Жанр: Боевик
Джума
...могнули", - не удержался Алексей.
Ерофей с минуту неотрывно смотрел на него, потом с расстановкой четко
произнес:
- Кабы парня энтого не выдернули вовремя, неведомо, был бы он живой теперича.
А ежели Бог отвел - видать, так на роду прописано. В жизни людской напраслины не
бывает, допрежь гдей-то все в ей четко и ясно прописано.
... Под утро и хозяев, и оставшуюся на ночь группу Иволгина разбудил
надсадный, сверлящий звук. Ерофей наскоро оделся и выскочил во двор. На улице
только-только начало светать. Будто над землей кто отмывал от черной краски
небесный купол. Чернота медленно оплывала, стекая за верхушки высоких деревьев и
под ней проступала нежная, чистая, золотисто-лазоревая кожа утренней зари.
Ерофей поднял голову, прислушиваясь к нарастающему гулу. Спустя несколько
минут, он заметил в небе быстро увеличивающиеся и приближающиеся точки. Матово
поблескивая брюхастыми днищами, сверкнув алыми звездами на бортах, над
подворьем, оглашая его густым рокотом и вибрирующим воем, пролетели четыре
вертолета. Когда шум смолк, он услышал за спиной голос Иволгина:
- Сегодня начинаются учения Забайкальского военного округа. - Он стоял на
крыльце, зябко кутаясь в куртку. На лице его застыло странное, отстраненнозадумчивое
выражение, словно он силился и не мог решить простую, на первый
взгляд, задачу. Петр Андреевич перевел взгляд на Ерофея: - Между прочим, в зону
учений попадает и Черный яр.
По тому, как вздрогнул и побледнел Гурьянов, майор понял, что решение задачи
заключено именно в этом человеке. И именно на нем сходятся все линии, стороны и
грани той непонятной головоломки, которую вот уже сколько времени никак не могут
разгадать ни группа самого майора, ни группа Стрельцова из "конторы".
Оперативники, поблагодарив, тем не менее, отклонили приглашение хозяев
остаться на завтрак. Расставание получилось скомканным и натянутым. Машину Саши
Костикова пригнали во двор уже глубокой ночью. Ездили за ней Гурьянов и сам Саша
на ерофеевой "Ниве". Теперь, собравшись во дворе, ожидая пока Костиков прогреет
мотор, все стояли молча, ощущая во взаимоотношениях неловкость и
недоговоренность. Не потому, что не было слов, а как раз оттого, что было их
более, чем много, в основном, в вопросах. Слова, слова, слова... Вопросы,
вопросы, вопросы... Их можно было говорить и задавать до бесконечности.
Возможно, в какой-то момент, среди хлама и мусора условностей, взаимного
недоверия и блеснуло бы зерно истины, способной сплотить их и подвести к
единственно правильному решению. Но где-то подспудно, на подсознательном уровне,
они понимали: момент безнадежно упущен и события уже вышли из-под контроля.
Нарастая, они все больше начинают походить на громадную, сотканную из хлестких,
тугих вихрей и опасных стремнин, воронку, куда неизбежно должны рухнуть не
только они, но, казалось, и весь белый свет...
Сны цвета желтого клена
... Гереруд. Герат. Гаухаршад. Мусалла. Эти слова таяли во рту, как
изысканные восточные сладости. Он повторял их попеременно - на французском,
английском, русском. Но слаще всего выходило на персидском - фарси. Сквозь
лабиринты веков, он, ведомый памятью, возвращался в Герат, основанный, по
преданию, Александром Македонским. В город, одетый в яркие одежды пережитых им
эпох Саманидов, Сасанидов, Халифата, Хорасана, в столицу Куртов. В тот самый
Герат, где жили и творили величайшие поэты, художники, зодчие и мудрецы - Навои,
Джами, Мирхонд, Хафиз и Абру, Бехзад и Ширази.
Как-будто со стороны, вновь ощутил себя в далеком прошлом - сидящим в
огромном кабинете деда в мягком, просторном, старинном кресле, завороженно и с
восхищением разглядывающего красочные, фантастические миниатюры Кемаледдина
Бехзада к поэме "Лейла и Меджнун". Красно-оранжевое и золотисто-лимонное,
небесно-голубое и изумрудно-зеленое, розовое, сиреневое, черное, - цвета
наплывали друг на друга, окрашивая диковинные цветы и одежды, образы людей и
зверей. Краски наполняли сердце и душу, невесть как набухали благославенным,
дурманящим ароматом и, будоража мозг, складывались в волнующие строки уже
другой, не менее прекрасной, поэмы "Юсуф и Зулейха":
"... Напоминала роспись о весне,
Переливались розы на стене,
Склонялись розы в том саду друг к другу,
Казалось: милый обнимал подругу.
Казалось: то блаженства дивный сад,
На ложе сладострастья розы спят.
Короче: был чертог подобен чуду,
В нем образы влюбленных жили всюду.
Куда б ни бросил взоры ты свои,
Ты видел только образы любви..."
Но внезапно все расстаяло, как мираж. На сказочные картины рухнул пропыленный
занавес цвета хаки, с резкими запахами мазута, раскаленного оружия, пота и
крови. Миг... и он перестал быть Ангелом, превратившись в хитрого и коварного
Дива. Стал бесом, демоном, ибо Ангелы здесь не выживали: благославенный некогда
оазис Герат отныне был распят на кресте войны.
...Он чувствовал себя сверкающим, длинным, острым гвоздем и ждал своей
очереди. Момента, когда его вытащат из общей массы, таких же, как он и пустят в
дело, забивая по самую шляпку , вгоняя прочно и намертво в уже приготовленную
для него жертву, пока не ведающую о своей участи. За тысячи миль отсюда, она
спокойно и безмятежно жила размерянной, обычной жизнью, не зная, что распятый на
кресте войны Герат, уже вынес ей приговор устами Хафиза:
"Весть пришла, что печаль моих горестных дней - не навечно.
Время - ток быстротечный. И бремя скорбей - не навечно.
Стал я нынче презренным в глазах моего божества,
Но надменный соперник мой в славе своей - не навечно.
Всех равно у завесы привратник порубит мечом.
И чертог, и престол, и величье царей - не навечно...
.... Видишь, надпись на своде сияющем: "Все на земле,
Кроме добрых деяний на благо людей - не навечно."
Верь во встречу, надейся на память любви, о Хафиз!
А неправда, насилье и бремя цепей - не навечно!"
Именно здесь, в Герате, охваченном войной, он впервые усомнился в праведности
своей миссии. И то, что раннее казалось простым и понятным, внезапно
трансформировалось в громадный, необъятный по размерам, заслонивший собою весь
белый свет, знак вопроса: "Во имя чего мы, люди, воюем?". Он не мог найти ответ
и не понимал, зачем и почему столько веков человечество упорно идет по дорогам
войны, сокрушая в неистовой ярости воздвигнутые другими оазисы любви и красоты.
Завтра, на рассвете, ему предстоит сделать первый шаг по одной из таких дорог и
сейчас, стоя в тени минаретов грандиозного ансамбля Мусаллы, он внезапно
осознал, насколько прав был в свое время дед, не одобряя его решение о согласии
участвовать в проекте "Barrier". И ему впервые стало страшно...
" -... Когда-нибудь тебе придется за это заплатить. И плата может оказаться
ценою в жизнь, - словно издалека донесся до него голос деда. - Но к моменту
расплаты ты можешь стать причиной гибели десятков, сотен других людей. Одной
твоей жизни не хватит. Значит, по векселям твоих грехов будут платить твои дети,
внуки и правнуки, еще не родившиеся..."
Глава вторая
Меж двух забайкальских хребтов - Черского и Даурским, в оправе сосновых
лесов, переливаясь холодным диамандовым блеском вод, плавно изгибается ветка
Оленгуя.
За последние годы бассейн реки стал объектом добычи и обработки древесины. К
юго-востоку от Белоярска на Оленгуе появились станция, поселок,
лесопромышленный комбинат. Прежде лес сплавлялся молем, но потом проложили
трассу и открыли круглогодичную доставку леса автотранспортом.
Несмотря на кипучую деятельность человека, на Оленгуе оставалось немало
заповедных, хранящих многие тайны, мест, куда с давних времен стремились
отшельники и староверы, пытаясь скрыться от недремлющего государева присмотра и
надеясь вдали от мирской суеты, в единении с суровой, но, по-своему, красивой
природой, обрести покой и смирение в непрестанных молитвах. В одном из таких
мест и построил небольшое зимовье Ерофей Гурьянов.
Немало слухов и преданий ходило в этих краях об Оленгуйской обители. Будто
еще в гражданскую, спасаясь то от "красных" то от "белых", вышли к ней жители
одной из деревень, в основном, старики, бабы да ребятишки. Многие из них знали,
что в незапамятные времена стояло здесь большое поселение староверов. Со
временем, кто умер, иные же на другое место перебрались. Строения постепенно
ветшали, разрушались и с годами вовсе сошли на нет. Поросло все травой, лишь
кое-где виднелись остовы некогда крепких домов.
И каково же было их изумление, когда внезапно взорам открылся крепкий
частокол, за которым, как Божье чудо, возвышалась заново срубленная обитель.
Сказывали старики, жили в ней образованные, искренне почитавшие веру и Бога,
праведники - убеленные сединами старцы, заброшенные сюда смерчем
братоубийственной войны.
В страшные те годы люди были подобны горстке легкого семени. Подхваченные
ветром, рассыпались они по окраинам бывшей империи, а какие и далее - по чужим
краям и палестинам.
Покинув рагромленные и разграбленные монастыри и лавры, ушли старцы в
непроходимую сибирскую тайгу, но прежде, чем кануть в вечность, немало лампадок
любви и веры затеплили в душах людских.
... В добротно срубленном доме, состоящем из просторных сеней и двух светлых
комнат, в этот час находились двое постояльцев. Один из них - молодой человек, с
тонкими и красивыми чертами лица, лежал на широкой лежанке, заботливо укрытый
до подбородка теплым одеялом. Казалось, он просто спал. Лицо его освещали покой
и безмятежность. Лишь порой, с сухих, опаленных горячим дыханием, потрескавшихся
губ срывались незнакомые - то певуче-мягкие, то отрывисто-резкие слова.
Рядом с лежанкой, на резной табуретке, неестественно прямо сидела
темноволосая девушка. Сцепив лежащие на коленях пальцы рук, она с напряженным
вниманием всматривалась в лежащего перед ней человека.
Каждый раз, когда он начинал говорить, она, слегка наклонившись и подавшись
вперед, старательно прислушивалась, хмуря брови и пытаясь проникнуть в смысл
слетавших с его губ слов. Временами ей, по-видимому, это удавалось. Но
услышанное и, похоже, понятое вызывало у нее крайнее недоумение, отчего лицо ее
приобретало, по-детски, обиженное и недовольное выражение.
Посидев еще некоторое время, она поднялась и, бросив на лежащего горестный,
сочувственный взгляд, принялась собирать на стол. Весь ее вид говорил о том, что
делает она это, скорее, по привычке и в силу необходимости, которая, в свою
очередь, не доставляет ей ни радости, ни удовлетворения.
Постояльцами были Сергей Астахов и Наталья Артемьева.
Она собралась уже сесть за стол, когда вспомнила наставления Ерофея. В первый
день своего пребывания здесь они показались ей несерьезными, несущими налет
театральности и в чем-то - лжи и лицемерия. Наталья, не считая нужным скрывать
свой скептицизм, честно призналась Гурьянову, что никогда не верила, а уж
теперь, после всего происшедшего, и подавно не верит никому, ничему и ни во что.
Ерофей Данилович, выслушав ее тираду, произнесенную раздраженно, срывающимся
голосом, долго молчал, опустив голову. Потом...
"Так не бывает, дочка, - вспомнился ей его тихий голос. - Человек, живущий
без веры, мертв от рождения. Видать, по ошибке посередь живых обретается. Ты,
вот, к примеру, спишь, ешь, ходишь, слезы льешь, може, и радуешься когда. Но
веришь! Веришь: мытарь, что мать твою загубил, рано али поздно наказан будет. -
Он кивнул на покоящегося на лежанке Астахова:- А за энтого хлопца кто верить
будет? Он и рад бы сам, дак в беспамятстве пребывает. А сколь еще людей -
слепых, немых, незрячих, - кто в вере святой нуждается? Неуж-то бросишь их, не
подсобишь?.."
Она смотрела тогда на него со смешанным чувством недоверия, недоумения и даже
любопытства. А он, между тем, продолжал...
"... Ты, дочка, не гляди на меня, словно я - фанатик какой. - Я к Богу
извилистой дорогой шел. Всякое на ей случалось: и грешил не в меру, а то и сам
покинут да заброшен был. Почитай, всю жизнь шарахался, пристанище искал. Много
стойбищ сменил да в разные годы...
Не слушай, коли люди говорят, время их ломает да корежит. Лихие люди зло
творят - тем и живут. А коли с верой - век добра продлевается. Може, и сильная
ты. Навроде, и никчему вера-то тебе. Но подумай, сколь скорбящих и одиноких в
сей час по земле нашей идут. Помолись за них, дочка, дай чуток от силы своей..."
Наташа поднялась, подошла к стоявшим в красном углу образам, разглядывая
потемневшие лики святых. Иконы были не просто старые, а старинные. "Сколько же
им веков?" - подумала, внезапно почувствовав странное волнение. Показалось, лица
на образах светлеют, а глаза приобретают живой, жизненный блеск. Она
передернула плечами, ощутив непонятный страх и ей вдруг почудилось, что в
комнате, кроме нее и Сергея, присутствует еще кто-то, от кого исходит неодолимая
сила и власть. Наталья отступила на шаг, в страхе затравленно огляделась. Затем,
пересилив себя, потянулась дрожащими пальцами к божнице. Нащупав свернутый лист
бумаги, резко выдернула его и, прижав к груди, перевела дыхание. Она
зажмурилась, а когда открыла глаза, не смогла сдержать вырвавшегося из груди
возгласа, в котором соедились одновременно ужас, изумление и благоговейный
трепет.
Лик Божией Матери на иконе "Одигитрия" покрылся маленькими капельками влаги.
О, Господи... - выдохнула она потрясенно.
Протянув руку, пальцами осторожно коснулась капель, поднесла к лицу,
разглядывая. Жидкость была прозрачной, маслянистой, с едва уловимым тонким
запахом. Наталья метнулась к сумке, достала чистый носовой платок и насухо
вытерла икону. Развернув листок бумаги , принялась читать, искоса бросая быстрые
взгляды на "Одигитрию", но обращаясь к иконе "Утоли моя печали":
- Надежде всех концов земли Ты еси, Пречистая Дево Госпоже Богородице,
утешение мое!
Не гнушайся мене, сквернаго, в дерзновенном молении уст моих, и молю: угаси
ми пламень греховный и ороси покаянием, изсохшее сердце мое от мрака греховнаго
очисти, ум от лукавых помыслов, душевныя и телесныя язвы исцели, облегчи,
Владичице, болезнь, утеши бурю злых нападений, Пречистая, отъими бремя грехов
моих, Преблагая, и утоли печали моя, сокрушающия сердце.
Ты бо еси возведение роду человеческому и в печалях скорая Утешительница. За
толикия же Твоя милости до последняго моего издыхания славословити Тя имам, о
Всеблагословенная! Аминь...
Закончив читать молитву и посмотрев на "Путеводительницу", Наташа вновь
заметила на лике иконы слезы и в смятении опустилась на лавку, почувствовав, как
еще чуть-чуть и она кинется в панике вон из этого дома.
- Вот теперь я точно с ума сойду, - прошептала вслух. И, уткнув лицо в
ладони, тихо заплакала, временами вплетая в горестный плач переполнявшие ее
отчаяние, боль и одиночество: - Господи, за что мне это?!! За какие грехи? Что я
сделала такого, чтобы меня так наказывать? - Она подняла печальные глаза и,
обратившись к плачущей иконе, горячо зашептала: - Матерь Божия, Ты ведь знаешь,
что такое потерять самого дорогого и близкого человека. Я совсем, совсем одна...
Кругом тайга, снег и холод. Дай мне силы чуть-чуть, самую крошечку...
Пожалуйста, Пресвятая Богородица, пусть Сережа выздоровеет. Я буду ухаживать
за ним, сделаю все, чтобы он поправился. Но не оставляй меня одну! Я не могу,
понимаешь, не могу... У меня... у меня все время мама перед глазами стоит. Я
должна что-то делать, иначе сойду с ума от горя, от тоски. Ты ведь можешь, я
знаю... Ну, пожалуйста...
... Ему казалось, он покоится в толстом, плотном коконе. Было жарко и душно.
Но сквозь него извне просачивались отрывистые команды, резкие звуки и
постоянный, тяжелый гул. Словно внутрь головы под большим давлением накачивали
сжатый воздух. Гул постепенно заполнял все закоулки мозга, грозя окончательно
его раздавить и вытеснить. А потом вдруг разом накатило состояние легкости и
покоя. Возникло ощущение, что его всего погрузили в огромную емкость с целебной
водой. Он приоткрыл глаза и тут же вынужден был зажмуриться, настолько
ослепительно ярким показался ему свет. Несколько минут он лежал, воспринимая
лишь мелькавшие в закрытых глазах огненно-золотистые всполохи. Потом робко и
неуверенно попытался вновь их открыть. Сквозь переплетенные волоски густых
ресниц обозначилась полоска света. На этот раз он был приглушенным и мягким...
После он так и не смог никогда вспомнить, где находился и что его окружало. И
все, что запомнил - склонившуюся над ним фигуру женщины с ребенком на руках.
Ее голову покрывала ниспадающая на плечи красная накидка. Остальные одежды
были небесно-голубого цвета. На лбу и плечах - сияли золотые звезды. Несмотря на
то, что женщина и младенец выглядели живыми, в позах и фигурах обоих ощущалась
некоторая статичность. Они словно замерли, но именно эта неподвижность придавала
обоим некий тайный и сокровенный смысл. Головы их не касались друг друга. Правой
рукой женщина указывала на младенца, восседающего не ее левой руке. Он
поразился тому выражению, что застыло на ее лице. Скорбное и светлое, оно было
исполнено душевной ясности, мудрости и необоримой духовной силы.
Эта сила тоненькими ручейками начала медленно проникать в него, заполняя
собой сердце, кровь и мозг. Он был любим. Как никем и никогда более в жизни:
бесконечный, необозримый океан любви, в котором стали... растворяться образы
женщины и младенца. Казалось, еще мгновение и он сам канет бесследно в
прозрачных, тихих и светлых водах эфира. Он почувствовал легкий толчок и его
накрыла... непроницаемая тьма, сквозь которую он летел, крепко зажмурившись и
почти не ощущая биения собственного сердца. Наконец, падение прекратилось.
Тяжело дыша, он открыл глаза. И первое, что увидел - потолок из тесно
пригнанных, тщательно обработанных сосновых досок...
Весна как-то враз рухнула на Белоярск зотистыми снопами яркого и жаркого
солнечного света. Он, словно огромный утюг, прошелся по городу, разглаживая и
прихорашивая не только широкие улицы, скверы, площади и даже маленькие переулки
со старыми, еще "берендеевскими" домиками, но и лица людей. С них, как быстро
тающая по весне наледь, исчезали угрюмость и недовольство. И хотя вместе с зимой
не канули в прошлое заботы, тревоги и повседневные проблемы, чаще слышался смех,
искренние приветствия, а в глазах проскальзывали обретенные, пусть и ненадолго,
но помноженные на весну, радость и настроение.
Впрочем, разделяли их не все. К последним относились и двое мужчин,
находившихся на конспиративной квартире, расположенной в доме в одном из тихих
переулков Белоярска. Это были Малышев и Иволгин.
... Петр Андреевич нажал на клавишу магнитофона, выключая его. Несколько
минут в комнате стояла тишина. Малышев поднялся и, подойдя к окну, задернутому
гардиной, посмотрел на улицу. Лицо его было непроницаемым. Наконец, он вернулся
к столу, но не сел, а продолжал стоять, хмуря брови и поджав губы.
- Вот такие ананасы... - не выдержав затянувшегося молчания, проговорил
Иволгин.
Роман Иванович искоса бросил на него любопытный, заинтересованный взгляд:
- Я полагаю, Петр Андреевич, это - не все, - скорее утвердительно заметил он.
- Не все, Роман Иванович, вы правы, - не сразу, но все же откликнулся тот. -
В этом деле столько всего наворочено, сходу и не разберешься. Настоящий "гордиев
узел". Временами, поверьте, руки чешутся рубануть его единым махом. - Он вскинул
на Малышева взгляд умных, проницательных глаз: - И знаете, почему? Компас
барахлить начал. Не разберешь: где юг, где север - свои или чужие?
- На мой взгляд, у нас испокон века "компасы барахлят", - осторожно
проговорил Малышев. - Но это не значит, что полюса поменялись. Задача у нас с
вами, как и прежде, безопасность страны, поддержание в ней порядка и
существующего строя.
Иволгин засмеялся и покачал головой, дерзко заметив:
- А не поздно ли вспомнили, Роман Иванович?
- Петр Андреевич, - в свою очередь, улыбнулся Малышев, - давайте не будем
вступать в геополитические дискуссии. У нас с вами на данный момент есть
конкретное дело с конкретными фигурантами. И я очень заинтересован, - он
соответствующей интонацией выделил эти слова, - чтобы в наших взимоотношениях
проблема "компаса" не возникала. Поэтому предлагаю двухсторонний и предельно
откровенный обмен информацией. В противном случае, и вы, и мы - обречены на
поражение. - Он помолчал и через минуту продолжал: - У меня убили двух
сотрудников: белым днем и в собственной стране. Убили люди, наверняка связанные
не с зарубежными спецслужбами, а с местным криминалитетом. Ситуация такова: если
мы не поставим точку в этом деле и не накажем виновных, с силовыми структурами в
этом городе просто перестанут считаться. Скажу вам больше, мы располагаем
данными о подобных фактах во многих регионах страны и они, безусловно, вызывают
тревогу. Ибо страна, где не соблюдается Закон, автоматически переходит в разряд
париев - не только для своих сограждан, но и для всего мира. С таким
государством перестают считаться все - от просвещенной Европы до диких
африканских племен. Может случиться так, что на планете просто не останется
места, где мы будем застрахованы от камня в спину или плевка в лицо...
Иволгин, слушая Малышева, по большому счету был с ним согласен. Но извечное
противостояние МВД и КГБ не позволяло ему полностью и безоговорочно довериться
Роману Ивановичу. Даже сейчас, вспоминая о своем решении и будучи инициатором
этой встречи, Петр Андреевич испытывал неприятное, царапающее душу, как
наждаком, чувство. Умом он понимал, что с делом, где фигурируют Родионов, Багров
и, возможно, более высокие чины, одному ему не справиться: раздавят, сомнут,
изничтожат и праха не оставят. Но в какой-то мере Иволгин чувствовал себя
предателем, отчего на душе было гадко, мерзко и тоскливо.
"Прибежал, настучал, нагадил и... скрылся в трубу, - изводил себя майор. -
Багров, конечно, сволочь порядочная и увяз в этой истории по самое "не могу". Но
он - наша сволочь, эмвэдэшная. А с "конторой" только свяжись: как прилипнут
своими "чистыми руками, горячим сердцем и холодной головешкой", - до гробовой
доски не оторвешь. Может, и на том свете еще "нарисуются": "Здрассьте, Петенька,
сын Андреев, заждались мы вас тут, заждались... Как вы, готовы послужить за
правое дело потустороннего мира? Вот дурак! - с досадой, мысленно оборвал себя
Иволгин. - Придут же мысли в голову..."
- ... Давайте, не откладывая, подведем итоги, - донесся до майора голос
Малышева.
Иволгин постарался придать лицу заинтересованное выражение и с
озабоченностью и готовностью посмотрел на Романа Ивановича:
- Давайте, - согласился, глядя выжидающе на начальника горуправления
госбезопасности.
Малышев на секунду замер, в глазах промелькнула ироничная усмешка. Он понял,
что ему первому предстоит сделать шаг в "предельно откровенном обмене
информацией". "Стареешь, полковник, - мысленно посетовал на самого себя. - И
ведь знал, что Иволгин далеко не так прост, как хочет казаться", - но отступать
было поздно. Он сел за стол и предложил:
- Петр Андреевич, давайте поступим следующим образом - Я расскажу, что
удалось установить нам, а вы, если что, меня поправите и дополните.
Иволгин, соглашаясь, кивнул, но Малышев заметил в его глазах едва уловимый
оттенок хитрости и иронии. Однако решив, что на данный момент Петр Андреевич,
как союзник, заслуживает самой высокой оценки, исходя из критериев честности,
надежности и профессионализма, отбросив сомнения, начал:
- Итак, убит один из крупных "авторитетов" города и области Свиридов Евгений
Иванович, по кличке "Горыныч". Согласно агентурным данным, в день гибели у
Свиридова был при себе "дипломат", стоимость которого составляла пятьсот тысяч
американских долларов.
Среди подозреваемых оказывается некий молодой гражданин, найденный недалеко
от места преступления в бессознательном состоянии с тяжелейшей черепно-мозговой
травмой. При нем обнаружен пистолет с его отпечатками пальцев, из которого,
собственно, и был убит Свиридов...
Роман Иванович вопросительно посмотрел на Иволгина, по-видимому, надеясь, что
тот внесет какие-нибудь дополнения. Майор принял правила игры и с готовностью
продолжал:
- Подозреваемый поступил в нейрохирургическое отделение, где сразу был
прооперирован заведующим отделением Артемьевым. После операции его состояние не
улучшилось. Напротив, по заключению Артемьева, его пациент вряд ли мог
расчитывать на полноценную жизнь. Однако, несмотря на свое тяжелое состояние,
больной в бреду начал разговаривать и даже попытался встать. Объяснить подобный
факт с точки зрения медицины, по словам того же Артемьева, невозможно. Мы
попросили лингвистов провести экспертизу...
- ... В результате которой выяснилось, что подозреваемый владеет несколькими
языками, - продолжил Малышев. - Причем, не академически, а с учетом
диалектических особенностей, характерных для Ленинграда и северо-западных
провинций Афганистана.
Оперативно-розыскные мероприятия, проведенные группой Стрельцова и вашими
сотрудниками позволили предположительно установить личность подозреваемого. Им
оказался Астахов Сергей Михайлович, уроженец Ашхабада, в прошлом детдомовец, а
на настоящий момент - ученый-историк. Согласно последним полученным данным,
Астахов некоторое время проходил службу в составе Ограниченного контингента
наших вооруженных сил в Афганистане в качестве переводчика. К сожалению, ему не
повезло. Под Гератом караван, к которому он был временно прикомандирован, попал
в засаду. Завязался бой и Астахов был тяжело контужен. После лечения и
реабилитации вернулся к научной деятельности. Нам удалось найти его фотографии,
но многолетней давности. Сейчас криминалисты пытаются идентифицировать их с
"нашим" Астаховым. Но у нас есть еще одна очень любопытная фотография... -
Малышев сделал паузу, словно раздумывал, говорить или нет о ней Иволгину, но
затем все-таки решился: - Петр Андреевич, на этом снимке изображен еще молодой
князь Сергей Рубецкой, впоследствии известный ученый-микробиолог.
- Из тех самых Р
...Закладка в соц.сетях
