Жанр: Анекдоты
На затонувшем корабле
...дельцем быть не собираюсь, - усмехнувшись,
возразил Арсеньев. - Что же мы стоим? Идемте.
- У меня несколько иная точка зрения на эти вещи, - с вызовом
заявил Медонис, шагая вслед за Арсеньевым.
- Какая?
- Ведь моряки - космополиты; корабль - дом, море - родина, единая
для всех. Если хотите знать, патриотизм присущ больше кошкам. Кошачий
патриотизм. - Медонис захихикал. - Как кошки привыкают к печке, к
дому, к ящику с песком, так и человек привязывается к всевозможным
предметам, которые он считает своей родиной. Средне-Русская
возвышенность, валдайские колокольчики, избы с петухами и прочее -
ерунда.
- Так могут рассуждать бездомные люди, пригревшиеся у чужого
очага, - гневно отпарировал Арсеньев, - люди, забывшие свое отечество.
Родина не только отчий дом и совсем не колокольчики. Народ! Гордость
за его великое прошлое и великое настоящее. Россия, - улыбнувшись, с
чувством сказал Арсеньев. - Мне приятно произнести это слово и слышать
его в устах других. Когда я вспоминаю, как любили мои предки русскую
землю, как они мирно трудились, как мужественно оберегали ее от врага,
делается тепло на сердце. Я думаю, советский патриотизм - это прежде
всего любовь к Родине. Каждый народ в нашем Союзе должен любить свою
Родину. В свое время Ницше издевался над "смешным, ненужным
патриотизмом". Он - да, он был космополитом. Сверхнациональная раса
господ, сверхнациональная раса рабов - вот его мечта. Как ее отделить
от расизма? Странно, что можете думать иначе. У вашей родины, Литвы, -
славная история, есть что любить и чем гордиться.
Медонис молча пускал дым в темноту лабиринта. "Скоро ты встанешь
у меня навытяжку, сволочь! - злорадствовал он. - Посмотрю, как поможет
тебе твоя Родина".
- О-о, вы националист, я вижу.
- Отнюдь, любовь к своему народу никогда не считалась
национализмом, - отрезал Арсеньев. - Я всегда уважал другие народы. Но
я не могу жить где-то на другом берегу. Нет, это не по мне, -
продолжал он горячо. - Сколько приходилось бывать за границей, и
всегда одно и то же: месяц проживешь в Англии, Франции или еще
где-нибудь и уже ждешь не дождешься, когда домой.
- Многое, впрочем, можно приобрести и здесь, - примирительно
сказал Медонис. Он зажег фонарь и искоса глянул на старшего
лейтенанта. - Доходный домик, например...
- Я против доходной собственности.
- Напрасно! Частная собственность как раз то, что отличает
человека от животного. Не помню, кому принадлежат эти умные слова.
- Частная собственность может сделать человека животным, - снова
загорячился Арсеньев. - Она несет несчастье. Как только человек начнет
вышибать деньгу из собственности, он гибнет для общества. Да и себя
обкрадывает.
"Вот экземпляр! - удивился Арсеньев. - Словно турист из Америки.
Для чего эта вся болтовня? Деньги, собственность, космополитизм...
Чего он хочет от меня?"
"Продолжать разговор в этой плоскости нельзя, - подвел итог и
Антон Адамович, - слишком скользко. Он говорит искренне. Чтобы его
сломить, требуется что-то сильнодействующее. Кретин! С таким жирным
пятном в биографии я запел бы другое".
- Вы бывали в США? - чуть замявшись, спросил он.
- Бывал.
- Мне не пришлось. Как вы считаете, что за народ американцы?
- Хороший народ, душевный, деловой, но...
- Что "но"?
- Слишком доверчивый.
- Слишком недоверчивый, вы хотите сказать?
- Я хочу сказать, слишком доверяет своим правителям, своей
прессе. Что-что, а пропаганда у них на высоте. Как говорится в старом
анекдоте, "делают из мухи слона и торгуют слоновой костью".
Впереди показался слабый желтоватый свет.
- Смотрите, здесь еще одно помещение, - удивился Медонис.
В обширной кухонной кладовке навалом лежали оцинкованные ящики,
бутылки с соусами. Разнокалиберные консервные банки раскатились по
всем углам. Краснощекий помощник повара судоподъемной группы, поставив
рядом керосиновый фонарь, сидел на корточках возле груды отобранных
консервов и с аппетитом облизывал ложку.
- Товарищ старший лейтенант, - приглашающе сказал он Арсеньеву, -
малиновое варенье, а по-ихнему - джем, вкусное.
- Спасибо, товарищ Заремба, ешьте на здоровье. - Арсеньев поднял
небольшой зеленоватый чайник.
- На память Андрюшке, - объяснил он, вытирая находку рукавом
изрядно выпачканной спецовки. - Вместе чайком будем баловаться.
- Какому Андрюшке? - поднял брови Медонис.
- Сыну, - сказал Арсеньев. - Пойдемте. Время бежит.
Они миновали еще несколько кают.
- Здесь можно спуститься в третий класс. - Старший лейтенант
показал на квадратное отверстие в палубе.
Но спуститься не удалось: в нижнем коридоре еще высоко стояла
вода.
Антон Адамович посветил туда фонарем. Знакомые места... Там он
пробирался вчера с аквалангом. Деревянный хлам, мешавший ему двигаться
в воде, кое-где преградил палубу. Выступили холмики песка. Вот
свастика на стене, выцарапанная ножом...
- Досадно, - с сожалением протянул он, - но что поделаешь! Моряки
говорят: выше клотика не полезешь. А как вы считаете, товарищ
Арсеньев, скоро ли вам удастся осушить третий класс?
- Боюсь предсказывать, - вздохнул Арсеньев. - Мы недавно
остановили половину насосов. Остальными поддерживаем прежний уровень.
В труднодоступных отсеках идет подчистка. Кое-где ставим новые
заплаты, чиним старые пластыри. Скучная, но необходимая работа. Без
нее корабль не подымешь. Откачку скоро возобновим, - добавил он, снова
посмотрев на часы. - Ну, а в третьем классе часа через три, думаю,
можно будет гулять так же, как здесь.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
ВСЕ СЛАБЫЕ И ВСЕ НЕУДАЧНИКИ ДОЛЖНЫ ПОГИБНУТЬ
- Хулиганство несовместимо со званием советского офицера. Вижу,
вы это хорошо понимаете. Но не все пропало. Я готов пойти вам
навстречу, мы все забудем: ничего не было, никто ничего не знает. Но
все это при одном условии... Что вы скажете?
Антон Адамович, развалившись в хозяйском кресле, говорил медленно
и наставительно.
На брезентовой раскладушке устроился Арсеньев. Он сидел, опустив
голову, тяжело задумавшись. "Нет, какой уж капитан, если память
отшибло! - размышлял он. - С такими способностями ты опасный человек
на морском флоте. Можешь такое натворить, что министру не
расхлебать..." Он посмотрел на карту Студеного моря, висевшую над
койкой, и вздохнул.
Слова Медониса коснулись лишь краешка сознания.
Как только из воды стали выходить нижние этажи, каюта Арсеньева
потеряла свой прежний вид. На полу появились следы грязных ног,
бумажки с цифрами и чертежами в беспорядке валялись на столе. На
постели, едва прикрытой одеялом, лежал толстый справочник в серой
обложке. Теперь сюда часто заглядывали моряки, и каюта смахивала на
диспетчерскую. Чуть попахивало отработанным газом. Трескотня мотопомп
стала тише: большинство насосов перенесены в нижние помещения.
Антон Адамович сделал паузу и испытующе посмотрел на Арсеньева.
Тот молчал и приглаживал бровь. Все, что говорил Медонис, теперь
он слушал с нарастающим раздражением.
- Кстати, почему корабль так накренился на правую сторону? -
Антон Адамович вопросительно кивнул на самодельный кренометр,
вырезанный из куска меди. - Сидеть неудобно.
Арсеньев тоже машинально повернулся к прибору.
"Да, еще крен, откуда он возник?" Он вспомнил: как только в
кормовых отсеках снова заработали мотопомпы, стрелка показала пять
градусов, потом восемь, и крен продолжал увеличиваться.
Арсеньев стал прикидывать; приподнялся, взял со стола
логарифмическую линейку.
- Я жду вашего ответа! - напомнил Медонис.
- Согласен, - глухо отозвался Арсеньев. - Виновен, но заслуживаю
снисхождения, - попытался он пошутить.
"Черт возьми, отчего же все-таки этот крен? Расчеты правильны".
Он отложил линейку.
- Превосходно, - оживился Антон Адамович, - сразу видно делового
человека. Так вот, вы должны задержать подъем лайнера ровно на сутки.
- Что, что?! - Арсеньев вздрогнул и резко вскинул голову. -
Задержать подъем корабля? Вы шутите!
- Я никогда не шучу, - отчеканил Медонис.
- Да зачем? - не веря своим ушам, переспросил Арсеньев.
- Я заключил пари. Если "Меркурий" будет поднят сегодня, я
проиграю, - нагло ухмыльнулся Медонис. - На карту поставлена честь.
- Абсурд! Я не могу. Вы не подумали о моей чести. - Арсеньев все
еще не принимал всерьез предложение Медониса. - Я согласен заплатить
вам за весь ущерб.
- Вы играете в прятки, дорогой друг. Я прямо от вас иду к
товарищу Фитилеву, - раздельно выговорил Медонис. - Попытку
обесчестить мою жену вы думаете оплатить деньгами? - Он встал и шагнул
к двери. - Вам поздно заботиться о своей чести.
В каюту вошло, казалось, что-то страшное.
- Мне это без смерти смерть! - крикнул Арсеньев. На его виске
судорожно забилась тонкая жилка.
В дверь постучали. Вошел матрос Евсюков. Его скуластое лицо с
крупными веснушками сияло.
- Товарищ старший лейтенант, - торопливо заговорил он, не замечая
напряженности в каюте. - Разрешите доложить?
- Докладывайте, - не сразу отозвался Арсеньев, подавляя нервную
дрожь в руках и ногах.
- В машине почти сухо, товарищ старший лейтенант, - взволнованно
и не совсем складно продолжал матрос, - и мы с Бортниковым заметили,
что из топливной цистерны номер шесть вытекает мазут. У корабля крен
на правый борт, вот он и вытекает. Мы с Бортниковым рассудили: ежели
во всех цистернах правого борта осталось топливо, а левые пустые, крен
беспременно должон быть.
Матрос, не мигая, выжидательно смотрел на Арсеньева.
Арсеньев молчал, собирая все свои духовные силы, вытер платком
лицо.
"Что говорит Евсюков?.. Да, где-то там, в машине, мазут. В
топливных танках правого борта три тысячи тонн мазута. Ах, вот оно
что: если откачать мазут, крена не будет!"
- Правильно, - подняв заблестевшие глаза, сказал он и неожиданно
обнял матроса. - Правильно, Евсюков! Молодцы, ребята, спасибо! Мазут
откачаем, не будет крена. Я-то, я-то каков, недодумался!
- Разрешите идти, товарищ старший лейтенант? - спросил
оторопевший матрос.
- Иди, Евсюков. Молодцы!
Дверь за матросом закрылась. Наступила пауза.
- Вот вам удобный случай, - сказал Медонис, в упор смотря на
Арсеньева. - Прежде всего не следует торопиться с докладом начальству.
"Помогай сам себе, тогда всякий тебе поможет" - вот принцип любви
к ближнему! Сейчас, сволочь, ты встанешь на колени!" - торжествующе
решил он.
- Продолжать откачивать воду опасно: крен увеличится, и может
произойти несчастье, - вслух думал Арсеньев.
"Я пытался обесчестить его жену... - снова зажглось, заполыхало в
мозгу. - Не может быть этого!" Арсеньев застыл в напряженном ожидании:
что будет дальше.
Антон Адамович взял со стола фотографию, повертел в руках.
- Кто эта особа, ваша дочь? - спросил он небрежно.
- Поставьте на место, - холодно сказал Арсеньев.
Медонис, взглянув на старшего лейтенанта, проворно поставил
карточку.
Арсеньев смотрел на Медониса с открытой ненавистью. Взгляды их
встретились. Медонис отвел глаза и сказал:
- Не пугайтесь крена - это не помеха, а одно другому помогает.
Если крен увеличится, командир прекратит откачку. И тогда я выиграю
пари. Вы ничем не рискуете. Не бойтесь, будьте сильным. Великий Ницше
утверждает: "Все слабые и все неудачники должны погибнуть. Таково
первое положение нашей любви к людям. И мы должны в этом им помочь".
- Я все хотел спросить вас, зачем вы вчера пригласили меня к
себе?
- Хотел просить отложить подъем корабля. Теперь я требую!
В каюте было прохладно, но Арсеньеву казалось, что он проходит
экватор: рубашка прилипла к телу.
- Я вижу, вы согласны? - вкрадчиво спросил Медонис. - Так и есть.
До свиданья. - И он вышел из каюты.
Зачем ему нужна задержка подъема корабля? На одни сутки? Если бы
Арсеньев мог предположить, допустим, диверсию, он действовал бы
по-другому. И тому, что произошло у Мильды, он тоже нашел бы иное
объяснение. Но из-за кучи железного лома кто же станет огород
городить, какая уж тут диверсия? Чепуха! Но почему такая
настойчивость?
Чем больше он размышлял над этим, тем меньше понимал.
Сжав виски, Арсеньев с ужасом убеждался в безвыходности своего
положения. Что делать? Проходит дорогое время, каждая минута на счету.
Голова должна быть светлой, и тогда решения придут сами собой, как на
капитанском мостике в опасные минуты. Он всегда правильно определял
обстановку и, как бы ни были тяжелы обстоятельства, находил выход. Это
главное в его работе. Ведь капитан в своем роде изобретатель
правильных решений в трудных условиях, только на изобретательство ему
отпускается очень мало времени.
"Но как же теперь? Этот болван требует задержки на сутки. При
подъеме корабля крен - опасность! Вот задача! Наташа!.. Как там с ней?
Корабль всплывает - и крен... Берегись, Сергей Алексеевич, идешь на
красный огонь! Курс ведет к опасности. Опасность не только для тебя
одного - для всех, кто на корабле. Опасность... Я знаю, что надо
сделать: прекратить откачку, убрать из танков мазут. Но почему ноги не
идут, словно приросли к палубе?.."
Арсеньев представил себе положение корабля. Нос - высоко над
грунтом, а корма еще в донном песке. Дифферент немалый, как у
подводной лодки, всплывающей на поверхность. Но помпы на корме
продолжают отсасывать воду. Что это?.. Легкий толчок - так вздрагивает
судно, слегка прикоснувшись к грунту. Он посмотрел на кренометр.
Стрелка чуть-чуть качнулась и встала на место. Опять качнулась...
Значит, корма приподнимается на небольшой волне, еще немного - и
корабль по-настоящему всплывет. "Но если корма оторвется от грунта,
крен увеличится, - мгновенно представил он, - и тогда..."
Папироса, лежавшая на столе, быстро покатилась к правому борту.
Шуршание чуть слышно, но Арсеньев уловил его. Он не спускает глаз с
кренометра. Сама собой распахнулась дверь. В каюту ворвался ветер и
разбросал бумаги.
Прибор показал десять градусов, потом двенадцать, тринадцать.
Медлить больше нельзя: прекратить откачку, остановить подъем!
Арсеньев выскочил из каюты, но вернулся и спрятал в стол
фотографию. "Девчушка моя!" - подумал он. Стрелка кренометра
передвинулась еще на один градус. В несколько прыжков Арсеньев
очутился у кормовых отсеков.
- Стоп! - во всю силу закричал он, перегнувшись через комингс
люка, и поднял руки. - Стоп! Остановить!
Моторист, находившийся на две палубы ниже Арсеньева, из-за стука
мотопомпы не расслышал голоса. Арсеньев ринулся вниз, выключил мотор
и, задыхаясь, присел на захватанную грязными руками скамейку.
"Пятнадцать часов сорок пять минут; старший лейтенант Арсеньев
остановил мотопомпу номер восемь",- записал моторист в синюю тетрадку.
В последнем кормовом отсеке Арсеньева ждал еще один неприятный
сюрприз: небольшой по объему отсек не откачивался. Мотопомпа
добросовестно каждый час выбрасывала триста тонн воды, но уровень не
снижался. Старший лейтенант тут же распорядился запустить еще один
насос. Но и удвоенная мощность не помогла.
"Недосмотр, плохая работа водолазов, чья-то халатность, -
размышлял Арсеньев. Но как ни странно, теперь он вздохнул свободнее,
отлегло от сердца. - Да, задержка, но не по моей вине. Но ведь и это
нехорошо?! Я всегда отвечал за все, а сейчас разве нет? - Он
прислонился к переборке и почему-то закрыл глаза. - И я спокойно думаю
об этом!.."
"Он сумасшедший! - будто сверкнула молния у Арсеньева. - Как я не
догадался раньше! Шизофреник с томиком Ницше в кармане! Разве
нормальный может так говорить? Там, внизу, и потом у меня в каюте.
Космополитизм. Задержать подъем! Деньги, собственное судно!"
- Старшего лейтенанта Арсеньева в каюту командира! - услышал он
громкий голос. - Срочно, товарищ старший лейтенант!
Когда Арсеньев появился у Фитилева, часы показывали четыре.
Василий Федорович стоял у стола. Сапоги, ватная куртка, брюки и даже
трубка - на всем следы зеленовато-серой грязи. От утреннего
великолепия не осталось и следа.
"Вот беспокойный старик! - подумал Арсеньев, усиленно приглаживая
бровь. - Опять облазил все судно: судя по виду, побывал на третьей
палубе. Что делать? Я плыву по течению, а надо действовать".
- Товарищ капитан-лейтенант, - официально обратился он, -
всплытие замедлилось. В кормовом отсеке вода не уходит. Топливо
сжигаем впустую. Надвигается шторм, получили второе предупреждение.
Крупная зыбь неизбежна, и тогда несколько ударов корпуса о грунт, и
наши пластыри...
Фитилев резко повернулся к Арсеньеву.
- Но почему, черт возьми, судно не выравнивается? Что? По твоим
расчетам, к полудню корабль должен быть на ровном киле, с осадкой не
более десяти метров, а сейчас четыре часа?
- Нос девять, корма тринадцать с половиной метров, товарищ
капитан-лейтенант. Крен достиг двадцати градусов, корпус течет.
Фитилев с ожесточением раскурил трубку.
- Что? Крен... Действительно. Гм... Глубина портового фарватера
всего десять метров. Так что ты предлагаешь?
- Поставить корабль в исходное положение.
"Неужели это я говорю? - ужаснулся про себя Арсеньев. - Боже мой!
Какое странное стечение обстоятельств? Но разве есть другой выход? Он
сумасшедший, этот Медонис, маньяк".
- То есть как же, например? - не сразу понял Фитилев. - Затопить
корабль? Нет, дорогой товарищ, рано заупокойную играть! Бросить коту
под хвост столько труда! Нет, и еще раз нет! Что? Сережа, друг, -
положив руку на плечо Арсеньева, совсем другим тоном сказал Василий
Федорович, - да ты подумал, что говоришь? Выходит, для тебя так
просто: "Поставить судно в исходное положение". Как в актах пишут. А
что получится, подумал? Бензина нет, свой лимит мы израсходовали. А
если в этом году не откачать, начинай все сначала. Мне скажут: "Сам
виноват, старый дурак, зачем в помощники взял морячишку из торгового
флота!.." Выходит, не оправдали мы себя, Сергей Алексеевич, - с
горечью закончил он.
Фитилев смолк.
Арсеньев стоял понурившись. Лицо его пылало.
- Вот, голубок, - продолжал командир, - раз вода не уходит -
стало быть, есть дырка в днище. Да, там пробоина! - Он прищурил
припухшие глаза. - Найти и заделать. Что? Послать лучших водолазов -
Фролова и Никитина. Откачку продолжать всеми средствами. К рассвету
начнем движение в порт. Буксиры заказаны. Выполняйте. Немедленно!
Когда Фитилев говорил "ты" - это означало дружбу. Но если он
"выкал" - то берегись, дело серьезное, всего можно ждать.
Оставшись в одиночестве, капитан-лейтенант задумчиво потрогал
усы, включил электрическую лампочку и, посапывая, стал проверять
расчеты. А "Меркурий" в ожидании лучших времен спокойно подремывал на
якоре.
x x x
- Ну, вот и водолазы, - объявил Арсеньев, открыв дверь обширного,
в два света, зала, отделанного мореным инкрустированным дубом. Здесь
тоже был склад. На темном фоне стен выделяются вырезанные из крепкого
дерева, белого, как слоновая кость, фигуры древних мореплавателей.
Сергей Алексеевич покосился на викинга Эриксона: в шлеме и
панцирной рубахе, в развевающемся плаще, он наклонился, вглядываясь
вперед, словно отыскивая в тумане путь своему кораблю.
Старший лейтенант думал о надвигающемся шторме: пророчат
северо-западный, десять-одиннадцать баллов Волны и сейчас приходили к
борту все крупнее и сердитее. Ветер крепчал. Арсеньев представил себе,
как разъяренное море будет бить в борт и срывать пластыри.
"Шторм и крен, да еще вдобавок этот Медонис..."
Матросы Никитин и Фролов курили в углу салона, усевшись на мешках
с паклей.
Арсеньев подошел к матросам. Они вскочили.
- Собрались на берег, товарищ старшина? - напряженно улыбаясь,
спросил Арсеньев Никитина.
- Так точно, по вашему разрешению, товарищ старший лейтенант.
- Видите ли, тут какое дело... - медленно подбирал слова
Арсеньев. - Так вот, придется отставить берег.
Никитин испуганно посмотрел на старшего лейтенанта, добродушная
улыбка разом исчезла с его лица.
- Но ведь утром вы...
- Да, утром я разрешил, а сейчас обстановка переменилась.
- Т-товарищ старший лейтенант, - сказал Фролов, кивнув на
Никитина, - ему надо быть на берегу. У него жена в родильном, сына
сегодня ж-ждет.
"И у меня жена в родильном, и я сына жду, - подумал он. -
Странно... Почему все стало так безразлично?"
Водолаз Никитин улыбнулся, уверенный, что теперь, когда старшему
лейтенанту известно, почему он должен быть на берегу, все будет в
порядке.
Арсеньев посмотрел на Никитина, потом на деревянного Эриксона.
- Там обойдутся без нас... - устало сказал он, - без нас... Оба
немедленно готовьтесь к спуску.
Никитин пораженно смотрел на Арсеньева.
- Что? - подражая Фитилеву, резко произнес Сергей Алексеевич.
- Есть осмотреть корабль! - отчеканил Фролов.
Арсеньев медленно пересек салон и скрылся за тяжелыми резными
дверями.
"Если всплывет корабль, - продолжал он размышлять, - пластыри
уцелеют. Но... но может увеличиться крен, мазут сразу не откачаешь".
- "Над морем красавица дева с-сидит", - неожиданно стал
декламировать Фролов, подмигнув деревянному Христофору Колумбу.
И, к другу ласкаяся, так говорит:
- Д-достань ожерелье, с-спустися на дно.
Сегодня в пучину упало оно,
Ты этим докажешь с-свою мне любовь. -
В-вскипела младая у юноши кровь,
И ум его объял невольный н-недуг...
Он в п-пенную бездну кидается вдруг.
- Лермонтов, брат, сочинил, не кто-нибудь. - Фролов улыбнулся. -
Видишь, Петя, вьюношу дева послала, так он слова не сказал, в воду
полез, а тебе сам старший лейтенант Арсеньев приказал. Н-ничего, Петя,
все будет как надо. Жена и вправду без тебя обойдется...
- Приказать-то он приказал, да не так бы надо. Вот командир наш
Фитилев, - оживился Никитин, - он всегда спросит: как и что, от души
спросит. Как мол, сына назовешь? Как дома, здоровы? И сейчас бы вот
про жену спросил. Понимаешь? Уж я наверно знаю: обязательно спросил
бы.
- Н-да, п-подход другой у бати... Старший лейтенант тоже хороший
человек, мрачный только, думает и молчит, молчит и думает. А сегодня
совсем не в себе, по глазам видно. А в-вдруг дочка, - перешел он на
другое, - и в-выйдет, настраивал себя н-напрасно.
- Сын, - упорствовал Никитин.
- Ладно! - махнул рукой Фролов. - П-пойдем одеваться.
x x x
По тропам и решеткам машинного отделения рыжий, в веснушках
матрос Евсюков и моторист Бортников медленно тащили вниз тяжелую помпу
для откачки мазута. Вокруг так грохотало, будто целая рота стучала
молотками по жести. Все мотопомпы работали. Железные трапы и решетки в
масле: ногам скользко.
Матросы осторожно поставили деликатный груз на решетки.
Бортников сел верхом на помпу и перевел дух.
- Хорошо мы с тобой сообразили. Пока старший лейтенант на своей
линейке считает, пока с докладом к бате ходит, пока то да се, а помпа,
глядишь, на месте.
- А все это я, - отозвался Евсюков. - Как про мазут доложил,
старший лейтенант целовать меня кинулся. Ей-богу, не вру, - добавил он
поспешно, заметив на лице друга сомнение.
- И я рад, Женя. Чай, моряк, а не портянка!.. Уж как хочется
корабль поднять! Ежели нужно, ведром стану воду черпать. А то с чего
бы я тут кишку надрывал? Мог бы на постельке отдохнуть за милую душу,
не вахтенный. Поехали, Женя, дальше!
Моряки с кряхтением взялись за помпу. Подбадривая друг друга, они
спустили ее на следующую площадку.
x x x
Арсеньев, не шевелясь, лежал на койке. Вялые мысли, казалось,
прилипли к черепу. Прошло только полчаса с тех пор, как он
разговаривал с Фитилевым, а думалось - миновала вечность. Он забыл про
матросов и про мазут, оставшийся в танках.
"Корабль сегодня не поднять! - вертелось одно и то же в мозгу. -
Все равно придется останавливать откачку. Выйдет так, как хочет этот
шизофреник. Он может решить, что я нарочно. А разве не так? Все ли ты
сделал, что от тебя зависит? Подумай, сообрази. Что это у меня,
паралич воли? Недаром говорят: "Что вытягивается на дюйм, вытянется на
фут".
Скрипнула дверь. Качнулся кренометр.
Арсеньев приподнял взлохмаченную голову, посмотрел на
распахнувшуюся дверь, на стрелку, отклонившуюся еще на два градуса, и
снова уткнулся в подушку. "Черт с ним, крен так крен!" Ему казалось,
будто он упал с большого судна в воду. Шел с борта на борт по узкой
сходне и поскользнулся. Два огромных железных корпуса тяжело ходят на
волне близко от него. Он знает, что каждую секунду корабли могут
сойтись бортами. Спасенья нет! Всем существом, каждым нервом ощущал
Арсеньев это воображаемое сближение. Он чувствовал, как сжимается от
страха каждая его клетка, чувствовал невыносимую тяжесть. Удар,
скрежет железа о железо. Пронизала боль, будто все произошло наяву.
- Товарищ старший лейтенант, - появился в каюте Евсюков.
За ним стоял Бортников.
Арсеньев не откликнулся. Евсюков посмотрел на товарища и пожал
плечами.
- Вздремнул, наверное.
- Буди, спать не время, - сказал Бортников.
- Товарищ старший лейтенант!
Арсеньев молча повернул голову.
- Мы с Бортниковым спецмотопомпу спустили в машинный отсек,
просим указать место откачки. Если сейчас начнем откачку мазута, к
утру корабль станет на ровный киль.
Несколько мгновений Арсеньев отсутствующе смотрел на матросов.
- К утру на ровный киль? - Арсеньев бросился к столу, схватил
логари
...Поділитися у соцмережах
