Жанр: Боевик
Джума
...лько в кухню.
Марк Моисеевич колобком вкатился в кухню и в восторге простер вверх руки:
- Вот это я понимаю, живут нейрохирурги! Что значит, с нормальными людьми
работать: и выпить, и закусить.
- Да будет тебе, Маркоша, - засмеялся Артемьев. - Можно подумать, психиатры
с голоду пухнут. Проходи, садись.
- Егор, еврею нельзя говорить "садись", он сразу начинает собираться в
"дальнюю дорогу". Разливай, а я пока, для затравочки, анекдот на эту тему
расскажу...
Марк Моисеевич осторожно пристроил на мягкий кухонный уголок свои сто десять
килограмм при росте метр шестьдесят и пока Артемьев разливал коньяк и накладывал
в тарелки закуску, с неподражаемым артистизмом и юмором занялся своим любимым
делом - повествованием анекдотов о евреях. Вдоволь насмеявшись, они дружно
выпили и, поминутно перебивая друг друга, делясь последними новостями, с
аппетитом принялись за еду.
- До чего же, Егор, люблю я у тебя бывать! - вытирая салфеткой пухлые губы,
мечтательно проговорил Блюмштейн.
- Оно и видно, - поддел его Георгий Степанович, - уже недели две глаз не
кажешь. Будто не в соседнем подъезде живешь, а на Левобережье.
- Подумаешь, две недели, - отмахнулся Марк Моисеевич. - Мог бы и сам
заглянуть.
- Да у меня такое...
- У меня тоже, - загадочно перебил его гость.
Затем красноречиво приложил руку к уху и вопросительно глянул на Артемьева.
Тот неопределенно пожал плечами, но в глазах промелькнула тревога.
- Пойдем-ка на балкончик выйдем, Егор. Жарко что-то у тебя. Да и коньячок в
голову ударил. Проветримся маленько.
Они вышли в просторную, застекленную лоджию, предусмотрительно взяв из
прихожей теплые куртки. Постояв немного молча, Марк Моисеевич тихим голосом
проговорил:
- Егор, ты в курсе "родионовской эпопеи"?
Тот, глядя настороженно, кивнул.
- Я , собственно, привет тебе уполномочен передать, - продолжал Блюмштейн, -
от одной барышни. От Натальи Родионовой. Очень она тебя видеть желает.
- Постой, - взволнованно проговорил Артемьев, - она, что же...
- Для всех, Егор, она, по-прежнему, не в себе. - Заметив изумленный взгляд
Георгия Степановича, пояснил: - Девушка напугана, в полном смысле, до
умопомрачения. Видно, у них там что-то из ряда вон выходящее произошло. Но скажу
тебе по секрету: актриса она гениальная! Меня, представляешь, - Блюмштейна! -
чуть не провела. - Марк Моисеевич еле справился с охватившим его волнением и
продолжал: - У нас состоялся очень трудный и нервный разговор с ней. Сам
понимаешь, она, в некотором роде, свидетель, многие с ней побеседовать бы
желали. В том числе, и оттуда... Догадываешься? Вообщем, попала девчонка в
переплет. Умоляла меня никому ничего не говорить, кроме тебя. Встретиться она с
тобой хочет, и чем скорее, тем лучше. Сейчас, поверь мне, она, действительно,
на грани нервного срыва. Причем, последствия его могут быть весьма и весьма
печальны для ее здоровья.
- Спасибо тебе, Марк, - с чувством проговорил Георгий Степанович. - Я
представляю, чем ты рискуешь.
- В данный момент, я рискую подхватить на твоем балконе простуду. Не пора ли
нам пропустить "рюмочку чая" за здоровье некоторых барышень?
- Пошли, Марк, - согласился Артемьев. - Но сначала скажи: как нам
встретиться? Когда?
- Я устрою тебе консультацию нескольких больных, тем более, в этом есть
необходимость. А там на месте и решим. Договорились?
Через два дня Артемьев с волнением ожидал в кабинете Блюмштейна появления
Натальи Родионовой. Он поминутно смотрел на висевшие над столом часы. И когда
дверь открылась, Георгий Степанович почувствовал резкий укол в сердце.
" Этого еще не хватало! - подумал с тревогой. - Что это вы, сударь, так
разволновались?"
Додумать свою мысль он не успел. В кабинет стремительно вошел Марк Моисеевич,
пропустив вперед хрупкую, стройную девушку.
- Бог мой! - только и мог вымолвить Артемьев, вглядываясь в нее.
Впрочем, пристальное внимание было излишним. Он и так узнал знакомый изгиб
бровей, красиво очерченную линию рта и глаза. Перед ним стояла почти точная
копия, с той лишь разницей, что материнские черты лица придавали ее облику
очаровательную женственность.
- Здравствуйте, Георгий Степанович, - она вымученно улыбнулась, присаживаясь
на стул.
- Ну, вы тут побеседуйте, - незаметно подмигнул Артемьеву Марк Моисеевич, - а
я пока на шухере постою. И он спешно покинул кабинет.
Наталья Родионова сидела, низко опустив голову и теребя в руках... Только
сейчас Артемьев заметил эту вешицу. Не узнать ее он просто не мог. Девушка
медленно подняла голову, в ее глазах стояли слезы.
- Георгий Степанович, у меня никого не осталось, кроме вас! - И, уткнувшись
лицом в старого, плюшевого мишку, горько расплакалась.
Он кинулся к ней. Прижав, растерянно стал гладить по вздрагивающей, спине,
ласково приговаривая:
- Ну, полно, Наташенька, полно. Все образуется, все будет хорошо...
- Ничего уже не будет, - сквозь слезы лепетала она. - Он убил ее. Понимаете,
убил?!! Ради каких-то паршивых денег. Он сумасшедший! И Багров с ним заодно, и
еще есть люди...
- Опомнись, что говоришь, Наташа?! - воскликнул Георгий Степанович. - При чем
здесь деньги и Багров? Как ты можешь такое про отца...
- Он не мой отец! Вы же поняли это, - она подняла на него заплаканное,
страдальческое лицо. - Мой отец, - Наталья сделала ударение на этих словах, -
никогда бы и пальцем не тронул маму, даже ради полмиллиарда долларов. Он любил
ее, понимаете, лю-бил! Неужели, вы до сих пор не можете поверить, что я - дочь
Олега, вашего брата?!
Георгий Степанович в изнеможении опустился на стул, с непередаваемой жалостью
глядя на сидевшую напротив девушку.
- Вы узнаете это? - она протянула ему игрушку. - Это же Топтыжка - папин
любимый талисман. Он подарил его маме перед последним полетом. Она сказала ему
накануне, что беременна. И он отдал Топтыжку ей для меня, еще не родившейся. А
сам не вернулся после полета. У меня есть папино письмо, которое он ей написал.
Мне его потом, перед смертью, дедушка отдал...
Она замолчала, кусая губы и глядя на Артемьева тоскливыми, горестными
глазами. Так смотрят люди, однажды заглянувшие в бездну. Не сорвавшиеся в нее,
но постигшие весь холод, мрак и глубину, ощутившие ее неодолимую, страшную
власть и до скончания века вынужденные отныне нести в своей душе ее мрачный,
грозный, с годами не рубцующийся, кровоточащий оттиск.
- Наташа, - взволнованно начал Георгий Степанович, - ей-Богу, прости, но я не
знаю, что тебе сказать. Все так неожиданно, вдруг и так печально. - Голос его
казался глухим и больным. - Я верю тебе, безусловно, верю, но Наташа... - Он
запнулся, не в силах подобрать нужные слова. - ... я боюсь навлечь на тебя
гораздо большие несчастья, чем те, что ты уже пережила. Пойми меня правильно.
Увидев, как лицо ее принимает отчужденное выражение, Артемьев подхватился и в
растерянности заметался по кабинету.
- Господи, что я говорю! - он резко к ней повернулся: - Наташа, тебе надо
бежать! - не соображая, выпалил Георгий Степанович. - Да-да, конечно, тебя
необходимо спрятать. Сейчас... - Артемьев остановился и взволнованно продолжал:
- Подожди... Я только соберусь с мыслями.
Наталья с мольбой и надеждой смотрела на него, нервно теребя в руках игрушку.
Черты ее лица припухли от слез, веки и нос покраснели; плечи поникли и спина
ссутулилась. Она сидела, напоминая бездомного, облезлого, жалкого звереныша,
невесть как выжившего - то ли после летнего опустошительного, таежного пожара,
то ли после зимней разбушевавшейся метели.
- Дядя... Георгий Степанович, - проговорила тихо, - у меня есть кассета с
записью их разговора.
- Да, конечно, кассета... Какая кассета? - недоуменно вскинулся Артемьев,
занятый своими мыслями.
- Сразу после убийства мамы к нам приехал дядя Миша Багров. - Наталья зябко
передернула плечами, губы ее дрогнули, но она сумела совладать с собой и
продолжала: - Они с Родионовым говорили о каких-то дневниках и деньгах. И еще,
как-будто мама тоже об этом узнала. Поэтому Родионов ее и... - она наклонила
голову и на черные бусины глаз игрушки скольнули тяжелые, крупные слезы, словно
и Топтыжка скорбел и плакал вместе с ней.
- Постой-ка, - нахмурился Артемьев, - ты, что же, записала их разговор? Но
как?! - прошептал он пораженно.
- Они говорили у меня в комнате, - пояснила она, судорожно всхлипывая и
нервно вытирая слезы. - Думали, у меня шок и я ничего не понимаю.
- Выходит, ты... - Артемьев не договорил, тупо уставившись на нежданно
обретенную племянницу.
- Я хочу ему отомстить! Он убил маму! - выпалила она с яростью, которая
заставила его внутренне содрогнуться. - Родионов - не человек, он хуже...
хуже... скотины! Хуже зверя!
Георгий Степанович с изумлением смотрел на ее враз перевоплотившееся,
перекошенное ненавистью, изуродованное чувством всепоглощающей мести лицо: глаза
горели, щеки пылали, рот перекосился, обнажив два ряда белоснежных, оскаленных
зубов, вены на шее вздулись, скулы заострились, а побелевшие пальцы рук то
нервно гладили, то беспощадно мяли и дергали несчастную детскую игрушку.
- Наташа, - вымолвил обескураженный ее видом Артемьев. - да как же можно, вот
так вот... ненавидеть. Откуда в тебе столько этого? Ты же молодая совсем...
- Молодая? - перебила она. - Это я снаружи - молодая, а внутри - старуха! Я
не хочу больше жи-и-и-ить! - завыла Наталья. - Не хо-о-очу-у...
В кабинет залетел взволнованный Блюмштейн. Глазами быстро показал на
массивный шкаф у стены:
- Егор, быстро - за шкаф! Чтобы тебя здесь никто не видел!
Марк Моисеевич вызвал санитаров, которые мгновенно скрутили бьющуюся в
истерике девушку. Когда ее увели, Артемьев, испуганный и подавленный, выбрался
из-за шкафа.
- Марк, - попросил хриплым, дрожащим голосом, - дай мне водки. - И
обессиленно рухнул в кресло.
- Посиди, я сейчас, - Блюмштейн выкатился из кабинета.
Было слышно, как он четко и жестко отдает кому-то распоряжения. Через минут
пять Марк Моисеевич вернулся с наброшенным на руку халатом. Осторожно снял его и
виновато глядя на друга, произнес:
- Извини, Егор, только спирт.
- Давай, - махнул рукой Артемьев.
- Разводить?
- Ты, что, издеваешься?! - рявкнул Георгий Степанович. - Чистый давай!
- Даю, даю, не кричи, пожалуйста, - он ловко и профессионально разлил спирт и
вопросительно глянул на Артемьева.
Тот одним махом опрокинул кружку и тут же, покраснев, надувшись, стал
судорожно хватать ртом воздух.
- Закусить дай, - прохрипел натужно, отчаянно жестикулируя руками.
Блюмштейн услужливо подал краюху черного хлеба. Георгий Степанович с чувством
и от всей души грызанул ее и, вытирая выступившие слезы, с жалостью спросил:
- Маркуша, родной, нет ли здесь свободной, одноместной палаты? Впрочем, я
согласен и на общую.
- Разбежался! - буркнул Марк Моисеевич. - Не велика шишка, в коридорчике
постелим.
Артемьев чуть отошел, отдышался и через силу улыбнулся:
- У тебя тут, Марк, настоящий дурдом!
- А ты думал, в санаторий для членов Политбюро попал? - съехидничал тот.
- Марк, ее надо увозить отсюда, - резко меняя тему, проговорил Артемьев.
- Согласен. Но каким образом? Ты ведь знаешь, чья она дочь.
- Она, прежде всего, моя племянница, - тяжело вздохнул Георгий Степанович. -
И не смотри на меня так. Ее отец - не Родионов, а Олег.
- Олег?!! Подожди, ты хочешь сказать...
- Марк, - устало отозвался Артемьев, - я уже все сказал, что хотел. Ты же
помнишь эту историю, когда Настя и Олег хотели пожениться. Но ее отец уперся
рогом, потому что Олег был на десять лет старше, да к тому же разведен. Ни
Олега, ни Насти. Только Наташка осталась. Пойми, не могу я ее бросить. Не мо-гу!
- А ты представляешь, что с тобой Родионов сделает? Подумал, какой скандал
грянет?
- Не грянет, - жестко отрубил Георгий Степанович. - У нас есть, чем его
прижать.
- Тебе решать, конечно, - согласился Блюмштейн. - Но, поверь, Родионов -
страшный человек, он ни перед чем не остановится.
- Но ты же не бросишь меня? - улыбнулся Артемьев. - Черт с тобой, я согласен
и на коридор. - Он вновь стал серьезным: - Марк, ей разрешены прогулки?
- В общем-то, да, - скривился тот. - Но тебе ли не знать, как это "аукнется"
на больных и персонале.
- Боишься? - напрямую спросил Георгий Степанович.
- Егор, - Блюмштейн отвел глаза, опустив лобастую, абсолютно лысую, голову, -
ты - русский и тебе, наверное, сложно это понять. У меня погромы, гетто и
концлагеря - не просто в крови. У меня это все - в генах, в хромосомах, в ядрах
и атомах. - Он вскинул на друга мудрые, темные и блестящие, как маслины, глаза:
- Не за себя боюсь. У меня ведь тоже свои... "наташки". Тебе не понять чувства
человека, на которого идет охота. И не потому, что он кого-то убил, что-то
украл и даже не столько из-за того, что исповедует иную религию. За ним
охотятся, его травят только потому, что у него другая форма носа, не так лежат
волосы, не тот акцент или... - Он печально улыбнулся: - ... есть некоторые
нюансы в строении гениталий.
Егор, нам веками прививали мысль: такое положение вещей - норма;
естественность, якобы, созвучная самой природе и эволюции. Но в живой природе
нет ни одного вида, который бы столь беспощадно, с такими коварством, хитростью
и жестокостью истреблял бы другой вид, руководствуясь не физиологическими
потребностями, а, главным образом, ненавистью к внешним признакам. На это
окзались способны только люди - самый высокоорганизованный и развитый в
умственном плане вид на планете. Знаешь, почему я выбрал психиатрию? Я боюсь
нормальных людей, в нашем понимании этого слова. Я много десятилетий прожил бок
о бок с психами, но до сих пор затрудняюсь ответить на простой, казалось бы,
вопрос... - У Блюмштейна был виноватый и растерянный взгляд: - Где она - норма?
- Во всяком случае, я благодарен тебе, Марк, за честность, - поднялся
Артемьев. - Надеюсь, сегодняшний разговор не повлияет на наши дальнейшие
взаимоотношения. Я, по-прежнему, буду рад тебя видеть. Извини, Марк и спасибо
тебе за Наташу. Я найду способ помочь ей. Ты прав, это семейное дело Артемьевых
и не стоит впутывать в него новых людей.
- Егор, прости меня, - Блюмштейн поднялся и неловко протянул руку для
прощания.
Георгий Степанович с чувством ее пожал и, кивнув напоследок, торопливо вышел.
"Кажется, сударь, вы закусили удила, - подумал он о себе. - Кони-то понесли.
Надо сесть и все серьезно и хорошо продумать."
Глава двенадцатая
На одной из загородных дач, расположенной за городом в живописном лесу,
сквозь который просматривались темные, сверкавшие в предзакатных сумерках воды
Ингоды, царило необычное для этого времени года оживление. К двухэтажному
строению, почти полностью скрытому за высоким забором, одна за одной подъехали
несколько машин. Чуть задерживаясь в воротах, каждая, словно откормленный к
Рождеству гусь, тяжело переваливаясь на рессорах, плавно и степенно въезжала на
видневшееся в раскрытые створки ворот обширное подворье. Послышался враждебный и
яростный лай сторожевых собак, захлопали дверцы машин, но чей-то громкий,
хриплый голос грозно прикрикнул на разошедшихся псов. Затем будто невидимый
дирижер поднял палочку, призывая всех к вниманию и на миг наступила тишина.
Какафония звуков, оборвавшись, так и не возобновилась вновь, словно и усадьбу, и
подворье накрыли невидимым, не пропускающим голоса и звуки, колоколом.
А в это время, на втором этаже, в комнате с многочисленными охотничьими
трофеями на стенах, вокруг скромно сервированного стола, не спеша рассаживались
трое мужчин. Примерно одного возраста - около пятьдесяти и более, они
отличались друг от друга комплекцией, ростом, цветом волос и глаз, конечно же -
одеждой и теми особенностями, которые и придают людям строгую индивидуальность и
неповторимость в общей человеской массе. Но были и общие черты, нет-нет да и
бросавшиеся в глаза: манера двигаться и говорить, смотреть на собеседника и
отвечать на его вопросы, вести себя в присутствии остальных. Со временем,
сторонний, внимательный наблюдатель непременно уловил бы в их манерах некую
несообразность, будто в каждом присутствовало, по меньшей мере, две сущности:
явная и тайная. И эти сущности, являясь продолжением друг друга, тем не менее,
находились и в парадоксальном, противоречивом неприятии.
В этот вечер на загородной даче, никому из них, впрочем, не принадлежащей,
собрались три человека, известность которым принесли "короны авторитетов".
Пройдет несколько лет и их образ, сплетенный одновременно из кружев блатной
романтики и удавок злобной враждебности, замелькает на страницах многочисленного
чтива и телеэкранах. Из руин развалившейся, как Четвертый энергоблок, Империи
поднимется "герой нового времени" - с явственным запахом и привкусом смерти
фантом по прозвищу "Пахан". Однако, безудержная, шизоидная фантазия авторов не
будет иметь ничего общего с реальным образом, но даст обильную пищу для
разжижженных "радиоктивным распадом" мозгов нации, особенно - для подрастающего,
молодого ее поколения.
Наш криминальный мир бесконечно далек как от романтики, присущей здоровому
человеческому организму, так и от патологической склонности к духовному
уродству. Но крайности всегда были нашей отличительной чертой, что, собственно,
не раз и являлось причиной национальных трагедий.
Трое, сидевшие в этот вечер на загородной даче, не походили ни на Робин
Гудов, ни на кровожадных чудовищей-монстров. Их жизненные пути, возможно,
никогда бы не пересеклись с извилистой дорогой криминала. Но им не повезло. Не
повезло оттого, что эти жизненные пути лежали в одной плоскости с основными
принципами развитого социализма, который, как известно, не слишком приветствовал
инициативу в тех областях, на которые распространялась монополия государства. А
так как распространялась она, практически, на все сферы деятельности человека, в
том числе, на его разум и душу, то противостояние, в конечном итоге, сделалось
неизбежным.
Кто-то, не мудрствуя лукаво, принял правила навязанной игры, кто-то -не
смирился и протестовал, каждый в силу своих способностей, ума, природных данных
и характера. Одни - бежали, уезжали, делая карьеру на "изобличении тоталитарного
режима", тем самым зарабатывая свои, нетленные за тысячелетия, "тридцать
сребренников". Другие - оставались, в авантюрной, безумной храбрости пытаясь
отхватить кусок запретного государственного пирога. К последним и принадлежали
эти трое - Озеров, Лукин, Мухин. Это были люди, наделенные от природы трезвым,
гибким, расчетливым умом, которым, явно, тесно жилось в рамках плановой
экономики с ее парадоксальным лозунгом: "От каждого - по способности. Каждому -
по труду". Почему парадоксальным? Да потому, что в государстве уже давно
сложилась жирная прослойка, не отягощенная абсолютно никакими способностями, но
зато прекрасно удовлетворявшая собственные потребности без особого труда.
Криминал изначально предусмотрен в самом явлении государственности, ибо никто
не в состоянии дать ответ на простой, казалось бы, вопрос: почему за убийство
одного-двух кого-то клеймят убийцей и дают высшую меру наказания - расстрел, а
другого, посылающего на смерть в сопредельную страну тысячи молодых ребят, гордо
именуют "видным государственным деятелем" всех мыслимых и немыслемых
"прогрессивных" движений? Можно, по-разному, относиться к тем, чей жизненный
путь однажды перегородила тюремная решетка, но не стоит обольщаться и законами
государства, эту решетку воздвигнувшего. Истинные его цели - не справедливость и
заслуженное возмездие, а, прежде всего, месть и устранение "конкурента" в лице
индивидуума, посягнувшего на монопольное право государства унижать, воровать,
лгать, лицемерить, наконец, убивать. И стоит ли удивляться, что в криминальном
мире, как в никаком более патологическом процессе, так часто и сильно
проявляется рецедив? Возможно, и придет время, когда все, без исключения,
захотят "выйти на свободу с чистой совестью", но для этого необходимо, чтобы,
прежде, с собственной совестью разобралось само государство...
Рассевшись вокруг стола, двое из прибывших - Лукин и Озеров, вопросительно
взглянули на Мухина.
- Слушаем тебя, Рысь, - обратился к Мухину Озеров, полный, низенького роста,
с заметной лысиной, мужчина.
На вид он выглядел старше своих собеседников, лет шестидесяти. Одутловатое,
рыхлое лицо имело нездоровый оттенок, а крупный нос, полные губы и мешки под
глазами лишь усиливали это впечатление. В целом, Виктор Степанович Озеров,
больше известный по кличке "Гроссмейстер" за пристрастие к шахматам, походил на
стареющего председателя колхоза, которого окончательно доканали партхозактивы,
планы, посевные и уборочные, вечная нехватка запчастей. И только выражение его
глаз говорило о том, что жизненный путь этого человека был куда как круче, чем
председательский. В нем ясно просматривались сила и жесткая воля человека,
привыкшего стоять во главе отряда, отнюдь, не мирных хлеборобов. Это были глаза
вожака стаи - умные, проницательные, холодные и беспощадные, с вечно тлеющей
искрой подозрения - ко всем и всему.
- Если кратко, - начал Мухин, выдаржав устремленные на него взгляды
собеседников, - Горыныч и Немец убиты. Дневник наверняка у номера второго. - Он
замолчал, ожидая вопросов.
Из присутствующих Мухин Александр Игнатьевич, по прозвищу "Рысь", был,
пожалуй, самым молодым, насколько молодым может считаться человек, чья жизнь
перешагнула полувековой юбилей и большая ее часть прошла в условиях, явно
удаленных от "кладовых здоровья". Тем не менее, в чертах его лица - где-то даже
утонченных и аристократических, наблюдались некоторые интеллигентность,
образованность и своеобразный шарм, которые приобретают с годами мошенники и
авантюристы "высшего пилотажа" и на которые, порой, так часто покупаются люди
всех рангов и сословий.
- Как дневник оказался у второго? - тихо спросил Лукин.
Юрий Иванович Лукин, по кличке "Математик", происходил из семьи некогда
раскулаченных и сосланных в Сибирь середняков. Пиком его жизненной карьеры стало
обретение "красного диплома" о высшем экономическом образовании. Будучи
прирожденным лидером и унаследовав от предков крестьянскую смекалку, деловую
хватку и работоспособность, он мог бы, при благоприятных обстоятельствах, со
временем занять достаточно высокое положение. Но дело в том, что экономика в
нашем государстве на протяжении всех лет Советской власти была неразрывно
связана с идиологией. Лукин же категорически отказывался вступать в партию. И
вовсе не из-за каких-то политических соображений, либо из чувства обиды или
ненависти, "впитанной с молоком матери". Он просто не хотел, как не хотят,
порой, люди совершать тот или иной поступок, не утруждая себя, по большому
счету, философскими измышлениями и самокопанием, а, действуя на уровне интуиции
и подсознания. В конечном итоге, Лукин повторил печальную судьбу деда и отца,
оказавшись в семидесятые годы одним из фигурантов по громкому делу "цеховиков" и
получив, соответственно, на полную катушку. За всю свою жизнь он ни разу не
повысил голос, никого не ударил. Но в этом худом, длинном, как верста, человеке,
с тонкой пергаментной кожей, обтягивающей лысый череп, с лихорадочно горящими
глазами, с выпирающими скулами и разлитым по ним чахоточным румянцем, ощущалась
страшная, демоническая сила, способная, казалось, сокрушить гранит и расплавить
металл.
- Как дневник оказался у второго? - повторил Лукин громче, видя, что Мухин не
отвечает, поглощенный внимательным разглядыванием своих холенных, ухоженных рук.
Наконец, тот поднял голову и, криво ухмыльнувшись, заметил:
- Ты же самый умный у нас, Математик, вот и просчитай. - Он зло блеснул
зелеными, рысьими глазами: - Не знаю я, какого черта он ко второму поперся! - И
уже спокойнее продолжал: - Накануне он, я и Немец встретились, как и
договаривались. Горыныч, по-моему, от этого золота совсем спятил. Сказал,
всплыли новые подробности и если они подтвердятся, он вообще из игры выходит.
Начал нести какую-то ахинею про Сталина, секретную лабораторию...
Озеров и Лукин обменялись быстрыми взглядами.
- Что именно он говорил? - с интересом спросил Озеров.
- Он ничего толком не объяснил. Сказал лишь, что наткнулся в архивах на
любопытный факт. Обещал через сутки все рассказать. Но предупредил: если, мол,
фактик этот имел место, он к золоту на пушечный выстрел не подойдет.
- Темнишь, ты, Рысь, что-то, - подался вперед Лукин. - Смотри, как интересно
получается: ни Горыныча, ни Немца, ни дневника. А ты тут сказки про Сталина
рассказываешь...
Мухин подобрался в кресле, как дикая кошка, готовая к броску, растянул губы в
хищной, не сулящей ничего хорошего, улыбке:
- Осторожней со словами, Математик. Может, мы потом и перецапались бы из-за
золота. Но не до того, как найдем. Все ниточки в руках только Горыныч держал. Не
с руки мне его убирать было, а уж Немца - тем более. К тому же, второй такую
деятельность развил, что я не сомневаюсь: Горыныч и Немец - его работа. Есть у
него в "шестерках" один человечек. На даче обретается, Молохов - бывший мент.
- Молохов?! - воскликнули в один голос Лукин и Озеров. - Тот самый?
Мухин откинулся расслабленно на спинку кресла и молча кивнул.
- Вот как, значит, - задумчиво протянул Лукин. - Надо же! Мы эту суку по
всему Союзу искали. А он тут, рядышком, никуда и не уезжал. - Он оглядел
присутствующих, несколько секунд задержавшись на лице каждого. - Я думаю, пора
Лейтенанта в дело вводить.
- Рано, - возразил Мухин. - Волна пойдет, нам суета сейчас ни к чему. К тому
же, есть еще одна непонятка - фраерок из больницы. Вывезли его вчера, прямо изпод
носа у ментов и "конторы".
- Кто? - закашлявшись и поднося к губам платок, спросил Лукин.
- Красиво сделали, - удовлетворенно улыбнулся Мухин. - И никаких следов.
- Совсем?
- По слухам, какие-то мужик с бабой.
- Что за фраер?
Мухин устроился поудобнее в кресле.
- Мы проверили его. Астахов Сергей Михайлович, ученый-археолог из Ашхабада.
Прилетел 25 февраля. Там на него ничего нет. Взялся н
...Закладка в соц.сетях
