Жанр: Биография
Биография
...богатырскую сказку и демонологическую новеллу. И то и другое было ближе к
мифологии, нежели к литературе в нашем смысле слова, но они этим способом
воспринимали действительность и выражали свои чувства. Иными словами:
мифология несла у них те же функции, что у нас - литература.
Подобным образом, т.е. непохоже на нас, кочевники воспринимали и историю.
Она представлялась им в виде развернутой генеалогии рода; эталоном было не
событие или институт, а мертвый предок. Для европейцев такой счет поколений
кажется бессмысленным, но ведь он тоже отражает течение времени, как и
любая принятая в науке система отсчета. Просто он приспособлен к другим
целям и потребностям, которые вполне удовлетворяет. При этом надо помнить,
что данные о фольклоре и истории древних кочевников получены нами за счет
этнографических аналогий. фрагментарных сведений и т.п. и, следовательно,
очень приблизительны. Зато произведения изобразительного искусства дошли до
нас в оригиналах и дают несравненно более полное представление о том, что
было в древних степях на самом деле. Раскопками П.К.Козлова, С.В.Киселева и
С.П.Руденко вскрыты великолепные памятники искусства, так называемый
"звериный стиль", позволившие констатировать культурную близость хуннов с
народами Сибири и Средней Азии [є31] [*31]. В курганах часто встречаются и
китайские вещи: шелковые ткани, бронзовые навершия и лаковые чашечки. Это
были предметы повседневного обихода, попадавшие к хуннам как добыча или
дань, а также выделывавшиеся китайцами, перебежавшими к хуннам (цзылу).
Однако такие вещи отнюдь не определяют направления развития культуры [є32].
Мы так подробно остановились на этой теме, чтобы отвергнуть обывательское
мнение о пресловутой неполноценности кочевых народов Центральной Азии,
якобы являвшейся китайской периферией [є33]. На самом деле эти народы
развились самостоятельно и интенсивно и только китайская агрессия I в.
оборвала их существование, что было, как мы уже видели, одинаково трагично
для Хунну и для Китая. Но историческое возмездие не заставило себя ждать.
В 304 г. старейшины южных хуннов, попавшие в подданство к Китаю, приняли
решение оружием вернуть утраченные права. Пользуясь беспорядочным
управлением династии Цзинь, они быстро овладели обеими китайскими столицами
- Лояном и Чанъанью - и всем Северным Китаем. Вслед за хуннами в Китай
проникли тибетцы, сяньбийцы - муюны и табгачи (то-ба) [є34]. После кровавой
борьбы между собою и с китайцами, оттесненными в бассейн Янцзы, тоба
одержали верх и основали могущественную империю, официально принявшую
китайское название - Вэй. Это государство в глазах кочевого населения
степей было китайским, а в глазах китайцев - варварским. По существу же оно
открыло особый ряд пограничных образований, которые нельзя относить ни к
той, ни к другой культуре, хотя все они [є35] состояли из сочетания
китайских и кочевнических элементов. Но это была уже не родо-племенная
держава, а феодальная империя с условным землевладением, закрепощением
свободного населения и раздачей областей за службу.
С 495 г. в государстве Вэй китайский язык заменил тобаский в управлении, а
сяньбийская одежда и прическа были официально запрещены. Однако все эти
меры не примирили покоренное силой оружия китайское население с чужеземной
властью. Будучи слишком слабыми для организации восстания, китайцы проникли
в администрацию и войско. Постепенно фактическая власть сосредоточилась в
руках воевод китайского происхождения, и в 550 г. они упразднили династию
Вэй, члены которой, включая грудных детей, были изрублены на мелкие кусочки
и брошены в Желтую реку. Китай опять стал китайским, но потомки табгачей,
уже забывшие родной язык, продолжали жить вдоль китайской стены, на границе
со степью.
А в степи в это время возникла новая держава, значительно более
могущественная, чем Хунну. Великий тюркский каганат за короткое время, с
550 по 569 г., объединил степи от Желтого моря до Черного и присоединил к
ним Среднюю Азию, впрочем, с согласия населявших ее согдийцев. Согдийцы
богатели за счет караванной торговли шелком, который они переправляли из
Китая в Европу. Как только тюркские ханы прекратили внутренние войны и
грабежи в степи, согдийцы стали их искренними друзьями и помощниками [*32].
Но совершенно иначе отнеслись к образованию тюркского каганата в Китае, где
в 581 г. власть досталась клике шэнь-сийских магнатов-землевладельцев,
вождем которых был Ян Цзянь, основатель династии Суй [*33]. Программой этой
династии стало восстановление былой мощи империи Хань. а следовательно, и
война с тюрками. Словом, повторилась коллизия 1 в., с той лишь разницей,
что вместо межплеменных усобиц китайские лазутчики (Чжан-сунь Шэн, Фэй Гю)
разжигали распри между удельными князьями тюркского правящего рода.
Следующие три века были наполнены событиями, главным содержанием которых
являлась борьба свободолюбивых кочевников против китайской агрессии. Тюрки
общались с многими народами, но ни Византия. ни Иран. ни тем более
сибирские угры [*34] не пытались подчинить их себе. ограничиваясь
установлением дипломатических связей и охраной собственных границ. В свою
очередь тюрки, вступая в вооруженные столкновения с персами или греками,
преследовали экономические и политические цели, связанные с караванной
торговлей. Эти столкновения были исторически неизбежны, потому что,
объединив Великую степь, тюрки приняли на себя политические задачи народов,
вошедших а Великий каганат [є36].
Совершенно иначе сложились отношения тюрок и Китая, где антитюркские
настроения стали с VI в. доминирующей внешнеполитической тенденцией.
Основной задачей китайских феодалов и чиновников стало установление власти
над Азией, что некогда было целью династии Хань. Они не искали
компромиссных решений и не хотели их. Даже крах династии Суй и бедствия,
перенесенные их страной и народом [є37], не заставили китайских феодалов
отказаться от этой безумной затеи. Побежденные в гражданской войне
собственными пограничными войсками, потомками табгачей, установившими
приемлемый на первых порах и для тюрок и для китайского народа режим
династии Тан, они путем интриг и заговоров повернули политику в привычное
русло, чем вызвали восстания Кутлуга Эльтерес-хана [є38] и Ань Лу-шаня
[є39], снова залившие кровью Китай. В последующем веке (764-861 гг.)
китайцы тщетно пытались удержать ключевые позиции в Великой степи и снова
добиться гегемонии. Уйгуры отстояли независимость своей родины, а тибетцы,
взяв китайские крепости в Шэньси, уничтожили самую возможность реванша. И
хотя ни уйгурское ханство, ни тибетская монархия не пережили династии Тан,
китайская агрессия была остановлена.
В этой жестокой борьбе - объяснение мнимой застойности народов Срединной
Азии. Они не уступали европейцам ни в талантах, ни в мужестве, ни в уме, но
силы, которые другие народы употребляли на развитие культуры, тюрки и
уйгуры тратили на защиту своей независимости от многочисленного, хитрого и
жестокого врага. За 300 лет они не имели ни минуты покоя, но вышли из войны
победителями, отстояв родную землю для своих потомков.
Не менее примечательно общее для всех народов Центральной Азии неприятие
китайской культуры. Тюрки имели свою собственную идеологическую систему,
которую они отчетливо противопоставляли китайской. После падения Второго
каганата в Азии наступила эпоха смены веры. Тогда уйгуры приняли
манихейство, карлуки - ислам, басмалы и онгуты - несторианство, тибетцы -
буддизм в его индийской форме, а китайская идеология не перешагнула через
Великую стену.
СТЕПНОЕ ВИЗАНТИЙСТВО
Когда мы произносим слово "Византия" без каких бы то ни было пояснений и
добавлений, то содержание понятия бывает различным. Может оказаться, что
Византия - это Восточная Римская империя, реликт былого величия, на
протяжении тысячи лет катившийся к упадку. Так понимали термин "Византия" и
Гиббон и Лебо [*35]
[*35] называвший это государство Bas-Empire, а также Владимир Соловьев.
Может быть, под этим термином подразумевается греческое царство, возникшее
как антитеза выродившейся античности, имевшее свои собственные ритмы
развития, свои светлые и теневые стороны. Такой видели Византию Успенский,
Кулаковский и Шарль Диль [*36].
А может быть, Византия просто огромный город, средоточие торговли и
образованности, воздвигшийся на берегах голубого моря и окруженный
выжженными горами, где полудикое население веками пасло коз и снимало
оливки и виноград? Это тоже закономерное понимание термина, но мы в нашей
работе хотим использовать его четвертое значение: Византия- культура,
неповторимая и многообразная, выплеснувшая далеко за государственные
границы константинопольской империи. Брызги ее золотого сияния застывали на
зеленых равнинах Ирландии (Иоанн Скотт Эригена), в дремучих лесах Заволжья
(Нил Сорский и нестяжатели) [*37], в тропических нагорьях вокруг озера Цана
(Аксум) [*38] и в Великой Евразийской степи, о которой и пойдет речь.
В таком понимании термина "Византия" не только город Константинополь и
подвластная ему страна, и даже не только халкедонское исповедание, но
целостность, включающая в себя равно православных и еретиков: монофизитов и
несториан, христиан и гностиков (маркионитов и манихеев, о которых тоже
будет упомянуто). То, что перечисленные течения мысли боролись между собою,
не противоречит предложенному значению термина, ибо идейная, да и
политическая борьба - тоже вид связи, форма развития.
Христианская религиозная мысль с самого момента своего возникновения
растеклась на множество струй, из которых большая часть высохла, а
некоторые превратились в мощные потоки. Небольшая группа иудео-христиан,
т.е. евреев, признавших пришествие Мессии, исчезла без следа. Зато
проповедь апостола Павла, обращенная к просвещенным язычникам, обрела
многих неофитов. Эллинов особенно поразила идея, дотоле им чуждая, о
существовании стихии зла, и они начали трактовать ее по-разному: наиболее
образованные и умеющие мыслить последовательно возложили ответственность за
все несправедливости и несчастья мира на особу, его сотворившую, и с
раздражением назвали ее "демиургом", т.е. ремесленником. Они считали, что
демиург - не очень крупный демон, сотворивший мир и человека (Адама) для
того, чтобы Адам жил в неведении и был для него, демиурга, игрушкой. Но
мудрый змей просветил Адама и помог ему добиться свободы, за что демиург
мучит потомков Адама и Евы.
Это течение мысли положило начало гностицизму, религиозно-философской
концепции, рассчитанной на людей мудрых и образованных (гносис - знание).
Можно опустить описание трех главных направлений гностицизма: египетского,
сирийского и маркионитского (от имени христианского гностика Маркиона) - и
остановиться только на изящной концепции персидского мыслителя Мани (III в.
н.э.), объединившего идеи христианские, зороастрийские и даже индийские.
Мани учил, что существует "беснующийся мрак" - пространство вечной тьмы,
имеющей сгустки еще более темные, чем вмещающая их среда. Эти скопления
мрака движутся беспорядочно, как молекулы в броуновском движении, но
однажды они случайно приблизились к краю своего пространства, к границе
"вечного Света" и попытались проникнуть туда, чтобы омрачить "царство
Света". Против них вышел сражаться носитель светлого начала, которого Мани
называет "Первочеловек" и придает ему качество Ормузда. Силы мрака
победили, растерзали "Первочеловека" и облекли тьмой частицы Света, которые
теперь томятся в плену. На выручку этим частицам, т.е. душам, приходил
Христос, а вслед за ним он, Мани, воплощение Святого Духа,
Параклета-Утешителя. Цель их прихода - освобождение душ от материи -
кристаллизованной тьмы; отсюда вытекает, что все материальное, все, что
привязывает человека к миру и жизни, - греховно.
С этой концепцией боролись христиане, утверждавшие, что создатель мира
благ, а мир, созданный им, прекрасен. В противовес возникли монистические
мысли: неоплатонизм, утверждавший, что материя - ничто (мэон), а мир - это
истечение из божественной Плеромы - полноты всего сущего, и христианский
монизм в учении Оригена, проповедовавшего, что после светопреставления и
Страшного суда по милосердию божьему дьявол будет прощен.
Православная мысль к IV в., усвоив отдельные элементы всех перечисленных
концепций, выкристаллизовывалась в особую философему. Но тогда начались
новые затруднения, уже чисто богословского, а не философского характера,
отразившиеся в жестокой борьбе на вселенских соборах.
Появились четыре направления христианской мысли: арианское -
распространившееся среди германских племен, несторианское - наиболее важное
для нашей темы, монофизитское - возникшее как антитеза несторианству, и
халкедонитское [*39] (от места, где происходил IV собор) - ставшее
господствующим исповеданием Византийской империи.
Вулканом вольномыслия в первые века нашей эры был Передний Восток. В начале
IV в. александриец пресвитер Арий выступил с проповедью, что Христос-Логос
меньше своего отца, ибо он сын и, значит, рожден. Архиепископ Александр и
его диакон Афанасий возражали Арию, указывая, что слово "рожден" к
божественной сущности неприменимо, и обвинили его в ереси Павла
Самосатского, учившего, что Христос был человек, осененный божественной
мудростью. Спор быстро перерос в гражданскую войну, причем одни императоры
поддерживали ариан, а другие - православных. Одновременно проповедовали
свои учения гностики, неоплатоники, митраисты, и все боролись против всех.
Не следует думать, что представители этих учений были неискренни в своих
привязанностях к исповеданиям веры. В те времена потребность в
логически-последовательном мировоззрении была очень острой [є40]
[є40] Конечно, не случайно, что наиболее рационалистические и буквалистские
толкования догмы религии были связаны с антиохийской школой, философские -
с александрийской, а эмоционально-эстетические - с константинопольской, где
эллинский элемент среди населения был преобладающим. Но нам нет
необходимости далее останавливаться на перипетиях религиозной борьбы в
Римской империи, а можно сосредоточить внимание на проникновении этой
бурлящей, раскаленной мысли на Дальний Восток и в бескрайние пространства
Великой степи [є41].
После того как в 277 г. в Гундишапурс, резиденции персидского шаха, принял
мученический венец мыслитель и писатель Мани, объявивший себя наследником
Христа и Параклетом, замученный мобедами, зороастрийским духовенством, его
последователи вынуждены были бежать из Персии, но на западе манихейство
подвергалось постоянному гонению и ушло в подполье [є42]. На востоке
манихеи нашли приют в Трансоксании [*40] и в оазисах вдоль великого
караванного пути [є43].
В 431 г. на вселенском соборе в Ефесе был предан анафеме
константинопольский патриарх Несторий, неосторожно заявивший, что "у Бога
нет матери". Его победители немедленно вступили в борьбу между собою, но
как монофизиты, так и православные халкедониты были единодушно нетерпимы к
несторианству. Особенно обострилась вражда после 484 г., когда на соборе в
Бит-Запате несторианство было признано господствующим исповеданием
персидских христиан, в том числе и прихожан Мервской митрополии [*41].
Поддержка персидского шаха для византийских несториан оказалась роковой. В
489 г. император Зенон подтвердил осуждение несториан и закрыл эдесскую
школу, где несториане преподавали свое учение. Школа переехала в Персию, в
Низиб [*42], а в 499 г. в Ктезифоне возникла несторианская патриархия,
расцветшая в VI в. [є44].
Из Персии несториане широко распространились по Восточной Азии. В VI в.
христиане проповедовали свою веру среди кочевых тюрок не без успеха. Тюрки,
захваченные в плен византийцами в битве при Балярате в 591 г.. имели на
лбах татуировку в виде креста и объяснили, что это сделано по совету
христиан, живших в их среде, чтобы избежать моровой язвы [є45]. Этот факт
отнюдь не говорит о распространении христианства среди кочевых тюрок VI в..
но позволяет констатировать нахождение христиан в степи.
В 635 г. несторианство проникло в Китай и было встречено правительством
весьма благожелательно [є46]. Первые императоры династии Тан, Тай-цзун и
Гао-цзун, покровительствовали христианам и позволяли им строить церкви. Во
время узурпации престола императрицей У Цзэ-тянь, связанной с буддистами,
на христиан началось гонение, но узурпаторша была быстро лишена власти
сторонниками династии Тан. В 714 г. в империи Тан император Сюань-цзун
указом запретил буддизм, а в 745 г. разрешил проповедь христианства [є47].
С этого времени несторианство начало распространяться в Джунгарии,
находившейся под контролем империи Тан, и обретать неофитов среди
кочевников, главным образом басмалов, но довольно долго его успехи были
незначительны.
Распространяющееся несторианство встречало сопротивление не со стороны
местных религий, пришедших в упадок после падения Тюркского каганата, а от
подобных ему прозелитических религий: буддизма, ислама, манихейства и бона.
Первые две религии долгое время не находили последователей в степи.
Тонь-юкук воспрепятствовал пропаганде буддизма на том основании, что
"Учение Будды делает людей слабыми и человеколюбивыми" [є48], а тюргешский
хан Суду ответил послу халифа Хишама (724-743) так: "Среди моих воинов нет
ни цирюльников, ни кузнецов, ни портных; если они сделаются мусульманами и
будут следовать предписаниям ислама, то откуда же они добудут себе средства
к жизни" [є49]. Ислам представлялся кочевникам исключительно городской
религией, и они относились к нему так же, как и бедуины Аравии век назад.
Зато манихеи, изгнанные в 732 г. из китайских владений императором
Сюань-цзуном [є50], нашли сторонников среди уйгуров и поддержали хана
Моянчура в тяжелой внутренней войне [є51].
Поскольку христиане оказались противниками уйгурского хана, то после победы
он склонился на сторону манихеев, которые его поддержали. Вскоре Уйгурия
[*43] быстро превратилась в теократическую державу, где правила манихейская
община [є52]. Хану оставили только военные дела.
Манихеи, оказавшись у власти, проявили такую религиозную нетерпимость
[є53], что рассорились со всеми соседями: тибетскими буддистами и
последователями религии бон, сибирскими шаманистами, мусульманами,
китайцами и, уж конечно, несторианами. Здесь мы не будем прослеживать
политическую историю Уйгурии, отметим лишь, что, когда эта страна была
сокрушена в 840-847 гг. кыргызами [*44], вместе с ней погибла и манихейская
община [є54]. Опустевшие после ухода уйгуров на юг степи постепенно
заселились монголоязычными племенами. Культурная традиция на время
оборвалась, но как только восстановился кое-какой порядок, несторианство
буквально затопило Центральную Азию.
Зато в Китае, где несторианство было терпимо с 635 г. [є55], в 945 г.
специальным указом Танского правительства оно было объявлено вне закона
вместе с буддизмом и манихейством. Это событие совпало с разгромом Уйгурии,
в которой до сих пор Китай нуждался как в союзнике и которая охраняла
интересы и жизнь кочевников, обитавших в пределах Срединной империи [є56].
Последовавшим за указом гонениям христиане оказали куда более сильное
сопротивление, чем буддисты и манихеи. Но позиции христианства в Китае были
сильно подорваны. В 987 г. христианский монах, вернувшийся в
Константинополь с Дальнего Востока, рассказал, что "христиане в Китае
исчезли и уничтожены по разным причинам и что только он один убежал" [є57].
Можно быть уверенным, что здесь имеется некоторое преувеличение и что
осколки несторианства оставались на северной границе Китая вплоть до начала
XI в., когда развернулась интересующая нас вторая волна христианской
экспансии на Дальнем Востоке.
Буддизм выдержал натиск куда более успешно, чем христианство. И даже
манихейство не было полностью подавлено, хотя для того, чтобы удержаться,
оно прибегло к обману. Манихеи начали притворяться буддистами. Сначала это
была сознательная мимикрия: нельзя же было, в самом деле, каждому неофиту
объяснять, что он вступает в запрещенную правительством общину, которая
маскируется под буддийскую, будучи в действительности манихейской! Такими
разъяснениями можно было только оттолкнуть неофитов, да еще и нарваться на
предателей. Поэтому, выдавая себя за буддистов и соблюдая соответствующий
декорум, китайские манихеи постепенно слились с буддистами, и даже такие
ученые, как Бируни [*45], перестали различать их [є58]. Особенно
интенсивным было это смешение в тех областях, где позже возникло Тангутское
царство: манихейские божества светил в буддийском облике обнаружены на
иконах Харахото [є59].
Итак, в аспекте борьбы мировоззрений влияние китайской и мусульманской
культур в степи было ограничено и остановлено византийской культурой,
понимаемой в самом широком смысле. И самое любопытное в этом явлении было
то, что успех "степного византийства", т.е. проникновение христианства и
манихейства в степь, нельзя подвести под рубрику "культурных влияний".
Всякое влияние предполагает какую-нибудь форму принуждения, хотя бы
моральную, интеллектуальную, эмоциональную. А кочевники были всегда очень
чувствительны к любым формам принуждения и умели весьма успешно отбиваться
от них. Но Византийская империя, находясь далеко от степей Центральной
Азии, не давила и не могла давить на кочевников. К тому же проповедь
христианства среди кочевников вели те, кого в самой Византии считали
еретиками. Поэтому распространение христианства в степи было не "культурным
влиянием", а пересадкой идейных ценностей [*46].
Универсализм христианства, в котором "несть ни варвар, ни скиф, ни еллин,
ни иудей", привился в кочевом мире, потому что он не третировал кочевников
как неполноценных людей и не вел к подчинению чужому хану, будь то "Сын
Неба" или "Наместник пророка". Напротив же, победа "китайского гуманизма"
[є60], т.е. стремление избавиться от чужеродных элементов в своей,
культуре, свелась к расправе над беззащитными подданными и потому не
перехлестнула китайскую стену.
К 1000 г. несторианство в Китае исчезло [є61]. Сунское правительство
объявило войну религии как таковой и победило. Но кого? Кучку монахов и
немногих пограничных метисов, искавших утешения и покоя! Уцелевшие
китайские несториане бежали в степь, и с этого момента несторианство стало
антикитайской силой, во много раз более мощной, чем до гонений. А теперь
поставим острый вопрос: так ли уж нам надо разбираться в судьбах
вероисповеданий и мнений? Какое это имеет значение для судеб гибнувшего
Китая, поднимавшейся Западной Маньчжурии, покинутой народом Уйгурии,
наполнявшегося людьми Тангутского царства? Что нам даст изучение
религиозных движений вместо разбора социально-экономических отношений, о
которых в этой работе говорится только мимоходом? Даст много, ибо
идеологические системы не что иное. как индикатор глубинных процессов -
экономических, социальных и этногенетических. Фантастическое мифологемы -
пена на воде. но по пене мы определяем глубину реки и скорость течения.
Конечно, это окольный путь. А что делать, если прямой непроходим из-за
отсутствия сведений? Период Х-XI вв. недаром называется "темным": он весь
прошел под знаком молчания летописцев. До этого мы ставили вопрос о
преодолении лжи источников, что, конечно, очень нелегко сделать. Но как
разорвать пелену безмолвия? Как найти опорные точки для исследования при
полном отсутствии прямой информации? Вот задача, непосильная для
индуктивного метода.
И тут приходит очередь дедукции. Если собрать крупицы информации и
расположить их в пространстве и но времени, т.е. на исторической карте и
синхронистической таблице, то контуры "белых пятен" сузятся и появится
возможность их приблизительного заполнения. Но именно для этой цели
необходимо наблюдение за индикатором, т.е. колебанием успехов религиозной
проповеди враждебных систем мысли и мироощущения.
Затем поставим вторую, вспомогательную, проблему: кто виноват в заговоре
молчания - сама историческая действительность, не породившая событий,
достойных описания, или летописцы, пренебрегшие своими обязанностями? Ответ
на это был дан китайскими историками еще в 874 г. "В сие время Китай начал
колебаться от безначалия (имеются в виду смуты, повлекшие за собой падение
династии Тан. - Л.Г.) и мало имел времени заниматься внешними сношениями с
смежными народами (намек на то, что географическая наука, находившаяся в
эпоху Тан в расцвете, благодаря активной поддержке правительства,
претендовавшего на гегемонию в Азии, пала, как только эти претензии
оказались неосуществленными. - Л.Г.), почему и сведенья китайцев о
восстановлении Дома Хойху (Уйгурии) кратки и прерывисты" [є62]. Впрочем, и
после восстановления в Китае порядка и централизации - 960 г. - сведения о
кочевниках столь же скудны, вплоть до эпохи Чингисхана. Выбранный нами
окольный путь дает возможность отчасти заполнить купюру в истории. И вот
каким способом!
В это чуть ли не самое жестокое для классового общества Китая столетие
(860-960) нередки были случаи, когда социальное положение каждого
отдельного человека менялось иногда по несколько раз в течение его жизни.
Разжалованный полководец становился нищим батраком, удачливый разбойник
становился князем, слуга за своевременный донос превращаются в крупного
феодала, а при смене власти делался крестьянином.
С другой стороны, каждый отдельный человек, будучи одиноким, чувствовал
себя беззащитным. Поскольку в эту эпоху уже не играла роли принадлежность
ни к семье или определенному кругу, ни даже к политической группировке,
потому что предательство стало заурядным явлением, поскольку каждый человек
вынужден был искать людей, близких себе хотя бы по духу. Входя в ту или
иную религиозную общину, он попадал в среду людей, которым мог доверять,
потому что общину он выбирал согласно своим вкусам и наклонностям. Часто
такие общины совпадали с определенными территориально-политическими
образованиями. Например, буддистов тянуло в Тангут или в Кидань, а христиан
...Поділитися у соцмережах
