Жанр: Анекдоты
На затонувшем корабле
...свою тетрадку о льдах. Ему удалось туда кое-что
добавить. Он теперь разделил Студеное море на участки по характеру
льдов и понял, пожалуй, теперь, почему холмогорский мореход,
продвигаясь во льдах, выходил на Летний берег, к Никольскому устью.
Как ему раньше не пришла в голову такая простая мысль! Арсеньев все
тверже верил в свою правоту. Он сможет написать руководство к ледовому
плаванию. Еще одна зима на Студеном море - и можно все подытожить.
В один из дней нарочный из отдела кадров принес Арсеньеву бумагу.
Подсебякин срочно вызывал его к себе.
...В коридорах пароходства капитана встретило обычное оживление.
То и дело мелькали знакомые лица. Там, где размещался отдел кадров,
народу толпилось больше.
Сегодня начальник кадров не вдруг принял Арсеньева. Давно
известно, чем чревато ожидание в приемной, - это самый надежный способ
лишить человека уверенности.
Из кабинета Подсебякина выпорхнула молодая женщина. Она была
высока ростом и хороша собой. Кинув на Арсеньева любопытствующий
взгляд, женщина чуть улыбнулась и поправила нейлоновую кофточку.
На этот раз Подсебякин не осведомился у капитана о здоровье его
семьи. Нахмурив жидкие белесые брови, он небрежно сунул ему
стариковскую руку и тут же прихватил из коробки щепотку скрепок.
- Как прошел рейс, товарищ Арсеньев? - не глядя на капитана,
спросил Подсебякин, забавляясь проволочными скрепками. Он соединял их
сухими пальцами в цепочку и разъединял, потом снова соединял.
- В общем вполне удовлетворительно, - ответил Арсеньев.
Он заметил мешки под глазами начальника отдела кадров, бледный,
нездоровый цвет лица.
- Точнее обстоятельства дела, товарищ Арсеньев. Давайте в
процентах плана.
- Ровно сто.
- Но почему ни одного процента перевыполнения?
- Теперь мы охраняем зверя, перевыполнять запрещается.
Начальник кадров несколько смутился. Но тут же его лицо приняло
строгое выражение.
- Это, собственно говоря, безразлично, - сказал он, поправляя
накинутое на плечи пальто. - А вот поломка руля? Вы плаваете во льдах
по научному способу. Хотите писать наставления для опытных капитанов -
и вдруг ломаете руль... Конечно, на лед все можно свалить. Но такие
случаи теперь редки даже в Арктике. А тут, ха-ха, - не удержал
ликования, - ха-ха, пожалуйте, в Студеном море! Недавно я разговаривал
с одним капитаном. Он удивлен вашим невежеством.
- Мне кажется, будет лучше, если вы мнение вашего капитана
оставите при себе. - Сейчас Арсеньев был похож на взъерошенную птицу,
готовую к бою. Он взял папиросу и, постучав по коробке, сунул в рот. -
Но знаете, какой поразительный результат дали мои ледовые прогнозы:
они оправдались почти полностью. Начальник экспедиции дал прекрасный
отзыв, вот посмотрите. - Он вынул из портфеля толстую тетрадь, а из
нее вчетверо сложенный лист бумаги. Арсеньев ожидал увидеть интерес и
внимание на подсебякинском лице - и ошибся.
"А что, если я назначу к этому капитану Лялю? - прикидывал в это
время Подсебякин. - Правильная, пожалуй, мысль. Мне следует побольше
знать про Арсеньева. Ляля молодец, обставит кого угодно. А если она
ему понравится? Нет, вряд ли, этот Арсеньев какой-то ненормальный.
Опасно интеллектуальный капитан. Пишет что-то, его докладные ученые
изучают. А сам наивен, как овца. А если она спутается с кем-нибудь
другим, тогда держись: капитан за все отвечает!" - Он отбросил скрепки
и вынул антиникотиновый мундштук.
Ляля стала в тягость начальнику кадров. Пошли кое-какие
разговорчики. Настал момент, когда певичка должна была исчезнуть с
местного горизонта. "Черт возьми! - пришла ему вдруг новая мысль. - А
что, если я назначу старпомом к Арсеньеву штурмана Брусницына
Несомненная склонность к интригам. Идея!"
Подсебякин не мог простить Арсеньеву истории с Глушковым. Тогда
он получил на партбюро хорошую взбучку. "Ты узнаешь, как жаловаться в
партком! - грозил он Арсеньеву про себя. - Погоди, я тебе отплачу!
Будешь от меня вперед пятками выходить".
- Вы слышали, - Арсеньев поднял глаза на молчавшее начальство, -
это мнение одного из довольно известных капитанов. - Он вынул еще один
документ. - А вот отзыв колхозников о моей работе. - В голосе Сергея
Алексеевича слышалось торжество. - У меня копия. Они обратились даже в
Министерство морского флота. Смотрите...
Начальник кадров со скучающим видом взял документы, быстро
пробежал глазами, положил на стол. "Ишь ты, похвалили колхознички.
Дурак", - решил он про себя.
- Да, вас хвалят. Но не об этом сейчас пойдет речь. Мы с вами
люди государственные, товарищ Арсеньев, а у государственного человека
сердце должно быть в голове, будем говорить прямо. Вы признали вину в
поломке рулевого устройства, не приведя ни одного довода в свое
оправдание. Хорошо, что удалось устранить повреждение. Ваше счастье!
Он злорадно посмотрел на Арсеньева.
Капитан молчал, подрисовывая усы всаднику на коробке папирос. Он
с признательностью думал о старшем механике Захарове. Вспомнил белые
тесемки и улыбнулся.
- А между прочим, - продолжал Подсебякин, - один из моих...
м-м... ваших помощников доложил, что на мостике в момент этого
прискорбного случая вас не было. Командовал второй штурман. Ровно в
полдень вы сошли вниз пообедать. Видите, я все знаю. Удивляюсь
излишнему человеколюбию. - Подсебякин вдруг замолчал, сморщив лицо.
Быстро развинтив мундштук, он выбросил почерневший антиникотиновый
патрон и вставил свежий. - Советую в рапорте начальнику пароходства
указать виновника. Поверьте, я беспокоюсь только о вашей судьбе, -
закончил он покровительственным тоном.
- Не извольте беспокоится, - ответил Арсеньев, вставая. - Я не
стану сваливать вину на своих подчиненных. Произошла поломка - значит,
виноват капитан, вот и все. Я вижу, вас нисколько не интересует моя
работа о льдах. Жалею, что говорил с вами.
- Конечно, я могу заинтересоваться вашими трудами. Я знаю, сам
товарищ Квашнин о них говорил положительно. Но сейчас зачем все это? -
развел руками Подсебякин. - Ведь речь идет о том, что вы покалечили
судно. Работать надо, тогда будет все в порядке. И вообще я считаю,
пусть научными изысканиями занимаются институты.
- А я убежден, что большую пользу могут принести не только
кабинетные выкладки, - вспыхнув, возразил Арсеньев, - и докажу это.
Но, пожалуй, вас я обременять не буду. До свиданья.
- Товарищ Арсеньев, я еще не кончил, - окликнул его Подсебякин, -
вернитесь!
Злорадные, торжествующие нотки в голосе начальника отдела кадров
остановили Арсеньева.
- Мне кажется, ваша деятельность на "Холмогорске" не приносит
пользы ни вам, ни кораблю, - сказал Подсебякин с неуместно слащавой
миной. - Мы с вами люди государственные, будем говорить прямо. Поэтому
я предложил руководству перевести вас на новый, большой теплоход в
порядке, так сказать, выдвижения...
- Я хочу плавать на "Холмогорске", - быстро возразил Арсеньев. -
Плавать во льдах. - Он еще не понял, не ощутил всей силы удара.
- Это вам противопоказано. Я предлагаю кое-что поспокойнее. Новый
теплоход. Будете плавать за границу. Совсем не плохо.
- Мне не нужна заграница! Поймите: я не закончил своей работы! -
не удержавшись, крикнул он.
- Слушайте, довольно о посторонней работе! Она интересует только
вас. Мы не обязаны считаться с капризами, даже капитанскими. Вы
поедете в Швецию и примете новое судно. Оно больше вашего
"Холмогорска" на целых две группы. Это повышение. Кстати, я вам
подобрал буфетчицу - отличная девушка. Будете благодарить. -
Подсебякин показал большой палец.
- А если я откажусь переходить на это другое судно? - Слов о
буфетчице он даже не расслышал.
- Ваше дело. Назначение утверждено. Приказ подписан. Можете
подавать рапорт о вашем несогласии. Рассмотрим. Только советую не
кочевряжиться. За вами числится еще одна неприятная историйка. За
границей. Вы тогда плавали матросом. Скажете, давно? Да, но мы все
помним. Ну, а кроме того, в Польше вы купили тарелку с гербом
какого-то немецкого города. А на гербе - короны. Короны! Политика. -
По губам Подсебякина прошла усмешка.
Странно, но Подсебякин был уверен в своей правоте - такой уж был
человек. Он проявил бурную деятельность, рассылал запросы,
выспрашивал, кого мог, надеясь нащупать слабинки, промахи в жизни
Арсеньева. Но по-настоящему серьезного, за что бы можно было
уцепиться, не находилось, а разные пустяки теперь в дело не шли. Когда
Глушков рассказал начальнику отдела кадров о поломке руля, он понял,
что может лишить Арсеньева самого дорогого - любимой работы.
Подсебякин умел находить больное место у человека.
- Вы занимаетесь ерундой, товарищ Подсебякин! - возмутился
Арсеньев.
- Ерундой?.. - протянул Подсебякин. - Между прочим, вы слышали
печальную новость? - словно невзначай, обронил он. - Товарищ Квашнин
серьезно заболел. Сейчас он в больнице.
- Что с ним? - участливо спросил Арсеньев.
- Говорят, язва желудка. - Подсебякин многозначительно крякнул. -
А может быть, и посерьезнее.
Из кабинета начальника отдела кадров капитан Арсеньев вышел
опустошенным, оплеванным.
"А вдруг действительно в чем-то прав этот Подсебякин? Будь
самокритичен. Может, твоя работа действительно никому не нужна? -
думал Арсеньев. - Нет, - рубанул он воздух рукой, - не может быть! Что
же делать?" Арсеньев бросился в кабинет начальника пароходства.
- Знаю, знаю, зачем прибежал, - улыбаясь, встретил его Лобов и,
подойдя к Арсеньеву, хлопнул по спине. - Ишь, распетушился! Как друга
прошу: выручи, принимай теплоход, сделай рейс, два, а потом опять со
своими льдами обнимайся. Зашились мы с капитанами...
Арсеньев был обескуражен: просят на один рейс. И все же он ощущал
несправедливость.
- Прошу тебя, Вася, не трогай меня. Я привык к своим товарищам, я
должен... - робко попробовал он уговорить Лобова.
Начальник пароходства отстранился от Арсеньева и молча стоял,
барабаня пальцами по столу.
- Всегда ты такой: к тебе с добром, а ты спиной поворачиваешься,
- недовольно сказал он наконец. - Придется ехать, ничего не попишешь.
И то говорят, я тебе поблажки делаю: дружок, мол, учились вместе.
Арсеньев смолчал. Что толку возражать?
Если бы он дал бой по всем правилам, то, наверно, остался бы на
"Холмогорске". В пароходстве его уважали и с ним считались. Поломке
руля во льдах только один Подсебякин придавал серьезное значение. Даже
"Розовые подштанники", начальник инспекции Преферансов, не хотел
затевать дело. Многие всерьез думали, что новое назначение лестно для
Арсеньева. Удар Подсебякина был коварен. Сердце Арсеньева кровоточило.
Он понимал, что Подсебякин отомстил ему. Этот человек дубовой корой
обшит. В самый разгар работы, когда все складывалось так удачно. А год
отсрочки отодвинет завершение книги, Арсеньев почувствовал себя очень
усталым. Он ходил, встречался с людьми, говорил. Но как-то странно
было все, будто он смотрел на себя со стороны и слушал чужие слова.
Постояв немного, он, понурившись, вышел на улицу.
В одном Арсеньев был уверен: все окончится, как надо. У него была
поистине неиссякаемая вера в торжество справедливости. Он снова будет
на своем корабле. Иначе быть не может! Он искренне жалел заболевшего
секретаря обкома, даже не подумав, что Квашнин наверняка помог бы ему.
На вопрос жены: "Что случилось?" - Арсеньев только развел руками.
Вечером они долго не зажигали в каюте свет. Сидели в темноте молча,
забившись в одно кресло.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
В КОНТОРЕ КАПИТАНА ПОРТА
Через три дня после возвращения с тюленьего промысла капитан
Арсеньев выехал в Швецию принимать новое судно. Наташа перебралась к
родным. Потом пароход вышел к берегам Мексики в свой первый рейс. В
Атлантическом океане начались дни плавания, похожие один на другой. И
в море и в портах капитан чувствовал себя неспокойно, тревожно.
Наступило 5 июля - четыре месяца назад умерла дочь... Арсеньев ходил
хмурый. Если бы поговорить с кем-нибудь, поделиться!.. Нет, ему нельзя
распускать нюни, никто не должен его видеть слабым.
Поднимался ли он в штурманскую, смотрел ли на карту, выходил ли
на мостик, глядел ли на лиловое гладкое море - глухая тоска не
отпускала его. Почему спокойна природа? Если бы шторм! Пусть все
содрогается, трепещет вокруг!
Вечером Арсеньев не выдержал, выпил коньяку. Он ведь не был
праведником...
И все получилось неожиданно и безобразно. Сергей Алексеевич сжал
кулаки. Он помнил все до самых мелочей. Он сидел здесь, за этим же
столом. Отяжелел, мысли путались. Но ведь корабль идет! Ты капитан, и
твоя голова должна быть всегда ясна. А если что случится? Судно ведь
только построено, и люди на нем новые, едва познакомились с кораблем и
друг с другом за короткое плавание.
Арсеньев вызвал буфетчицу.
- Алевтина Васильевна, мне чай... Покрепче, пожалуйста. - Он
неловко повернулся и толкнул на столе бутылку. Она упала, что-то
зазвенело, разбилось.
- Пьяных не обслуживаю, - отрезала буфетчица и шагнула к двери.
- Вернитесь, черт вас возьми! - крикнул капитан.
Но Ляля в ответ раздула ноздри и побежала к старшему помощнику.
- Твои мечты сбылись, милый, - сказала она, врываясь в каюту
Брусницына. - Капитан меня оскорбил.
Старпом встал, прошелся по каюте, потирая руки.
Он был высок ростом и черноглаз. Букву "х" выговаривал как "ф",
был ревнив, подловат и непоколебимо убежден, что давно созрел для
капитанской должности. Когда буфетчица рассказала ему о происшествии в
капитанской каюте, он решил: его час пробил, наступило время
действовать! Старпом продиктовал Мамашкиной заявление на свое имя,
круто исказив события. Прочитав. Ляля с удивлением посмотрела на
Брусницына.
- Но он же не хватал меня за юбку? И ничего этого не было...
- Подписывай! Мы еще не знаем, что бы случилось с тобой, если бы
ты осталась в каюте. Живо! Не тяни!
Ляля подписала не без колебаний: уж больно нехорошо все выглядело
на бумаге.
- Ну, Лялечка, скоро ты будешь капитаншей. - Брусницын
возбужденно прохаживался по каюте. - Фатит, Подсебякин умеет
благодарить!.. Тут моргать нельзя. Учти: за такие фортели капитан тебя
выгонит, и даже очень просто. И визы лишит. Потом доказывай, что он
был пьян, а не ты. Надо делать так: или ты, или капитан. Вот что я
фотел сказать.
За обедом Арсеньев попросил извинения у Мамашкиной. Она ответила
ледяным молчанием.
Подлая мысль, осенившая старпома Брусницына, не могла прийти в
голову Сергею Алексеевичу: он и не думал бы отрицать, что выпил в тот
день.
Пришли в порт выгрузки. Судно ошвартоваться как следует не
успело, а уж донос старшего помощника был на почте.
...Когда на судне появился Подсебякин, капитан не сразу принял
его: в каюте у Арсеньева был начальник порта. Обсуждались сроки и
планы выгрузки - дело важное и неотложное для прибывшего с грузом
судна.
Увидев в дверях Подсебякина с накинутым на плечи синим пальто,
капитан удивился и попросил подождать его в кают-компании.
"Подлец, - повторял про себя начальник отдела кадров, - подлец!
Заставил ждать. Я это вовек не забуду!.."
И когда, наконец, разговор состоялся, Арсеньев сразу понял:
хорошего ждать нечего.
Подсебякин спросил, что думает капитан о нравственности
буфетчицы. Видимо, какие-то сомнения закрались в душу Григория
Ивановича.
- Насколько мне известно, отношения буфетчицы со старшим
помощником серьезны и, вероятно, закончатся браком, - ответил
Арсеньев.
Ошеломленный этим известием Подсебякин не сразу нашелся.
- Вы капитан. Вы отвечаете за все! - хрипло вскрикнул он,
покраснев. - Как вы могли допустить? Ваш экипаж разложился. -
Сухонькими, дрожащими пальчиками Григорий Иванович втискивал в свой
черный мундштук сигарету, рвал ее, доставал другую, опять рвал. Табак
сыпался ему на грудь, на колени.
- Что я допустил? - возмутился Арсеньев. - Если два человека
полюбили друг друга, то... В этих делах, товарищ Подсебякин, капитан
не властен.
- Мы люди государственные. Мы отвечаем за все... - ослабев,
бормотал Григорий Иванович.
x x x
Плотно пообедав в кают-компании, Григорий Иванович достал из
чемодана бутылку коньяку, снял обувь и улегся на мягкий диван. Он
благодушествовал, пошевеливая пальцами в ярких полосатых носках.
Подсебякин размышлял: "Почему каблуки моих башмаков всегда
стаптываются внутрь? Непонятно! Есть же люди, у которых каблуки почти
не стаптываются или стаптываются в другую сторону. Ляля смеялась над
моими башмаками". Вспомнив ее крупное тело, Григорий Иванович
улыбнулся, мысли приняли другое направление.
Корпус теплохода мягко и часто подрагивал. Пепельница, пачка
сигарет и карандаш на столе чуть-чуть шевелились. Непрерывная работа
дизель-динамо мешала Подсебякину сосредоточиться. Его беспокоили и
обычный в порту деловой шум, пароходные сирены, гудки автомашин,
меланхолический звон портальных кранов.
Григорий Иванович потягивал коньяк, курил сигарету и мечтал...
Ему представлялось, что он могучий центр. Вокруг вращается остальной
мир. Его обступают люди, много людей: серые, плоские личности, все на
один манер. Разница только в анкетах, характеристиках, справках - ведь
на лицах у людей ничего не написано. Он, великий и мудрый Подсебякин,
раздает всем анкеты, проверяет их, перепроверяет. Составляет
характеристики, назначает на должности, увольняет, выносит выговоры,
объявляет благодарности и чувствует себя крепко, как гвоздь в дубовой
доске. Кто-то выполняет план, страдает, суетится, нервничает, а он
всегда спокоен. Его обязанность знать про каждого всю подноготную. Он
изучал человека с увеличительным стеклом, каждую болячку, какой-нибудь
мелкий прыщик рассматривал долго и пристально. И нет нужды, что
болячки исчезли давно с живого тела, они навсегда оставались на
бумаге. "Чем лучше узнаешь человека, тем он делается гаже, - любил
говорить Подсебякин, вздыхая. - Нам, работающим с людьми, трудно найти
порядочного человека. Слишком хорошо мы знаем свои кадры. Мы люди
государственные..."
Пока Арсеньев плавал, Подсебякин не терял времени: из темных
закоулков, из-под семи замков он добывал порочащие Арсеньева сведения
и каждой мерзкой бумажке радовался, словно дорогой находке. В руках
Подсебякина оказался даже подленький донос двадцатилетней давности
одного из однокурсников Арсеньева по мореходному училищу. Подсебякин
делал все тайно, без шума, надежно пряча документы в большой стальной
сейф в своем кабинете. Уходя домой, он присургучивал дверцу ящика.
Наконец документ был составлен. Заявление Мамашкиной и рапорт
Брусницына помогли завершить этот труд. Он долго носил "справку" в
синей дерматиновой папке с карманчиками и надписью "К докладу" и,
наконец, при удобном случае подсунул начальнику пароходства.
Лобов внимательно прочитал и вряд ли поверил хотя бы слову - ведь
он учился вместе с Арсеньевым. Вся жизнь Сергея Алексеевича прошла на
глазах Лобова. Но перед ним бумажка, документ, напечатанный на
машинке. А с бумажкой хочешь не хочешь, а приходится считаться.
- Откуда все это? - Лобов вздохнул и брезгливо отодвинул справку.
- Не беспокойтесь, Василий Сергеевич, источники информации самые
надежные. - Подсебякин многозначительно и преданно посмотрел
начальнику в глаза.
- Если вы предлагаете лишить Арсеньева паспорта моряка, я - гм...
гм... - буду возражать.
- Нет, что вы, Василий Сергеевич, пока об этом разговора нет. Я
так, на всякий случай, решил вас познакомить. Это, знаете, моя
обязанность. Арсеньев плавает капитаном за границей... Мы с вами люди
государственные. Иногда жалко бывает человека, но, что делать, сердце
у государственного человека должно быть в голове. Мозг растет - сердце
сохнет.
"Когда надо будет, ты подпишешь эту характеристику, - внутренне
торжествовал Подсебякин. - Я составил, а ты подпишешь".
- Ах, так! Гм... гм... Ну хорошо. - Начальник пароходства ершил
редкие бесцветные волосы.
Подсебякин полагал, и не без оснований, что "артиллерийская
подготовка" удалась.
"Начало было отличное", - продолжал раздумывать Григорий
Иванович. Старпом Брусницын оказался молодцом, организовал неплохой
сигнальчик: прочитав его донесение, в обкоме, не задумываясь, одобрили
выезд Подсебякина на место по делу капитана Арсеньева. То
обстоятельство, что теплоход стоял не в порту, очень устраивало
Подсебякина: он мечтал о встрече с Лялей вдали от дома и ревнивой
супруги. Ляля, как сильный магнит, вытянула начальника отдела кадров
из уютного кабинета с диаграммами и схемами, заставила его врать и
притворяться. Подсебякин соскучился и захотел проведать Лялю, вот и
все. Но ведь об этом не скажешь начальству. И дешевле: поездка ничего
не стоила. Государство оплачивало дорогу в мягком вагоне, гостиницу,
питание. Если бы не Мамашкина, Григорий Иванович и не подумал бы
пороть горячку. В корабельных делах вполне можно разобраться и после
прихода Арсеньева в свой порт, никакой тут срочности нет.
Мамашкина прервала его размышления. В ушах Ляли болтались серьги
с большими подвесками и на руке звенел браслет. Прическа как войлочный
колпак.
- Вы забыли десерт, Григорий Иванович, - проговорила она,
осторожно прикрыв дверь, и поставила тарелку с двумя апельсинами.
- Ляля, - властно и томно произнес Подсебякин. - Ляля, подойди ко
мне.
- Уберите лапы, Григорий, вы мне надоели! - зло вырвалось у
Мамашкиной. Она с отвращением глядела на сухонькие, стариковские руки.
- Сегодня я жду ровно в девять, - строго сказал Подсебякин, не
обращая внимания на взгляды Мамашкиной. - Мы должны объясниться... -
Ляля в ответ раздула ноздри. - Помни: от этого зависит твоя судьба, -
наставительно добавил он. - Мы ведь хотим плавать и душиться
французскими духами, не так ли? - Григорий Иванович глубоко вдохнул: в
каюте плыл тонкий аромат.
- Мало вы меня мучили? Слышите! - плаксивым голосом протянула
Ляля. - Из-за вас мне на судне проходу не дают. Дался вам капитан
Арсеньев! Поперек дороги встал? Многие вами недовольны, - быстро
заговорила она. - Напрасно я написала заявление.
- Не твое дело! - прикрикнул Подсебякин. - Арсеньев негодяй.
Перед Лялей он не считал нужным скрывать свои мысли - наоборот,
перед ней он распускал перья: в ее глазах приятно быть всемогущим.
Выпитый коньяк тоже давал себя знать.
- Он будет помнить всю жизнь. Сволочь, он заставил ждать у дверей
меня, Подсебякина! Я ему такую путевку дам, все будут шарахаться.
Сняли с судна, выговор объявят - это игрушки. А от меня, от
Подаебякина, он получит волчий билет. - Сегодня Григорий Иванович был,
как никогда, откровенен. - Пусть он даже лучший капитан на флоте,
наплевать мне на это! Вот тогда поймет Арсеньев, кто такие мы,
кадровики. На четвереньках за куском хлеба приползет. Ручки целовать
будет. Поняла?
- Ваши дела, вы и разбирайтесь, - на лице Ляли мелькнуло
испуганное выражение, - а мне понимать нечего. Опьянели совсем. - Она
убежала, хлопнув дверью.
А в тесном буфетике, среди грязной посуды Мамашкина не выдержала
и разрыдалась.
Ляле нравилось работать на пароходе. Пример суровых моряков,
тружеников и энтузиастов мало-помалу оказывал на нее хорошее влияние.
Она поняла разницу между работой на корабле и щебетанием в ресторанном
джазе. Изменить свои привычки и взгляды дело не легкое, а у Ляли была
позади трудная жизнь. Отец работал в порту грузчиком, крепко пил. Так
случилось, что в семнадцать лет, прямо со школьной скамьи Ляля вышла
замуж за бесталанного актера областного театра. Вскоре муж ее оставил.
Специальности не было. Выручил небольшой голосок. Она стала певицей.
Другого она ничего не умела, да и тут ей помогла больше внешность,
нежели способности. А на корабле ловкая, проворная женщина вдруг
оказалась на месте. Кроме того, Брусницын ей нравился.
С приездом Григория Ивановича Ляля попала между двух огней.
Старпом Брусницын оказался на редкость ревнивым.
Григорий Иванович тоже ревновал, но прощал любовнице многое,
привязался к ней, скучал, а иногда ему Мамашкина была просто
необходима: надо же перед кем-нибудь покрасоваться, излить душу.
И любовь Педсебякина к большим женщинам сыграла свою роль. Как
это нередко случается, жена у него была небольшая, худенькая старушка,
а душа Григория Ивановича стремилась к молодым женщинам не ниже ста
семидесяти сантиметров ростом. Каждая высокая, статная женщина
казалась ему королевой.
Пригубив еще чуть из бутылки и положив под голову вторую подушку,
Подсебякин печально размышлял "Арсеньев оказался прав: дела Ляли и
старпома быстро идут к свадьбе". Григорий Иванович поначалу вспылил и
чуть было не наделал глупостей, но потом решил простить измену. По
зрелому размышлению выходило, что оставаться в любовниках при муже
было даже удобнее.
x x x
- Когда открылся огонь маяка Песчаный, вы были на мостике,
капитан?
- Да.
- И далее не сбавили ход? На полных оборотах умудрились
напороться на затонувший пароход.
Капитан Москаленко, сладкоречивый уроженец Одессы, высокий,
краснолицый, с большим пористым носом, громко высморкался в цветной
платок.
- Да, машина работала полным ходом, - недовольно пробурчал он. -
Но зачем эти вопросы, товарищ Мед
...Поділитися у соцмережах
