Жанр: Анекдоты
На затонувшем корабле
Константин Сергеевич Бадигин. На затонувшем корабле
роман в двух книгах
ПРЕДИСЛОВИЕ
Лет пятнадцать назад увидел я в витрине магазина книгу: "К.
Бадигин. Путь на Грумант". Мелькнула мысль: уж не капитан ли Бадигин -
тот, который перед войной около трех лет дрейфовал в Ледовитом океане
на знаменитом "Седове"? Если он, надо книжку купить, наверно, это
рассказ о дрейфе. Полистал. Нет, не о дрейфе. Оказывается, о древних
русских мореплавателях, проложивших пусть к острову Шпицберген
(Груманту).
Навел справки. Да, тот самый капитан. О дрейфе у него другая
книжка - "Три зимовки во льдах Арктики", - вышла еще перед войной, а
эта свежая и не документальная. Повесть. Читать я начал с
предубеждением: наверное, не за свое дело взялся капитан... Но
страница за страницей так увлекся, что проглотил книжку залпом.
Прекрасная вещь - содержательная и романтичная! Бесстрашный ледовый
капитан оказался еще и талантливым художником слова.
В 1954 году Константин Бадигин опубликовал повесть "Покорители
студеных морей" - о мореходах Великого Новгорода пятнадцатого века, а
в 1956 году - повесть "Чужие паруса" - продолжение "Пути на Грумант".
Этими тремя книгами писатель воскресил известные лишь специалистам
славные страницы героической истории русского народа. Острые,
увлекательные сюжеты с бесчисленными приключениями в студеных морях,
характеры сильных, умных, бесстрашных русских людей, преодолевающих
чудовищные трудности в борьбе с природой и с могущественными в ту пору
ливонскими рыцарями, морскими пиратами.
Думается, тут будет к месту рассказать, как прославленный ледовый
капитан стал писателем и как у него возникла мысль воссоздать образы
древних русских мореходов.
- В моей жизни, - говорит Бадигин, - исключительная роль
принадлежит известному писателю прошлого века Стивенсону. Он своими
романами возбудил во мне страстную любовь к морю. Я родился в
сухопутной Пензенской губернии. Отец был агрономом и меня к этой
профессии приохочивал. Жили в деревне Суруловке, а потом в Москву
переехали. Тут в 1924 году я и среднюю школу окончил. Прямая была мне
дорога в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию. А я вроде бы ни
с того ни с сего махнул во Владивосток. Пришел там в горком комсомола
и сказал. "Хочу в море".
Дали мне путевку на товаро-пассажирское судно "Индигирка" -
матросом второго класса. Так я стал на всю жизнь моряком. И обязан
этим Стивенсону, более всего его роману "Остров сокровищ". А позже
Стивенсон подтолкнул меня и на писательский путь. Во время длительного
дрейфа во льдах Арктики в корабельной библиотеке попался мне опять в
руки роман "Остров сокровищ", и я задумался: а почему бы и мне не
попробовать? Тот наш поход, на ледоколе "Седов" был очень драматичным.
Почему бы мне не попытаться изобразить его в сценах, картинах,
характерах? И я стал вести дневник. К концу дрейфа записей накопилась
прорва. Но когда вернулся в Москву (в 1940 году), на меня насели в
Главсевморпути: срочно давай подробнейший научный отчет о дрейфе. Ну и
для периодической печати надо что-то дать. Эпопея "Седова" волновала
тогда миллионы людей. Так получилась документальная книга "Три зимовки
во льдах Арктики".
Во время Отечественной войны, - продолжает Константин Сергеевич,
- я водил корабли в Соединенные Штаты Америки и обратно: доставлял
оттуда вооружение и продовольствие. И вот однажды в нью-йоркском клубе
моряков возник спор: у какого флота богаче история - у английского или
русского? "Ваш флот, - говорили мне английские и американские моряки,
- начинал Петр Первый в восемнадцатом веке, а развитие он получил лишь
в девятнадцатом. Британский же флот берет начало в седой древности". Я
кое-что знал - в мореходке ведь учился - о древних русских поморах, но
спорил неуверенно. И дал себе тогда слово: при первой возможности
копнуть наши морские архивы. Так возникла повесть "Путь на Грумант".
Ну, а уж потом и "Покорители студеных морей" и "Чужие паруса".
Этот рассказ Героя Советского Союза Бадигина интересен и сам по
себе - он дает представление о его романтическом характере, а сверх
того наталкивает нас на мысль: как еще мало знаем мы героическую
историю своего народа! Своими художественными произведениями, в основу
которых положены исторические документы, Бадигин открыл читателям
новый мир на студеных морях древности. При чтении его книг наше сердце
наполняется гордостью за суровую и прекрасную нашу страну, за умный,
предприимчивый и храбрый народ, и у нас прибавляется душевных сил для
строительства нового, коммунистического мира.
Читатели по достоинству оценили исторические повести Константина
Бадигина - их общий тираж давно превысил миллион экземпляров, а купить
их можно разве лишь у букинистов. Не залеживаются они и на полках
библиотек - всегда "на руках".
В 1966 году Бадигин опубликовал повесть "Секрет государственной
важности" - тоже историческую, но уже близкую нам по времени - о
последних месяцах гражданской войны в Приморье. И конечно же, как и во
всех других произведениях Бадигина, на первом плане тут моряки.
Действие происходит во Владивостоке и на кораблях - на море. Сюжет -
острый, приключенческий, действующие лица - большевики-подпольщики, с
одной стороны, и белогвардейцы и японские интервенты - с другой.
Два слова о приключенческом жанре, в котором пишет Бадигин. Жанр
этот именуется обычно так: "Библиотека фантастики и приключений". Под
словом "фантастика" подразумевается нечто исключительное, небывалое,
например: человек-амфибия, или гиперболоид инженера Гарина, или жизнь
на других планетах и т. п. Ничего такого мы не найдем в повестях
Бадигина. Они строго реалистичны.
Отличается Бадигин от большинства, авторов приключенческих книг и
манерой творчества. Он не ограничивается изображением действий героев
в стремительном развитии хитроумного сюжета, а дает и психологические
мотивировки действий. От того его повести становятся как бы
многомерными. Их нельзя читать "бегом", как читаются многие
приключенческие повести иных авторов. Бадигинские наталкивают на
серьезные раздумья: о родине, о судьбах людей, об общественном долге,
о жизни и смерти...
Литературная критика часто обращает внимание на бедность языка
многих книг приключенческого жанра. Эти упреки, как правило,
справедливы. "Приключенцы" обычно сосредоточивают все силы на
закручивании сюжета, а языковые изобразительные средства остаются на
уровне газетного очерка. Писательский язык Бадигина богат,
многообразен, индивидуализирован по характеру действующих лиц.
Константин Бадигин - ярко выраженный русский писатель. В своих
повестях он воспроизводит картины русского национального быта разных
эпох, изображает национальные нравы и обычаи, рисует разнообразные
характеры русских людей в драматических обстоятельствах. Само собою
разумеется, что он всегда на классовых позициях. Но ему чужд
вульгарный социологизм.
Не все бояре, попы и генералы были негодяями, как и не все
"работные люди" были ангелами. Я, например, считаю большой удачей
Бадигина образ архиепископа Великого Новгорода Ефимия из повести
"Покорители студеных морей". Этот хилый старик с живыми глазами и
ясным государственным умом - подлинный патриот Руси. А в повести
"Секрет государственной важности" в объективном свете выведены два
белогвардейских полковника. Оба - ярые враги Советской власти, и мы
видим, что они обречены, но субъективно это честные люди. Они воюют не
ради личной корысти, как генерал Дитерихс. По их классовым понятиям,
они борются "за спасение России" и считают себя подлинными патриотами.
Разуверить их в этом может только жизнь.
Константин Бадигин - ярко выраженный морской писатель. И не
просто морской, а живописец северных студеных морей, хотя большую
часть жизни он водил корабли по теплым морям. Впечатления юности,
молодости - самые сильные в жизни. Бадигин в двадцать семь лет был
капитаном прославленного ледокола "Седов". Он торил Великий Северный
морской путь во льдах Арктики, и, естественно, самые сильные его
переживания там. С Ледовитым океаном, с Балтийским, Северным и Белым
морями связаны и большие думы его, с ними же связаны и исторические
изыскания. Чему же удивляться, что он пишет о студеных морях, а не об
Атлантике, не об Индийском или Тихом океанах, хотя исколесил их вдоль
и поперек. Да ведь и не наши те океаны. История русского мореплавания
более всего связана с северным поморьем.
Предлагаемый вниманию читателя роман "На затонувшем корабле"
охватывает время с конца Отечественной войны примерно до середины
пятидесятых годов. По существу, изображается наша современность.
Действие развертывается в Восточной Пруссии, а после войны - в
Калининградской области и на Балтийском море. Действующие лица -
гитлеровцы разного ранга, с одной стороны, и советские люди, военные и
штатские, - с другой. Кончилась явная война, продолжается тайная...
Не буду пересказывать сюжет романа - читатели этого не любят, -
скажу только, что он не менее увлекателен, чем сюжеты повестей, о
которых шла речь выше. И еще хочу обратить внимание на одну важную
особенность этого произведения. В числе врагов нашего общества (кроме
осевших после войны гитлеровцев-шпионов) выведен матерый бюрократ из
управления пароходства, этакий лощеный демагог. Фамилия его -
Подсебякин, но читатели взамен могут подставить и другую, более
близкую им. Лица, похожие на Подсебякина, встречаются, к сожалению, не
только в пароходствах.
Не знаю, чем объяснить, но писателей-маринистов ныне до крайности
мало. Очень-очень жаль. Море извечно волнует и манит миллионы людей,
воспитывает сильных, бесстрашных. Талантливые произведения о моряках
пользуются огромной популярностью. О тиражах книг Бадигина в нашей
стране я уже говорил. Есть сведения, что его повести издаются и за
рубежом. "Путь на Грумант" издан более чем в десяти странах. Повесть
"Покорители студеных морей" в минувшем году вышла в Чехословакии
вторым изданием, роман "На затонувшем корабле" только что издан в
Польше.
Константин Бадигин в расцвете творческих сил. На выходе у него
новый роман - "Кольцо великого магистра" - о крестоносцах
четырнадцатого века. Есть еще много интересных замыслов. Но он меня не
уполномочил выдавать его секреты.
Михаил Шкерин
Книга первая
ПО ТУ СТОРОНУ ДОБРА И ЗЛА
СКЕЛЕТ В РЫЦАРСКИХ ДОСПЕХАХ,
ПРУССКИЙ ГАУЛЕЙТЕР И ПОХИЩЕННЫЕ СОКРОВИЩА
С последним гулким ударом железный лом ушел в пустоту. Налегая на
лом всем телом, профессору Хемпелю с трудом удалось расшатать
несколько кирпичей. Десятки раз ударяя в одно и то же место, он
убедился в отменной прочности древней кладки: после каждого удара от
стены отлетали только осколки. Когда, наконец, образовался небольшой
пролом, профессор решил передохнуть и вытер со лба пот.
Он долго рассматривал в лупу окаменевшие куски известки. Да,
несомненно, вход был замурован в начале восемнадцатого века.
Подземелье не существовало даже на самых подробных планах старого
орденского замка... Это было открытие!
Из пролома пахнуло чем-то затхлым. Профессор вынул из кармана
огарок свечки, зажег его и, прилепив к лому, сунул в пробитую щель.
Свеча продолжала ярко гореть, наклонив пламя по течению воздуха.
Хемпель удовлетворенно хмыкнул.
Отдохнув, профессор снова взялся за лом. Он решил, не откладывая,
обследовать подземелье. Конечно, было бы разумнее спуститься туда с
помощником, но в эти тревожные дни никому нельзя было доверять тайну.
После часа тяжелой работы ему удалось расширить брешь. Хемпель заменил
свечной огарок фонариком и, окончательно отбросив колебания,
переступил через обломки кирпичей и очутился в древнем царстве тишины
и мрака. Нет, он не был трусом и никогда не отступал в трудных
случаях. Несмотря на преклонные годы, он отличался, как говорили его
друзья, твердостью духа, прекрасным здоровьем и пунктуальностью
Эммануила Канта.
Карманный фонарик вырвал из темноты часть кирпичной стены,
нависшие над головой мрачные своды. Профессор оказался в широком
коридоре с потемневшими от времени стенами. Судя по размеру и форме
кирпича, по манере кладки, подземелье сооружалось сотни лет назад.
Это не удивило профессора, замок возник не сразу: северное крыло
возводилось в пору процветания Тевтонского ордена. Немало воздвигнуто
и Альбрехтом Бранденбургским в шестнадцатом веке; кое-что подправляли
позже и другие владельцы замка.
Коридор заметно уклонялся вниз. Желтоватое пятнышко карманного
фонаря запрыгало по каменным ступеням. Осторожно ставя ноги, боясь
поскользнуться, профессор пошел по лестнице, своды подземелья
скрывались в непроглядной темноте. Всюду, куда доставал пучок
желтоватых лучей, Хемпель видел сводчатый потолок, незаметно
переходящий в низкие кирпичные стены...
Ученый увлекся, как мальчишка, впервые забравшийся в таинственный
подвал соседского дома. Каждый кирпич, каждый обломок подвергался
тщательному осмотру. Вот только мешала дрожь в руках, саднила кожа,
стертая от непривычной работы ломом.
Дышать становилось труднее. По стенкам подземелья сочилась темная
слизь. Над головой, в лучах фонарика, искрились капли влаги. Профессор
почувствовал озноб, поежился, застегнул доверху пуговицы теплой
охотничьей куртки, из которой не вылезал в эту холодную зиму. Пройдя
еще десяток шагов, он увидел на стенах грибковую поросль, нежную и
белую, пышно разросшуюся.
Вот еще несколько крутых ступенек вниз, и коридор расширяется,
образуя небольшую, почти квадратную комнату. Профессор медленно повел
вокруг фонариком. Из темноты выступил большой католический крест,
упиравшийся вершиной в нависшие своды. За крестом что-то темнело.
Слегка задыхаясь в спертом воздухе, Хемпель подошел ближе и,
пораженный, остановился. Крест оказался распятием в натуральную
величину. Фигура Христа, вырезанная из дерева рукой мастера,
выразительно передавала страдание. Легкий налет пыли смягчал резкость
тонов - и это еще более оживляло статую.
Профессор, убежденный лютеранин, не признавал объемных
религиозных изображений. Он считал обожествление деревянных фигур
идолопоклонством, язычеством. Он не выносил ханжества католических
священнослужителей, презирал фиглярствующих отцов иезуитов и
скептически относился к помпезности богослужения в католических
церквах. Но фигура на кресте заинтересовала его, любителя древности,
как произведение искусства.
За распятием на невысоком постаменте стоял гроб, крышка была
сдвинута в сторону. Когда-то гроб, видимо, был покрыт орденским
знаменем. Сейчас от знамени остались только истлевшие обрывки. Свет
фонаря задержался на черепе, обтянутом лоскутками кожи, с выдающимися
надглазными выпуклостями и желтыми кривыми зубами. На правой височной
кости профессор заметил сквозную продолговатую пробоину - след от
удара топором.
Поверх медных доспехов лежала длинная рыжая борода. Челюсть
подпиралась рукоятью огромного меча. На сжатых суставах пальцев белела
ссохшаяся кожа. Собственно, только рыцарское снаряжение и напоминало о
прежних формах человеческого тела.
"Кем он был?" - спрашивал себя профессор.
История орденских времен, а особенно все, что относилось к
прошлому Кенигсбергского замка, было близко его сердцу. Когда-то в
юности, оправдывая нечеловеческие жестокости рыцарей, он преклонялся
перед Тевтонским орденом. Захватывая чужие земли, орден создавал и
укреплял немецкое государство. Со временем профессор несколько изменил
точку зрения, однако, как всякий немец, к старине относился
почтительно.
Он еще раз внимательно осмотрел подземелье. Теперь он заметил
ржавые железные кольца в каменной кладке... Но что это? На стене возле
гроба чуть виднелись тронутые временем строки угловатых букв. Водя по
ним лучом фонарика, профессор с трудом прочитал: "Я презираю
греховность моего тела и принимаю обет послушания моему богу, святой
церкви, святой Марии и вам, мой магистр ордена немецкой церкви, и
вашим последователям. Правилам и обычаям ордена немецкой церкви буду
подчиняться и буду послушен до самой смерти. Аминь".
"Присяга тевтонских рыцарей. Кому понадобилось писать ее на
стене? И герб ордена!" - Сбоку едва заметно проступал рисунок щита с
черным крестом.
Профессор мысленно обратился к сочинению Христофора Харткнохта
"Старая и новая Пруссия". Сколько раз он перечитывал объемистый
фолиант со множеством рисунков!
Тевтонский орден девы Марии возник в Иерусалиме еще в двенадцатом
веке. В начале монахи ухаживали за больными и ранеными, вели скромный
образ жизни. Орден был вполне безобиден и даже полезен, пока одному из
великих магистров, Герману фон Сользу, не пришла в голову заманчивая
идея - поживиться чужой землей. Ему помог польский князь Конрад
Мазовецкий, призвавший божьих рыцарей завоевать язычников - балтийских
славян, пруссов и литовцев - и привести их к вере Христовой.
Расположившись на пожалованных польским князем землях, рыцари
вскоре не только овладели исконной землей пруссов, но оказались
хозяевами чуть не всей восточной Прибалтики.
Профессору пришла в голову похвальба Адольфа Гитлера: "Я начну
свое наступление там, где были остановлены тевтоны много веков тому
назад". Да, фюрер взял на себя трудную и опасную задачу - завершить
дело, начатое монахами-завоевателями.
Мысли профессора снова обратились к средневековому покойнику в
латах. "Я должен узнать, кем был этот человек, - повторял про себя
профессор. - Почему рыцарь похоронен здесь, в подземелье. Может быть,
мне посчастливится раскрыть что-нибудь новое из истории ордена?
Следует осмотреть еще раз все, каждую мелочь".
Основательно потревожив рыцаря, профессор обнаружил под черепом
небольшое евангелие в переплете из телячьей кожи и несколько
серебряных монет с гербом ордена.
Профессор стер пыль с евангелия, полистал пожелтевшие страницы,
защелкнул медные застежки и положил в карман. Теперь его внимание
привлекло старинное вооружение, валявшееся на каменных плитах. Тут
были панцири и шлемы, кольчуги, алебарды, мечи - целое сокровище для
музея. Большая часть военных доспехов, несомненно, принадлежала
тевтонским рыцарям, бывшим хозяевам Кенигсбергского замка.
Иногда нога Хемпеля ступала на что-то мягкое, похожее на мох. Это
были трухлявые обломки дерева, обрывки одежды, перержавевшие
позументы, гвозди. Тут же на плитах подземелья он разглядел
человеческие кости и белое вещество, напоминавшее известку: профессор
знал - так выглядит мышечная ткань людей, умерших сто, двести лет
назад.
Стены могли бы рассказать о многом. Профессор умел слушать и
понимать язык древних камней. Но сегодня надо было спешить. О-о, если
бы не эта ужасная война, все было бы иначе!
Без всякой брезгливости шагая по мягкой трухе, по костям, он
торопился закончить осмотр тайника. То, что подземелье, видимо,
уходило глубже под землю, его не удивляло. Он знал, что в старинных
замках-крепостях потайные ходы часто спускались к подземному
источнику.
Угнетала душная тишина склепа. Профессор слышал удары сердца.
Казалось, урони он булавку - и гром разнесется по подземелью. Когда же
профессор попробовал крикнуть - голос прозвучал глухо, словно через
подушку. Эхо не отозвалось.
Вот еще несколько истертых ступенек. Над головой в лучах фонаря
поблескивали кристаллики соли на кирпичах; все гуще черная слизь. В
слабом световом пятне поперек подземелья встала стена, сложенная из
сглаженных ледниками плоских камней. Там, где ход упирался в массивную
железную дверь, запертую на замок, профессора ждала еще одна находка.
Он рассмотрел в углу кованый железный ящик. Сундук был очень тяжел:
профессор не мог сдвинуть его с места.
Носовым платком и перочинным ножиком он очистил ящик от пыли и
грязи и обнаружил на одной из стенок три замочные скважины. Хемпель
обрадовался: видимо, ему повезло. В таких сундуках за тремя замками
рыцари прятали орденскую печать, а кроме того, знаменитое кольцо
Германа Сользы - подарок папы римского, единственную собственность,
которую великий магистр мог передавать по наследству. Ключи хранились
у трех должностных лиц орденского государства: великого магистра,
великого комтура* и казначея. Эти трое имели право открыть сундук и
приложить к документу печать, только собравшись вместе. Не очень-то
братья рыцари доверяли друг другу. (* Комтур - управляющий округом
орденского государства, комендант замка.)
"Дольше оставаться в этой слепой кишке невозможно, задохнешься",
- подумал профессор. Да и батарейка в фонарике совсем ослабела.
Хемпель, с сожалением оглядываясь на сундук, повернул обратно.
Вот и рыцарский гроб, тут дышалось легче, и профессор решил
отдохнуть. Силы совсем покинули его, ноги подкашивались... "Нервы...
ничего не попишешь". Он, не раздумывая, нарушил покой последнего
рыцарского обиталища. Подвинув в сторону гроб, Хемпель сел. С
наслаждением пуская ядовитый сигарный дым, он прислушивался к звукам,
доносившимся с поверхности земли. В угнетающей могильной тишине они
были вестниками жизни. Где-то над головой прошел грузовик. Но вот
опять все стихло.
Профессор, экономя свет, потушил фонарь. Тяжелая, душная темнота
тотчас навалилась на него. Даже сигара потеряла прелесть. Стараясь
оградиться от тягостных размышлений, Хемпель задумчиво смотрел на ее
огненный кончик...
Сверху опять донесся шум.
"Что это? Будто кто-то бьет молотом?"
Ритмичные удары все усиливались. Когда грохот раздался прямо над
головой, профессор, наконец, понял: рота солдат входит во двор замка.
Тяжелая поступь войны доносилась даже сюда.
Посасывая сигару, профессор прикинул, под какой частью старого
замка он находится, а потом стал перебирать в памяти обстоятельства,
сопутствовавшие открытию подземного хода.
Дело было так. Три месяца назад, осматривая подвальные помещения
крепости, он обратил внимание на каменную плиту пола в одной из
комнат. Она была меньше истерта, чем соседние, и отличалась от них по
цвету. Заметив несколько небольших углублений по краям соседних плит,
он догадался, что это следы железного лома, которым приподнимали
люковую крышку. Стукнув по плите молотком, он услышал глухой
продолжительный гул: там была пустота.
Внизу, под каменной плитой, оказалось небольшое квадратное
помещение высотой около двух метров. В одной из стен, сложенных из
желтоватых кирпичей, профессор заметил замурованный вход. Именно тогда
ему пришла в голову мысль: если придет настоящая нужда, спрятать в
этом тайнике все самое ценное из музейных сокровищ.
В марте, после разгрома хельсенбергских дивизий, профессор велел
перенести музейные реликвии в комнату с потайным люком. А сегодня он
решил осуществить свое намерение и надежно укрыть все самое дорогое.
Его подтолкнули к этому некоторые важные обстоятельства. Три дня назад
крейслейтер Кенигсберга Вагнер приказал перенести сокровища музея,
давно упакованные в ящики и готовые к эвакуации, в один из глубоких
бункеров неподалеку от замка. Место хранения профессору показалось
ненадежным. Но приказ есть приказ, и первая партия ящиков была
перевезена в бункер.
Однако ученый, до фанатизма преданный своему делу, решил дальше
действовать наперекор всем приказам, на свой страх и риск. И вот
хранилище найдено. Теперь он может быть спокоен, его коллекциям не
грозит опасность от бомбы или пожара. Да, да, решено. Сегодня же он
перенесет сюда все самое ценное.
Но кем же все-таки замурован тайник? Профессор задумался: его
мысли ушли вновь в туман прошлого, к стертым временем именам и
событиям.
...Тевтонский орден рвался к морю. Рыцарям удалось захватить
изрядную часть балтийского побережья с родиной драгоценного янтаря -
Земландским полуостровом.
А пруссы яростно сопротивлялись. Они не желали становиться
христианами, не хотели быть рабами. Они боролись за право жить
свободными людьми на своей земле. Много раз пытались они сбросить
ненавистное ярмо тевтонцев...
Войну с язычниками-пруссами и литовцами орден превратил в
крестовый поход против славян, населявших берега Балтийского моря.
Великие магистры, не обращая внимания на протесты польских князей,
продолжали завоевывать славянские земли. Только в начале пятнадцатого
века великая Грюнвальдская битва положила конец захватническим войнам
орденского государства. Объединившись, поляки, литовцы и русские
разбили врагов. Крестоносцы постепенно сдавали свои позиции Польше.
Но, потеряв прежнее могущество, они все же оставались значительной
силой.
Профессору казалось, что история в назидание снова повторяет
Грюнвальдское сражение. Да, да, повторяет. Оно происходит сейчас в тех
же самых местах, и вновь отстаивают в нем свою свободу храбрые,
непокоренные потомки людей, победивших тевтонских рыцарей в той битве.
Но несравнимы масштабы, несравнимы последствия...
Пр
...Закладка в соц.сетях
