Жанр: Боевик
Джума
...по дьявольским законам живу? - с иронией спросил Георгий
Степанович.
- И ты! - припечатал хозяин дома. - Уж сколь раз тебе наказывал: бросай людям
головы потрошить. Так нет, прешь супротив Бога и матушки-природы.
- Я людей лечу, Ерофей.
- Лечит он, - весело фыркнул старик. - Себя, и то, недосуг. - Он придирчиво
оглядел стол: - Иди уже к столу. Я, тебя, Егорка, нынче лечить буду. Всех бесов
повыгоняю, а опосля помолюсь.
Артемьев, кряхтя, поднялся, перешел к столу. Ерофей сперва перекрестился на
иконы в красном углу, прочитал молитву, беззвучно шевеля губами и прикрыв глаза.
Лишь потом сел за стол, разлил по стопкам ярко-красную рябиновую настойку.
Расправил усы, бороду, широко улыбнулся, сверкнув крепкими, белоснежными зубами:
- За твое здоровье, Егор! Дай, те, Бог поутру проснуться без хвори, тоски и
сомнений! - Он махом опрокинул стопку, причмокнул губами от удовольствия и с
аппетитом захрустел упругим, соленым огурцом.
Артемьев выпил, с минуту посидел молча, смакуя вкус и запах настойки. Оглядел
стол и почувствовал жадный, неутоленный голод.
Спустя время, оба расслабились, откинувшись на широких лавках.
- Хорошо у тебя, Ерофей! - с нотками мечтательности в голосе заметил Георгий
Степанович. - Душа отдыхает...
- Душа, Егор, она, грешная, без роздыху трудится, потому, как раба Божья. -
Он глянул, хитро прищурившись: - Ну, говори, чего захворал-то?
- Вирусная эпидемия. Грипп по всему городу людей косит.
- Куды там! - фыркнул Ерофей. - Вирусы! Мне энтими вирусами еще батюшка твой,
царствие ему небесное, - широко перекрестился Ерофей, - все мозги, как
нафталином, пересыпал. Бывало, сойдемся в споре - искры летят! Уважал я его
шибко, был в ем стержень. А насчет души человечьей - ну никакого понятия! Все
болячки, говорит, от вирусов и микробов. Я ему толкую, что, дескать, душа в
силки дьявольские попала, - разошелся Ерофей, отчаянно жестикулируя руками. - Ни
в какую! Вирусы, говорит, и все тут! - Он с силой ударил ладонью по столешнице.
- Я ему талдыкаю: где, мол, покажи, не вижу их. А вот я, к примеру, гляну в
глаза человеку и враз его болячки все разгадаю.
Артемьев от души рассмеялся:
- И мою разгадаешь?
- И твою! - заверил старик. Он глянул, казалось, в самую душу. У Артемьева на
миг дыхание перехватило. - Забота тебя тайная до костей сгрызла, - с
расстановкой выдал Ерофей. - Кабы не знал тебя, Егор, подумал бы, прости,
Господи, украл ты чего, а нынче кумекаешь, как припрятать подальше, да поглубже.
- Силе-е-ен! - в голосе Артемьева прозвучало невольное восхищение.
- Разгадал, выходит, твою болячку?
- Почище рентгена просветил.
- А то - вирусы, вирусы... - Ерофей не скрывал довольной улыбки. -
Рассказывай о хвори-то, будем кумекать, как лечить да чем. - Он наполнил стопки.
Выпили, вновь с аппетитом принимаясь за еду.
- Ерофей, - неторопливо начал Георгий Степанович, - помнишь, у отца в
молодости друг был - Сергей Рубецкой?
Ерофей внезапно побледнел и непроизвольно отшатнулся на лавке, пытаясь унять
волнение и неосознанно поднося руку к сердцу, массируя его. Это не укрылось от
внимания Артемьева. Он вскочил с места и с тревогой кинулся к давнему другу:
- Что с тобой, Ерофей? Неужели сердце прихватило?
- Да пустяки, - отмахнулся тот, уже взяв себя в руки. Недовольно
поморщившись, объяснил: - Давеча выскочил распаренный-то из избы, вот, видать, и
прихватило. Оклемаюсь небось, в баньке с тобой вечером попаримся, и как заново
на свет явлюсь. - Он взглянул на Георгия Степановича и, улыбнувшись, спросил: -
Дык, что там, с "золотопогонником" энтим приключилось-то?
- Ох, не любишь ты, Ерофей, "белую" гвардию, - успокоившись и
удовлетворившись объяснениями друга, попенял ему Егор.
- Я и "красную" не больно-то жалую, - махнул рукой Ерофей. - Помню про
такого. Его и матушка твоя, царствие ей небесное, часто поминала.
- Понимаешь, парень молодой ко мне в отделение поступил, с черепно-мозговой
травмой. К тому же, с признаками обморожения. Думали, не выживет. Но живой.
Правда, с головой у него худо. Боюсь, нормальным уже не будет. Но есть две
поразительные особенности, - оживился Георгий Степанович. - Он очень похож на
молодого Сергея Рубецкого. И еще... - Артемьев нахмурился и, помолчав,
продолжал: - Не стану утомлять тебя терминологией, но в его состоянии лежат,
как, прости меня, бревно. А он говорит! И, по меньшей мере, на нескольких
языках! Скрывал я это, сколько мог... - Артемьев испуганно умолк, потупив
взгляд. Потом вздохнул и, махнув рукой, в упор взглянул на друга: - Ерофей, его
в убийстве обвиняют. Причем, какого-то могущественного "вора в законе".
- Жандармы при ем?
- Жандармы? - брови Георгия Степановича поползли вверх. - Ах, - наконец,
понял он, - Ерофей, они теперь называются милиционеры.
- Да хоть бурундуки, суть та же: нагайка государева. - Ерофей задумался,
рассуждая вслух: - Говоришь, "вора в законе" завалил?..
- Что? Куда завалил? - не понял Артемьев.
- Егор, - глянул на него старик с сожалением, - ты, прости меня, окромя
черепушек своих еще чего в энтой жизни понимаешь?
- А зачем? - на полном серьезе, с наивной простотой спросил Георгий
Степанович.
- Егор! Ты.. ты... - воскликнул старик. - А, - махнул рукой, - поздно тебя
учить. У тебя самого с головой худо.
Артемьев обиженно насупился.
- Ладно, - мягко проговорил Ерофей, - прости по старой дружбе. Я главное
понял: парня спрятать надобно. - Он испытывающе глянул на Артемьева и вдруг
улыбнулся: - Так у меня, Степаныч, ему самое и место! Здесь ни дружки пахана, ни
жандармы не сыщут. Да и от вашей медицины он подале будет. Выхожу я его, поверь!
- Ерофей, - грустно возразил тот, - это невозможно.
- Он говорит? Говорит! - старик хитро усмехнулся: - А вначале-то что было?
Слово! Давай нынче думать, каким макаром парня энтого ко мне переправить...
Артемьев, то ли от травного настоя, от настойки ли ерофеевой целебной, а,
может, от волнения и возбуждения, охватившего в процессе обсуждения подготовки к
"операции", но почувствовал себя намного лучше. Старому другу едва не силой
удалось заставить Георгия Степановича лечь спать. Однако, и, угомонившись, оба
долго не могли заснуть, притворяясь, обманывая друг друга, в тоже время чутко
прислушиваясь к тишине. Наконец, Артемьев не выдержал.
- Ерофей... - позвал шепотом.
- Чего тебе? - живо откликнулся тот.
- Ты, в случае чего, вали все на меня. Мол, знать не знаю, попросили
помочь...
- Дурак! - беззлобно перебил его Ерофей. - Нам намедни по веку стукнет, не
засадят. А ежели и так - убежим! - проговорил убежденно и приглушенно засмеялся:
- Я в тайге, как мышь в амбаре. Не пропадем!
- Авантюрист ты, Ерофей, - не отставал Артемьев. - Сколько тебя помню, все
бежать собирался: то в Ташкент, то в Китай, то на Ямайку.
- Ты, Степаныч, главное - не суетись. У меня в запасе еще избушка имеется,
на Оленгуе. Про энто никто не ведает, святые там места. Его сам Бог охоронит.
- Его бы заграницу повезти, - со вздохом заметил Георгий Степанович.
- Заграница?! - Ерофей аж подскочил, сев на лежанке. - Больно мы ей нужны!
Она, отродясь, нас за людей не считала. Эт все с Петьки бесноватого повелось.
Лесоруб недоделанный, прости, меня, грешного, Господи! - горячился старик. -
Окно, вишь, ему в Европу захотелось. Но окно - энто что... Наш-то, ирод
Горбатый, не окно, а цельну дверь приладил. Да нешто заграница что хорошее нам в
дверь посунет? Окромя сраму - ничего! Вон, был я у тебя в больнице давеча...
- Что такое? - приподнявшись на локте, с тревогой спросил Артемьев.
- А то! - возмущенно рявкнул Ерофей. - Допрежь во всех горницах иконы в углу
красном стояли. А ныне? Девки да мужики голые, прости, Господи! Веру, Бога
своего, Степаныч, забыли, вот он нас по темечку-то и шибает. Покуда еще
легонько, а там, гляди, так припечает - гляделки повылетают. И невдомек нам: не
туды ломимся. Все норовим наружу окна да двери наладить. А надо - в душу, в
нутро самое. Темень в ем непроглядная... Свечку бы зажечь, лампадку запалить да
оглядеться малость. Може, в темени той такое сокрыто, что ярче и теплее солнца.
А, може, - что и на свет Божий страшно выманить.
Мы, Степаныч, чудной народ! То заборами да стенами до небес от всех
огородимся, то, с перепою, давай в их окна да двери рубить. Вот у нас по избе
сквозняки и гуляют. Начисто все повыметали! Рожи-то у самих опухшие; обувка,
одежка - сплошь дыры да заплаты; жрать неча. Мы ж для энтой твоей заграницы -
нешто цирк бесплатный! Расселась она вкругаля России и до коликов в боку
смеется. Мы, бывало, чуток протрезвеем, угомонимся маленько, жизнь в избе
налаживать зачнем. А она тут, как тут: "Что энто, мол, вы притихли, за ум
взяться решили? А кто нас теперича веселить будет?" И для затравки: бомбочки - в
окна, танки - в двери...
Ерофей на мгновение умолк, переводя дух. Артемьев же, забыв про сон, с
неослабевающим вниманием слушал друга.
- ... Вот только никак энта заграница просчитать нас не может, - вновь
послышался голос старика, но уже с нотками ехидства. - Попервой у нее, вроде,
все гладко да по плану: весело прутся, в ногу да под марши, - с настроением,
одним словом. Но больно климат у нас в избе суровый и дороги ислючительно в
одном направлении: к отступлению. Мы и сами-то по им все больше спотыкаемся да
буксуем, а загранице и вовсе невмоготу. - Он крякнул с досадой: - А энтот наш
умник еще и ускорение выдумал. Расшибемся ведь в лепешку, Егор! Ей-Богу,
расшибемся! А все оттого, что мало нам, мало, мало... Ты погляди кругом, какую
власть деньги взяли. По сути - бумажка бумажкой. А поди ж ты, как она родом
людским-то подтерлась! На что только люди ради нее не идут. - Он понизил голос
до шепота: - Тут, Степаныч, давеча мужики наведывались. Видать, серьезные.
Одежка на их солидная, дорогая. И все трое - при оружии. Два дня за ими
приглядывал. - Ерофей засмеялся, тряхнув головой: - Эпизод один с ими случился.
Они, правда, не баловали, тайгу-матушку, зверье и птиц зря не били. Но энтакими
гоголями вышагивали...
Он легко соскочил с лежанки, запалил керосиновую лампу. Встав во весь рост,
заходил по горнице, смешно копируя недавних приезжих. Артемьев буквально
задохнулся от смеха, глядя на разошедшегося друга. Ерофей, между тем, продолжал:
- Энто что... В распадке, недалеча, выводок волчий обитает. У меня с ихним
братом навроде перемирия. Много люди на волков напраслины возвели. Били нещадно,
а зря. Умный зверь и красивый, а что сильный да страшный, так его таким Бог с
природой-матушкой сотворили. Да... Гости энти здорово не шумели, но в тайге,
ясное дело, чужаки. Гляжу за ими, а тут и вой волчий. Я - привычный, а и то
иной раз поджилки дрогнут. Как иначе? В тайге, Степаныч, не человек, а зверь
таежный - хозяин. А у энтих, "царей природы", и вовсе "короны" набекрень
съехали: за деревья попрятались, стало быть, оборону круговую заняли. - Он
усмехнулся: - Эт от волков-то?! Да пешими, да городской жизнью вскормленными?
Эх! - крякнул неодобрительно. - Я и вышел к им. А то, неровен час, положили б
друг дружку. В гости их зазвал. Они попервой-то шарахнулись, глазенками
зазыркали. Да и я понял: лихие людишки, особливо старшой.
- Не побоялся? - встревожился Артемьев.
- У меня, Егор, много народу перебывало, но худого опосля себя никто не
оставил. Ко всякому в душу заглянуть можно, ежели не ломиться, а с Божьим
словом. Так к чему речь-то веду? Погостевали они, а опосля старшой со мной с
глазу на глаз говорил...
Ерофей поднялся, подошел к печке. Зачерпнув ковшиком отвара из чугунка, жадно
выпил. Вытер неспешно усы и бороду и возвратился к лежанке. Лицо его было хмурым
и недовольным:
- Про атаманово золото выведывал... Сколь времени прошло, не дает оно
людишкам спать спокойно! Мужик, гляжу, вроде, грамотный, наукам обученный. Не
курил в избе, выпил в меру, закусил, чтоб хозяина не обидеть. Сукно на eм,
видать, не наше, заграничное. По всему выходит, не из бедных мужичок-то. А
неймется! Туда ж, за золотом атамановым навострился, и за сколь верст-то. Гляжу
на его, Егор, и, веришь, чую: не жилец он. Глянул ему в самое нутро, как тебе
давеча, а душа и обозначилась - собирается уже пред очи Божьи на суд. И чернымчерна
она, от горя людского да проклятий. Видать, мужик энтот всю жизнь татем по
краю бездны проходил и всех, кто супротив его был, с пути скидывал. - Ерофей
помолчал, о чем-то раздумывая, и закончил: - А все одно, и в его душе свет
затеплился. Было чтой-то чистое, Егор, да, видать, поздно. Золото атаманово все
застило...
- Ерофей, - осторожно позвал Артемьев, - может, зря ты... В живых-то,
наверное, уже никого не осталось, кто об этом знал, да и...
- Молчи! - резко оборвал его старик. - И думать забудь! Проведают, сползутся,
как упыри, - всю тайгу по маковку кровью зальют. Сколь казаков добрых в двадцать
первом, в Даурской степи полегло, у вала Чингисханова?! А все напрасно. Всех
перехитрил Григорий Михайлович, окромя... - Ерофей запнулся, а потом хмыкнул
презрительно: - Не нынешняя власть те богатства копила - не ей и тратить. Там,
Егор, не только казна да слитки. Иконы бесценные, оклады красоты неописуемой,
книги церковные, утварь, - одно слово: вера святая, тысячелетняя. И что ж, все
энто безбожникам возвернуть? Они и так пол-Росии вывезли. И энту красоту - не
народу на пользу, а по карманам растащат. Да и затвор на eм страшный лежит. -
Ерофей поднялся и исстово перекрестился на иконы: - Не приведи Бог, кто
дознается да хапнуть решит: мор по всей Сибири, по всей России пойдет. Золото то
Джума стережет. Так и лежат в земле в обнимку. И нехай лежат! Знать, время не
приспело, не по нынешним людишкам оно. А, - махнул рукой, - спать давай, совсем
я тебя сказками уморил.
Он вышел в сени и почти тотчас вернулся, приготовил Артемьеву отвар. Долго
что-то шептал над ним, добавлял в кружку из разных склянок и, наконец, поднес
другу:
- Пей, Степаныч. К утру, как молодой будешь, - довольно засмеялся Ерофей.
Артемьев послушно принял из его рук пахучий напиток, выпил и откинулся на
подушки. Тело приятно согревали русская печь и наброшенная поверх льняной
простыни медвежья полость. Через несколько минут он почувствовал, как впадает в
наркотический сладкий сон-дурман. Веки отяжелели, тело, напротив, стало легким и
невесомым. Крылья его носа затрепетали, жадно улавливая обострившимся чутьем
тонкие, пряные, душистые ароматы таежных трав, пучками висевших в изголовьи.
Сознание, сжавшись, превратилось в крохотную, едва мерцающую точку, которая,
пульсируя и дрожа, медленно поплыла к черте, разделяющей реальность и мираж.
Последним усилием воли Артемьеву удалось открыть налившиеся свинцом веки.
В комнате, освещенной яркой луной, у стола с керосинкой стоял седой колдун,
отнюдь не согбенный, а с могучим разворотом плеч. Он смотрел на Георгия
Степановича пронизывающими, прожигающими насквозь, глазами.
Неожиданно свет лампы стал набухать, вытягиваясь ввысь и вширь, постепенно
превращаясь в гигантский костер. Артемьев с ужасом взирал на кроваво-красные,
извивающиеся языки пламени. В них все четче обозначались очертания человеческих
рук. Они взметались вверх и тут же судорожно опадали, чтобы в следующее
мгновение вновь выплеснуться из клубка дикого танца огня. С пальцев рук
срывались сверкающие капли. Отскакивая от стен, маленькими шариками рассыпались
по скрытому мраком полу.
"Это же золото, - пронеслось в затухающем сознании, - капли золота. Как
шарики, бобы. Бобы?.. Боб! Джума?!! - ослепительной вспышкой взорвало мозг. -
Но это же..."
Он тщетно прилагал усилия, пытаясь ухватить, задержать в сознании
ускользающую мысль, понимая, что она является отражением чего-то очень важного
и, одновременно, страшного. Но ослепительная вспышка вдруг разом угасла, канув
без следа в необозримом и бесконечном черном
пространстве. Через мгновение он понял, что это было... На длинном древке,
опадая и надуваясь под порывами неукротимого ветра, трепетал черный флаг.
Последнее, что запомнил Артемьев - коварная усмешка на лице золотоордынского
хана Джанибека и озаренные лучами золотого солнца крепостные стены
средневековой Каффы...
Наутро от простуды не осталось и следа. Георгий Степанович чувствовал себя
бодрым и полным сил. Даже слегка растерялся и испугался, когда, проснувшись и
ощутив легкость во всем теле, упругость в мышцах, поймал себя на мысли о
желаниях, в его возрасте, мягко говоря, не совсем характерных.
"Греховодник старый! - мысленно усмехнулся он. - Интересно, Ерофей только на
мне экпериментирует или и сам не прочь побаловаться? Определенно, наркотик
подмешал. - Артемьев готов был подняться, но внезапно ярко и отчетливо вспомнил
сон: - Джума. По-арабски "боб", "шарик". Именно от искаженного "джума" произошло
турецкое слово "чума". При заболевании лимфоузлы становятся похожи на шарики.
Бубонная чума. По скорости распространения и смертности она и сегодня
безусловный "лидер" среди инфекционных заболеваний. - Он нахмурился, пытаясь
сосредоточиться. - Я знаю только одного человека в Забайкалье, который называл
так чуму. Впрочем, изредка отец именовал ее не Джума, а Пиковая Дама. О чем мы
говорили с Ерофеем ночью? Что-то о золоте атамана Семенова, "лежащем в обнимку с
Джумой". С чумой? Бред какой-то!.."
Скрипнула дверь, в горницу из сеней вошел Ерофей, с мисками в руках. Их
взгляды встретились.
- Оклемался? - хитро прищурился он в бороду. - Вставай, утренничать будем.
Артемьев легко соскочил с печи, быстро привел себя в порядок и они сели за
стол, предварительно выпив и с аппетитом принимаясь за еду.
- Хорошо, Ерофей, сердце у тебя доброе, - с нажимом произнес Георгий
Степанович. - Чем это ты опоил меня вчера, колдун лесной? Будь ты злой, пол-мира
бы в могилу свел... или на вершину блаженства поднял. В любом случае, власть
имел бы неодолимую.
- Да на что она мне, та власть? - отмахнулся старик. - У меня другое на
уме... - Он сконфуженно умолк и виновато опустил голову, сосредоточенно пытаясь
наколоть на вилку скользящий по тарелке маринованный грибок.
- Что с тобой? - встревожился Георгий Степанович. В таком смятении он Ерофея
еще не видел.
Тот как-то странно взглянул на Артемьева:
- А, поведаю уж! Живу я тут один, Егор, к тайге сердцем прикипел. Навроде,
как в раю. Но иной раз такая тоска навалится, поверишь, продыху нет.... - Он
глубуко вздохнул и выпалил: - Зазноба у меня завелась в Белоярске. - Ерофей
приосанился: - Молодуха! Жаркая, страсть прямо! А работящая какая, Егор, дома у
ей горит все в руках. И главное - душа: ну, чисто, вода талая, такая светлая и
прозрачная.
- Ерофей, ей лет сколько? - придя в себя, спросил ошарашенный Георгий
Степанович.
- Намедни сорок было. Мужик ейный два года, как помер. Пьяница горький был,
не приведи, Господи.
В голове Артемьева мелькнула догадка, он ошеломленно уставился на друга.
- Ее, случайно, не Анна Федоровна величать?
Ерофей смущенно потупил взгляд.
- Ах, ты, греховодник старый! Старшую сестру у меня увел! - распалясь,
бушевал Георгий Степанович. - Приворожил, напоил травками... Я ж без нее, как
без рук, на ней все отделение держится!
- Понесла она, - тихо вымолвил Ерофей.
- Понес... Что-о?!! - Артемьев откинулся на скамье, с минуту изумленно
смотрел на друга и... зашелся в хохоте.
- Чего разошелся-то? - глядя из-под лобья, обиделся тот.
- Да как же ты... Ты! - решился? Не венчанными...
- Отчего ж, четыре месяца, как обвенчались. В Успенской церкви.
- И молчали, - уколол его Артемьев.
- Сглазить боялись, - привел "серьезный" аргумент Ерофей.
- На крестины хоть позовите, - оттаяв, засмеялся Георгий Степанович и
посмотрел на друга с восхищением: - Силе-е-ен, ты, Ерофей! А все прибеднялся,
травки пил... "от немощи". Мне вчера, небось, тоже от души сыпанул? То-то поутру
мысли странные у меня в голове запрыгали. Помню, последний раз лет десятьпятнадцать
подобное в голову пришло. И как тебе не стыдно-то, Ерофей, со мной
такие эксперименты проводить? - усмехаясь, упрекнул его Георгий Степанович.
- Рано нам еще на покой, Егор, - подмигнув, философски обронил Ерофей.
Глядя на друга добрыми глазами, Артемьев отчего-то почувствовал странную,
необъяснимую тревогу. Вспомнился ночной разговор и сновидения. "Что это было -
отголосок прошлого или... предчувствие будущего?"
- Ерофей, почему ты вчера сказал, что золото Семенова и чума в обнимку
лежат?- резко меняя тему разговора, спросил Георгий Степанович.
Тот сначала глянул недоуменно, потом нахмурился, всем своим видом выражая
крайнюю досаду:
- Дались тебе давешние сплетни! Мы об чем толкуем-то? О любви! А тебе
неймется. Говорю: забудь! И место проклятое, и мысли об eм страшные. Не буди,
Степаныч, грехи людские, не тащи из земли. Не ровен час увяжутся. Зацепятся за
белый свет, не оторвешь. А там и до беды рукой подать. - Глянул сурово: -
Забудь, Егор! Золото и чума завсегда по миру рядышком хаживали, как мытари
ненасытные. Оно, бывало, блеснет в глаза, вопьется - люди и кидаются, навроде
мошкары. А оно, ить, коварное. Не заметишь, как не то к рукам пристало, а и душу
доверху залило, глаза выжгло, совесть да любовь дотла спалило. Тут-то чума свой
пир и зачинает. - Он тяжко вздохнул: - Не нравится мне, Степаныч, суета энта
вкруг золота атаманова. Не к добру...
Глава седьмая
Зима в Белоярске в этот год выдалась, на редкость, затяжная, вьюжная и
морозная. Привычные к мягкому климату жители города, не скрывали недовольства, к
которому, в известной степени, примешивались раздражение от плохой работы
транспорта, бесконечных очередей и созерцания пустых прилавков в магазинах, с
которых как-то враз исчезло, пусть доморащенное, но изобилие.
Средства массовой информации по данным фактам хранили загадочное молчание.
Зато взахлеб агитировали присоединяться к новому курсу партии и правительства,
на восьмом десятке Советской власти вдруг осознавших, что движение к коммунизму
несколько "застоялось" и для полного счатья жителям "одной шестой части" не
хватает только перестройки, ускорения и гласности.
Надо сказать, доселе невиданные на Руси игрища народ поначалу воспринял с
энтузиазмом, правда, слегка омраченным антиалькогольной кампанией. Но население
страны, привыкшее жить в условиях многовекового эксперимента над собой, и здесь
оказалось на высоте, в который раз доказав сытому и ленивому мировому
сообществу: на этих бескрайних просторах форма способна приобретать самые
немыслимые очертания, но содержание - неизменно.
В жизнь народа вошли чайники и самовары, из которых булькало в расписные,
разнокалиберные чашки все то же родное и близкое по духу вещество, не требующее
кипячения, но сохраняющее длительное время от сорока и выше градусов.
Вани и Маши, сидя у самоваров и прихлебывая "крепкий чай", теперь с интересом
обсуждали доклады и докладчиков очередных партконференций, пленумов и съездов,
при этом не забывая, естественно, "ускоряться".
Трудовые коллективы дружно "перестраивались" в кооперативы и создавали
товарно-сырьевые биржи, через которые из страны начало полноводной рекой утекать
все, включая ум, честь и совесть. Германскому фашизму, в свое время четыре года
грабившему Советский Союз, подобный размах и не снился. Это, впрочем, и понятно:
"гансы" дошли только до Волги, дальше их не пустили. Спустя полвека после войны,
страна с успехом начала выполнять и перевыполнять печально знаменитый план "Ост"
собственными силами, превратив в груды развалин экономику, культуру, медицину и
пр. И никаких "нюрнбергских процессов", никаких "военных преступников" - это ж
наша страна, что хотим с ней, то и делаем. В первый раз что ли?..
Криминальный мир, дабы не отстать от модных в свете тенденций, тоже потянулся
к перестройке: в основном, руками и, в частности, к тем самым кооперативам и
товарно-сырьевым биржам.
Силовые структуры все чаще стали привлекать в качестве главных действующих
лиц в хорошо известной в народе забавы под названием "пятый угол". Наземь пока
не свалили, по голове ногами не пинали, но тычки со всех сторон сыпались
ощутимые.
С отрогов далеких гор возвращалось седые мальчики. Они с удивлением узнавали,
что никто их, собственно, в горы и не посылал. Зато на бескрайних равнинах
родной страны их могут послать настолько далеко, насколько "велик и могуч
русский язык". И мальчики впервые задумались, потому как до этого их учили не
думать, а выполнять приказы, выходящие иной раз вообще за рамки здравого смысла.
Задумчивые глаза мальчиков отчего-то не насторожили страну; не до того ей было -
она примеряла одежды гласности.
Народ нежданно-негаданно обнаружил, что на самом деле их Родина-мать -
"империя зла", а правили ими сплошь сифилитики, параноики и маразматики. Партия
и правительство, за неимением хлеба, попытались развлечь народ зрелищами.
Результат превзошел все ожидания. Зрелища поглощались с куда большим аппетитом,
нежели хлеб. Правда, в тот момент народ не предполагал, какую заработает "язву"
и какая "диета" предстоит ему в будущем.
Гласность плавно перетекала в покаяние: за расстрел царской семьи, ГУЛАГ,
сговор с Гитлером, гонку вооружений и прочие ужасы. При этом "скромно"
замалчивалось, как в разные годы, французы, например, тоже не слишком
церемонились со своими царствующими особами, не говоря уже о династических
трагедиях в чопорной и высоконравственной Англии, которая, к слову, наплевав на
родственные чувства, отказала в убежище последнему русскому царю и его семье.
Благонравная Европа, когда припекло, скоропостижно сдала тому же Гитлеру
Австрию, Чехословакию и всю Скандинавию. Игра тогда такая была: кто кого раньше
сдаст, чтобы попозже от вермахта по собственной голове получить. Но играли
напрасно - получили все и мало никому не показалось. И если бы не "империя зла",
получали бы и дальше. Восточная Европа, например, не была бы "оккупирована"
Советским Союзом, а обрела бы истинную свободу... через трубы крематориев.
Однако, всех перещеголяли Штаты - те самые Соединенные, той самой Америки! После
Перл-Харбора не только загнали всех
...Закладка в соц.сетях
