Жанр: Анекдоты
На затонувшем корабле
...да выскочил Эрнст
Фрикке. Тяжело дыша, он прислонился спиной к высокому гранитному
фундаменту и несколько мгновений простоял неподвижно.
Но вот Эрнст заметил пузатую бочку с дождевой водой. Он бросился
к ней. Долго и жадно пил пригоршнями.
Над головой Фрикке то и дело завывали артиллерийские снаряды,
проносились самолеты, но он оставался безучастным.
Однако легкий скрип двери заставил его мгновенно обернуться -
лицо сразу изменилось, стало жестким и хищным. Но это опять был ветер.
Рука эсэсовца, напряженно державшая пистолет, обмякла, он снова приник
к холодным камням.
А в небе снова гул. Волна тревожного рокота быстро нарастала.
Эрнст Фрикке поднял голову: бомбардировщики летели над самыми
вершинами сосен. Были видны авиабомбы под брюхом. На фюзеляже алели
звезды.
Фрикке словно сошел с ума. С ругательствами он выпустил вверх все
заряды своего вальтера. Огромная тень самолета на миг накрыла его.
Сотрясая воздух, мощные машины промелькнули над песчаной косой и
скрылись вдали.
Эрнст Фрикке долго размахивал пистолетом. Заметив, что рукав в
крови, он снял пиджак и, ворча, принялся отмывать рыжие пятна.
x x x
За домом тонкоствольные сосны торчали, словно редкая щетина.
Надежно укрыться здесь было трудно. Дважды, заслышав шаги, Фрикке
бросался на землю, пережидая опасность. В первый раз по дороге прошли,
смеясь и громко разговаривая, вооруженные советские солдаты. Потом его
испугал паренек в штатском, судя по всему - рыбак-литовец; за ним,
принюхиваясь к следам, пробежала собака.
Чуткий и осторожный, как зверь, крался эсэсовец по древним дюнам.
Вскоре ему преградили путь густые и низкорослые заросли карликовой
сосны. Лесок взбирался на песчаные холмы. Пробраться сквозь заросли,
казалось, было под силу только собаке или дикому кабану. Здесь Энрст
почувствовал себя в безопасности. Он медленно продирался сквозь
зеленую чащу и, отводя руками колкие ветви, поднимался все выше и выше
на холм.
Вот и вершина холма: отсюда хорошо виден поселок на берегу
залива. С другой стороны - бесконечная линия гладкого морского берега.
Зоркий глаз Фрикке отыскал красную крышу дома, где совсем недавно он
расправился с двумя литовцами. На юге, между двумя песчаными мысами,
должен был находиться Ниддэн - маленький курортный городок.
Тут же, на вершине дюны, он заметил какие-го сооружения. Да, на
цементном фундаменте стояла разбитая пушка. В песке валялись медные
гильзы от снарядов, зеленые солдатские каски, противогазы.
Фрикке сел на край бетонной площадки и сжал руками голову.
Неожиданно ему вспомнилась мемельская гимназия. Двенадцатилетний
мальчишка, он сидит в классе на уроке географии. Учитель рассказывает
о дюнах. Когда-то на этой косе песчаные холмы "прошли" через поселок.
Дома были засыпаны, жители остались без крова. Перед глазами встали
рисунки в руках учителя: из песка торчат кирпичные трубы, верхушка
каменной изгороди...
Сегодня, в солнечный день, холмы ослепительно белого песка резко
оттенялись зеленовато-синими водами залива. Эрнсту Фрикке казалось
странным: идет война, рушится великая Германия, а белые, сверкающие
холмы там, где человеческой руке не удалось их задержать, продолжают
свою вековую поступь
Да, рушится великая Германия. А он, Фрикке, остался один в тылу
противника. Что же делать?.. Пробиваться к своим на запад? Попадешь в
плен, будет еще хуже. Его обманули: на востоке вместо почестей и
богатства ему грозят нищета и смерть. Разделить лишения вместе со
своим народом? Благодарю покорно! Остаться, не чувствуя за спиной
поддержки гестапо, национал-социалистской партии... Нет, это не по
вкусу Эрнсту Фрикке.
Самое разумное - переждать за границей: в Швеции, в Южной
Америке. Но для этого необходимы деньги. Жизнь без денег - что трубка
без табака. Несколько сот марок, что случайно остались в кармане, в
счет не шли.
Деньги... Надо добыть их любой ценой. Проклятье! Он совсем
недавно держал в руках огромное состояние. Да, да, состояние, и в
самой твердой валюте: планы захоронения сокровищ, которым нет цены! И
все оказалось на дне моря! Нет, не на дне моря, а в каюте погибшего
парохода. Да, в каюте номер двести двадцать два.
И об этом никто не знает.
Надо достать со дна моря списки и планы. Отыскать спрятанные
драгоценности. Он-то уж сумеет превратить их в деньги! Это верный,
хотя и трудный путь.
О том, как он будет жить на чужой земле, Эрнст не беспокоился -
литовский паспорт у него в кармане. Недаром его готовили в
волки-оборотни.
Но сначала он возвращается в Кенигсберг к дяде, может быть, у
него остались копии планов. Фрикке ожил.
"У дяди в руках все нити. Итак, жребий брошен. Эрнста Фрикке нет.
Я Антанас Медонис - антифашист, сидевший в концлагере".
Утопая по щиколотку в песке, он двинулся к морю. Вот оно, снова у
его ног. Лениво накатываются волны. Море неумолкаемо шумит.
Однообразно и резко кричат чайки, кружась над водой. Песок, сверкая на
солнце, слепит глаза. Только у самой воды он темный и плотный. Здесь
кто-то совсем недавно проехал на велосипеде, узорчатый след шин ясно
отпечатался на влажном песке.
Далеко за горизонтом курились едва видимые дымки пароходов. "Что
делается там, в другом мире?" Всего триста километров - один час на
самолете, и перед тобой Швеция, страна, где нет войны, нет гнетущего
страха за свою жизнь, нет русских... Но деньги! Всеми правдами и
неправдами надо добыть денег.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
МЫ ТРОЕ: Я, БОГ И Я
Шоссейная дорога упиралась в берег пресноводного залива и круто
поворачивала на север. Здесь, среди высоких сосен, расположился
маленький курортный городок с кирхой, аптекой, гостиницей у самого
берега залива, двумя ресторанчиками...
Фрикке остановился у старого деревянного дома на окраине. Окна
без стекол и парадная дверь наглухо забиты досками. В красной чешуе
черепичной крыши проглядывают стропила. Вокруг ни души, ни звука.
Где-то далеко, на другом конце города, тоскливо выла собака.
На потемневшей стене фасада белела четкая немецкая надпись:
"Опасно - мины", и немного ниже другая: "Немецкие женщины и девушки!
Евреи - ваша гибель".
Перед домом - маленький палисадник; на клумбе, пригретые солнцем,
уже расцвели желтые и белые нарциссы.
Калитка во двор распахнута настежь. Здесь валяются в беспорядке
ржавые ведра, несколько грязных эмалированных кастрюль. Из открытой
двери сарая видна полосатая спинка шезлонга.
Между булыжниками мощеного двора жадно пробивается к солнцу
зеленая травка. На крыше сарая Фрикке заметил большое бамбуковое
удилище.
"Хорошо в заливе ловится окунь..." - он вспомнил свои воскресные
поездки с дядей на косу Курише Нерунг. В рыбачьем поселке они нанимали
лодку и отгребались подальше от берега. За два часа они вдвоем
налавливали целое ведро больших серебристых окуней. Ах, как они
хрустели на зубах, поджаренные тетей Эльзой! Фрикке почувствовал
приступ голода и выругался.
И вдруг Фрикке чуть не захлебнулся слюной. "Черт возьми, где-то
жарят ветчину, - сразу решил он. - Ручаюсь головой, это так. - Он
раздул ноздри. - Да, да, яичница с ветчиной, и жарят здесь, в этом
доме".
Эрнст Фрикке замер: из трубы деревянного домика курился дымок,
едва заметный в синем весеннем небе
"Враг или друг? - промелькнуло в голове. - Только враг. Запомни,
Эрнст, с сегодняшнего дня у тебя нет больше друзей. Будь осмотрителен
и осторожен!"
Однако Фрикке сразу успокоило то обстоятельство, что дом был
заколочен. Значит, тот, кто сейчас топит печь, прячется. Это хорошо.
Он обошел дом еще раз и легонько толкнулся в заднюю дверь.
Неожиданно она подалась вместе с крест-накрест прибитыми к ней
досками. Фрикке оказался в небольшой прихожей, заваленной всяким
хламом. Он прислушался. Тихо. Однако запах яичницы чувствовался здесь
сильнее. Следующую дверь, как оказалось - в кухню, Фрикке отворил
рывком. От плиты метнулась человеческая фигура, застывшая при грозном
окрике.
Это была толстая женщина в цветном купальном халате,
по-старушечьи повязанная платком, как принято в литовской деревне. Не
снимая пальца с курка, он подошел и сорвал платок.
- Вот как, это ты, Ганс? - Фрикке брезгливо отбросил платок.
- Да, это я, - заикаясь, ответил ряженый. - А ты Эрнст! Как ты
меня напугал. Убери пистолет, он ведь, наверно, не на предохранителе.
- М-да, - пряча "Вальтер" в карман, промычал Фрикке. - Маскарад
не гениален. Попадись ты под веселую руку русским солдатам... хотел бы
я видеть эту картину. - Эрнст раскатисто захохотал, оглядывая
полнотелую, евнухоподобную фигуру неожиданно встретившегося приятеля
по разведшколе. - Однако, - он потянул носом, глядя на шипевшую в
сковородке яичницу, - аппетитные запахи, я голоден. Ну, здравствуй!
Они пожали друг другу руки...
- Дай-ка сигарету, Ганс, я умираю без курева. Накормил ты меня на
славу, не могу отдышаться. Последний раз я ужинал еще в Пиллау двое
суток назад.
- У меня только американские "Честерфилд", из старых запасов.
Фрикке жадно выхватил сигареты и торопливо стал чиркать спичкой.
Затянувшись, он блаженно откинулся на спинку кресла.
Они сидели в небольшой столовой с окнами во двор. Пол в комнате
паркетный, посередине - стол на толстых ножках в виде львиных лап,
стулья с высокими спинками. Камин, сложенный из кирпича, с затейливой
кованой решеткой. В углу - огромный дубовый буфет старинной работы.
- Ты неплохо устроился, Ганс, - промурлыкал разнеженный Фрикке.
- В этом доме, наверно, принимали курортников, - заметил Ганс
Мортенгейзер. - Одних халатов я нашел десять штук, и все одного цвета.
Что-то вроде небольшого пансиона.
- Куда ведет та дверь? - кивнул Фрикке.
- Там моя спальня. Остальные комнаты пустуют.
- Значит, ты не успел вовремя удрать на запад из своего лагеря и
решил переждать время здесь?
- Комендант, мой начальник, разрешил мне покинуть лагерь только
после ликвидации... - Он запахнул полы халата из махровой ткани,
укрывая толстые ноги. - Утром, ровно в восемь, я должен был закончить
все дела, а ночью ворвались русские, и я едва успел унести ноги. - Он,
словно в ознобе, повел плечами. - Что делать, пропускная способность
печей нашего крематория была весьма невелика.
Фрикке зевнул.
- Оставим эти технические подробности. Ты мне скажи, с какой
целью ты захватил этот особняк?
- Я жду возвращения нашей доблестной армии.
- Что?! - Лицо Фрикке выразило искреннее удивление. - Ты не
шутишь?
Заплывшее жиром веснушчатое лицо эсэсовца вдруг стало напыщенным.
- Пока жив хоть один немец, Германия не прекратит войну, - изрек
он, погрозив буфету пухлым белым кулаком. - Я думаю, русские
почувствуют еще не раз на себе немецкое оружие... новое немецкое
оружие. Так сказал фюрер. Хайль Гитлер!
- Послушай, мы-то с тобой можем быть откровенными... - Фрикке
налил в стакан тминной водки и выплеснул в горло. - Неужели ты не
понял, что сейчас каждый заботится только о своей шкуре? Забудь ты о
фюрере и его оружии. А будешь вспоминать - тебя же повесят.
Повторяется обычная история - горе побежденным!
Бабье лицо Ганса покраснело. Он вскочил с кресла и, прыгая на
коротких толстых ножках, завизжал:
- Предатель!.. Ты не товарищ мне больше... Тебя купили!..
- Замолчи, болван! - Фрикке стукнул кулаком по столу. - Твой
поросячий визг слышен за километр... Я думал, ты притворяешься, - с
недоброй улыбкой добавил он, помолчав. - Видит бог, я хотел
по-товарищески поговорить с тобой. Хотел взять тебя компаньоном в одно
выгодное дело. Тогда ты, возможно, и сохранил бы жизнь. Но теперь я
раздумал.
Мортенгейзеру стало не по себе от этих слов и тона, каким они
были сказаны. Он выпил без всякого удовольствия и закашлялся,
разбрызгивая слюну.
- Не сердитесь на меня, Эрнст, - промямлил он. - Последние дни я
совсем потерял голову. Все рушится, тонет, не знаешь, за что
ухватиться. А как раз сейчас мне особенно хотелось бы пожить, вырыть
себе уютную норку... - В глазах у него затрепетал тревожный огонек.
В какой-то миг Эрнсту Фрикке пришло в голову, что приятель его
уже вышагнул из жизни, он только кажется живым, говорит, ходит, пьет,
ест. На самом же деле он мертв или, во всяком случае, стоит одной
ногой в могиле. Он даже посмотрел на него с сожалением, как обычно
живые смотрят на умирающего.
- Именно сейчас? И почему это?
- Тебе, наверно, покажется смешным... - Ганс запнулся, - но я...
полюбил девушку.
- Ты полюбил девушку! И сейчас думаешь об этом? Нет, ты просто
идиот, ты действительно спятил. А потом - ты и любовь... Ладно, -
миролюбиво заключил Фрикке, - каждый по-своему карабкается в жизни. -
Он нащупал в оконной раме щель, из которой немилосердно сквозило. -
Скажи-ка мне, - помолчав, начал он снова, - много ли у тебя запасено
еды? Сколько дней мы смогли бы продержаться, не выходя отсюда?
Толстый эсэсовец засмеялся. Смех был жалкий, принужденный.
- Еды на месяц хватит. - Он искоса посмотрел на приятеля. - Есть
деликатесы: английское печенье, польская ветчина. Я поделюсь с тобой,
Эрнст.
- Запаслив ты, брат. Недурно... Ты привез все это на машине? На
себе столько не приволочешь, правда? - Фрикке еще раз посмотрел на
щель в оконной раме и пересел подальше от окна, чтобы не простудиться.
- Да, я нагрузил "оппель-адмирал". Я давно готовился к
эвакуации... - Ганс вздохнул.
- А машина где?
- Спрятал в сарае. Она хорошо замаскирована, могу поспорить - не
найдешь.
- Молодец. А что у тебя в этом чемодане?
- Приемник. Я регулярно ловлю выступления нашего фюрера, - он
как-то виновато посмотрел на приятеля. - И сухие батареи.
- Ну-ка, настрой на музыку: послушаем Швецию.
Ганс послушно открыл крышку кожаного чемодана, покрутил ручки
мясистыми пальцами с крашеными в темно-красный цвет холеными ногтями.
Приемник донес звуки рояля, и Фрикке уселся поудобнее. Он вновь
ощутил прелесть земного существования. Да, жизнь прекрасна, стоит
бороться за нее. Нервное напряжение утра проходило, его постепенно
вытеснили тепло, водка, музыка.
Итак, завтра в Кенигсберг. На машине? Конечно. Весь запас
продовольствия он возьмет с собой. Только бы дядя оказался живым, а уж
он-то, Эрнст Фрикке, сумеет воспользоваться его секретами. "Надо
торопиться, пока всюду полная неразбериха. Запомним твердо: теперь я
литовец Антанас Медонис. Но что делать с Гансом? У нас разные пути. Я
одинок и беден, у Ганса богатые родители. Богатые, а вместе с тем он
еще безусым гимназистом был на содержании у одной особы
неопределенного пола, - вспомнил Фрикке. - Слякоть, размазня. Верить
ему нельзя. Кривая палка не отбрасывает прямой тени. И такой тип будет
знать, что я остался здесь, у русских..."
Фрикке непрерывно курил. Массивная пепельница с рекламной
надписью, приглашающей пить только светлое пльзеньское пиво, была
засыпана пеплом и завалена окурками.
- Тебе приходилось убивать людей? - закашлявшись от дыма,
наконец, спросил он приятеля.
Мортенгейзер поднял брови.
- При моей должности... ты меня удивляешь, Эрнст. Наш лагерь был,
правда, не из больших, но три сотни человек в лучший мир мы отправляли
ежедневно.
- Я не о лагере, я спрашиваю о тебе. Убил ли ты хоть одного
человека своей рукой?
Ганс Мортенгейзер обиженно выпятил нижнюю губу.
- Ну, конечно, я уничтожил по крайней мере сотню. Я никому не
давал спуску. Заключенные боялись меня. Малейшую провинность я
наказывал смертью. Убить человека просто - это пустяк. - Эсэсовец
оживился. - У меня был свой метод. Приведу тебе такой случай.
Сверкая дорогими перстнями на пальцах, жеманясь, Мортенгейзер
чиркнул спичкой по полированной поверхности стола и зажег сигарету.
- Не понравился мне один из поляков, у него был какой-то излишне
жизнерадостный вид. Я приказал этому счастливчику повеситься. Дал
веревку, молоток и гвоздь и запер его.
- И что же?
- Через полчаса повесился. Он хорошо знал, что значит ослушаться
меня. Перед смертью просил передать письмо жене. Я передал... в
лагерный сортир. - Он захохотал. - А другому мерзавцу, еврею, я вложил
в рот ампулу с ядом и заставил разгрызть. Через минуту он умер.
- А тот знал, что в ампуле яд?
- Конечно. Но он тоже догадывался, что его ждет в случае
ослушания. - Мортенгейзер расхохотался, словно вспомнив что-то очень
смешное, и вытер слюнявый рот. - Знаешь, Эрнст, - мечтательно
продолжал он, - как приятно чувство всемогущества. Ведь я обладал в
концлагере властью бога. Каждую минуту мог вытрясти душу у любого из
этих нечеловеков. Нет, я был выше. Я мог заставить каждого из них
отречься от своего бога.
Мортенгейзер пошевелил ноздрями, вынул небольшой флакончик и,
пролив несколько капель на платок, вытер им лицо и руки.
Эрнст Фрикке почувствовал резкий цветочный запах.
- Привычка, ничего не поделаешь, - спокойно объяснил
Мортенгейзер, заметив пренебрежение на лице приятеля. - Пожил бы в
концлагере среди вонючих скотов, представляю, как ты обливался бы
духами. - И он расхохотался.
- Ничего смешного здесь нет, - оборвал Фрикке, - ты всегда был
бабой и не мог жить без духов и прочей дряни.
Мортенгейзер обиженно умолк.
- Я вижу, Ганс, ты живодер, - заговорил Фрикке, - да еще
хвалишься этим. Черт возьми, убить человека, если это необходимо, ну,
если он тебе мешает или хотя бы наступил на ногу, - я понимаю. Борьба
за жизнь. Но убивать, как ты... От тебя за километр несет мертвечиной.
- Как?! И ты, член национал-социалистской партии, забыл о нашей
великой цели? - Ганс привскочил. - Я удивлен. Мы расчищаем место в
Европе для великой германской расы.
- А ты не думал, что тебе когда-нибудь придется расплачиваться за
такое усердие? Скажи, в твоем лагере сидели русские?
- О-о, их было немало. Для них я не делал исключения, даже
наоборот. Это необходимо для Германии... Но я не виноват. - И
Мортенгейзер с испугом взглянул на изменившееся лицо приятеля. - Фюрер
раз и навсегда взял всю ответственность на себя. Я всегда действовал
строго по инструкции.
Из приемника лилась танцевальная музыка. Фрикке слышал аккордеон,
скрипку, трубу и какие-то ударные инструменты. Сам того не замечая, он
стал постукивать по столу пальцами в такт музыке.
И вдруг, заглушая оркестр, в приемник ворвался властный голос.
Кто-то на хорошем прусском диалекте спокойно сказал:
"К немецким генералам, офицерам и солдатам, оставшимся на
Земланде! От командующего советскими войсками Третьего Белорусского
фронта Маршала Советского Союза Василевского.
Вам хорошо известно, что вся немецкая армия потерпела полный
разгром..."
Мортенгейзер бросился к приемнику, чтобы выключить, но Фрикке
поймал его за полу халата.
- Отставить, дружище, - миролюбиво сказал он, - если тебя не
интересует, дай послушать мне.
Вырвав халат из рук приятеля, Мортенгейзер, ворча, уселся на свое
место.
"...Немецкие офицеры и солдаты, оставшиеся на Земланде! -
продолжал спокойный голос. - Сейчас, после падения Кенигсберга,
последнего оплота немецких войск в Восточной Пруссии, ваше положение
совершенно безнадежно. Помощи вам никто не пришлет. Четыреста
пятьдесят километров отделяют вас от линии фронта, проходящей у
Штеттина. Морские пути на запад перерезаны русскими подводными
лодками. Вы в глубоком тылу русских войск. Положение ваше безвыходное.
Против вас многократно превосходящие силы Красной Армии.
Сила на нашей стороне, и ваше сопротивление не имеет никакого
смысла. Оно поведет только к вашей гибели и многочисленным жертвам
среди скопившегося в районе Пиллау гражданского населения.
Чтобы избежать ненужного кровопролития, я требую в течение
двадцати четырех часов сложить оружие, прекратить сопротивление и
сдаться в плен. Всем генералам, офицерам и солдатам, которые прекратят
сопротивление, гарантируется жизнь, достаточное питание и возвращение
на родину после войны".
- Пропаганда, ложь. Я не верю ни единому слову, - взвился
Мортенгейзер. - Неужели ты можешь слушать это?
Теперь Эрнст Фрикке еще больше уверился, что Ганс заслуживает
смерти. Русские, как считал Эрнст, в первую очередь будут вылавливать
таких, как этот, усердных "исполнителей", и в руках русской
контрразведки он будет опасен.
- Ганс, - произнес он негромко.
- Что тебе, Эрнст? - с удивлением спросил Мортенгейзер. Ему вдруг
захотелось кричать, но слова застревали в горле.
- Подойди ближе. У тебя в кармане иностранная валюта, доллары, -
наугад говорил Фрикке, свирепо глядя на него. - Дай их сюда. - Он
внимательно наблюдал за его кадыком и думал: "Вопрос задан неожиданно.
Ганс должен сейчас судорожно сглотнуть слюну... или по крайней мере у
него непроизвольно задергается веко".
Так учили в школе разведчиков. Но ничего этого не случилось.
К его удивлению, Ганс тотчас безропотно выложил солидную пачку
узеньких зеленых банкнотов.
- Тебе известен приказ фюрера? Ты должен был давно сдать доллары
в Рейхсбанк.
Ганс молчал, слышалось лишь его сердитое, натужное сопение.
- Ты понесешь наказание за свой проступок.
Опять молчание.
- Где ты взял эти деньги?
- Многие заключенные зашивали их в одежду, - пробормотал Ганс
Мортенгейзер.
- А ты присвоил их? - "Надо его прикончить, всех надо прикончить,
кто знает мое прошлое", - билось в голове Эрнста Фрикке.
Мортенгейзер давно заметил: в пиджаке Фрикке что-то подозрительно
оттопыривается. Теперь, когда рука товарища опустилась в карман, он не
выдержал и с криком бросился на колени. Страх его был омерзителен.
Нехорошо усмехнувшись, Фрикке вынул пистолет.
Мортенгейзер вскрикнул гнусаво:
- Пощади, хочу жить!
- Не скули, - Эрнст Фрикке медленно цедил слова. Прозвучал
выстрел.
Скрип открываемой двери мгновенно заставил Фрикке обернуться. На
пороге замерла стройная высокая девушка с волнистыми каштановыми
волосами.
Облако синеватого дыма медленно проплывало по комнате. Остро
запахло пороховой гарью.
ЭРНСТ ФРИККЕ ШАГАЕТ В НОВУЮ ЖИЗНЬ
В столовой у жарко пылавшего камина, засучив рукава полосатой
фланелевой кофточки и повязав вокруг талии полотенце, хлопотала
девушка. На огне стояла синяя кастрюлька с закопченным боком. В ней
булькало и клокотало, из-под крышки вырывался пар: там варился
картофель. Девушка раскраснелась и казалась воплощением тепла и жизни.
Расходившийся на море ветер сердито выл в чердачных окнах и по
печным трубам, но теперь он не заставлял Фрикке вздрагивать и
испуганно озираться.
Накрытый на двоих стол выглядел нарядно. На белой скатерти,
найденной Фрикке в одном из буфетных ящиков, стояли чистые тарелки,
горела свеча в фарфоровой подставке. На тарелках возбуждали аппетит
своим свежим видом ветчина, копченая рыбешка, гусиная печенка и еще
какая-то снедь. В розовой вазочке торчали кружевные бумажные салфетки.
Из кофейника разносился приятный аромат. Бутылка с тминной водкой и
две рюмки дополняли убранство.
- Вы так устали, Мильда, столько хлопот, - сказал Фрикке, не
сводивший с девушки глаз. Она ему все больше нравилась. Чистенькая,
свежая и скромная. Красивое продолговатое лицо, высокая грудь,
стройные ноги.
- Одну минуту, Антанас, картошка сейчас будет готова. - Девушка
сняла крышку и потыкала картофелину вилкой.
Скоро дымящийся картофель, очищенный ловкими руками Мильды,
горкой лежал в глиняной миске, а девушка сидела рядом с Фрикке.
- У меня очень болит голова, - сказала она, трогая лоб, - но это
пройдет, не обращайте внимания, пожалуйста. Я так рада встретить здесь
земляка. Нет, этого вы не представляете. Вас я буду помнить всю жизнь,
- продолжала девушка, зябко кутаясь в шерстяной платок. - Я столько
пережила за последние дни, Антанас. Раньше я не знала, что такое
нервы, а сейчас мне кажется, будто я опутана ими, словно катушка
электрическими проводами; вы знаете, катушка Румкорфа с зелеными
проводами; я видела ее в школе на уроках физики... И будто через меня
все время пропускают ток.
Эрнсту Фрикке ее слова показались несколько странными, но он не
стал выяснять их смысл.
- Выпьем, Мильда, за этот необычный день. - Подняв рюмку и глядя
в глаза девушки, предложил: - И за будущую встречу.
- Антанас, у меня спокойно на душе, первый раз за долгое время.
Мне хорошо с вами - вы такой сильный и смелый. - Девушка с трудом
выпила содержимое рюмки. - Что-то очень крепкое, - прошептала она,
задохнувшись.
- Вы мне не сказали, Мильда, как вы попали сюда, в этот дом? -
спросил он после молчания.
- Ах, это длинная история. Два года назад мои родители и брат
попали в руки гестапо. Я ничего о них не слышала и решила, что они
погибли. Но в январе наш земляк вернулся из лагеря, где помощником
коменданта был Мортенгейзер. Земляк рассказал мне про отца, они
виделись, работали вместе. Он был еще жив, но очень плох. О матери и
брате он ничего не знал, - девушка заплакала. - Я боялась, что отца
умертвят перед приходом русских, - всхлипывая, продолжала она. - И я
решила помочь... Я пробралась поближе к лагерю. Вокруг него болота,
лес и комары. О-о, Антанас, эти проклятые комары сводили с ума
людей... В деревушке неподалеку я нанялась к трактирщику мыть посуду.
Мне сказали, что в трактир иногда приходит помощник коменданта лагеря,
пьяниц
...Поділитися у соцмережах
