Жанр: Боевик
Джума
...фы, пожары и так далее...
Малышев откинулся на спинку кресла.
- А он в здравой памяти, этот ваш "орешек"?
- У него - рак в последней стадии и он знает об этом. Потому и согласился
рассказать. Но, опять же, чувствую, не все.
- Что там могло произойти, если через столько лет, будучи, практически, при
смерти, человек все-равно боится?
- По его словам, генерал-майор Степан Артемьев, отец нынешнего нейрохирурга,
и руководил проектом "Джума" по созданию новых видов бактериологического оружия.
В свое время нашими войсками были захвачены материалы санитарного управления
Квантунской армии, которым руководил генерал-лейтенант Кадзицука Рюдзи. В этих
материалах, среди прочего, упоминался неизвестный штамм чумы, обладавший, по
мнению наших бактериологов, совершенно уникальными свойствами. Он был разработан
в филиале №643 отряда №731, которым руководил майор Оноуэ Масао.
- Фигуранты Хабаровского процесса?
- Они самые, - кивнул головой Стрельцов и продолжал: - Стукаленко рассказал,
как однажды услышал от кого-то фразу, якобы, сказанную самим Артемьевым об этом
штамме: "Ничего подобного в природе прежде не существовало. Такое могли создать
только в Японии: один процент биологии и девяносто девять - философии." Причем,
Борис Ильич заметил, что, по слухам, Артемьев вообще питал слабость к Японии, не
скрывая своего интереса и любви к этой стране. Но мне этот факт кажется
преувеличением...
- Почему?
- Потому что курировал лабораторию никто иной, как Лаврентий Павлович Берия,
- усмехнулся Стрельцов.
- Сталин, Берия... - задумчиво проговорил Малышев. - Отчего такое "высочайшее
внимание" к рядовой, по сути, лаборатории? Даже, если и учесть, что работали в
ней над каким-то уникальным штаммом чумы? - Он с интересом взглянул на коллегу:
- Владимир Александрович, вы просмотрели материалы Хабаровского процесса? Наши
материалы? - спросил значительно.
- Среди экспертов упоминается имя Артемьева и еще одного человека.
- Ну-ка, интересно.
- Сергей Михайлович Рубецкой.
- Не князя ли?
- Именно. Оказывается, в студенческие годы он и Артемьев были близкими
друзьями. В гражданскую Рубецкой эмигрировал: сначала Франция, затем - Канада.
Во Франции работал в Институте Пастера, в Канаду приехал уже ученым с мировым
именем. Между прочим, лауреат Нобелевской премии в области микробиологии.
- Они поддерживали связь?
- Вряд ли, - с сомнением заметил Стрельцов. - Не та должность была у
Артемьева и звание, чтобы ему разрешили поддерживать отношения с Рубецким.
Однако, в материалах одного из закрытых заседаний трибунала Артемьев фигурирует
в качестве свидетеля и эксперта. О новом штамме чумы он упоминает вскольз, но
при этом сделал ссылку на то, что в его разгадке определяющую роль сыграли
дореволюционные исследования Рубецкого.
- Кстати, Владимир Александрович, вы знаете, кто приехал в составе канадской
делегации в Белоярск? Ричард Кейн. Впрочем, вам вряд ли его имя что-то скажет.
Он - бизнесмен, крупный лесопромышленник, известный в деловых кругах не только
Канады. С точки зрения закона, придраться не к чему. Но в нашем ведомстве он
давно известен, как человек, весьма талантливо и профессионально выполняющий
некоторые деликатные, специфического свойства, поручения своей страны и ее
спецслужб. К слову, во время войны Ричард Клейн ходил в составе конвоев
созников в Мурманск и Архангельск. Имеет много боевых орденов. А вот каковы его
истинные цели в связи с приездом в Белоярск?
- Вы все-таки думаете, их могла заинтересовать "Джума"?
- Не только. Возможно, и судьба Астахова. - Малышев открыл одну из папок. -
Интерес канадцев настолько живейший, что в составе делегации оказался Ричард
Кейн. Вопрос: ради кого или чего послали сюда Кейна? Продумайте этот вопрос, но
давайте не будем забывать, что Астахов каким-то образом связан и с "делом
Свиридова". Что у вас по Сотниковой?
- Сегодня Казанцев вместе с Сумакиным проведут негласное опознание в
Публичной библиотеке.
- Добро, - удовлетворенно кивнул Малышев. - Держите меня в курсе.
Стрельцов поднялся:
- Разрешите идти?
- Да, Владимир Александрович. Вы свободны...
Сны цвета красного клена
Он слышал их голоса, понимал их речь. Они утверждали: будущего у него нет.
Говорили о необратимых процессах и том, что он похож на растение. Он подождал,
когда они уйдут и улыбнулся.
- Флер-де-Лис, - прозвучало в тишине палаты.
Эти слова были, как пароль или заветный ключ от волшебной двери, за которой,
стоило ее открыть и переступить порог, начинался иной мир, где он чувствовал
себя родным и желанным. Мир его загадочной страны, цвета красного кленового
листа...
Он походил на маленького ребенка, впервые оказавшегося в круговерти веселой
ярмарки. Шел по ней медленно, не поропясь, сжимая в руках два маленьких флажка:
Мейпл-Лиф, красно-белый с кленовым листом и Флер-де-Лис, бело-голубой с белыми
лилиями. Из закоулков памяти всплывали красивые, как диковинные цветы, названия
городов и улиц.
- Квебек, - произнес он чуть слышно вслух.
И тотчас, словно сказочный великан, перед глазами возник полуостров Лабрадор
в роскошном убранстве изумрудных лесов, перепоясанный сверкающими, голубыми
лентами рек, усыпанный драгоценной россыпью озер. Он не помнил откуда, но знал
точно, что в короне этого великана сияют два ослепительных бриллианта - города
Квебек и Монреаль.
Квебек - индейское название: "место, где сужаются воды". Воды реки Святого
Лаврентия, соединившей суровую, холодную Атлантику с прекрасными Великими
озерами.
Он, не спеша, проходил мимо крепостной стены, Латинского квартала,
сохранившего свои средневековые "одежды". Гулял по самой древней и узкой улице
Северной Америки - Су-ле-Кап. На фуникулере поднимался в Верхний город,
расположенный на скале, с множеством католических
соборов, музеев, старинных зданий. И даже вновь посетил знаменитый "ШатоФронтенак"
- квебекский отель, построенный в стиле старинного замка.
А потом память перенесла его в Монреаль. Город, где, казалось, собрались
вместе все народы мира, чтобы подарить друг другу свое мастерство и культуру.
Итальянцы возводили дома; из порта на промысел уходили испанские рыбаки; на
рынках греки предлагали сочные плоды фруктов и овощей; немцы варили великолепное
пиво "Молсон" и "О. Киф".
Бульвар Сен-Лоран очаровывал уютными турецкими кофейнями и голландскими
кондитерскими; на прилавках индийских лавочек яркими красками переливались
ткани; в парикмахерские приветливо зазывали португальцы, а в прачечные -
китайцы; финны содержали мастерские по металлу, а марокканцы - антикварные
лавки.
Он чувствовал себя очарованным странником, заново открывая новое и узнавая
старые приметы в улицах Шербрук и Сент-Катрин, на Пляс Бонавантюр и Виль-Мари,
на авеню Юниверсите.
И, конечно, он просто не мог миновать гору Руаяль. В 1642 году Сьер де
Мезоннев воздвиг на ней деревянный пятиметровый крест в честь основания
маленькой фактории Виль-Мари-де-Монреаль. Ныне ее главу венчал новый
десятиметровый крест, взметнувшийся ввысь над великолепным городом, колыбелью
которого было некогда небольшое поселение из нескольких деревянных срубов.
Откуда-то с низовьев реки Святого Лаврентия к нему тянулись руками густые
плотные туманы, воды Атлантики и Гудзонова залива дышали в лицо холодом и
стужей, но чувствуя их, он все-равно был безмерно счастлив. Он засыпал... в
колыбели, выстланной кленовыми красными листьями. В колыбели, которую качали
сильные, добрые, пропахшие лесом и морем, руки великана Лабрадора...
Глава шестнадцатая
Артемьев закончил обход и только переступил порог кабинета, как на столе
зазвонил телефон.
- Слушаю, Артемьев.
- Дед, - услышал он голос внука, - ты не мог бы срочно домой приехать?
- Что случилось? - запаниковал Георгий Степанович.
- Да ты не волнуйся, - засмеялся Илья. - Вобщем-то ничего страшного, но...
понимаешь, трубу отопления рвануло, как раз в твоей библиотеке. Я уже зашился,
если честно...
- Книги сильно пострадали? - с тревогой спросил Георгий Степанович.
- Дед, ты бы приехал, а? - не отставал внук.
- Хорошо, Илюшенька, сейчас буду.
- Жду, дед, - как-то слишком весело и бодро отозвался тот на прощание...
... Сборы были короткими и поспешными. Они торопились, словно чувствовали за
спиной надвигающуюся, плотную, раскаленную стену огня. Брали только самое
необходимое. Уже почти на выходе их остановил телефонный звонок. Один из них
остановился в нерешительности и, все-таки, вернулся, подошел к аппарату. По мере
того, как слушал, лицо его удивленно вытягивалось. Потом он нахмурился и
спросил:
- Где вы сейчас находитесь? - Услышав ответ, кратко бросил: - Никуда не
уходите, я заеду за вами.
Человек положил трубку и, покачав головой, невесело усмехнулся:
- Это уже начинает походить на массовый исход из Египта...
... Она положила трубку и услышала за спиной:
- И все-таки вы зря ему позвонили. У нас возможностей куда больше.
- Это вам так кажется, - не согласилась она. - Неужели вы до сих пор не
поняли, кто именно против вас?! У вас нет ни единого шанса.
- А у вас, вы считаете, есть?
- Я - сама по себе, потому и убить меня будет куда, как сложнее. К тому же..
я теперь знаю, на что способны они, а вот они абсолютно не представляют, на что
способна я.
- Что ж, желаю удачи, - грустно усмехнулся ее визави.
Она уже была на пороге, когда неожиданно обернулась и проговорила:
- А хотите совет, Юрий Иванович? Бросьте это все! Я не верю в мистику, но,
подумайте: если такое кровавое и страшное начало, то каким же будет финал!..
... Они подобрали ее, практически, на ходу. Машина лишь слегка замедлила
движение - ровно настолько, чтобы она успела быстро юркнуть в салон.
- Мне нужна база, - сказала она негромко.
Водитель хмыкнул и восхищенно посмотрел на нее в зеркало. Сидящий рядом с ним
пассажир обернулся и, осторожно подбирая слова, заметил:
- Вы сегодня, простите, несколько... другая.
- Верно, - кивнула она. - На это есть причина. - Я могу... говорить при ваших
знакомых? - в ее голосе послышалась неуверенность.
- Они - не знакомые, а самые близкие мне люди! - с гордостью ответил пассажир
с переднего сиденья.
- Тогда я расскажу вам все. С самого начала...
Когда она закончила свой рассказ, в машине долго никто не произносил ни
слова.
- Вы не верите мне? - не выдержала она, спросив с вызовом.
- Просто думаю, узнай я об этом раннее, многих глупостей удалось бы избежать.
- При чем здесь глупости? - недовольно вырвалось у нее.
Пассажир с переднего сиденья вновь обернулся и посмотрел на нее долгим,
внимательным и сочувствующим взглядом:
- В войне всех против всех никогда не бывает победителей. Как, впрочем, и
побежденных. Финал подобной бойни - пустыня со знаком абсолюта. Во все
смыслах... - Он помолчал и через время спросил: - Что вы собираетесь делать?
- Мне нужно место, где я смогла бы все спокойно проанализировать и обдумать и
еще нужен совет. Хороший, мудрый и простой.
- Значит, нам по пути, - улыбнулся он удовлетворенно, но не преминул
отметить: - И все-таки вы стали чуточку другой...
Иволгин метался по кабинету, как матерый волчище, попавший в капкан.
- Андреич, - не выдержав, взмолился Добровольский, - умоляю тебя: сядь. У
меня от твоих кругов того и гляди башка отвалится.
- Нет, вы только подумайте! - не успокаивался майор. - Чертенок нагадил и...
смылся в трубу!
- Да мало ли где он может быть, - не согласился капитан.
Иволгина аж перекосило:
- Мало ли?!! Да где угодно! Он же в отделении сказал, что домой поехал -
трубу прорвало. Ну, и в каком месте ее прорвало?!! Сами же видели, что у него
дома творится: будто Мамай, Наполеон и Гитлер со своими полчищами промчались!
Утек, гад! - Он растопырил пальцы обеих ладоней: - Просочился, твою дивизию,
нехай! - как... как... ушел, в общем... - и обессиленно рухнул в кресло, закрыв
глаза.
- Андреич, - тихо подал голос Алексей. Тот приоткрыл глаза и скосил в сторону
капитана. - У меня тут мыслишка проскочила... Мы, когда досье на этого
"прохфэссора Плейшнера" собирали, персонажа одного бреднем подцепили, лесника -
Гурьянова Ерофея Даниловича. Может, смотаемся, по-быстрячку, а?
- По-быстрячку, не получится, - буркнул Иволгин. - Не ближний свет, это же у
черта на куличках. - Но глаза его азартно заблестели.
- Если сейчас выедем, - Алексей посмотрел на часы, - до темна, может, и
успеем.
Петр Андреевич оглядел притихших оперов.
- Пустышку вытянем, - сказал с тоской, - ей-Богу, еполеты посымаю! У меня в
последнее время чувство, что расследование в сумасшедшем доме проводим: жмурики
- штабелями ложатся, свидетели - пачками исчезают и еще вдобавок - какие-то
"аргонавты" со своим "руном" вперлись - здрас-с-сьте, мы ваш тети и дяди! А, -
махнул рукой, поднимаясь, - что это мы все по кабинетам да по кабинетам.
Поехали, ребятки, свежим воздухом подышим. Таежным, твою дивизию, нехай!..
Малышев проводил экстренное совещание с группой Стрельцова. Ему с трудом
удавалось сохранять спокойствие, ибо события последних, даже не часов, а минут,
стали напоминать стремительно надвигающуюся лавину, которая грозила разнести в
пыль спокойствие Белоярска.
Первым докладывал Корнеев. Из его рассказа выходило, что Наталья Родионова,
оказывается, с успехом играла в студенческом театре "Арлекин". Последней
постановкой которого был шекспировский "Гамлет"! И Родионова играла в нем
Офелию! Причем, так, что приглашенные на спектакль режиссер и актеры
гастролировавшего в те дни одного из столичных театров были в полном восторге от
ее игры. Имея на руках показания студентов и художественного руководителя
"Арлекина", оперативники вновь встретились с Блюмштейном. И он поведал такое,
отчего у Малышева чуть не случился удар. Отцом Наташи в действительности являлся
Олег Артемьев, о чем Марку Моисеевичу и рассказал после встречи с ней сам
Георгий Степанович Артемьев. Его показания были запротоколированы и оперативники
выехали на квартиру нейрохирурга, так как в больнице его не оказалось. На
квартире и произошла "эпохальная встреча" групп Стрельцова и Иволгина. К
сожалению, Георгий Степанович уже успел отбыть в неизвестном направлении.
Следующим сюрпризом явилось исчезновение Капитолины Сотниковой, а также ее
подруги Веры Рясной и сына Жени. Опрошенные сотрудники библиотеки и детского
сада дали показания, от которых впору было проситься на постой в "гостеприимный
дом" Блюмштейна. Однако по фото Сотникову опознал сотрудник
кооператива"Каблучок" Сумакин как женщину, оставившую "книги" для Свиридова.
Путем подбора фрагментов у соседей удалось выяснить, что загадочный "геолог"
- никто иной, как Свиридов Евгений Иванович.
И, наконец, последнее. Буквально несколько минут назад в Управление позвонил
неизвестный и передал совсем уж "убойную" информацию: убийство Свиридова,
Франка и автокатастрофу Мухина организовал второй секретарь горкома партии
Белоярска Борис Николаевич Родионов!
Всю это требовалось тщательнейшим образом осмыслить, проанализировать и
систематизировать. Больше всего Малышева беспокоило сообщение относительно
Родионова. В голове промелькнула какая-то мысль - нечто важное и первостепенное.
Он нахмурился, пытаясь сосредоточиться и одновременно следя за ходом рассуждений
Стрельцова.
- Извините, Владимир Александрович, - перебил его Малышев, - но необходимо
срочно позаботиться о безопасности Мухина. Я распоряжусь насчет машины.
Немедленно забирайте его и везите на нашу базу в Ивантеевке.
- Разрешите мне, - поднялся Корнеев.
Малышев бросил на него быстрый взгляд. Внезапно им овладело странное чувство
опустошенности и пронзительного, стылого холода, как-будто он сидел не в
кабинете, а шел, обессиленный, по безмолвной, бесконечной, снежной равнине. Шел,
отчего-то наперед зная: весь его путь - это дорога в никуда. В тупик, из
которого нет и не может быть выхода.
Корнеев терпеливо ждал, а Стрельцов и Казанцев со скрытым недоумением
смотрели на побледневшего, осунувшегося шефа.
- Езжайте вдвоем с Владимиром Александровичем, - нехотя, словно преодолевая
внутреннее сопротивление, проговорил Малышев.
Когда они вышли, он обратился к Казанцеву:
- Вот что, Геннадий Борисович, постарайтесь найти все материалы, касающиеся
экспедиции русских врачей в Маньчжурию во время эмидемии чумы в 1910 году.
Некоторые ее участники останавливались в Белоярске. Запросите архивные данные.
Меня интересует, главным образом, один из них - Сергей Михайлович Рубецкой. К
тому же, Белоярск имеет непосредственное отношение к его родословной.
- Вы имеете в виду род князей Рубецких?
- Да, - кивнул Малышев. - И сделайте это, как можно скорее.
Лишь после ухода Казанцева, Роман Иванович, будто очнувшись от наваждения,
осознал, что именно он попросил выполнить своего коллегу.
"Какого черта?! - изумленно подумал про себя. - Что за ересь я тут нес?!
Экспедиция... Чума... Рубецкой... - Он поднялся из-за стола и, чувствуя
нарастающую панику, принялся вышагивать по кабинету, нервно сжимая пальцы рук в
кулаки. - Вот так и сходят с ума. На почве интересов государства..."
Малышев прошел к сейфу, открыв, достал тоненький тюбик с лекарством. Высыпав
на ладонь две крошечные таблетки, запил. Наливая воду, с досадой констатировал,
что руки предательски дрогнули.
Роман Иванович вернулся за стол, пытаясь взять себя в руки, но тревога и
волнение не отпускали. Напротив, они усилились и вновь, как-будто сквозняком,
прошелестело невидимо, но мерзко и зябко, это мимолетное, едва уловимое дыхание
белого, безмолвного и пугающе-холодного, пустынного пространства. И поэтому,
когда на столе зазвонил телефон, он уже знал, что услышит о чем-то необратимом и
неотвратимом, как смерть...
... Сжав руки в кулаки и засунув их глубоко в карманы куртки, Малышев молча
слушал доклад прибывших на место происшествия членов опергруппы и экспертов.
Лишь кивнув и также, не сказав ни слова, приблизился к небольшому пятачку рядом
с приемным покоем Центральной больницы, оцепленному нарядами милиции. Он поднял
голову вверх и увидел почти во всех окнах любопытные лица больных и
медперсонала. Огляделся: за кромкой оцепления собралась приличная толпа. На
лицах людей читалось все тоже жгучее, неудовлетворенное любопытство и...
азарт. Он потянул носом холодный, прошитый тонкими нитями мороза, воздух, в
который мощной струей вливался адреналин десятков людей, густо приправленный
разлитой вокруг кровью жертв.
Тела пока не были убраны. Возле них еще суетились криминалисты, работники
милиции, прокуратуры и госбезопасности. Он сделал шаг вперед и, прищурившись,
вгляделся в лицо Володи Стрельцова. Затем перевел взгляд на лежавшего невдалеке
Леню Корнеева.
"А ведь я знал, когда они уходили из кабинета... - запоздало понял Малышев.
Но с удивлением отметил: мысль эта - не взбудоражила, не взорвала его, а
промелькнула спокойно и отстраненно. Осмысление и перегрузки навалятся потом, а
сейчас мозг просто отгородился от грубой, дикой реальности непроницаемой, как
стены банковского хранилища, преградой. - Я оказался не готов к такому. Но это
я. А кто-то готовился..."
Он ощутил, как заломило, засвербело в кончиках пальцев рук, все еще сжатых в
кулаки. Словно увидел внутренним зрением замершую в сосудах кровь,
остановившееся сердце... И вдруг разом накатила, ударила обжигающе-горячая
волна. Он пробуждался от спячки-шока, как пробуждается старый потухший вулкан:
сердце, содрагаясь, ритмичными толчками проталкивало в вены и артерии
раскаленную кровь-лаву; мышцы, скованные ледяным спокойствием, постепенно
накалялись, поглощая тепло и жар крови, жадно втягивая через соломинку тканей и
волокон кислородный коктейль; мозг - мыслями-вулканическими бомбами с яростью и
натиском атаковал все защитные барьеры организма. Это были тьма и хаос, из
которого, он знал, обязательно родятся свет и порядок.
"Вот теперь и я готов, - подумал с удовлетворением. - Готов к тому, чтобы
найти и наказать тех, кто это сотворил. Ни ради мести или торжества Закона, а в
силу высшей справедливости. Наказать так, чтобы их именами никогда и никому
больше не пришло в голову назвать при рождении своих детей. Как нет больше имен
Каина и Иуды, потому что все знают: это - не имена, а тавро - убийцы и
предателя..."
- Роман Иванович...
Малышев обернулся: перед ним стоял Багров. Лицо его было хмурым,
сосредоточенным и недовольным.
- Даже не знаю, что и думать, - сказал он. - Прямо Чикаго какое-то или
Палермо. Среди бела дня, из автоматов, - и столько трупов! - его голос дрожал от
возмущения и... страха.
Малышев украдкой бросил на него внимательный взгляд. Михаил Спиридонович,
зажав в зубах сигарету, заслонившись от ветра, тщетно пытался прикурить.
Наконец, это ему удалось и он с жадностью затянулся - раз, другой, третий...
"Трясется, - с презрением подумал Роман Иванович. - Как же: только сел в
кресло, а тут такое... Только-только, наверное, во вкус входить начал и - на
тебе! - "получи, фашист, гранату, от советского солдата". И плевать ему на
убитых моих ребят, Мухина и еще на четверых, попавших под шальные пули, хорошо
хоть - не смертельные..."
- Что-то я Иволгина не вижу, - огляделся Малышев. Он широким жестом обвел
место преступления: - Это ведь его ипостась.
Багров смутился и, отведя глаза, скороговоркой пробормотал:
- У него другое задание.
"Врешь, голубчик, - констатировал Роман Иванович. - На такое Иволгин и без
твоей санкции бы примчался. Шутка ли: последнего "цезаря" завалили, да не просто
так, а в компании с двумя кагэбэшниками. Врешь! А почему? Не хочешь допускать
его до этого дела или... - Малышеву стало жарко от пришедшей внезапно догадки. -
Или специально отправил куда-то?.. Да ну, бред, - тут же одернул себя. - Чтобы
Багров знал зараннее... Не может быть! Не тот уровень. А чей тогда? Кто мог
отдать приказ ликвидировать Мухина и "конторских", как они говорят? А если те,
кто планировал эту акцию, не знали, что Стрельцов и Корнеев - кагэбэшники?
Расчитывали убрать только Мухина, не ведая, что я отдал приказ переправить его
срочно в Ивантеевку? Увидели, как его увозят и решили действовать на свой страх
и риск? - Он вспомнил последнюю информацию: "...Свиридова, Франка и Мухина
приказал убрать... Родионов...". Но почему?!! Мотив?"
Все эти мысли промелькнули в голове подобно мчащемуся на огромной скорости
литерному составу.
- Михаил Спиридонович, - как можно доверительнее и мягче, с выражением
покорности и надежды одновременно, проговорил Роман Иванович, - не подумайте,
что я пытаюсь на вас давить - вы своих людей, естественно, знаете лучше - но мне
хотелось бы, чтобы к расследованию с вашей стороны подключили именно группу
майора Иволгина. Тем более, "дело Свиридова" он вел, тесно взаимодействуя с
нами. - Но про себя подумал: "Черта с два, тесно взаимодействуя! Наверняка,
узнал что-то у Артемьева, да и Добровольский не за песнями в Москву летал. Что
же он "купил" там... за артельские соболя?"
- Как только Иволгин появится, немедленно подключу его к расследованию, -
поспешно заверил Малышева Багров.
"Он не знает, где майор, - окончательно уверился в своем предположении Роман
Иванович. - И не говорит правду потому, что не хочет выглядеть в моих глазах
круглым идиотом. - Кстати, почему говорят "круглым"? - Он мельком глянул на
Михаила Спиридоновича: - У него как раз комплекция - несколько квадратная...
Господи! Что за чушь в голову лезет?! Или это все еще последствия шока?.."
- Попросите Иволгина, "как появится", - не отказал себе в иронии Малышев, -
связаться со мной.
-Да-да, разумеется, Роман Иванович, - часто затараторил Багров,
подобострастно кивая головой.
Несмотря на трагизм ситуации, Малышев едва удержался от улыбки.
"Еще чуть-чуть и он снимет фуражку и начнет расшаркиваться на манер
мушкетеров времен Людовика Четырнадцатого. А глазки-то бегают - того и гляди
выпадут и раскатятся..."
Время приближалось к полуночи. Но из Управления никто не думал уходить домой.
В коридорах стояла спрессованная, как готовый вот-вот рвануть в забое метан,
тишина. Но за плотно закрытыми дверями кабинетов неслышно шелестели слова,
выстраиваясь в догадки, версии, предположения. Шелест медленно поднимался к
потолку и зависал, плавно покачиваясь на упругой и жесткой, как панцирная сетка,
ярости.
Среди служивших в этом здании людей не принято было дружить "домами" и
"семьями", вместе отмечать праздники, дни рождения и знаменательные юбилеи. Их
жизнь была подчинена раз и навсегда определившимся еще с незапятных времен
строгим, четким правилам и уложениям, в которых не было места присущим любому
простому человеку искреннему и непосредственному проявлению чувств.
Жизнь этих людей не имела ничего общего с "мирными буднями" огромной страны и
проживающего в ее бескрайних пределах населения. Однажды преступив порог этого
ведомства, они автоматически переступали и невидимую черту, за которой шла
жестокая, беспощадная, подчас, грязная и кровавая, за гранью здравого смысла,
война. Но если кого-то в их строю, похожем на плотно пригнанные в обойме пули,
убивали - незамедлительно срабатывал механизм отдачи: они не только безжалостно
отрубали руку, нанесшую удар, но и ликвидировали ее обладателя. Потому что на
этой войне в плен не брали: слишком высока была ставка - безопасность Родины.
...Пройдет несколько лет и государство, за которое они воевали, исчезнет с
политической карты мира. Ликуя, припав к пенящемуся кубку с хмельным зельем
Свободы, в пьяном, ухарско-молодецком угаре, миллионы людей коронуют и присягнут
на верность ослепительно молодой, очаровательной и красивой королеве по имени
Демократия. И в тот момент мало кто вспомнит о том, сколько на самом деле ей лет
и что именно демократические Афины в свое время "осчастливили" великого философа
Сократа чашей с цикутой.
А потом наступит горькое похмелье и эти самые миллионы с ужасом разглядят
истинный лик "юной и прекрасной королевы": оскал национализма, бестрепетный и
беспощадный
...Закладка в соц.сетях
