
чтобы я оставался с нею.
- А где эта твоя родственница? - спросил сэр Хэлберт Глендининг.
- Здесь, в этом доме, - ответил паж.
- Так пойди и отыщи ее, - сказал рыцарь Эвенел, - ибо было бы весьма
непочтительно не испросить ее согласия; но она поступила бы крайне неумно, если
бы отказалась дать его.
Роланд вышел из помещения и отправился искать Мэгделин; сразу после его
ухода пришел аббат.
Сэр Хэлберт и отец Амвросий встретились так, как обычно встречаются
братья, которые нежно любят друг друга, но видятся не часто. Именно таковы и
были их отношения. Их связывала взаимная любовь, но советник Мерри во всей своей
деятельности, в своем образе жизни и в своих взглядах являл собою полную
противоположность римско-католическому священнослужителю; и, конечно же, они не
могли часто бывать в обществе друг друга, не оскорбляя этим своих союзников и не
вызывая у них подозрений.
После того как они сердечно обнялись и аббат радостно приветствовал брата,
сэр Хэлберт Глендининг выразил свое удовлетворение тем, что ему удалось прибыть
вовремя и прекратить безобразия, учиненные Хаулегласом и его буйной компанией.
- И, однако, - сказал он, - когда я смотрю на твое одеяние, мне невольно
приходит на ум мысль, что аббат Глупости все еще пребывает в стенах монастыря.
- Зачем придираться к моему одеянию, Хэлберт? - сказал аббат. - Это
духовные доспехи, соответствующие моему призванию в этом мире; и в этом качестве
оно подобает мне так же, как тебе - нагрудные латы и перевязь для меча.
- Но мне думается, что едва ли разумно надевать доспехи, когда нет сил
сражаться; опасное безрассудство бросать вызов противнику, с которым нельзя
справиться.
- Этого, брат, никто не вправе утверждать, пока битва не кончилась, -
сказал аббат Амвросий. - Но если бы дело обстояло именно так, как ты говоришь,
все же, думается мне, отважный человек, даже отчаявшись в победе, скорее
предпочтет погибнуть в борьбе, нежели сложить меч и щит, вступив в низкий,
бесчестный сговор с надменным врагом. Но не будем пререкаться о том, в чем мы не
можем достичь согласия; лучше ты останься и раздели с нами - хотя ты и еретик -
праздничную трапезу по случаю моего вступления в должность. Тебе не следует
опасаться, брат, что в этом случае твои чувства ревнителя строгой
воздержанности, которая в старину была присуща церкви и о восстановлении которой
ты печешься, будут оскорблены роскошным монастырским пиром. Дни, когда аббатом
был наш старый друг отец Бонифаций, миновали; и у настоятеля монастыря святой
Марии нет больше ни лесов, ни рыбных прудов, ни рощ, ни пастбищ, ни полей с
колосящимися злаками; нет у него теперь ни овец, ни коров, ни красного зверя, ни
дичи; нет амбаров, наполненных пшеничным зерном, нет погребов с вином и маслом,
с элем и медом. Должность келаря больше не нужна; и мы можем поставить перед
тобой только такое угощение, какое в старинной повести отшельник предлагал
странствующему рыцарю. Но если ты откушаешь с нами, мы сами будем с радостью в
сердце есть эту скудную пищу и скажем спасибо тебе, брат, за то, что ты вовремя
защитил нас от этих негодяев безбожников.
- Дорогой брат, - сказал рыцарь, - я глубоко сожалею, что не могу побыть с
тобой подольше; но нам. обоим не к лицу, если я, принадлежащий к реформатской
церкви, окажусь за вашим столом во время праздничной трапезы; и если я смогу
когда-либо в дальнейшем, к своему удовольствию, оказать тебе серьезную помощь,
то лишь потому, что меня нельзя будет заподозрить в поддержке или поощрении
ваших религиозных обрядов и церемоний. Мне придется употребить все свое влияние,
которым я пользуюсь среди моих друзей, чтобы защитить смельчака, отважившегося,
вопреки закону и парламентским эдиктам, принять на себя сан аббата в монастыре
святой Марии.
- Не обременяй себя такой трудной задачей, брат, - ответил отец Амвросий.
- Я отдал бы все на свете за то, чтобы ты стал защищать церковь ради нее самой;
но пока ты, к несчастью, остаешься ее врагом, я не хочу, чтобы ты ставил под
угрозу свою безопасность или хоть в чем-то доставлял себе неприятности, защищая
лишь меня одного... Но кто это идет сюда с явным намерением помешать беседе
братьев, на которую злая судьба наша отвела всего несколько минут?
Как раз в этот момент дверь отворилась, и в комнату вошла Мэгделин Грейм.
- Кто эта женщина? - довольно резко произнес сэр Хэлберт Глендининг. - Что
ей здесь надо?
- То, что вы меня не знаете, - сказала старуха, - не имеет значения; я
пришла сюда по вашему же желанию, для того, чтобы сообщить вам о своем полном
согласии на возвращение юного Роланда Г'рейма к вам на службу. Вот и все, что я
хотела сказать, и я не стану дольше докучать вам своим присутствием. Она
повернулась, собираясь уйти, но сэр Хэлберт Глендининг остановил ее и стал
расспрашивать:
- Кто вы? Каково ваше занятие? Почему вы не подождете моего ответа?
- Когда я еще принадлежала к этому миру, - ответила она, - я носила далеко
небезызвестное имя; а теперь я убогая паломница Мэгделин, радеющая о благе нашей
святой церкви.
- Ах, вот как! - сказал сэр Хэлберт. - Значит, ты католичка! А моя жена,
насколько я помню, говорила мне, что Роланд Грейм происходит из реформатской
семьи.
- Его отец, - ответила старуха, - был еретик или, вернее сказать, не
исповедовал ни истинной веры, ни ереси, не признавал ни божьей, ни антихристовой
церкви. И я тоже - ибо наше грешное время порождает грешников - делала вид,
будто приемлю ваши нечестивые обряды, но мне было дано на это разрешение, и грех
был мне заранее отпущен.
- Как видите, брат, - сказал сэр Хэлберт с лукавой улыбкой, - мы не без
оснований обвиняем вас в недобросовестности.
- Нет, брат, ты к нам несправедлив, - ответил аббат, - эта женщина, как ты
можешь судить по ее поведению, не вполне в своем уме. Но, кстати сказать, ум ее
помрачился из-за преследований со стороны ваших грабителей-баронов и вашего
якобы терпимого духовенства.
- Я не буду спорить об этом, - сказал сэр Хэлберт. - В наше несчастное
время совершается столько зла, что обеим церквам с избытком хватит, за что
держать ответ.
Произнеся эти слова, он подошел к окну и, высунувшись из него, затрубил в
рог.
- Почему ты уже созываешь своих людей? - спросил аббат. - Ведь мы провели
вместе всего лишь несколько минут.
- Увы! - произнес старший из братьев. - Даже эти минуты были омрачены
разногласием. Я подал сигнал, чтобы мне подвели коня, а тороплюсь уехать я
потому, что предотвратить последствия твоего сегодняшнего безрассудства можно
только в том случае, если я начну действовать без промедления. А ты,
почтеннейшая, изволь сообщить своему юному родичу, что мы сейчас же садимся на
коней. Я не хочу, чтобы он возвращался со мной в замок Эвенелов: это повело бы к
новым ссорам между ним и другими слугами или по крайней мере к насмешкам,
которые больно уязвили бы его гордость, а я желаю ему добра. Поэтому он поедет в
Эдинбург вместе с одним из моих людей, которого я сейчас же отправляю туда с
поручением рассказать обо всем, что здесь произошло. Ну как, это вам по душе? -
добавил он, пристально посмотрев на Мэгделин Грейм, но та выдержала его взгляд,
сохраняя на своем лице холодно-бесстрастное выражение.
- Если уж кто-нибудь должен потешаться над Роландом, бедным одиноким
сиротой, - сказала она, - то пусть это будет какой угодно люд, но только не
челядь замка Эвенелов.
- Не бойся, почтеннейшая, никто не обидит его, - ответил рыцарь.
- Возможно, - отозвалась Мэгделин, - вполне возможно, но я полагаюсь
больше на его собственное умение постоять за себя, нежели на вашу поддержку. - С
этими словами она покинула комнату.
Рыцарь поглядел ей вслед, а затем, обернувшись к брату и самым горячим
образом пожелав ему благополучия и счастья, попросил простить его за то, что он
должен сию же минуту удалиться.
- Мои люди, - сказал он, - сильно налегают на эль и не могут бросить
пирушку из-за того, что где-то там трубит рог.
- Ты сам освободил их от более крепкой узды, Хэлберт, - заметил аббат, - и
тем научил их непокорствовать тебе самому.
- Не опасайся этого, Эдуард, - ответил Хэлберт, никогда не называвший
брата его монашеским именем Амвросий. - Никто не выполняет требований
нравственного долга лучше тех, кто свободен от рабских обязанностей.
Он повернулся, чтобы наконец уйти, но тут аббат снова сказал ему:
- Подожди еще немного, брат, сейчас нам принесут поесть. Не покидай этого
дома, который мне должно сейчас называть своим, доколе меня не изгнали из него
силой, прежде чем не вкусишь со мною хлеба.
В комнату вошел тот самый монашек, который исполнял обязанности
привратника; он нес с собой незамысловатую закуску и бутылку вина. Почтительно
поклонившись, он сказал, что ему удалось найти эту бутылку лишь после того, как
он обшарил весь погреб.
Рыцарь наполнил небольшой серебряный кубок и осушил его залпом, сказав,
что пьет за здоровье брата. Затем он похвалил вино, признав в нем рейнвейн
самого высокого качества и хорошо выдержанный.
- О да, - сказал монашек, - оно находилось в укромном местечке, которое
покойный брат Николай (упокой господи его душу! ) называл уголком аббата
Ингильрама; а ведь аббат Ингильрам воспитывался в Вюрцбургском монастыре,
расположенном, как я понимаю, недалеко от тех мест, где растет эта превосходная
лоза.
- Именно так, почтеннейший сэр, - сказал сэр Хэлберт. - И поэтому я
убедительно прошу тебя вместе с моим братом выпить за мое здоровье кубок столь
высоко зарекомендовавшего себя вина.
Старый тощий привратник бросил на аббата полный надежды взгляд. "Do
veniam"( Дозволяю (лат.).), - сказал игумен, и старик, схватив дрожащей рукой
кубок с напитком, от которого давно отвык, медленно осушил его, стараясь
продлить удовольствие, смакуя каждый глоток и наслаждаясь ароматом, а затем
поставил кубок на стол, печально улыбнувшись и покачав головой, словно навсегда
прощался с восхитительной влагой. Оба брата переглянулись с улыбкой. Но когда
сэр Хэлберт попросил аббата в свою очередь поднять кубок и отдать должное вину,
тот тоже покачал головой и ответил:
- Нынче для аббата монастыря святой Марии не время лакомиться. Вместо вина
я выпью воды из источника, носящего имя нашей покровительницы, - добавил он,
наполняя кубок этой трезвой влагой, - и пожелаю тебе быть счастливым, а главное,
увидеть в истинном свете твои духовные заблуждения.
- А тебе, мой возлюбленный брат Эдуард, - подхватил Глендининг, - я желаю
впредь руководствоваться во всем твоим собственным, свободным от предрассудков
разумом и выполнять какие-нибудь более значительные обязанности, нежели те, что
связаны с пустым званием, которое ты так необдуманно принял.
Братья расстались; оба испытывали при этом глубокое сожаление; и все же
каждый из них, будучи тверд в своих взглядах, почувствовал некоторое облегчение,
распрощавшись с другим, ибо, при большом взаимном уважении, "они мало в чем были
согласны друг с другом.
Вскоре после этого заиграли трубы, возвещавшие о том, что едет рыцарь
Эвенел со свитой, и аббат поднялся на башню, чтобы с полуразрушенного
крепостного вала посмотреть на всадников, которые двигались вверх по отлогой
дороге к подъемному мосту. Его глаза были устремлены на это зрелище, когда к
нему подошла Мэгделин Грейм.
- Ты пришла, сестра моя, - сказал он, - взглянуть в последний раз на
своего внука. Вон там едет он под знаменем того, кто является доблестнейшим
рыцарем Шотландии, - если только отвлечься от его вероисповедания.
- Ты можешь засвидетельствовать, отец мой, что этот человек, именуемый
рыцарем Эвенелом, возымел желание снова взять моего внука к себе на службу не по
моей просьбе и не по просьбе самого Роланда. То была воля неба, посрамляющего
мудрейших в самой их мудрости и грешников в их кознях, - направить юношу ради
блага церкви туда, где я больше всего хотела бы его видеть.
- Я не знаю, что ты имеешь в виду, сестра, - сказал аббат.
- Преподобный отец, - ответила Мэгделин, - разве ты никогда не слыхал о
том, что есть такие могучие духи, которые могут сокрушить стены замка, когда они
допущены внутрь, но не могут войти в дом, если их не пригласили и, более того,
не втащили через порог? Дважды Роланда Грейма втаскивали в замок Эвенелов
нынешние носители этого титула. Пусть они сами и отвечают за то, что из этого
проистечет.
С этими словами она покинула башню, а аббат еще помешкал несколько минут,
размышляя над ее словами, которые приписал ее душевному расстройству; после чего
спустился по винтовой лестнице вниз, чтобы отметить свое вступление в высокую
должность постом и уединенной молитвой, вместо того чтобы отпраздновать его
пиром и благодарственным молебном.
* Глава XVI
Юноша, ты возмужал:
Голос твой грубее стал,
Тверже шаг, острее взгляд,
Скоро станешь бородат.
Ждут тебя ночные бденья:
Позабыть про развлеченья,
Наспех есть и спать меж дел -
Вот отныне твой удел.
Ты уж не проказник шалый:
Предстоит тебе немало
Совершить деяний трудных,
Впрочем, тоже безрассудных.
"Жизнь", поэма
Теперь юный Роланд Грейм весело ехал рысью в свите сэра Хэлберта
Глендининга. С души у него свалилась тяжесть: он больше не опасался
подвергнуться презрению и насмешкам, что легко могло бы произойти, если бы он
сразу вернулся в замок Эвенелов. "Все будет уже по-другому, когда они снова
увидят меня, - говорил он себе. - Вместо зеленой куртки на мне будут латы, а
шляпу с пером сменит стальной шишак. Пусть-ка осмелится тогда кто-нибудь
изощряться в насмешках над конным ратником за безрассудства, совершенные некогда
пажом. И я верю, что, пока мы вернемся, я успею отличиться более значительными
делами, чем до сих пор. Это посерьезней, чем травить гончими оленя или
взбираться на скалу за соколиным гнездом".
Размышляя обо всем происшедшем, он не мог не удивляться тому, что его
бабушка, видимо круто переменив свои намерения, несмотря на владевшие ею
религиозные предрассудки, сразу же дала согласие на его возвращение в дом
Эвенелов; еще загадочнее была для него радость, с которой она прощалась с ним в
аббатстве.
- Господь, - сказала старуха, расцеловав его на прощанье, - свершает то,
что хочет свершить, даже руками врагов наших, в том числе и тех, которые считают
себя сильней и мудрее всех на свете. Будь готов, сын мой, действовать по призыву
твоей религии и твоей отчизны и помни, что узы, скрепляющие тебя с ними, по
сравнению со всеми мирскими связями, которые могут возникнуть у тебя с людьми,
то же, что туго скрученный канат по сравнению с растрепанной куделью. Ты не
забыл еще лица и всего внешнего вида девицы Кэтрин Ситон?
Роланд хотел ответить отрицательно, но слова застряли у него в горле, и
Мэгделин продолжила свои поучения:
- Тебе нельзя забывать ее, сын мой; сейчас я вручу тебе одну вещицу,
которая является условным знаком. Надеюсь, что ты вскоре найдешь способ
доставить втайне и со всеми предосторожностями эту вещь ей в собственные руки.
Тут она передала Роланду небольшой сверток, еще раз повторив, что он
должен хранить его как зеницу ока и ни в коем случае не показывать кому бы то ни
было, кроме Кэтрин Ситон, то есть той самой молодой особы, - напомнила она ему
(что было, впрочем, совершенно излишне), - с которой он познакомился накануне.
Затем она торжественно благословила юношу и призвала господа в помощь ему во
всех делах.
Было что-то таинственное в ее речах и поведении; но Роланд Грейм, по
своему возрасту и характеру, не мог долго ломать себе голову, гадая, что у
Мэгделин на уме. Все доступное его непосредственному восприятию сулило
удовольствия и новые впечатления. Он радовался тому, что едет в Эдинбург, где
окончательно перестанет быть мальчиком и превратится в настоящего мужчину. Ему
было приятно думать, что он сможет вновь встретиться с Кэтрин Ситон, лучистый
взор и природная бойкость которой так взволновали его воображение; а поскольку
он был юноша неопытный и пылкий и впервые вступал на самостоятельный путь,
сердце его радостно билось при мысли, что он вскоре увидит своими глазами все те
картины придворного великолепия и военных приключений, которые хвастливо
живописали люди из свиты сэра Хэлберта во время своих кратковременных посещений
замка Эвенелов, на удивление и зависть тем, кто, подобно Роланду, знал о
придворной и лагерной жизни только понаслышке и вынужден был сам искать для себя
развлечений, живя постоянно вдали от мира, словно в монастыре, в уединенном
замке, расположенном посреди пустынного озера в окружении диких, безлюдных гор.
"Обо мне еще заговорят, - думал он, - если только достаточно рисковать жизнью,
чтобы отличиться, и дерзкие глазки Кэтрин Ситон будут взирать на заслуженного
воина с большим уважением, чем на неопытного мальчишку пажа, которого она так
обидно высмеивала, надрываясь от хохота". Восторженное упоение, испытываемое
Роландом, было бы неполным без одного добавочного обстоятельства, которое,
впрочем, имелось налицо: он ехал верхом на горячем скакуне, вместо того чтобы
тащиться пешком, как в последние несколько дней.
Живая натура Роланда вскоре дала себя знать: было достаточно причин,
мешавших ему сохранять спокойствие. Громкое цоканье копыт не могло заглушить его
звонкий голос и смех, и они не раз доносились до слуха всадника, возглавлявшего
кавалькаду, который с удовлетворением отметил про себя, что юноша обменивается
добродушными шуточками со свитой, беззлобно подтрунивающей над его отставкой и
возвращением на службу в дом Эвенелов.
- А я уж думал, мейстер Роланд, что остролист на твоей шляпе совсем завял,
- сказал один из ратников.
- Он был только слегка прихвачен морозцем, а теперь, видишь, зелен, как
прежде.
- Трудно ему зеленеть на такой жаркой почве, как твоя голова, мейстер
Роланд, - произнес другой ратник, который уже многие годы был конюшим сэра
Хэлберта Глендининга.
- Не только он один будет там зеленеть, - ответил Роланд, - я еще
присоединю к нему лавр и мирт и вознесу их так высоко к небесам, что они живо
пойдут в рост.
Во время этого разговора он пришпорил коня и сразу же натянул поводья,
заставив коня сделать изящный пируэт.
Сэр Хэлберт Глендининг смотрел на своего нового ратника с той грустной
снисходительностью, с которой люди, потратившие немало лет на борьбу за
достижение честолюбивых целей и познавшие всю их тщету, обычно глядят на
веселую, жизнерадостную, окрыленную молодежь, для которой жиань еще полна надежд
и обещаний.
Тем временем кавалькаду нагнал сокольничий Адам Вудкок, трусивший на
низкорослой резвой гэллоуэйской лошадке, которую он погонял изо всех сил.
Маскарадный костюм он сбросил, и теперь был одет соответственно своему званию и
занятию: на нем была зеленая куртка и шляпа с пером; левая рука была в перчатке,
доходившей до локтя; на одном боку висел ягдташ, на другом - короткий кинжал.
Присоединившись к кавалькаде, он сразу же завел Разговор с Роландом Греймом:
- Итак, молодой человек, ты снова под сенью остролиста?
- Да, и смогу теперь рассчитаться с тобой, мои добрый друг, - ответил
Роланд, - вернуть тебе все десять гротов полновесным серебром.
- Еще час тому назад, - сказал сокольничий, - ты хотел рассчитаться со
мной десятью дюймами полновесной стали. Ей-же-ей, в книге наших судеб записано,
что мне рано или поздно придется-таки отведать твоего кинжала.
- Ну, ну, не говори так, мой добрый друг, - сказал юноша. - Я охотней
проткну свою собственную грудь, чем твою. Но разве можно было узнать тебя в том
шутовском наряде?
- Да уж, - ответил сокольничий, которому, как всякому поэту и актеру, не
была чужда известная доля самодовольства, - я полагаю, что был Хаулегласом не
хуже всякого другого, кто играл эту роль на масленичном празднестве, да и аббат
Глупости из меня получился недурной. Самому сатане не распознать меня, когда я
под личиной! И какой это черт наслал на нас рыцаря, пока мы еще не успели
доиграть нашу игру! Если бы не он, ты бы еще услыхал, как я распеваю балладу
моего собственного сочинения таким голосом, что было бы слышно и в Берике. Но
прошу тебя, мейстер Роланд, не пускай ты в ход эту стальную штучку по всякому
малейшему поводу; ведь, право же, не будь наби
...Закладка в соц.сетях
