Жанр: Анекдоты
На затонувшем корабле
...вались русским. Он видел своими
глазами, как они размахивали белым флагом и бросали винтовки.
Артиллерийский обстрел с русских позиций невозможно выдержать,
население бежит за нашими войсками. Женщины, старики, дети прячутся в
подвалы, подготовленные для солдат, и не хотят выходить оттуда...
Может быть, вы прикажете вызвать эсэсовцев, господин генерал?
Ляш, не отвечая, махнул рукой.
- Я полагаю, все решится завтра, - с усилием сказал Отто Ляш в
трубку. - Войска больше не могут держаться, генерал, они беззащитны
против артиллерийского огня русских, против бомбардировок с воздуха.
Связные не могут пробраться через пожар и завалы. Они часами блуждают,
потеряв дорогу. Штабы не в состоянии руководить обороной.
В кабинет вошел начальник штаба полковник фон Зюскинд. Комендант,
чуть улыбнувшись, кивнул головой и продолжал в трубку:
- Мы несем невосполнимые потери в людях и в технике... Тысячи
раненых без медицинской помощи. Материальные и духовные силы обороны
исчерпаны. Положение женщин и детей... Мое предложение?.. Я предлагаю,
- в голосе коменданта прозвучала твердость, - я предлагаю в эту ночь
пробиться со всем гарнизоном крепости на запад. Может быть, сегодня
это еще возможно. Пятая танковая дивизия поддержит прорыв.
Отто Ляш опять покорно слушает далекий голос в трубке, по его
лицу снова разлились безразличие и усталость.
- Бегство, позор? Но и для престижа германского оружия такой
исход лучше... Ну что ж... Я понял, господин генерал. Слушаюсь.
- Вот, мой дорогой полковник, - положив трубку, обернулся
комендант к начальнику штаба. - Вы слышали? Мюллер требует: "Я
обязываю солдатской честью вас и ваших офицеров продолжать защиту
Кенигсберга", - красивые слова? А нам, к сожалению, осталось одно:
капитулировать.
- Я не ждал от генерала Мюллера другого, - мрачно отозвался фон
Зюскинд. - Главнокомандующий, как попугай, повторяет слова гаулейтера.
Что ж, угодничество тоже способ существования. - Полковник помолчал,
собираясь с мыслями. - А самое главное, господин генерал, - нам некого
защищать. Германия побеждена, и теперь каждый день войны - безумие. Я
думаю, как и прежде: когда здравый смысл подсказывает, что
сопротивление бесполезно, надо складывать оружие. И чем скорее, тем
лучше.
- Благодарю, мой друг. Я был уверен в вашей поддержке. - Отто Ляш
расстегнул воротник френча и потер шею ладонью. - Не забудьте послать
связного на Прегель. А пока, - генерал говорил все медленнее и тише, -
я прилягу на час... У нас сегодня, кажется, восьмое апреля? - Он
повалился на железную койку, покрытую серым шершавым одеялом, и сразу
заснул.
Начальник штаба тихо закрыл за собой дверь.
Вскоре в комнату осторожно, на цыпочках, вошел дежурный молодой
офицер.
- Господин генерал, - рискнул он тронуть за рукав спящего. -
Господин генерал.
- Что случилось? - Ляш мгновенно сел на кровати. - Русские? - Он
непослушной рукой приглаживал растопырившиеся перьями волосы. -
Докладывайте.
Но дежурный не успел сказать ни слова.
Дверь с шумом растворилась. В комнате появилась вельможная фигура
Фердинанда Гроссхера, заместителя гаулейтера. За ним - другие, ни
одного без золотой свастики на отвороте френча. Все в военной форме, с
пистолетами. На рукавах - повязки с черной эмблемой. С ними пришел и
Хельмут Вилль, обер-бургомистр Кенигсберга, высокий, с презрительной
усмешкой на породистом лице.
- Хайль, - поднял руку Гроссхер. - Безобразие, генерал, начальник
штаба не пропускал к вам, прорвались чуть не силой. - Он с размаху
бросился на стул.
Ляш медленно поднялся с койки, застегнул пуговицы френча,
поправил на шее Железный крест.
- Это мое приказание, - сказал он, - я решил поспать -
неизвестно, как пойдут дела дальше... У вас что-нибудь серьезное,
господа? - Генерал искоса глянул на развязного нациста. Он терпеть не
мог, когда кто-нибудь сидел вот так, как Гроссхер, расставив ноги, но
сдержался.
- Я получил приказ гаулейтера Коха вывезти из города женщин и
детей, прорваться мне приказано этой ночью... - И он обернулся к своим
партейгеноссе.
- Покажите приказ. - Ляш протянул руку, стараясь не смотреть на
большой нахальный нос Гроссхера с противными волосатыми ноздрями.
- Я получил приказ по телефону, но это несущественно. Мы просим
вас расчистить дорогу от русских силами гарнизона крепости.
- Без приказания главнокомандующего я ничего не могу предпринять,
- невозмутимо возразил генерал. - Лейтенант, - бросил он дежурному
офицеру, - соедините меня с генералом Мюллером. Придется подождать,
господа.
Денщик принес раскладные стулья.
Нацисты молча расселись. Видно было, что они здорово напуганы.
- Детей и женщин необходимо срочно вывезти, - не совсем уверенно
произнес Гроссхер, - только тогда солдаты смогут успешно защищать
город.
- Неорганизованная публика вносит в ряды защитников беспорядок, -
вмешался широкоплечий, немного сутулый Вагнер, - получается вот что,
дорогой генерал: солдаты видят страдания мирного населения и приходят
в замешательство. Я бы сказал: это оказывает вредное влияние на
солдатские головы.
- Женщины и дети... Да, и дети парализуют боевой дух нашей
доблестной армии, - добавил Гроссхер, - они создают ненужное брожение
в умах.
Его коллеги согласно закивали.
- И вы хотите взять на себя почетную задачу быть спасителем
женщин? - несколько иронически спросил комендант. Ляш был уверен, что
его собеседники готовы дать тягу под любым предлогом.
Раздался мягкий стрекот телефона. Генерал Ляш взял трубку.
- У телефона комендант крепости, - сказал он. - Мне приходится
беспокоить вас еще раз, господин генерал, - и Ляш точно изложил
соображения нацистов. - Господин Гроссхер ссылается на указание
гаулейтера, переданное ему по телефону. Как прикажете поступить,
генерал?
Отто Ляш плотно прижал трубку к уху, стараясь не пропустить ни
слова. Раза два он брал карандаш и записывал что-то на уголке карты.
- Ну вот, господа, - не спеша положив трубку на рычаг, объявил
он, - я получил ответ главнокомандующего.
Нацисты настороженно подались к коменданту.
- Для поддержки вашего прорыва, господа, мне разрешено выделить
незначительные силы. Гарнизон должен продолжать оборону крепости.
Наступило тягостное молчание.
- Я требую, генерал, - снова заговорил Гроссхер, - бросить на
прорыв все силы гарнизона и прошу вас лично руководить этой операцией.
Лицо и шея Гроссхера побагровели.
- К сожалению, у меня приказ главнокомандующего, - развел руками
Ляш. - Давайте обсудим, господа, как вы предполагаете провести
операцию?
Гроссхер вскочил и истерично выкрикнул:
- Я не согласен! - Грозный заместитель гаулейтера принялся шарить
по карманам. - Курить! - бросил он, ни к кому не обращаясь.
Несколько рук угодливо подали ему сигареты, кто-то поднес спичку.
- Защищая крепость, я выполняю личное приказание фюрера, -
отпарировал Ляш. - Фюрер приказал сражаться до последнего солдата.
Благодарю вас, мой фюрер, за великую честь... - патетически закончил
он, обернувшись к висевшему на стене портрету.
Отто Ляш с явным удовольствием оглядел присутствующих. Это был
ход козырным тузом.
- Я не все сказал, господин Гроссхер, - добавил он. - Гаулейтер
Кох приказал вам закончить операцию с янтарем... - Ляш брезгливо
поморщился. - Все, кто прятал сокровища и остался в Кенигсберге,
подлежат немедленному уничтожению.
Партейгеноссе переглянулись. Наступило молчание.
- Где этот мерзавец Эйхнер? - опомнился Гроссхер, поворачивая во
все стороны голову, словно желая увидеть штурмбанфюрера. - Вчера он
целый день мозолил мне глаза. Приказ Коха касается его в первую
очередь... Поручаю вам, Фидлер.
Генерал Ляш на мгновение вспомнил эсэсовца в черной ворсистой
шинели с фонариком, пристегнутым к пуговице. Штурмбанфюрер должен был
эвакуировать важную персону... несколько миллионов золотых марок.
Профессор Хемпель...
На этом столе генерал Мюллер подписал пропуска. Где сейчас
Хемпель? Теперь-то он, наверное, в безопасности.
Судьба драгоценностей ненадолго отвлекла внимание партейгеноссе.
Страх перед завтрашним днем тревожил их не на шутку.
- Нам нельзя оставаться в городе! - крикнул один из высоких
гостей. - Мы... мы, - он запнулся.
- Почему это вам нельзя оставаться в городе? - возразил Ляш. -
Непонятно, прошу вас, объяснитесь. Наоборот, вам было бы естественней
остаться. - Он выговорил эту фразу медленно, выделив слово "вам".
- Мы не можем спокойно сидеть в крепости, генерал, если на наших
глазах гибнут женщины и дети, - сказал Вагнер.
- Вы думаете, женщины будут себя чувствовать лучше, если на их
головы обрушится огонь русской артиллерии? Прорваться сквозь армейские
части трудно. - Отто Ляш снова насмешливо оглядел нацистов. - Еще
хуже, если они попадут под гусеницы танков.
Все нацисты дружно изобразили на лицах благородное негодование.
- Ночью противник не разберет, где женщины и дети, а где солдаты!
- Ляш встал. - Перед вами, господа, мне скрывать нечего. Недавно я
предлагал главнокомандующему свой план: ночью прорваться на запад
всеми силами гарнизона. По-моему, это превосходный выход из весьма
щепетильного положения. Как военные, мы не уроним славы немецкого
оружия, а как немецкие патриоты - сохраним город и жизни многих и
многих людей.
- Если таково ваше мнение, генерал, - прервал Фердинанд Гроссхер,
- то почему...
- Наш обожаемый фюрер думает иначе...
- Черт возьми, фюрер не знает нашего положения! - выкрикнул
Фидлер и тут же осекся.
Вагнер бросил на него тяжелый взгляд своих блеклых глаз.
Воцарилось молчание.
Да, многие боялись взгляда грозного кенигсбергского крейслейтера
Эрнста Вагнера. Всех нацистов, возвращенцев из Пиллау, он считал
дезертирами и обращался с ними надменно и пренебрежительно.
Сбежавшие из Кенигсберга в ту памятную ночь наци и сам Гроссхер
не верили в героизм своего коллеги Вагнера. Они были убеждены, что
остался он в городе случайно: "Опоздал на последний транспорт".
- И долго вы, генерал, собираетесь защищать Кенигсберг? - нарушил
молчание Гроссхер. - Сколько солдат сейчас под вашим командованием?
- Могу сказать одно: исход предрешен, - ответил Ляш, - время, в
течение которого мы сможем защищать крепость, измеряется часами. А
солдаты, сколько их? Не знаю. Может быть, шестьдесят тысяч, а может
быть, двадцать...
- Ну, а дальше, когда ваши часы истекут? - нахмурясь, спросил
Вагнер.
Комендант промолчал.
- Если бы мы находились на западе и нашими противниками были бы
американцы или англичане, - продолжал Вагнер, - я, пожалуй, поддержал
бы капитуляцию, генерал. Больше того, я сказал бы англосаксам: добро
пожаловать на германскую землю. Но мы окружены русскими. Как приказал
фюрер, пусть русские получат только прах. - Последние слова Вагнер
словно выплюнул.
- Капитуляция - предательство! - исступленно закричал Фидлер. -
Национал-социалистская партия не может согласиться на сдачу
Кенигсберга. Мы до конца выполним свой долг перед фюрером и народом!
Вы пораженец! Мы знаем, что вы болтали с генералом Мюллером,
достаточно и одной десятой того, что мы слышали. Я требую назначения
нового коменданта. Благодарите русских, генерал, если бы не штурм,
то... - Рука его выразительно сжалась, как будто на горле Ляша.
На поясе Фидлера, совсем как у имперского комиссара Коха,
болтались два пистолета.
- Господа, у меня нет больше времени. - И Ляш, надменно сжав
губы, посмотрел на Фидлера, которого презрительно называл "пожарным
генералом". Фидлер, по профессии инженер-строитель, несколько лет
после прихода Гитлера к власти работал участковым пожарным инспектором
и вдобавок имел магазин пожарного оборудования.
Ляш снял с вешалки потертое кожаное пальто с серебряными витыми
погончиками, надел его, подпоясался ремнем. Все это он делал медленно,
преодолевая усталость. Сейчас ему как-то особенно отчетливо
представилось, что выспаться он сможет, вероятно, только в плену.
- Обсудите план прорыва с полковником Зюскиндом! - засунув руки
глубоко в карманы пальто, приказал Ляш. - План должен быть у меня
через два часа.
В подземелье настроение становилось все тревожнее. Гул сражения
теперь проникал и сюда сквозь толстые железобетонные стены. При
взрывах снарядов и авиабомб головы нацистов втягивались в плечи. У
грузного Гроссхера всякий раз подгибались колени.
- Господин генерал, господин генерал! - прозвучал голос дежурного
офицера. - Господа, пропустите связного к генералу.
Нацисты молча расступились. В комнату вошел пожилой офицер в
обгоревшей пропыленной шинели.
- От майора Шмоцке, - козырнув, он передал коменданту желтый
глянцевый пакет.
- Как там, наверху, лейтенант? - разрывая пакет, спросил Ляш. -
Туман, дождь, солнце?
Офицер удивился. Стараясь припомнить, какая была погода, он
машинально провел ладонью по лбу. Пот, пыль и копоть смешались,
образуя грязный след.
- Простите, господин генерал, - виновато ответил он, - не
приметил, не помню.
- Как сражаются наши доблестные солдаты, дорогой лейтенант? -
спросил связного Вагнер.
- Разве можно сражаться с ураганом, - офицер пожал плечами, - или
с наводнением? Люди сходят с ума. Женщины поднимают белые флаги,
вырывают оружие из рук солдат.
- Вы лжете! - крикнул Фидлер, хватаясь сразу за оба пистолета.
Офицер даже не посмотрел на него.
Фердинанд Гроссхер отстегнул от пояса алюминиевую фляжку и пил,
не обращая внимания на косые взгляды
- На западном и северном участках противник достиг центральной
части города, - стараясь не выдать волнения, произнес генерал Ляш. Он
склонился над планом, лежавшим на столе. Красным карандашом очертил
небольшой участок вокруг королевского замка. - Вы представляете,
господа, что это значит? - устремив кончик карандаша во двор
средневековой крепости, генерал испытующе посмотрел на нацистов. -
Здесь все, что у нас осталось.
...Миновала еще одна трудная ночь. От горящих где-то поблизости
танков на Парадной площади все время было светло. Настало утро
девятого апреля. В центре города бои продолжались без передышек.
Около полудня в подземелье генерала Ляша погас свет.
Растерявшиеся штабные офицеры долго не могли найти свечей.
Предполагали, что провода повреждены взрывом авиабомбы. Батарея
большой емкости находилась в подвалах центрального телеграфа против
замка. Током от этих аккумуляторов можно было из штаба генерала Ляша
взорвать любой замаскированный объект.
Вскоре в штабе стало известно о взятии советской пехотой
телеграфа. На очереди стоял королевский замок.
Новое совещание опять кончилось ничем. Гроссхера на совещании уже
не было: его убили в ночной схватке. Крейслейтеры, оставшиеся в живых
после неудачной попытки прорваться на запад, отвергли капитуляцию.
От фюрера поступали указания: во что бы то ни стало держать
Кенигсберг. Однако дело сейчас было не в приказе фюрера - просто не
было другого выхода. Охваченные звериным страхом, нацисты хотели ценой
многих и многих жизней продлить хотя бы ненадолго свою жизнь.
Обозленные крейслейтеры с бранью покидали бункер коменданта.
- Вас русские повесят на первом фонаре! - с вызовом крикнул
кто-то генералу Ляшу. - Вы не лучше нас.
- Я не замешан в ваших делах, - сдержанно возразил генерал. - Я
только солдат.
- Только солдат - как бы не так. У вас короткая память. Ваше
рыльце основательно в пушку, генерал, вы немало насолили русским на
севере. Как никто другой, вы всегда точно выполняли приказы фюрера.
Крейслейтер Вагнер задержался у порога комендантской комнаты.
- Вы полагаете, генерал, я не понимаю, что война проиграна?
Ляш взглянул вопросительно.
- Признаюсь. Ваша категорическая позиция...
- Я против капитуляции только потому, что каждая минута нашего
сопротивления помогает спастись многим настоящим немцам, - прервал
Ляша Вагнер. - Они должны надежно спрятаться в Германии или отдать
себя в руки западных держав... Я вижу по вашему лицу... для вас это
безразлично. Стоит ли беспокоиться о наци. Но, генерал, - Вагнер
повысил голос, - кто без нас организует народ? Кто подымет немцев на
новую войну? Кто уничтожит всех евреев во всем мире? Вы думаете, с
этим справятся дохлые социал-демократы?.. Нет, так просто мы не
уступим своего места, как бы не так! - он перевел дыхание. - Я верю,
что немцы расправятся с большевиками прежде, чем мир станет красным. У
неполноценных народов мы можем кастрировать волю. Мы... мы... - На
губах крейслейтера выступила пена. - Вспомните, генерал, величайший из
немцев поставил на карту свою драгоценную жизнь во имя
национал-социализма.
- Кто будет спасителем Германии, мне все равно. Я буду его
поддерживать, - хладнокровно отрезал Ляш, - но я удивляюсь вам,
крейслейтер. Вы, именно вы, наци, намерены спасать Германию. Вам не
кажется, что этого не допустят не только наши враги, но и наши друзья?
- Вы вычеркнули нас из жизни, генерал, - с бешенством продолжал
Вагнер, - рано вычеркнули! Мы еще придем и, поверьте, будем
беспощадны.
- Выпейте воды, - с едва ощутимой снисходительностью предложил
комендант, - нервы надо беречь...
- Свои берегите, - огрызнулся Вагнер и, резко повернувшись, вышел
из комнаты.
Генерал Ляш, передернув, словно в ознобе, плечами, тяжело
опустился в кресло.
Дежурный офицер доложил о потере связи со штабом кенигсбергских
ополченцев. Штаб находился в королевском замке.
Из подвала университета позвонил командир 69-й пехотной дивизии
полковник Фелькер.
- Господин генерал, - услышал комендант, - боеприпасы кончились.
Прошу указаний.
- Хорошо, - ответил Ляш, - указания вы скоро получите. На
боеприпасы не надейтесь.
Надо принять решение. Азы военного искусства, крепко вбитые в
генеральскую голову, приказывали ему капитулировать.
"Напрасно разрушается город, напрасно гибнут люди", - думал он.
В то же время его душила злоба: генерал Отто Ляш не смирился, о
нет. Он хоть сегодня был бы рад начать подготовку к новой войне с
русскими коммунистами. И чем скорее кончит войну Германия, тем скорее
она сможет снова воевать.
Ляш вызвал к себе начальника штаба фон Зюскинда.
- Дорогой полковник! - торжественно начал генерал. - Надеяться на
чудо могут только враги Германии. Озарения фюрера больше меня не
устраивают. Я принял решение - сложить оружие. Время работает не на
нас, оно пожирает нас.
Как только офицеры узнали о решении коменданта, в штабе поднялся
переполох, все встало вверх дном. В штабе суетились, рвали и жгли
документы. Непрерывно работали спускные клапаны ватерклозетов -
штабные чины прятали концы в воду.
Никто не думал об обороне. Офицеры лихорадочно упаковывали свои
пожитки. Каждый думал только о себе. Бои на улицах города еще
продолжались, но штаб ими уже не руководил.
Наступили последние часы обороны Кенигсберга. После каждого удара
советской артиллерии по укрепленным домам немецкие солдаты и офицеры
бросали оружие, сдавались в плен.
Около девяти часов в подземелье коменданта крепости появились
советские парламентеры во главе с начальником штаба одной из дивизий
полковником Яновским.
Не успели закрыться за ними двери, как длинная фигура "пожарного
генерала" с кобурами у пояса неожиданно возникла перед часовым,
охранявшим дверь комендантского пункта. Часовой преградил ему вход и
вызвал дежурного офицера.
Фидлера к генералу Ляшу не допустили.
- Генерал Ляш - предатель! - истошно вопил Фидлер, размахивая
пистолетами. - Я уполномочен расстрелять всех изменников вместе с
комендантом крепости. Я уничтожу всех, я запрещаю капитулировать!..
Покричав, Фидлер ушел.
По требованию полковника Яновского Отто Ляш в своей подземной
комнате подписал документы. В двадцать один час тридцать минут приказ
разослали командирам частей.
Офицерам и солдатам кенигсбергского гарнизона гарантировалась
жизнь, сохранение личного имущества, питание, медицинская помощь
раненым, достойное солдат обращение. Ночью десятого апреля пленные
офицеры штаба во главе с Отто Ляшем шли по горящим улицам города в
штаб советского командования под охраной советских автоматчиков.
В брошенном подземелье ветер гонял по коридору обрывки бумаг,
раскачивал на стене в комнате генерала Ляша портрет человека с
выпученными глазами и черным пятном усиков. А на столе из-под цветной
попонки сиротливо выглядывал забытый фарфоровый кофейник.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕННОСТЕЙ
Только на четвертые сутки удалось супругам Хемпель покинуть дом
Готфрида Кунце.
Супруги Хемпель шли по улице, где все напоминало о жестоких
схватках. Вот перевернутые взрывом зеленые вагоны узкоколейки;
маленький паровоз-кукушка стоял вертикально, словно собачка на задних
лапах. Разрушенные горящие дома, изувеченные, вверх колесами, трамваи,
неубранные тела убитых. В городе пылали пожары. Клубы густого черного
дыма плотной завесой закрывали небо. Коричневая пыль медленно оседала
на улицах, на обнаженных деревьях, на лицах прохожих... Люди
задыхались от едкого тумана, от него першило в горле и выступали на
глазах слезы.
Из окон, дверей и балконов торчали самодельные белые флаги, на
древке от половой щетки болтались простыня, салфетка, просто носовой
платок. Белые флаги были водружены и на уцелевших домах. "Сдаемся" -
кричали они со всех сторон. "Мы сдаемся! Пощадите!"
Совсем нелепо выглядели сегодня рекламные тумбы с цветными
афишами.
Не успели отгреметь выстрелы, а на улицах разрушенного города
появились беженцы. Люди, понурившись, уныло брели в поисках жилища. На
их лицах застыли отчаяние и покорность. Трудно понять, что руководит
ими: бесконечные потоки горожан шли навстречу друг другу - одни
покидали негостеприимные места, другие искали там пристанища.
Переселенцы тащили на самодельных тележках уцелевший от
бомбардировки и пожаров домашний скарб. Здесь и маленькие арбы, тачки,
карликовые телеги, просто ящики на железных колесиках. Среди убогих
самоделок крытые цветным дерматином детские колясочки выглядели
аристократически.
Груженную скарбом телегу тащили за дышло двое взрослых. Подростки
толкали сзади, девочка, уцепившись одной рукой за юбку матери, другой
прижимала куклу.
В уличном потоке преобладали женщины, дети, старики. Одежонка на
переселенцах небогатая, старая и какая-то однообразно-серая. Зато все,
от мала до велика, тщательно кутали шеи чем-нибудь теплым: платком,
обрывком пледа, а то и просто тряпкой. Небритые мужчины в каскетках с
матерчатыми козырьками тащили на спинах узлы. У многих на поясах
болтались алюминиевые котелки.
Увидев на улице советского офицера, они снимали кепи и вежливо
кланялись.
В сером, неприглядном потоке выделялись чопорной чистотой
черно-белые монахини с постными лицами и дородные ксендзы с белыми
круглыми воротничками.
Профессор заметил в небольшой нише дубовую дверь, украшенную
вычурной резьбой. Это была превосходная старинная работа. Посередине
бронзовый орел держал в лапах тяжелое кольцо, а по краям переплетались
фантастические цветы. Наличники по сторонам двери изображали
полуобнаженных бородатых воинов со средневековым оружием. Наверху -
герб Кенигсберга, внизу - затейливый орнамент и ощеренные львиные
морды.
- Дверь - настоящее произведение искусства, а домишко невзрачный,
- сказал профессор жене, - дешевые квартирки с удобствами под
лестницей. Однако, - добавил он, приглядевшись к старому дому с
бельведером, орнаментированным в стиле барокко, - если фасад очистить
от пыли...
Он оживился и, проворно вынув из кармана небольшое увеличительное
стекло в янтарной оправе, с которым никогда не расставался, принялся с
интересом исследовать лапы бронзового орла.
Дверь с шумом распахнулась. Профессор едва успел отскочить в
сторону. Его глазам представилось странное зрелище: несколько
разгоряченных полуодетых женщин изо всех сил удерживали высокого
толстяка. Лицо у него наглое, упитанное, волосы спутаны, он шумно
дышал, раздувая широкие ноздри. На нем был поношенный короткий пиджак,
явно с чужого плеча, и штаны, отвисшие сзади, протертые на коленях. На
ногах - большие башмаки.
Грязно ругаясь, толстяк старался вырваться, но женщины не
уступали. Они крепко держали его за руки, за одежду. Когда мужчина
повернулся, профессор узнал его. Это был штурмбанфюрер Эйхнер.
- Вот погоди, русские вырвут твой поганый язык, - кричала молодая
простоволосая женщина, - многих ты заставил страдать! - Одной рукой
она держала нациста, другой старалась застегнуть кофточку.
- Этот негодяй орал на всех перекрестках: "город неприступен", и
доносил в гестапо на тех, кто хотел вовремя эвакуироваться, - голосила
старуха с синим мясистым носом. - Он наш сосед, я помню всех, кого он
погубил. Есть ли после этого бог?
Штурмбанфюрер изо всех сил старался высвободиться. Он лягался,
бодался, но все напрасно.
- Офицер, русский офицер! - закричала женщина в полосатом платке,
наброшенном на голые плечи. - Он поджег наш дом. Это наци, гитлеровец:
арестуйте его!
- Помогите, помогите, он вырывается! - пронзительно завопила
старуха.
Профессор Хемпель хотел вмешаться, но фрау Эльза крепко держала
мужа.
Несколько вооруженных советских солдат и офицеров с красными
по
...Поділитися у соцмережах
