Жанр: Анекдоты
На затонувшем корабле
...а
ему свои тайны. Некоторые считают, что вот такое состояние творческого
подъема и есть высшее наслаждение человека. Неправильно. Разве
удовлетворение было бы так велико, не знай человек, для чего он
творит, ради чего напряжена его мысль? Главное в другом: Арсеньев
сознавал, что его труд необходим идущим вперед людям. Пусть это пока
самый маленький вклад. Но теперь можно действовать смелее, найденная
закономерность - ключ к ледовым прогнозам.
"Несомненно, - повторял он свои выводы, - проходимость льдов
прямо пропорциональна коэффициенту выноса и обратно пропорциональна
температурному коэффициенту".
Вот и сейчас он опять вынул линейку. Все сошлось. Щеки пылали,
глаза блестели. Арсеньев окончательно решил послать свои вычисления
научному сотруднику исследовательского института Тумановой. Она в
прошлом году читала его работу. Вчера Арсеньев написал Тумановой
большое письмо, просил высказать свое мнение и надеялся, что она не
задержит с ответом.
Арсеньев курил, курил, будто в табачном дыму хотел увидеть
прошлое. Зверобойный промысел... Бесконечные белые просторы...
Медленно движется торосистый лед, подгоняемый ветром... На льдах
черные точки - тюлени. Слышались знакомое скрежетание стального
корпуса о лед, мягкие толчки, удары. Как все это привычно для
Арсеньева, как плотно вошло в жизнь!.. Но сейчас июль, ярко светит
солнце, и не Студеное, а Балтийское море перед глазами. Арсеньев
тяжело вздохнул и долго сидел неподвижно в облаке папиросного дыма. И
вспоминалась ему лодья холмогорского морехода. На корме стоял высокий
бородатый мужик в меховой одежде и разглядывал вздыбленные льды. Лодья
медленно шла раздвигая тупым носом торосы...
"А что, если построить настоящую поморскую лодью, - думал
Арсеньев, - и на ней проплыть вдоль северных берегов Сибири? Тогда для
всех станет ясно, мог ли древний мореход добраться до Берингова
пролива. Осадка лодьи в какой-нибудь метр-полтора позволит плыть
вблизи берегов, под парусом и на веслах, при любом ветре. Льды сидят в
воде гораздо глубже, чем лодья, и они не смогут подойти близко к
берегу. И по волокам такая лодья пройдет".
Сердце Сергея Алексеевича вздрогнуло в предчувствии чего-то
радостного, большого - так было всегда, если приходила интересная
идея. В нем билась пружинистая исследовательская жилка. Как заманчиво:
можно блестяще решить спор, доказав, что в давние годы поморы без
затруднения плавали вдоль северных сибирских берегов! А как интересно
пройти по древнему пути русских мореходов! Могут быть ценные находки
на волоках. И обойдется такая экспедиция недорого. Деревянную лодью с
успехом могут построить курсанты мореходного училища. Судоводители
войдут в команду. Желающих найдется много, только кликни. Комсомол
должен заинтересоваться.
"Закончу подъем, напишу предложение, - решил Арсеньев. - Поход во
льдах обязательно должен быть совершен".
У борта раздался тонкоголосый свисток.
- Эй, гам, на топляке! - крикнул кто-то. - Примите конец. Лево,
больше лево! - сердито добавил тот же голос. - Не видишь, в борт
сейчас врежемся!
Почувствовав еле заметный толчок, Арсеньев по привычке выглянул в
иллюминатор. Круглые окна каюты выходили вперед, на носовую палубу.
Очень удобно, особенно когда судно в море. К борту прислонился буксир
"Шустрый". Арсеньев хотел было разнести в пух и в прах незадачливого
шкипера. Надо смотреть, не спать на мостике, вовремя подкладывать
кранцы. К судну швартуешься, не к причалу, в борту каждая вмятина в
копеечку обходится. Вспомнив, что корабль все еще сидит на грунте с
двухэтажными пробоинами и одна лишняя вмятина ничего не решает, он
махнул рукой.
Сверху, из каюты Арсеньева, носовая палуба представляла собой
печальную картину. Ржавчина разъедала корабль, как экзема. По белой
краске надстроек расплывались пятна и ржавые потоки. Ржавчина
выступала на поручнях, контрфорсах. На первый взгляд - разрушение,
смерть. Однако на палубе царили жизнь и созидание. Слышались удары
топора, постукивание молотков, звон пилы. Настойчиво тарахтел
компрессор на железных колесах с широкими ободьями. Десяток матросов
сколачивал небольшие деревянные заплаты с мягкими парусиновыми
подушечками по краям. По палубе извивались шланги, провода. На
веревке, протянутой поперек судна, размахивали на ветру брезентовыми
рукавами водолазные рубахи. Такелажники вооружали талями стропы для
спуска тяжестей. Качальщики безостановочно крутили маховики воздушных
помп. Внимание! Под водой идет работа. У поручней стоял только что
поднявшийся со дна водолаз, товарищи отвинчивали гайки шлема. В море
сверкнул еще один медный колпак.
С буксира через поручни на палубу лайнера перебрался бравый на
вид моряк, с тремя золотыми полосками на рукавах, в ярко начищенных
ботинках, по возрасту - ровесник Арсеньеву.
"Наверно, капитан буксира", - подумал Сергей Алексеевич. Он
слышал, как моряк спросил у высокого матроса в засаленном ватнике,
перепоясанном ремнем:
- Товарищ, где тут дорога к начальнику?
Матрос перестал затесывать брус, воткнул топор и смахнул с носа
каплю пота.
- Идите на корму, батя в библиотеке.
У другого борта ответственный за спуск мичман проверил, как сидит
на водолазе манишка, хорошо ли привязаны калоши, и отошел к железной
лестнице, опущенной одним концом в море. Матросы у воздушной помпы с
ярко-зелеными маховыми колесами ждали команды.
Водолаз, тяжело стуча калошами, прошагал по палубе. Держась за
поручни, сошел на две ступеньки трапа. Вот ноги у него уже в воде.
- Воздух! - скомандовал мичман.
- Есть воздух! - отозвались качальщики. Ярко-зеленые маховики
завертелись.
Мичман надел водолазу шлем, закрепил гайки, завинтил иллюминатор.
Еще раз внимательно все осмотрел и хлопнул ладонью по медной макушке.
На языке водолазов это значит: "Все хорошо". Блестящий шлем медленно
ушел в море. Мичман еще некоторое время приглядывался к пузырькам
воздуха, бурлящим на поверхности, определяя, как действует клапан.
Арсеньева увлекла дружная работа. Его потянуло на палубу.
"Посмотрю на пластырь номер восемь, - подумал он, - как будто его
заканчивают". Он спрятал бумаги в стол и распахнул дверь каюты. К югу
раскинулся низкий, поросший зеленью берег, белели домики приморского
городка. Из портовых ворот медленно выползал рыболовный тральщик. Он
обошел входной буй и взял курс на затонувший корабль. В ясную погоду
моряки не боятся "утопленника", он даже удобен, как примета, зато в
туман... О-о, в туман он несет гибель, его обходят далеко! На
горизонте, в морских далях, курились пароходные дымки, их было много,
там идет большая дорога Балтики. Новый теплоход, весь белый, вспенивал
воду совсем близко: что-то знакомое показалось Арсеньеву в его
очертаниях... Заколотилось сердце. Нет, этот под голландским флагом -
"Луиза", порт приписки Роттердам.
Как хотелось Арсеньеву быть на мостике живого, движущегося судна!
Он невольно вздохнул и спустился на палубу. У пластыря Арсеньев
задержался. Ему показалось, что матросы плохо просмолили мягкую
прокладку. Отрезав кусочек парусины, торчащий с края, Арсеньев долго
мял в руках и нюхал ее.
- Вот что, ребята, - нахмурив брови, сказал он, - этот пластырь
оставим как есть, а для другого парусину в два слоя кладите. И смолить
надо гуще. Понятно?
- Есть, товарищ старший лейтенант, в два слоя! - весело
отозвались матросы. - Понятно. И смолить гуще!
Внимание Сергея Алексеевича привлек чей-то хрипловатый голос,
распевавший песню. "На буксире", - догадался он.
Приехала из Берлина
Коричневая форма
Измерила наши животы
И установила норму.
Измерила наши животы,
Продкарточки выписала
И назначила нам кормиться
На полтора гроша.
Вахтенный матрос "Шустрого" Миколас Кейрялис усердно надраивал
медный колпак на главном компасе, сиявший маленьким солнцем.
Уже нельзя свиней резать, -
тянул матрос, -
Нужно идти к старшине
Разрешения просить
Придется рябой уж каждый день
По два яичка класть,
А петушку, бедняге,
Цыплят выводить.
Арсеньев пошел дальше, на самый нос корабля, где высился над
палубой паровой брашпиль. Огромные цилиндры и поршни могли удивить
всякого.
"Музейный экспонат, такие теперь не делают", - думал он,
взбираясь по брашпильному трапу.
Пролетавшая чайка пронзительно что-то прокричала ему в самое ухо.
Арсеньев успел разглядеть подвижную белую головку, хищный клюв и
черные быстрые глаза птицы.
Возле брашпиля возился моторист, позванивая ключами о зубчатое
колесо. Сергей Алексеевич вспомнил: Фитилев распорядился приготовить
брашпиль к работе с помощью сжатого воздуха.
С буксира "Шустрый" матросы дружно выгружали на корабельную
палубу ящики с гвоздями, бочки, бухты пеньковых и стальных тросов,
скобы, болты, компрессоры, электросварочные аппараты.
...Большой читальный зал с паркетом и окнами в медных переплетах
был уставлен водолазным оборудованием. На стенах висели таблицы.
Василий Федорович усердно наставлял молодых водолазов. Его лицо
покраснело, наушники прилипли к коже. В одной руке Фитилева микрофон,
в другой - сигнальный конец.
В углу напротив стоял водолаз в полном облачении. Его рубаха,
вздутая пузырем, стянута посередине веревкой.
- Козолупенко, тебе говорят, опускайся на дно, понял? Дави
головой на золотник, нажимай, говорю! - кричал Фитилев в микрофон.
Воздух с шипением выходил из клапана; водолаз сразу "похудел",
сморщился.
- Стоп! Теперь пошел наверх!
Скафандр водолаза снова раздулся.
- Сигнал опять позабыл. Эх, Козолупенко, Козолупенко, горе с
тобой!
Водолаз дернул за веревку поздно, зато сильно. Фитилев не
удержался и, опрокинув стул, ринулся к нему.
- Тише, чертяка! Мичман! Отвинти Козолупенко иллюминатор. Пусть
отдохнет.
У другого водолаза Фитилев попробовал, как привязаны калоши.
- Молодец, Линьков, - сказал он весело, - похвально!
Фитилев прошелся вдоль развешанной на крючках водолазной одежды,
с пристрастием смотрел, как положены заплаты.
- Худо, худо! - ворчит он, ковыряя заплаты обломанным ногтем. -
Чья рубаха? - У Фитилева грозно зашевелились усы. - Твоя, Поморцев!
Что?!
- Так точно, моя, товарищ капитан-лейтенант, - вытянулся матрос.
- Э-хе-хе, - кряхтит Фитилев, - за такую работу...
- Вы заняты, товарищ начальник? - Медонис приоткрыл дверь. - Мне
бы на одну минутку. Разрешите?
- Что там у вас? - Василий Федорович обернулся. - Одну минутку
разрешаю. Что?
- Разрешите представиться, товарищ капитан лейтенант. Капитан
буксира "Шустрый" Медонис. - Он щелкнул каблуками. - Три дня как
прибыл, но вас увидеть не мог: я на корабле, а вы на берегу хлопочете,
я на берегу, а вы на корабль уехали. Так есть. Теперь будем вместе
работать.
- Что? Новый капитан? А где Федор Терентьевич? Почему сменили? -
зашевелил усами Фитилев. - Я давно его знаю. И он наше дело знает.
Умница! Что?
- Да, Лихачев превосходный человек, - покорно согласился Медонис.
- Поэтому его назначили капитаном на большое судно. Сейчас он на пути
в Мексику. Выдвижение, так сказать, опытных кадров. А я с вами.
- Ежели так, что ж, я не против, - заметил Фитилев недовольным
тоном. - А жаль Федора Терентьевича! Ну, будем знакомы. - Он протянул
руку.
- Медонис, Антон Адамович.
- Вы, что же, какой национальности будете? - прищурил глаз
Фитилев. - По-русски не совсем, я бы сказал, гладко говорите, и
фамилия. Что?
- Я литовец, - с достоинством ответил Медонис. - Наша родина -
маленькая страна, но мы любим ее всем сердцем.
- Как же, как же, Антон Адамович, похвально. - Фитилев наморщил
крупными складками лоб. - Простите меня, голубчик: видите - подготовка
кадров, - он кивнул на матросов. - Времечко будет, поговорим.
- Это я должен извиниться, - улыбаясь, возразил Медонис. -
Оторвал вас от дела. Считал свой приятной обязанностью представиться,
товарищ Фитилев.
- Скажи-ка, Козолупенко, - Василий Федорович повернулся к Антону
Адамовичу спиной, - ежели тебе воздуху не хватает, какой сигнал
подашь, а?
"Невежа, - закрывая дверь, думал Медонис, - примитивный человек.
Подожди, сволочь, постоишь у меня руки по швам!"
На палубе с правого борта нагишом лежали несколько матросов,
загоравших после вахты. И они не понравились Антону Адамовичу.
"На этом судне развернется соревнование, - стукнул он кулаком о
планшир. - Они будут соревноваться со мной, не зная, кто вызвал их, не
зная даже, что они соревнуются. Я человек-невидимка. На всякий случай
надо поменьше попадаться корабельному начальству на глаза.
Осторожность никогда не мешает! - Медонис скривил рот в усмешке. -
Забавно, ничего не скажешь, и выгодно для меня".
Медонис не знал, с кем столкнет его здесь судьба, но в
превосходстве своем не сомневался.
"Сколько же мне предоставил времени господин случай? - раздумывал
он. - Пока они только готовятся. Рассчитывают, подвозят снаряжение.
Идут слухи о двух месяцах. Посмотрим. Собственно говоря, мои дела не
так уж плохи. Надо отыскать подходящий компрессор для зарядки
акваланга сжатым воздухом. Пожалуй, здесь опасно. Навлечешь
подозрения: то да се. Ну что ж, поеду в Кенигсберг... Тьфу, тьфу, в
Калининград! Не дай бог так оговориться вслух!.. Интересно, как
выглядит город? Неужели я не разыщу план расположения кают по палубам?
Должен же он быть у водолазов. Моя палуба - самая нижняя, это я помню.
Но если не будет плана, предстоит обыскать несколько десятков кают.
Под силу ли это одному человеку? Нет, не под силу, - решил он. - Даже
если есть акваланг, времени уйдет много. С планом это просто. Опоздал
я немного. Приехать бы мне на месяц раньше! Но я свободен в своих
действиях - вот мое преимущество".
Затонувший корабль не казался Медонису таинственным и страшным,
как несколько дней назад. Сейчас корабль ожил. Веселые молодые моряки
поселились в каютах "люкс". Ничего, что роскошные ванны не
действовали, зато сюда, до верхней палубы, даже в шторм не попадала
вода. Салоны и рестораны превратились в склады водолазного имущества,
а на корме, там, где был раньше зимний сад, моряки поставили
дизель-динамо.
По ночам вахтенные стали зажигать высоко, на грот-мачте,
электрическую лампу. А в туманные дни Фитилев распорядился
предупреждать об опасности проходящие корабли частыми ударами в
колокол. Но пока туманов не было. Светило яркое солнце, над головами
сияло безоблачное небо. Когда дул ветер, волны били в борт и шумели,
словно прибой в скалах. А чайки уже избегали садиться на оживший
корабль.
Небольшой буксирчик капитана Медониса стал ежедневно приходить к
"островитянам". Он привозил почту, пополнял продовольственные запасы,
увозил и привозил людей отряда.
В напряженном труде дни проходили незаметно. Вечером и ночью маяк
на песчаной косе подмигивал морякам большим рубиновым глазом.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
СОХРАНЯЙТЕ ТРАДИЦИИ, ИБО МЕРТВЫХ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЖИВЫХ
В самый разгар работ на затонувшем корабле Сергей Алексеевич
получил телеграмму от Малыгина. Александр Александрович сообщал, что
через несколько дней приезжает в Калининград на совещание, и просил
Арсеньева встретить его на вокзале. Это было неожиданно и радостно.
Когда подошел назначенный день, Арсеньев с утра поехал в город в
тесном вагончике местного пассажирского поезда. В подарок другу он
захватил медную пепельницу - парусник. Случилось так, что в соседнем
вагоне ехал Антон Адамович с женой.
Антон Адамович прилип к окну; он волновался перед встречей с
городом. Навстречу бежали гладкие асфальтированные дороги, деревья с
белыми кольцами на стволах. Как и тогда, в те дни, по шоссе мчались
машины. Сквозь перелески то справа, то слева просвечивали зеленевшие
поля. Поезд пересекал луга, врывался в старые дубовые леса.
Промелькнула поляна; на ней загорелые парни играли в футбол.
Поезд останавливался на маленьких станциях и шел дальше.
Неожиданно перед глазами Антона Адамовича проплыл разрушенный,
заросший травой дот...
По проселку пылили на велосипедах две девушки в ярких кофточках.
Иногда Антон Адамович отрывался от окна и обращался к Мильде с
какими-то пустячками, шутил, смеялся...
В долине закраснели сотни островерхих черепичных крыш, потонувших
в зеленом море. Антон Адамович замолчал. Ротенштейн, Марауненхоф.
Домики маленькие, уютные. Поезд теперь мчался по городу. Мелькнули
оранжереи ботанического сада. Тоннель под бывшей площадью Адольфа
Гитлера...
Поезд идет в глубокой выемке, пересекает улицы, стучит колесами
по мосту через старый Прегель. Два рыбных тральщика стоят у причала.
Буксирчик, пыхтя, тянет по реке ярко-желтую баржу с огромными цифрами
на рубке. Вдали виден элеватор. Здесь еще много развалин. Город как бы
раздвинулся, стал просторнее. Мелькнул склад железного лома. Во
дворике железнодорожной сторожки две женщины красили железную кровать
в голубой цвет. Громыхая и раскачиваясь, поезд подкатил к Южному
вокзалу.
Медонис ни разу до этих пор не сделал попытки побывать в знакомом
городе. Сначала его сдерживала необходимость получить пропуск, а потом
мучил страх. Ему казалось: стоит появиться Эрнсту Фрикке на улицах
Кенигсберга, и его сразу же кто-нибудь узнает. Даже сейчас он
чувствовал себя неспокойно.
Арсеньев и супруги Медонисы, так и не встретившись, вышли из
вагонов и очутились под стеклянной крышей перрона. Они разъехались в
разные стороны на такси. Наконец-то Медонис снова увидел Кенигсберг!
Он сказал жене, что хочет посмотреть на виллу, с которой у него
связаны приятные воспоминания. Вилла стояла целой. В саду играли
малыши, на деревьях созревали яблоки. Ворковали голуби, гудели пчелы,
собирая урожай с цветущих лип. Ох эти липы! В этом месяце они стали
желто-зелеными. Цветы, похожие на желтый пух, усыпали ветви. Мильда
удивилась: "Ну что так долго рассматривать самый обыкновенный дом, да
еще когда счетчик такси без устали отбивает копейки!"
На длинной и прямой улице с отлично сохранившимися особняками и
тенистыми каштановыми деревьями внимание Антона Адамовича привлекло
заброшенное бомбоубежище. На большой прямоугольной насыпи, поросшей
травой, торчали квадратные отдушники из цемента. На местах были
стрелы, сходящиеся у цементного входа со следами старой опалубки.
Медонис умилился и, оставив Мильду в машине, проник в черный провал. В
бомбоубежище Медонис пробыл считанные секунды, а потом долго со
смущенным видом вытирал ноги о зеленую траву.
Очутившись на Парадной площади, Антон Адамович подвел Мильду к
бетонированной щели бункера коменданта Кенигсбергской крепости. Здесь
подписал капитуляцию генерал Отто Ляш. Мильде хотелось посмотреть, как
выглядит его последняя квартира, но Медонис не решился спуститься в
бункер, зато он показал Мильде могилу великого философа Эммануила
Канта, приютившуюся у разрушенного кафедрального собора.
Изрядно поколесив по городу, Антон Адамович вернулся к
королевскому замку.
"Ну что ж, - подытожил он свои наблюдения, - прямо надо сказать,
обозреватели из Западной Германии здорово привирают".
- Город как город, - бормотал он вслух. - Если и остались
разрушения, то они естественны. Новые красивые дома. Много
восстановлено старых. Много строится. Просто, порядок! Зелени больше,
чем раньше. По существу, скопление развалин только в старом городе.
Удивительное дело! Кенигсберг среди городов России - десятая спица в
колеснице. Но вот смотри, Мильда, все же было разбито вдребезги, а
теперь? А это не пропаганда - настоящие дома, школы, больницы. Словом,
воскресший город. Тут, видно, много рук трудилось.
Дикие рощицы, самовольно возникшие на пустырях, еще больше
красили город.
Медониса гитлеровский режим научил быть двуличным. Игра ему
удавалась.
У Мильды искренность мужа не вызывала сомнений. А в нем дружно
уживались как бы два человека: один говорил, другой размышлял.
- Ну, а это антиквариат, - указал он на остатки крепостных стен,
поросших живой, зеленой бахромой. - Скоро от крепости останется груда
камней. Вот тебе, Мильдуте, главный бриллиант в прусской короне! Когда
я видел эту крепость в последний раз, старушка еще держалась. Отсюда
немецкие рыцари покоряли пруссов и литовцев, моя Мильдуте. Наш бедный,
маленький народ храбро оборонялся. Но что он мог сделать против
могучей силы немцев! Теперь проклятая твердыня разрушена... -
декламировал с наигранной радостью Антон Адамович. - А там был
университет, - повернулся он вправо, - осталась одна коробка. Напротив
университета - бункер генерала фон Ляша.
Антон Адамович окинул взором сглаженные временем, густо поросшие
травой и кустарником холмы из кирпича и щебня. Они занимали целый
квартал. Здесь был центр Кенигсберга.
Мысли Медониса вертелись возле одного: найдет ли он спрятанные
дядей сокровища, если даже план будет в его руках? Действительно,
сложностей предстоит немало. Многие развалины разобраны, и на их месте
теперь новые дома или скверики. Черт возьми, придется поработать! Но
дело стоящее. Дядя - старый педант. Если он начертил план, то,
наверно, при любых перестройках можно найти приметы.
"Интересно, - вдруг задал он себе вопрос, - найду ли я в этих
развалинах остатки ресторана "Кровавый суд"?
- Мильдуте, постой здесь, дорогая. - И Антон Адамович исчез за
изглоданным куском кирпичной стены.
"Есть, нашел!" - обрадовался он, отыскав среди кирпичей вход в
подвалы.
Но забраться туда Антон Адамович побоялся.
"Еще увидит кто-нибудь, - думал он, - донесет, могут быть
неприятные разговоры. Да и на самом деле, чем можно объяснить
повышенный интерес к старым развалинам? Во всяком случае, гестапо не
упустило бы случая поближе познакомиться с таким исследователем".
Антон Адамович не хотел навлекать на себя подозрений. Именно
поэтому, отправляясь в Калининград, он взял с собой Мильду. За
последнее время она стала ему изрядно надоедать. Он часто бывал с ней
груб. Но Мильда, казалось, ничего не замечала. Ее нежная, раздражающая
кротость порой вызывала в нем злобу.
"Но вот интересно, - прикидывал он, - здесь был еще один вход.
Каменная узкая лестница в подвалы. Несколько шагов отсюда. Но сколько?
В какую сторону?"
Пристально вглядываясь, он принялся вышагивать во дворе замка
среди зарослей сорняков. Целые горы кирпичей. Антон Адамович
остановился и, механически отшвыривая ногой щебенку, размышлял: "Где
могут быть входы? Где спрятаны сокровища? А может быть, их здесь
вообще нет?" От этой мысли его бросало в жар и в холод. "Дядя в ту
ночь, - мучительно вспоминал он, - перед отъездом, был в известке,
пыли, паутине. Несомненно, он прятал свои драгоценности в подземелье.
Да, конечно, они здесь! И я их найду, хотя бы пришлось все перебрать
по кирпичику".
Медонис долго прохаживался взад и вперед по двору крепости,
что-то бормоча себе под нос. Он то останавливался, шевеля губами, то
стремительно бросался к какому-нибудь обломку.
Наконец он вернулся к заждавшейся его Мильде, взял ее под руку и
обошел вокруг разрушенного замка. Западное крыло, там, где помещалась
церковь Святой троицы, сохранилось лучше. Все остальное - руины. На
крепостных башнях по самому верху выросли ярко-зеленые березки, а на
одной из башен темнела маленькая сосна.
Антон Адамович то и дело прищелкивал языком и с самым
глубокомысленным видом качал головой. Но если кто-нибудь подумал, что
он сожалеет о старом королевском замке, тот ошибся бы. Медонис не
придавал ровно никакого значения подобным вещам. Глупости, все это для
тех, кто всерьез принимает громкие лозунги: Отечество, Родина... Он
космополит, сверхнационалист. Деньги, те, что открывают двери в любой
стране, твердая валюта - вот чему поклоняется Антон Адамович! "Мало ли
у нас осталось каменной дребедени, - думал он, - накладные расходы для
государства. Только слюнтяи могут умиляться, глядя на эти развалины".
В общем он пришел к выводу: если сокровища спрятаны в замковых
подземельях, искать их - дело не безнадежное. Но надо торопиться.
Время может стереть и оставшиеся приметы.
Он закурил, настроение стало лучше. По какому-то движению мысли
Антон Адамович опять вспомнил дядю: "Вот кто сходил с ума от всех этих
древностей! Последние свои годы он и дня не мог прожить без старого
замка. Для него все здесь сохраняло какое-то особенное значение. Что
сказал бы он, увидев эти камни! Да, вот она, жизнь человеческая! Не
так давно дядя ходил здесь, о чем-то беспокоился, мечтал. Чудак!"
Размышления Медониса прервали ребячьи голоса. Из развалин вылезли
двое подростков, засыпанных с ног до головы кирпичной пылью и
известкой. Один держал в руках веревку и лом, другой нес лопату.
Это озадачило и насторожило Антона Адамовича. Здесь производятся
раскопки? Проклятье!
- Кто вас послал сюда, молодые люди?- осторожно спросил он.
- Нас? Нас никто не посылал, мы сами.
Мальчики с опаской поглядели на незнакомца.
"Учитель, - решили они, - а может, директор школы. Теперь жди
лекцию об опасностях, подстерегающих нас в развалинах".
- Что же вы здесь делает
...Поділитися у соцмережах
