Жанр: Детская
Поют колеса тра-та-та
... еле-еле дул, а поезд шђл медленно-медленно, он поднимался
в гору, колђса тарахтели, и я потихоньку к ним подладился и сочинил песню:
Вот мчится поезд - кра-со-та!
Стучат колђса - тра-та-та!
И случайно я посмотрел направо и увидел конец нашего поезда: он был
полукруглый, как хвост.
Я тогда посмотрел налево и увидел наш паровоз: он вовсю карабкался вверх,
как какой-нибудь жук. И я догадался, что здесь поворот.
А рядом с поездом была тропочка, совсем узкая, и я увидел, что впереди по
этой тропочке идђт человек. Издалека мне показалось, что он совсем
маленький, но поезд всђ-таки шђл побыстрее его, и я постепенно увидел, что
он большой, и на нђм голубая рубашка, и что он в тяжђлых сапогах. По этим
сапогам было видно, что он уже устал идти. Он держал что-то в руках.
Когда поезд его догнал, этот дядька вдруг спустился со своей тропочки и
побежал рядом с поездом, сапоги его хрупали по камешкам, и камешки
разлетались из-под тяжђлых сапог в разные стороны. И тут я поравнялся с
ним, и он протянул мне решето, затянутое полотенцем, и всђ бежал рядом со
мной, и лицо у него было красное и мокрое. Он крикнул:
- Держи решето, малый! - и ловко сунул мне его на колени.
Я вцепился в это решето, а дяденька ухватился за перильца, подтянулся,
вскочил на подножку и сел рядом со мной.
Он вытер лицо рубашкой и сказал:
- Еле взлез...
Я сказал:
- Нате ваше решето.
Но он не взял. Он сказал:
- Тебя как звать?
Я ответил:
- Денис.
Он кивнул головой и сказал:
- А моего - Серђжка.
Я спросил:
- Он в каком классе?
Дяденька сказал:
- Во вторым.
- Надо говорить: во втором, - сказал я.
Тут он сердито засмеялся и стал стаскивать полотенце с решета. Под
полотенцем лежали серебристые листья, и оттуда пошђл такой запах, что я
чуть не сошђл с ума. А дяденька стал аккуратно снимать эти листья один за
одним, и я увидел, что это - полное решето малины. И хотя она была очень
красная, она была ещђ и серебристая, седая, что ли; и каждая ягодка лежала
отдельно, как будто твђрдая. Я смотрел на малину во все глаза.
- Это еђ холодком прикрыло, ишь притуманилась, - сказал дядька. - Ешь давай!
И я взял ягоду и съел, и потом ещђ одну, и тоже съел, и придавил языком, и
стал так есть по одной, я просто таял от удовольствия, а дяденька сидел и
смотрел на меня, и лицо у него было такое, как будто я болен и ему жалко
меня. Он сказала
- Ты не по одной. Ты пригоршней.
И отвернулся. Наверно, чтоб я не стеснялся. Но я его нисколько не
стеснялся: я добрых не стесняюсь, я стал есть пригоршней и решил, что пусть
я лопну, но всђ равно я эту малину съем всю. .
Никогда ещђ не было так вкусно у меня во рту и так хорошо на душе. Но потом
я вспомнил про Серђжку к спросил у дяденьки:
- А Серђжа ваш уже ел?
- Как же не ел, - сказал он, - было, и он ел,
Я сказал:
- Почему же было? А например, сегодня он уже ел?
Дяденька снял сапог и вытряхнул оттуда мелкий камешек.
- Вот ногу мозолит, терзает, скажи ты! А вроде такая малость.
Он помолчал и сказал:
- И душу вот такая малость может в кровь истерзать. Серђжка, браток, теперь
в городе живђт, уехал он от меня.
Я очень удивился. Вот так парень! Во втором класе, а от отца удрал!
Я сказал:
- А он один удрал или с товарищем?
Но дяденька сказал сердито:
- Зачем - один? С мамой со своей! Ей, видишь ли, учиться приспичило! У ней
там родичи, друзья-приятели разные... Вот и выходит кино: Серђжка в городе
живђт, а я здесь. Не складно, а?
Я сказал:
- Не волнуйтесь, выучится на машиниста и приедет. Подождите.
Он сказал:
- Долго боьно ждать.
Я сказал:
- А он в каком городе живђт?
- В Курским.
Я сказал:
- Нужно говорить: в Курске.
Тут дяденька опять засмеялся - хрипло, как простуженный, а потом перестал.
Он наклонился ко мне поближе и сказал:
- Ладно, учђная твоя голова. Я тоже выучусь. Война меня в школу не пустила.
Я в твой годы кору варил и ел. - И тут он задумался. Потом вдруг
встрепенулся и показал на лес: - Вот в этим самым лесу, браток. А за ним,
гляди, сейчас село Красное будет. Моими руками это село построено. Я там и
соскочу.
Я сказал:
- Я ещђ одну только горсточку съем, и вы завязывайте свою малину.
Но он придержал решето у меня на коленях:
- Не в том дело. Возьми себе.
Он положил мне руку на голую спину, и я почувствовал, какая тяжелая и
твердая у неги рука, сухая, горячая и шершавая, а он прижал меня крепко к
своей голубой рубашке, и он был весь тђплый, и от него пахло хлебом и
табаком, и было слышно, как он дышит медленно и шумно.
Он так подержал меня немножко и сказал:
- Ну, бывай, сынок. Смотри, веди хорошо...
Он погладил меня и вдруг сразу спрыгнул на ходу. Я не успел опомниться, а
он уже отстал, и я опять услышал, как хрупают камешки под его тяжђлыми
сапогами.
И я увидел, как он стал удаляться от меня, быстро пошђл вверх на подъђм,
хороший такой человек в голубой рубашке и тяжђлых сапогах.
И скоро наш поезд стал идти быстрее, и ветер стал чересчур сильный, и я
взял решето с малиной и понђс его в вагон, и дошђл до папы.
Малина уже начала оттаивать и не была такая седая, но пахла всђ равно как
целый сад.
А папа спал; он раскинулся на нашей полке, и мне совершенно негде было
приткнуться, и некому было показать эту малину и рассказать про дядьку в
голубой рубашке и про его ына.
В вагоне все спали, и вокруг по-прежнему висели разноцветные пятки.
Я поставил решето на пол и увидел, что у меня весь живот, и руки, и колени
красные - это был малиновый сок, и я подумал, что надо сбегать умыться, но
вдруг начал клевать носом.
В углу стоял большой чемодан, перевязанный крест-накрест, он стоял торчком;
мы на нђм вчера резали колбасу и открывали консервы. Я подошђл к нему и
положил на него локти и голову, и сразу поезд стал особенно сильно стучать,
и я пригрелся и долго слушал этот стук, и опять в моей голове запелась
песня:
Вот мчится поезд - кра-со-та!
Поют колђса - тра-та-та!
НАДО ИМЕТЬ ЧУВСТВО ЮМОРА
Один раз мы с Мишкой делали уроки. Мы положили перед собой тетрадки и
списывали. И в это время я рассказывал Мишке про лемуров, что у них большие
глаза, как стеклянные блюдечки, и что я видел фотографию лемура, как он
держится за авторучку, сам маленький-маленький и ужасно симпатичный.
Потом Мишка говорит:
- Написал?
Я говорю:
- Уже.
- Ты мою тетрадку проверь, - говорит Мишка, - а я - твою.
И мы поменялись тетрадками.
И я как увидел, что Мишка написал, так сразу стал хохотать.
Гляжу, а Мишка тоже покатывается, прямо синий стал.
Я говорю:
- Ты чего, Мишка, покатываешься?
А он:
- Я покатываюсь, что ты неправильно списал! А ты чего?
Я говорю:
- А я то же самое, только про тебя. Гляди, ты написал: "Наступили мозы".
Это кто такие - "мозы"?
Мишка покраснел:
- Мозы - это, наверно, морозы. А ты вот написал: "Натала зима". Это что
такое?
- Да, - сказал я, - не "натала", а "настала". Ничего не попишешь, надо
переписывать. Это все лемуры виноваты.
И мы стали переписывать. А когда переписали, я сказал:
- Давай задачи задавать!
- Давай, - сказал Мишка.
В это время пришел папа. Он сказал:
- Здравствуйте, товарищи студенты...
И сел к столу.
Я сказал:
- Вот, папа, послушай, какую я Мишке задам задачу: вот у меня есть два
яблока, а нас трое, как разделить их среди нас поровну?
Мишка сейчас же надулся и стал думать. Папа не надулся, но тоже задумался.
Они думали долго.
Я тогда сказал:
- Сдаешься, Мишка?
Мишка сказал:
- Сдаюсь!
Я сказал:
- Чтобы мы все получили поровну, надо из этих яблок сварить компот. - И
стал хохотать: - Это меня тетя Мила научила!...
Мишка надулся еще больше. Тогда папа сощурил глаза и сказал:
- А раз ты такой хитрый, Денис, дай-ка я задам тебе задачу.
- Давай задавай, - сказал я.
Папа походил по комнате.
- Ну слушай, - сказал папа. - Один мальчишка учится в первом классе "В".
Его семья состоит из пяти человек. Мама встает в семь часов и тратит на
одевание десять минут. Зато папа чистит зубы пять минут. Бабушка ходит в
магазин столько, сколько мама одевается плюс папа чистит зубы. А дедушка
читает газеты, сколько бабушка ходит в магазин минус во сколько встает мама.
Когда они все вместе, они начинают будить этого мальчишку из первого класса
"В". На это уходит время чтения дедушкиных газет плюс бабушкино хождение в
магазин.
Когда мальчишка из первого класса "В" просыпается, он потягивается столько
времени, сколько одевается мама плюс папина чистка зубов. А умывается он,
сколько дедушкины газеты, деленные на бабушку. На уроки он опаздывает на
столько минут, сколько потягивается плюс умывается минус мамино вставание,
умноженное на папины зубы.
Спрашивается: кто же этот мальчишка из первого "В" и что ему грозит, если
это будет продолжаться? Все!
Тут папа остановился посреди комнаты и стал смотреть на меня. А Мишка
захохотал во все горло и стал тоже смотреть на меня. Они оба на меня
смотрели и хохотали.
Я сказал:
- Я не могу сразу решить эту задачу, потому что мы еще этого не проходили.
И больше я не сказал ни слова, а вышел из комнаты, потому что я сразу
догадался, что в ответе этой задачи получится лентяй и что такого скоро
выгонят из школы. Я вышел из комнаты в коридор и залез за вешалку и стал
думать, что если это задача про меня, то это неправда, потому что я всегда
встаю довольно быстро и потягиваюсь совсем недолго, ровно столько, сколько
нужно. И еще я подумал, что если папе так хочется на меня выдумывать, то,
пожалуйста, я могу уйти из дома прямо на целину. Там работа всегда
найдется, там люди нужны, особенно молодежь. Я там буду покорять природу, и
папа приедет с делегацией на Алтай, увидит меня, и я остановлюсь на
минутку, скажу:
"Здравствуй, папа", - и пойду дальше покорять.
А он скажет:
"Тебе привет от мамы..."
А я скажу:
"Спасибо... Как она поживает?"
А он скажет:
"Ничего".
А я скажу:
"Наверно, она забыла своего единственного сына?"
А он скажет:
"Что ты, она похудела на тридцать семь кило! Вот как скучает!"
А что я ему скажу дальше, я не успел придумать, потому что на меня упало
пальто и папа вдруг прилез за вешалку. Он меня увидел и сказал:
- Ах ты, вот он где! Что у тебя за такие глаза? Неужели ты принял эту
задачу на свой счет?
Он поднял пальто и повесил на место и сказал дальше:
- Я это все выдумал. Такого мальчишки и на свете-то нет, не то что в вашем
классе!
И папа взял меня за руки и вытащил из-за вешалки.
Потом еще раз поглядел на меня пристально и улыбнулся:
- Надо иметь чувство юмора, - сказал он мне, и глаза у него стали
веселые-веселые. - А ведь это смешная задача, правда? Ну! Засмейся!
И я засмеялся.
И он тоже.
И мы пошли в комнату.
ОДНА КАПЛЯ УБИВАЕТ ЛОШАДЬ
Когда папа заболел, пришел доктор и сказал:
- Ничего особенного, маленькая простуда. Но я вам советую бросить курить, у
вас в сердце легкий шумок.
И когда он ушел, мама сказала:
- Как это все-таки глупо - доводить себя до болезней этими проклятыми
папиросами. Ты еще такой молодой, а вот уже в сердце у тебя шумы и хрипы.
- Ну, - сказал папа, - ты преувеличиваешь! У меня нет никаких особенных
шумов, а тем более хрипов. Есть всего-навсего один маленький шумишко. Это
не в счет.
- Нет - в счет! - воскликнула мама. - Тебе, конечно, нужен не шумишко, тебя
бы больше устроили скрип, лязг и скрежет, я тебя знаю...
- Во всяком случае, мне не нужен звук пилы, - перебил ее папа.
- Я тебя не пилю, - мама даже покраснела, - но пойми ты, это действительно
вредно. Ведь ты же знаешь, что одна капля папиросного яда убивает здоровую
лошадь!
Вот так раз! Я посмотрел на папу. Он был большой, спору нет, но все-таки
поменьше лошади. Он был побольше меня или мамы, но, как ни верти, он был
поменьше лошади и даже самой захудалой коровы. Корова бы никогда не
поместилась на нашем диване, а папа помещался свободно. Я очень испугался.
Я никак не хотел, чтобы его убивала такая капля яда. Не хотел я этого никак
и ни за что. От этих мыслей я долго не мог заснуть, так долго, что не
заметил, как все-таки заснул.
А в субботу папа выздоровел, и к нам пришли гости. Пришел дядя Юра с тетей
Катей, Борис Михайлович и тетя Тамара. Все пришли и стали вести себя очень
прилично, а тетя Тамара как только вошла, так вся завертелась, и затрещала,
и уселась пить чай рядом с папой. За столом она стала окружать папу заботой
и вниманием, спрашивала, удобно ли ему сидеть, не дует ли из окна, и в
конце концов до того наокружалась и назаботилась, что всыпала ему в чай три
ложки сахару. Папа размешал сахар, хлебнул и сморщился.
- Я уже один раз положила сахар в этот стакан, - сказала мама, и глаза у
нее стали зеленые, как крыжовник.
А тетя Тамара расхохоталась во все горло. Она хохотала, как будто кто-то
под столом кусал ее за пятки. А папа отодвинул переслащенный чай в сторону.
Тогда тетя Тамара вынула из сумочки тоненький портсигарчик и подарила его
папе.
- Это вам в утешение за испорченный чай, - сказала она. - Каждый раз,
закуривая папироску, вы будете вспоминать эту смешную историю и ее
виновницу.
Я ужасно разозлился на нее за это. Зачем она напоминает папе про курение,
раз он за время болезни уже почти совсем отвык? Ведь одна капля курильного
яда убивает лошадь, а она напоминает. Я сказал:
"Вы дура, тетя Тамара! Чтоб вы лопнули! И вообще вон из моего дома. Чтобы
ноги вашей толстой больше здесь не было".
Я сказал это про себя, в мыслях, так, что никто ничего не понял.
А папа взял портсигарчик и повертел его в руках.
- Спасибо, Тамара Сергеевна, - сказал папа, - я очень тронут. Но сюда не
войдет ни одна моя папироска, портсигар такой маленький, а я курю "Казбек".
Впрочем...
Тут папа взглянул на меня.
- Ну-ка, Денис, - сказал он, - вместо того чтобы выдувать третий стакан чаю
на ночь, пойди-ка к письменному столу, возьми там коробку "Казбека" и
укороти папироски, обрежь так, чтобы они влезли в портсигар. Ножницы в
среднем ящике!
Я пошел к столу, нашел папиросы и ножницы, примерил портсигар и сделал все,
как он велел. А потом отнес полный портсигарчик папе. Папа открыл
портсигарчик, посмотрел на мою работу, потом на меня и весело рассмеялся:
- Полюбуйтесь-ка, что сделал мой сообразительный сын!
Тут все гости стали наперебой выхватывать друг у друга портсигарчик и
оглушительно хохотать. Особенно старалась, конечно, тетя Тамара. Когда она
перестала смеяться, она согнула руку и костяшками пальцев постучала по моей
голове.
- Как же это ты догадался оставить целыми картонные мундштуки, а почти весь
табак отрезать? Ведь курят-то именно табак, а ты его отрезал! Да что у тебя
в голове - песок или опилки?
Я сказал:
"Это у тебя в голове опилки, Тамарище Семипудовое".
Сказал, конечно, в мыслях, про себя. А то бы меня мама заругала. Она и так
смотрела на меня что-то уж чересчур пристально.
- Ну-ка, иди сюда, - мама взяла меня за подбородок, - посмотри-ка мне в
глаза!
Я стал смотреть в мамины глаза и почувствовал, что у меня щеки стали
красные, как флаги.
- Ты это сделал нарочно? - спросила мама.
Я не мог ее обмануть.
- Да, - сказал я, - я это сделал нарочно.
- Тогда выйди из комнаты, - сказал папа, - а то у меня руки чешутся.
Видно, папа ничего не понял. Но я не стал ему объяснять и вышел из комнаты.
Шутка ли - одна капля убивает лошадь!
ДЫМКА И АНТОН
Прошлым летом я был на даче у дяди Володи. У него очень красивый дом,
похожий на вокзал, но чуть-чуть поменьше.
Я там жил целую неделю, и ходил в лес, разводил костры и купался.
Но главное, я там подружился с собаками. И там их было очень много, и все
называли их по имени и фамилии. Например, Жучка Бреднева, или Тузик
Мурашовский, или Барбос Исаенко.
Так удобней разбираться, кого какая укусила.
А у нас жила собака Дымка. У нее хвост загнутый и лохматый, и на ногах
шерстяные галифе.
Когда я смотрел на Дымку, я удивлялся, что у нее такие красивые глаза.
Желтые-желтые и очень понятливые. Я давал Дымке сахара, и она всегда виляла
мне хвостом. А через два дома жила собака Антон. Он был Ванькин. Ванькина
фамилия была Дыхов, и вот и Антон назывался Антон Дыхов. У этого Антона
было только три ноги, вернее у четвертой ноги не было лапы. Он где-то ее
потерял. Но он все равно бегал очень быстро и всюду поспевал. Он был
бродяга, пропадал по три дня, но всегда возвращался к Ваньке. Антон любил
стянуть, что подвернется, но умнющий был на редкость. И вот что однажды
было.
Моя мама вынесла Дымке большую кость. Дымка взяла ее, положила перед собой,
зажала лапами, зажмурилась и хотела уже начать грызть, как вдруг увидела
Мурзика, нашего кота. Он никого не трогал, спокойно шел домой, но Дымка
вскочила и пустилась за ним! Мурзик - бежать, а Дымка долго за ним
гонялась, пока не загнала за сарай.
Но все дело было в том, что Антон уже давно был у нас на дворе. И как
только Дымка занялась Мурзиком, Антон довольно ловко цапнул ее кость и
удрал! Куда он девал кость, не знаю, но только через секунду приковылял
обратно и сидит себе, посматривает: "Я, ребята, ничего не знаю".
Тут пришла Дымка и увидела, что кости нет, а есть только Антон. Она
посмотрела на него, как будто спросила: "Ты взял?" Но этот нахал только
рассмеялся ей в ответ! А потом отвернулся со скучающим видом. Тогда Дымка
обошла его и снова посмотрела ему прямо в глаза. Но Антон даже ухом не
повел. Дымка долго на него смотрела, но потом поняла, что у него совести
нет, и отошла.
Антон хотел было с ней поиграть, но Дымка совсем перестала с ним
разговаривать.
Я сказал:
- Антон! На-на-на!
Он подошел, а я сказал ему:
- Я все видел. Если сейчас же не принесешь кость, я всем расскажу.
Он ужасно покраснел. То есть, конечно, он, может быть, и не покраснел, но
вид у него был такой, что ему очень стыдно, и он прямо покраснел.
Вот какой умный! Поскакал на своих троих куда-то, и вот уже вернулся, и в
зубах несет кость. И тихо так, вежливо, положил перед Дымкой. А Дымка есть
не стала. Она посмотрела чуть-чуть искоса своими желтыми глазами и
улыбнулась - простила, значит!
И они начали играть и возиться, и потом, когда устали, побежали к речке
совсем рядышком.
Как будто взялись за руки.
НИЧЕГО ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ
Я давно уже заметил, что взрослые задают маленьким очень глупые вопросы.
Они как будто сговорились. Получается так, словно они все выучили
одинаковые вопросы и задают их всем ребятам подряд. Я так к этому делу
привык, что наперед знаю, как все произойдет, если я познакомлюсь с
каким-нибудь взрослым. Это будет так.
Вот раздастся звонок, мама откроет дверь, кто-то будет долго гудеть что-то
непонятное, потом в комнату войдет новый взрослый. Он будет потирать руки.
Потом уши, потом очки. Когда он их наденет, то увидит меня, и хотя он
давным-давно знает, что я живу на этом свете, и прекрасно знает, как меня
зовут, он все-таки схватит меня за плечи, сожмет их довольно-таки больно,
притянет меня к себе и скажет:
"Ну, Денис, как тебя зовут?"
Конечно, если бы я был невежливый человек, я бы ему сказал:
"Сами знаете! Ведь вы только сейчас назвали меня по имени, зачем же вы
несете несуразицу?"
Но я вежливый. Поэтому я притворюсь, что не расслышал ничего такого, я
просто криво улыбнусь и, отведя в сторону глаза, отвечу:
"Денисом".
Он с ходу спросит дальше:
"А сколько тебе лет?"
Как будто не видит, что мне не тридцать и даже не сорок! Ведь видит же,
какого я роста, и, значит, должен понять, что мне самое большее семь, ну
восемь от силы, - зачем же тогда спрашивать? Но у него свои, взрослые
взгляды и привычки, и он продолжает приставать:
"А? Сколько же тебе лет? А?"
Я ему скажу:
"Семь с половиной".
Тут он расширит глаза и схватится за голову, как будто я сообщил, что мне
вчера стукнуло сто шестьдесят один. Он прямо застонет, словно у него три
зуба болят:
"Ой-ой-ой! Семь с половиной! Ой-ой-ой!"
Но чтобы я не заплакал от жалости к нему и понял, что это шутка, он
перестанет стонать. Он двумя пальцами довольно-таки больно ткнет меня в
живот и бодро воскликнет:
"Скоро в армию! А?"
А потом вернется к началу игры и скажет маме с папой, покачивая головой:
"Что делается, что делается! Семь с половиной! Уже! - И, обернувшись ко
мне, добавит: - А я тебя вот такусеньким знал!"
И он отмерит в воздухе сантиметров двадцать. Это в то время, когда я точно
знаю, что во мне был пятьдесят один сантиметр в длину. У мамы даже такой
документ есть. Официальный. Ну, на этого взрослого я не обижаюсь. Все они
такие. Вот и сейчас я твердо знаю, что ему положено задуматься. И он
задумается. Железно. Он повесит голову на грудь, словно заснул. А тут я
начну потихоньку вырываться из его рук. Но не тут-то было. Просто взрослый
вспомнит, какие там у него еще вопросы завалялись в кармане, он их вспомнит
и наконец, радостно улыбаясь, спросит:
"Ах да! А кем ты будешь? А? Кем ты хочешь быть?"
Я-то, честно говоря, хочу заняться спелеологией, но я понимаю, что новому
взрослому это будет скучно, непонятно, это ему будет непривычно, и, чтобы
не сбивать его с толку, я ему отвечу:
"Я хочу быть мороженщиком. У него всегда мороженого сколько хочешь".
Лицо нового взрослого сразу посветлеет. Все в порядке, все идет так, как
ему хотелось, без отклонений от нормы. Поэтому он хлопнет меня по спине
(довольно-таки больно) и снисходительно скажет:
"Правильно! Так держать! Молодец!"
И тут я по своей наивности думаю, что это уже все, конец, и начну немного
посмелее отодвигаться от него, потому что мне некогда, у меня еще уроки не
приготовлены и вообще тысяча дел, но он заметит эту мою попытку
освободиться и подавит ее в корне, он зажмет меня ногами и закогтит руками,
то есть, попросту говоря, он применит физическую силу, и, когда я устану и
перестану трепыхаться, он задаст мне главный вопрос.
"А скажи-ка, друг ты мой... - скажет он, и коварство, как змея, проползет в
его голосе, - скажи-ка, кого ты больше любишь? Папу пли маму?"
Бестактный вопрос. Тем более что задан он в присутствии обоих родителей.
Придется ловчить. "Михаила Таля", - скажу я.
Он захохочет. Его почему-то веселят такие кретинские ответы. Он повторит
раз сто:
"Михаила Таля! Ха-ха-ха-ха-ха-ха! Каково, а? Ну? Что вы скажете на это,
счастливые родители?"
И будет смеяться еще полчаса, и папа и мама будут смеяться тоже. И мне
будет стыдно за них и за себя. И я дам себе клятву, что потом, когда
кончится этот ужас, я как-нибудь незаметно для папы поцелую маму, незаметно
для мамы поцелую папу. Потому что я люблю их одинаково обоих,
о-ди-на-ко-во!! Клянусь своей белой мышкой! Ведь это так просто. Но
взрослых это почему-то не удовлетворяет. Несколько раз я пробовал честно и
точно ответить на этот вопрос, и всегда я видел, что взрослые недовольны
ответом, у них наступало какое-то разочарование, что ли. У всех у них в
глазах как будто бывает написана одна и та же мысль, приблизительно такая:
"У-у-у... Какой банальный ответ! Он любит папу и маму одинаково! Какой
скучный мальчик!"
Потому я и совру им про Михаила Таля, пусть посмеются, а я пока попробую
снова вырваться из стальных объятий моего нового знакомого! Куда там,
видно, он поздоровее Юрия Власова. И сейчас он мне задаст еще один
вопросик. Но по его тону я догадываюсь, что дело идет к концу. Это будет
самый смешной вопрос, вроде бы на сладкое. Сейчас его лицо изобразит
сверхъестественный испуг.
"А ты сегодня почему не мылся?"
Я мылся, конечно, но я прекрасно понимаю, куда он клонит.
И как им не надоест эта старая, заезженная игра?
Чтобы не тянуть волынку, я схвачусь за лицо.
"Где?! - вскрикну я. - Что?! Где?!"
Точно! Прямое попадание! Взрослый мгновенно произнесет свою старомодную
муру.
"А глазки? - скажет он лукаво. - Почему такие черные глазки? Их надо
отмыть! Иди сейчас же в ванную!"
И он наконец-то отпустит меня! Я свободен и могу приниматься за дела.
Ох и трудненько достаются мне эти новые знакомства! Но что поделать? Все
дети проходят через это! Не я первый, не я последний...
Тут ничего изменить нельзя.
ЗАКОЛДОВАННАЯ БУКВА
Недавно мы гуляли во дворе: Аленка, Мишка и я. Вдруг во двор въехал
грузовик. А на нем лежит елка. Мы побежали за машиной. Вот она подъехала к
домоуправлению, остановилась, и шофер с нашим дворником стали елку
выгружать. Они кричали друг на друга:
- Легче! Давай заноси! Правея! Левея! Становь ее на попа! Легче, а то весь
шпиц обломаешь.
И когда выгрузили, шофер сказал:
- Теперь надо эту елку заактировать, - и ушел.
А мы остались возле елки.
Она лежала большая, мохнатая и так вкусно пахла морозом, что мы стояли как
дураки и улыбались. Потом Аленка взялась за одну веточку и сказала:
- Смотрите, а на елке сыски висят.
"Сыски"! Это она неправильно сказала! Мы с Мишкой так и покатились. Мы
смеялись с ним оба одинаково, но потом Мишка стал смеяться громче, чтоб
меня пересмеять.
Ну, я немножко поднажал, чтобы он не думал, что я сдаюсь. Мишка держался
руками за живот, как будто ему очень больно, и кричал:
- Ой, умру от смеха! Сыски!
А я, конечно, поддавал жару:
- Пять лет девчонке, а говорит "сыски"... Ха-ха-ха!
Потом Мишка упал в обморок и застонал:
- Ах, мне плохо! Сыски...
И стал икать:
- Ик!... Сыски. Ик! Ик! Умру от смеха! Ик!
Тогда я схватил горсть снега и стал прикладывать его себе ко лбу, как будто
у меня началось уже воспаление мозга и я сошел с ума. Я орал:
- Девчонке пять лет, скоро замуж выдавать! А она - сыски.
У Аленки нижняя губа скривилась так, что полезла за ухо.
- Я правильно сказала! Это у меня зуб вывалился и свистит. Я хочу сказать
"сыски", а у меня высвистывается "сыски"...
Мишка сказал:
- Эка невидаль! У нее зуб вывалился! У меня целых три вывалилось да два
шатаются, а я все равно говорю правильно! Вот слушай: хыхки! Что? Правда,
здорово - хыхх-кии! Вот как у меня легко выходит: хыхки! Я даже петь могу:
Ох, хыхечка зеленая,
Боюся уколюся я.
Но Аленка как закричит. Одна громче нас двоих:
- Неправильно! Ура! Ты говоришь хыхки, а надо сыски!
А Мишка:
- Именно, что не надо сыски, а надо хыхки.
И оба давай реветь. Только и слышно: "Сыски!" - "Хыхки!" - "Сыски!".
Глядя на них, я так хохотал, что даже проголодался. Я шел домой и все
...Закладка в соц.сетях
