Жанр: Приключения

Дочь Монтесумы

сторінка №3

замуж за
другого короля. Мне всегда нравилось, что в Елизавете было немножко крови
Плантагенетов. Я не в восторге от Тюдоров.
Мне пора. Еще придет начальница, а номер четвертый не помыт.
- Тогда наступит конец света.
- Нет, меня, - выходя из палаты, ответила Амазонка.
Грант снова взялся за книгу и попытался прояснить для себя события,
происходившие во время войны Роз.
Бесполезно. Армии слонялись по всей Англии. Йорки и Ланкастеры, как в
сумасшедшем калейдоскопе, сменяли друг друга
в качестве победителей. Пытаться что-нибудь понять в этом было явно
бессмысленно.
Но Грант понял одно: беда заключалась не в самих стычках, а в том, что
семена их были посеяны столетием
раньше, когда был свергнут с престола Ричард II. Грант еще в юности четыре раза
ходил смотреть "Ричарда Бордоского" в
Новом театре и все помнил. Три поколения незаконно занявших престол Ланкастеров
правили Англией: Генрих, преемник
Ричарда, - несчастливо, но достаточно благоразумно; шекспировский принц Гарри,
мечтая о славе, сражался при Азенкуре.
И наконец, его слабоумный сын. Неудивительно, что народ вновь захотел законной
власти, наблюдая, как глупцы,
посланные Генрихом VI во Францию, проигрывают там сражение за сражением, тогда
как сам Генрих лелеял мысль об
основании Итона и умолял придворных дам уменьшить декольте.
Все Ланкастеры оказались фанатиками, что особенно резко бросалось в
глаза после достаточно либерального
правления Ричарда III, защитника идеи: "Живи и давай жить другим". Три правителя
сменяли друг друга, но все так же
горели костры, на которых сжигали еретиков. Что ж тут удивительного, что в
народе возникло недовольство?
Оно усилилось с тех пор, как люди увидели герцога Йоркского,
талантливого, разумного, терпимого, законного
наследника Ричарда II. Может, никому особо и не хотелось, чтобы Йорк сверг
простоватого Генриха, но уставшему народу
нужно было, чтобы Йорк взял в свои руки правление страной и покончил с
неразберихой.
Йорк попытался это сделать и погиб в сражении, а его семья потом много
лет провела в изгнании.
Однако, когда волнения поутихли, на троне Англии оказался его сын,
который сражался вместе с ним, и потекла
простая, мирная жизнь под властью молодого, светловолосого, очень красивого и
распутного, что не мешало ему быть
чрезвычайно проницательным, Эдуарда IV.
Вот и все, что Грант узнал о войне Алой и Белой розы.
Оторвавшись от книги, он увидел прямо перед собой старшую сестру.
- Я стучала, - сказала она, - но вы были так поглощены чтением...
Она стояла неподвижно, стройная, отрешенная от всего, что было за
пределами больницы, не менее элегантная, чем
Марта, но с единственным украшением - серебряным значком медицинской школы,
которую она закончила. Грант смотрел
на нее и пытался представить, кому еще присуще столь же непоколебимое
достоинство и самообладание, которыми
отличаются старшие сестры больших больниц.
- Зачитался историей, - заговорил Грант.
- Великолепный выбор, - вдруг сказала она. - Помогает уста новить
перспективу. - Грант понял, что портрет ей
знаком. - Вы за Йорков или Ланкастеров?
- Вы знаете, кто это?
- Да. Когда я еще была стажером, часто заходила в Национальную галерею.
Денег я получала мало, ноги болели
ужасно, а там было тепло, спокойно и много скамеек. - Она грустно улыбнулась
воспоминаниям. - Я любила там бывать,
потому что портреты давали мне такое же ощущение перспективы, как хорошие
исторические книги. Знаменитости, они
всю жизнь к чему-то стремились, а теперь от них остались лишь имена. Холст и
краски. Насмотрелась я тогда портретов. -
Она взглянула на фотографию. - Несчастный человек, - неожиданно сказала она.
- Хирург считает, что в детстве он болел полиомиелитом.
- Полиомиелитом? - Она задумалась. - Может быть. Не знаю. Он мне всегда
казался ужасно несчастным. У него
самое несчастливое лицо из всех, кого я когда-либо видела.
- Вы думаете, художник рисовал его уже после убийства?
- Конечно. Он не принадлежит к тому типу людей, которым что-то дается
легко. Он не такой. Наверное, он знал,
как... омерзительно его преступление.

- По-вашему, он был не в ладу со своей совестью?
- Это вы хорошо сказали. Да. Он из тех людей, которые сначала чего-то
очень хотят, а потом обнаруживают, что
заплатили слишком дорого.
- Вы не считаете его законченным негодяем?
- Нет. Нет. Негодяи не мучаются, а он...
Несколько минут они молчали и смотрели на портрет.
- Знаете, наверно, это было похоже на возмездие. Смерть сына, потом
жены. Он остался совсем один. Словно Бог
его покарал.
- Он тосковал по жене?
- Они были родственниками и дружили с детства. Не знаю, любил он ее или
нет, но они были друзьями. Редкая
удача, особенно для сильных мира сего. Но все-таки мне пора. Я хотела вас
спросить, но сейчас мой вопрос уже не имеет
смысла. Как вы себя чувствуете? Не отвечайте. Это очень хорошо, что вас занимает
человек, которого уже четыреста лет нет
на свете.
Вроде бы она только что стояла здесь, едва заметно улыбаясь, как бы
даже сама себе, - и вот она уже возле двери.
Эта женщина владела даром успокаивать душу. Как монахиня или королева.

4


Утром прибежал запыхавшийся Уильямс с двумя толстыми книгами.
- Вы могли бы оставить их швейцару, - сказал Грант. - Я вовсе не
предполагал, что вы потащите их наверх.
- Мне надо было предупредить, что я успел зайти только в один магазин,
зато в самый большой, и купил вот это. -
Он положил на тумбочку, стараясь казаться равнодушным, том в строгом зеленоватосером
переплете. - Они сказали, что
это лучшее, что есть у них, и в других магазинах я все равно ничего не найду.
Да, отдельной истории Ричарда III у них не
было, зато они дали мне вот это.
"Это" оказалось книгой в веселенькой обложке с военными аксессуарами и
называлось "Рейбийская роза".
- Кто это?
- Его мать, по-моему. То есть роза. Все, я лечу. Еще пять минут, и
начальство спустит с меня шкуру. Извините,
если что не так. Я еще загляну к ним, посмотрю, может, найдется что-нибудь
получше.
Грант был растроган чуть не до слез.
Сержант еще не успел дойти до конца коридора, как Грант, открыв
"лучшую" историю Англии, уже выяснил, что
эта так называемая "официальная" история, в сущности, умелая компиляция с
неплохими иллюстрациями. Рисунок из
Луттремитского псалтыря украшал главу о сельском хозяйстве четырнадцатого
столетия. Глава о Великом пожаре была
поделена пополам картой Лондона. Зато короли и королевы упоминались редко и
вскользь. "История" Тэннера была
сосредоточена на социальном прогрессе и политической эволюции. В ней можно было
прочитать о черной оспе, введении
книгопечатания, появлении пороха, создании торговой гильдии, но о королях и их
родственниках мистер Тэннер вспоминал
в случаях крайней необходимости. Такая необходимость возникла, например, в связи
с введением книгопечатания.
К будущему лорду-мэру Лондона из южного Кента явился некто по имени
Кэкстон и представился учеником
торговца мануфактурой, а потом этот Кэкстон с деньгами, доставшимися ему по
наследству от хозяина, двинулся в Брюгге.
А в один августовский день два юных английских изгнанника стояли под проливным
дождем на берегу моря в
Нидерландах, и, какое совпадение, на помощь им пришел удачливый торговец из
южного Кента. Изгнанниками были
Эдуард IV и его брат Ричард. Когда же колесо истории повернулось и Эдуард
возвратился в Англию, с ним прибыл Кэкстон,
который напечатал для него первые в Англии книги, написанные родственником
короля.
Грант переворачивал страницы и не уставал удивляться убожеству
информации об отдельных людях. Давнымдавно
читатели газет уяснили для себя, что беды человечества не имеют ничего
общего с горем одного человека. При
известии о массовом разорении холодок ужаса может пробежать по позвоночнику, но
сердце останется спокойным. В Китае
погибла тысяча человек - это новости, ребенок утонул в пруду - это трагедия.
Поэтому, наверное, историческое исследование
мистера Тэннера, будучи превосходно выполненным, оставляло читателя равнодушным.

Правда, временами его повествование
обретало эмоциональность. Например, там, где он писал о Пастонсах, у
которых была привычка все записывать
вперемежку: впечатления об исторических событиях, заказы на масло для салата,
замечания об учебе Климента в
Кембридже. Так вот, между двумя хозяйственными записями нашлась фраза о том, что
в их доме жили два маленьких
мальчика из клана Йорков, Георг и Ричард, и к ним каждый день приезжал
повидаться их брат Эдуард.
Интересно, подумал Грант, отложив книгу и уставив взгляд в потолок,
интересно, а ведь до Эдуарда IV и Ричарда
III ни один из королей не имел в прошлом такой "некоролевской" жизни. И после
них разве лишь Карл II. Но Карл, даже в
бедности и изгнании, для всех оставался королевским сыном, а маленькие мальчики,
жившие в доме Пастонсов, были
просто детьми из клана Йорков, которые и в лучшие времена вряд ли кого
интересовали, а когда делалась запись, они уже
не имели ни своего дома, ни надежд на лучшее будущее.
Грант взял "Историю" Амазонки посмотреть, что делал в Лондоне Эдуард, и
выяснил, что он собирал армию.
"Лондон всегда поддерживал Йорков, и горожане с энтузиазмом становились под
знамя юного Эдуарда", - гласила
"История".
Не тогда ли, подумалось Гранту, родилась редкостная преданность Ричарда
старшему брату, ничем не омраченная
на протяжении почти всей жизни, которую и исторические книги не только не
отрицают, но даже подчеркивают, выводя из
нее следующую мораль: "Вплоть до самой смерти брата Ричард был ему преданным
товарищем, несмотря ни на какие
превратности судьбы, но потом искушение короной оказалось слишком велико". В
другой книжке Амазонки об этом
говорилось уже без всякой стеснительности: "Он был хорошим братом Эдуарду, но
когда понял, что сам может стать
королем, не осилил своей жадности и каменным стало его сердце".
Грант искоса глянул на портрет и решил, что автора занесло куда-то не
туда. Если сердце Ричарда и стало
каменным, отчего он решился на убийство, случилось это все же не от жадности.
Или историк имел в виду власть? Тогда
возможно. Возможно.
Однако Ричард и так обладал такой властью, о какой может только мечтать
смертный. Брат короля. Богат. Неужели
желание подняться еще на одну ступеньку оказалось столь сильным, что он решился
на убийство племянников?
Грант все еще никак не мог отделаться от сомнений, когда в палату вошла
миссис Тинкер. Она принесла чистую
пижаму и ежедневную сводку газетных новостей. В газетах миссис Тинкер читала
только репортажи об убийствах. Тут она
вчитывалась в каждое слово и даже покупала вечернюю газету.
Сегодня Грант не сделал ни одной попытки прервать ее неторопливый
рассказ об йоркширском убийстве и
эксгумации трупа, но ее взгляд упал на нетронутую утреннюю газету, и она смолкла
на полуслове.
- Вы неважно себя чувствуете? - озабоченно спросила она.
- Прекрасно, Тинк, прекрасно. А в чем дело?
- Вы не читали газету. Вот так было с моей сестрой, она тоже перестала
читать газеты.
- Не беспокойтесь, Тинк, все в порядке. Видите, у меня даже настроение
изменилось. А о газете я забыл, потому что
читал исторические книги. Вы что-нибудь слышали о принцах в Тауэре?
- Все что-нибудь слышали о принцах в Тауэре.
- И вы знаете, отчего они умерли?
- Конечно знаю. Когда они спали, он положил им на головы подушку.
- Да кто же?
- Их дядя. Злодей. Ричард III. Когда болеешь, не стоит читать о таких
вещах. Лучше возьмите что-нибудь повеселее.
- Вы не очень спешите, Тинк? Не могли бы вы зайти на Сент-Мартинз-лейн?
- Хорошо. Это к мисс Халлард? Но ее там не будет до шести.
- Я знаю. Вам надо только оставить для нее записку, и она получит ее,
как только придет.
Грант взял блокнот, ручку и написал: "Из любви к бездельнику отыщите
"Историю Ричарда III" Томаса Мора".
После чего он оторвал листок, сложил его и адресовал: "Мисс Марте Халлард".
- Оставьте его старому Сэкстону. Он сидит у служебного входа и сам ей
отдаст.
- Если уж я войду в служебную дверь, то почему бы мне не посидеть в
зрительном зале, - то ли размышляя, то ли
утверждая, произнесла миссис Тинкер. - Сейчас мы его спрячем, чтобы он не
улетел.

Она опустила листок в дешевую потертую сумку, которая была так же
неотделима от нее, как ее любимая шляпка.
Каждый год на Рождество Грант дарил ей новую сумку, и все они были далеко не
худшими произведениями английского
кожевенного искусства как по замыслу, так и по исполнению. Даже Марта взяла бы
любую из них, собираясь обедать к
Благу. Однако сумка бесследно исчезала в тот же день, а так как миссис Тинкер
считала ломбард еще более неприличным
местом, чем тюрьма, Грант не мог заподозрить ее в том, что она закладывает его
подарки. Следовательно, все они лежат
где-нибудь на дальней полке, завернутые в магазинную бумагу. Возможно, миссис
Тинкер изредка доставала их, чтобы
кому-нибудь показать или самой полюбоваться, и, наверное, сознание, что они у
нее есть, радовало ее не меньше, чем
некоторых радует мысль о деньгах, сбереженных на похороны. В следующий раз Грант
был твердо намерен открыть
потрепанную сумку миссис Тинкер, неизменное вместилище a tout faire (Здесь:
всего на свете (фр.)), и положить некую
сумму в отделение для денег. Она конечно же растратит ее всю на мелочи, на чтонибудь
совершенно ненужное, так что
даже она сама не будет знать, на что они ушли, но, может быть, горсточка
маленьких радостей, подобно блесткам,
украшающим будничную жизнь, стоит большего, чем умозрительное удовлетворение от
владения замечательными вещами,
запрятанными на дальнюю полку.
Миссис Тинкер ушла, скрип ее туфель и корсета затих за дверью, и Грант
вернулся к мистеру Тэннеру, чтобы
обогатить свой мозг за его счет, однако это оказалось делом нелегким. Ни по
своей природе, ни по профессии Грант не был
склонен интересоваться человечеством в целом. Объектом его интереса был
неизменно индивидуум. Он продирался сквозь
приводимую мистером Тэннером статистику и мечтал о короле на дубовом троне, или
о метле, привязанной к мачте, или о
шотландце, вцепившемся в чужое стремя во время битвы. По крайней мере, теперь он
знал наверняка, что англичане в
пятнадцатом веке пили воду только в наказание. Английский труженик времен
Ричарда III, по-видимому, был предметом
восхищения для всего континента, о чем рассказал французский источник, частично
процитированный мистером Тэннером:
"Король Франции никому не разрешает есть соль, помимо той, что куплена
у него самого и по его цене. Его войско
ничего не платит населению, да еще варварски грабит его. Все виноделы отдают
королю четвертую часть своего дохода.
Все города ежегодно выплачивают королю огромные суммы на содержание его армии.
Крестьяне живут в нищете и
задавлены непосильным трудом. У них нет шерстяной одежды, а носят они короткую
холщовую рубаху до колен, и обуви у
них нет. Женщины тоже ходят босые. Они не едят мяса и лишь иногда кладут в суп
свиной жир. Мелкопоместное
дворянство живет ненамного лучше. Если против кого-нибудь выдвигают обвинение,
то допрос ведется без свидетелей, а
приговор почти всегда предрешен заранее.
В Англии все не так. Никто не смеет войти в чужой дом без позволения
хозяина. Король не имеет права вводить
налоги, менять или придумывать законы. Англичане пьют воду только в наказание за
что-нибудь и едят мясо и рыбу.
Одеты они в добротное шерстяное платье, и в домах у них всего вдоволь. Если
англичанина подозревают в злоумышлении,
то его дело рассматривается в суде".
Грант листал страницы, посвященные пятнадцатому веку, в поисках людей,
удивительные судьбы которых могли
бы осветить для него эпоху подобно лучам театрального прожектора, освещающего
сцену. К сожалению, Тэннер больше
интересовался общей картиной. Но он упомянул, что парламент Ричарда III был
самым либеральным и прогрессивным из
всех известных, и очень сожалел, что преступления этого короля вошли в
противоречие с его очевидным стремлением к
всеобщему благоденствию. Вот, в сущности, и все, что мистер Тэннер пожелал
сказать о Ричарде III. За исключением
Пастонсов, чьи записи, не подвергшись искажению, одолели века, другим людям не
нашлось места в книге Тэннера.
Грант позволил сему сочинению соскользнуть с его груди и долго шарил по
одеялу, пока под руку ему не попалась
"Рейбийская роза".

5


Эта книга тоже оказалась хроникой, но не такой скучной, как книга
Тэннера. Чем-то вроде исторического романа, в
котором немножко истории и много разговоров. Короче, Ивлин Пейн-Эллис, кто бы ни
скрывался за этим именем,
написала историческую биографию, расцветив ее своим воображением, снабдив ее
портретами и генеалогическим древом,
но ни в коей мере не претендуя на то, что Грант и его кузина Лора называли
"истиной в последней инстанции". Никаких "с
точки зрения леди", "тем не менее", "нам кажется". Это была честная книжка с
правильно поставленным освещением
событий.
Да и само освещение, не в пример "Истории" Тэннера, было гораздо ярче.
Гораздо ярче.
Грант давно знал, если нет возможности познакомиться с интересующим его
человеком, лучший способ узнать его
- это повидаться с его матерью.
Итак, пока Марта не осчастливит его трудом святого Томаса Мора, он
побеседует с Сисели Невилл, герцогиней
Йоркской.
Первым делом Грант изучил генеалогическое древо и пришел к выводу, что
если оба Йорка, Эдуард и Ричард, в
отличие от других королей, на себе узнали, как живется простым людям, то к тому
же они были истинными англичанами.
Он был изумлен. Королева Елизавета (для которой, как известно, это составляло
предмет гордости) была в полном смысле
слова англичанкой, если не считать небольшой примеси валлийской крови. Монархи,
сидевшие на троне в Англии, были
полуфранцузами, полуиспанцами, полудатчанами, полуголландцами,
полупортугальцами, и только Эдуард IV и Ричард III
были настоящими англичанами.
Оба были безукоризненного происхождения как с материнской, так и с
отцовской стороны. Дедушка Сисели
Невилл - Джон Гонтский был третьим сыном Эдуарда III и первым Ланкастером.
Значит, трое из пяти сыновей Эдуарда III
были предками двух братьев Йорков. "Принадлежать к роду Невиллов, - писала мисс
Пейн-Эллис, - уже значило занимать
высокое положение, ибо это был род богатых землевладельцев. Принадлежать к роду
Невиллов почти наверняка значило
быть красивым, поскольку все в этом роду были хороши собой. Принадлежать к роду
Невиллов значило быть личностью,
поскольку личное достоинство и сила духа ценились в этом роду превыше всего.
Если же мы соединим три названных
качества, то нам явится совершенство - Сисели Невилл, единственная роза Севера
Англии, расцветшая задолго до того, как
Северу пришлось выбирать между белыми и алыми розами".
Мисс Пейн-Эллис утверждала, что Ричард Плантагенет, герцог Йоркский,
женился на Сисели Невилл по любви.
Грант отнесся к этому скептически, но чем больше он узнавал об их жизни, тем
меньше сомнений у него оставалось.
Каждый год Сисели рожала по ребенку, но в пятнадцатом веке это скорее служило
подтверждением ее хорошего здоровья,
нежели любви к обаятельному Ричарду. Однако если в обычае было жене сидеть дома
и стеречь кладовые, то Сисели Невилл
всегда была рядом с мужем, и дома, и в дальнем походе, что говорит об
удовольствии, которое они находили в обществе
друг друга. Их первая дочь Анна родилась в Фотерингэе, фамильном замке, Генри,
умерший в младенчестве, - в Хэтфилде,
Эдуард в Руане, где герцог был по делам службы, Эдмунд и Елизавета также в
Руане, Маргарет - в Фотерингэе, Джон,
умерший в младенчестве, - в Нете, в Уэльсе, Георг - в Дублине (не это ли стало
причиной почти ирландского упрямства
Георга), Ричард - в Фотерингэе.
Сисели Невилл не ждала мужа и повелителя в фамильном замке, а всю жизнь
сопровождала его, куда бы он ни
ехал, и это было серьезным аргументом в защиту теории мисс Пейн-Эллис. Нет,
такой брак можно было назвать
счастливым.
Вероятно, укоренившаяся в семье преданность друг к другу сказалась и в
ежедневных визитах Эдуарда к младшим
братьям, когда они жили в доме Пастонса. Даже перед лицом беды эта семья
оставалась сплоченной.
Грант понял это, неожиданно наткнувшись на письмо Эдуарда и Эдмунда,
адресованное их отцу. Мальчики жили,
получая необходимое образование, в замке Лудлоу, и в пасхальную субботу, когда
гонец отправлялся к отцу, они написали
ему, крепко нажаловавшись на учителя. Они умоляли отца выслушать гонца, который
все знает об их притеснителе. Свои
жалобы, как ни горьки они были, мальчики завершили общепринятыми выражениями
преданности, которые прерывались
благодарным сообщением о получении новой одежды и сожалением о неимении давно
просимого требника.

Добросовестная мисс Пейн-Эллис сделала ссылку на это письмо, и Грант
стал медленнее листать книгу в надежде
найти что-нибудь еще. Для полицейского факты - хлеб насущный.
"Герцогиня вышла на крыльцо лондонского дома, освещенного нещедрым, но
всепроникающим декабрьским
солнцем, чтобы попрощаться с мужем, братом и сыном. Цирк и племянники вывели
лошадей, и испуганные голуби и воробьи
разлетелись кто куда. Сисели смотрела на мужа, как всегда неторопливого,
спокойного, и думала, что по выражению его
лица никак не скажешь, что он собирается на войну, а не в свой замок считать
баранов. Возле него Солсбери, ее брат, вот
уж у кого темперамент, настоящий Невилл, верит только в случай. Она грустно
улыбнулась, беспокойно было у нее на
сердце из-за сына, семнадцатилетнего Эдмунда. По-мальчишески худой, легко
ранимый, ни разу не видевший настоящего
сражения, он не мог устоять на месте от возбуждения. Она хотела сказать мужу:
"Береги Эдмунда". И не сказала. Муж
не поймет, и Эдмунд, не дай Бог, услышит. Эдуард всего на год старше, а уже
командует на границе с Уэльсом, значит, и
ему, Эдмунду, нечего сидеть дома.
Сисели оглянулась на младших детей, плотных белокурых Маргарет и Георга
и темнобрового, темноволосого,
словно подмененного эльфами Ричарда, стоявшего, по обыкновению, чуть-чуть позади
старших. Четырнадцатилетняя
добродушная, с растрепанными волосами Маргарет плакала. Георг умирал от зависти
и злился, что ему одиннадцать и он
еще не дорос на равных с братьями участвовать в военных походах. Внешнее
спокойствие маленького Ричарда могло
обмануть кого угодно, но только не мать, она знала, что он дрожит всем телом,
как барабан в руках музыканта.
Три воина под легкий стук подков и перезвон амуниции повели лошадей со
двора на дорогу, где их уже ждали слуги, и
дети все разом закричали, запрыгали, замахали руками.
Сисели не в первый раз провожала мужчин на битву, но сейчас она
чувствовала непонятную тяжесть в груди. Она
изо всех сил старалась сохранить спокойствие, но в голове, не переставая, звучал
вопрос: "Кто? Кто? Кто?"
Она просто не могла представить, что не вернутся все трое. Что ей
больше не суждено увидеть ни одного из них.
Меньше чем через год голова ее мужа, украшенная бумажной короной, будет
выставлена для обозрения над
воротами Йорка вместе с головами ее брата и ее сына".
Да. Вероятно, здесь все выдумано, но как выразителен портрет Ричарда,
"темнобрового, темноволосого, словно
подмененного эльфами".
Грант стал разыскивать в книге любое упоминание о Ричарде, но мисс
Пейн-Эллис, по-видимому, не очень
интересовалась им, последним ребенком в семье. Ей куда больше нравился
великолепный Эдуард, первенец, который
вместе с кузеном из рода Невиллов - Уорвиков, сыном Солсбери, - выиграл битву у
Таутона, и когда еще не зажила память
о жестокости Ланкастеров, он доказал свою терпимость к поверженным врагам,
которой не изменит с годами. В Таутоне
были пощажены все, кто просил о пощаде. Эдуарда короновали в Вестминстерском
аббатстве, и два маленьких мальчика,
вернувшиеся из Утрехта, стали герцогом Кларенсом и герцогом Глостером. С
великими почестями похоронил Эдуард
своего отца и Эдмунда в Фотерингэе, и именно Ричард сопровождал печальную
процессию из Йоркшира в Нортамптоншир
в течение пяти солнечных июльских дней. Почти шесть лет прошло с того памятного
дня, когда он стоял с матерью,
Маргарет и Георгом на ступенях лондонского замка, провожая в путь отца и
Эдмунда.
Мисс Пейн-Эллис вспомнила о Ричарде нескоро - через несколько лет после
коронования Эдуарда. Вместе со
своими кузенами Невиллами он теперь жил и учился в Миддлхеме в Йоркшире.
"Когда Ричард, оставив позади слепящее солнце и пронизывающий ветер
Венслидейла, въехал под сень замка, все
ему показалось здесь чужим. Возбужденно переговаривалась у ворот стража,
умолкнувшая при его появлении. Во дворе
тоже было необычно тихо. Скоро должен быть ужин, и все население Миддлхема
должно собраться тут Вот и он приехал
с соколиной охоты. Странная тишина. Еще более странное безлюдье. Ричард завел
лошадь в конюшню, но и там никого не
оказалось. Он расседлал ее и только тут обратил внимание на загнанного гнедого
жеребца в соседнем стойле, который не
принадлежал Миддлхему и от усталости не мог даже есть. Ричард вытер мокрую спину
своей лошади, укрыл ее попоной,
принес сена и свежей воды, не переставая удивляться странному жеребцу и
жутковатой тишине. Возле двери в большую
залу он остановился, услыхав голоса и не зная, стоит ли ему туда идти, не
почистившись и не переодевшись. Пока он так
раздумывал, кто-то появился наверху.

Ричард поднял голову и увидел кузину Анну, свесившую вниз две толстые,
как канаты, белокурые косы.
- Ричард, - спросила она шепотом, - ты уже слышал?
- Что слышал?
Он подошел к ней, и она, взяв его за руку, потащила за собой в классную
комнату, устроенную под самой крышей
замка.
- Что, что случилось? - не желая идти с нею, опять и опять спрашивал
Ричард. - Ну, что? Почему ты не
говоришь?
Она все-таки привела его в классную комнату и закрыла дверь.
- Эдуард!
- Эдуард? Он заболел?
- Нет, новый скандал!
- Фу ты! - мгновенно успокаиваясь, выдохнул Ричард. Эдуард никак не мог
без скандалов. - Ну, что там еще?
Очеред

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.