Жанр: Боевик
След тигра. Серия (слепой)
... был обречен: он не дотянул бы не только до ближайшей
больницы, но даже и до леспромхозовского поселка. Изорванные в клочья кишки и желудок,
почти наверняка задетые легкие, огромная потеря крови и неизбежный сепсис - все это не
оставляло Грише никаких шансов. Собственно, беспокоиться о транспортировке раненого,
наверное, не стоило: он уже отходил. Почти отошел.
- Эх, десантура, - с огромной досадой пробормотал Глеб, - как же тебя угораздило?
Он не ждал ответа, но Гриша ответил.
- Проморгал, - хрипло выдохнул он. - Не... ожидал... так. - Он открыл глаза и
увидел склонившуюся над ним Горобец, которая ловила каждое его слово. - А, ты...
Довольна?
- Тише, Гришенька, тише, - умоляюще прошептала Горобец, накрывая своей узкой
ладонью его обрамленный колючей щетиной, испачканный розовой пеной рот. - Тише,
родной, не надо разговаривать, тебе нельзя...
- Ему теперь все можно, - угрюмо пробасил Тянитолкай.
Горобец вскинула на Глеба глаза, словно ища у него поддержки, и Сиверов заметил, что
они полны слез.
- Боже мой, боже мой, - прошептала она и прижала к лицу испачканные Гришиной
кровью ладони. Потом она сжала ладони в кулаки, оставляя на щеках кровавые полосы, и
впилась в костяшки пальцев зубами. Теперь глаза ее были зажмурены, и слезы текли из-под
ресниц, капая на воротник куртки. - Боже мой, Гриша...
- Все, - сказал сверху Тянитолкай, - отмучился Григорий Васильевич.
Евгения Игоревна открыла мокрые глаза и посмотрела на Глеба с безумной надеждой,
будто умолял его опровергнуть только что прозвучавшие страшные слова. Сиверов видел, что
Тянитолкай прав, но сопротивляться силе этого взгляда было невозможно, и он, протянув руку,
поискал на шее убитого пульс. Шея была ледяная, скользкая от испарины, колючая, и пульс на
ней не прощупывался. Он убрал руку и, не глядя на Горобец, молча кивнул головой: да, все.
Тогда она припала к его груди и зарыдала - в голос, по-бабьи. Некоторое время Сиверов
неподвижно, как истукан, стоял на коленях, а потом все-таки поднял руку и неловко погладил
ее по волосам. Евгения Игоревна прижалась к нему еще сильнее, изо всех сил вцепилась в
куртку, и он сквозь рубашку почувствовал на груди ее слезы.
- Будь я проклят, - сказал он глухо.
Версия, пришедшая ему в голову сегодня утром - та самая версия, в соответствии с
которой он совершал одни поступки и не совершал других, - рассыпалась у него на глазах, как
карточный домик под порывом сквозняка. С самого утра он вел себя не так и делал совсем не
то, что от него требовалось, и результат его ошибочной тактики лежал сейчас у его ног в луже
собственной крови. Горобец резко отстранилась от него и вытерла кулаком мокрые глаза.
- Не надо просить у неба то, чем уже обладаешь, - сказала она надтреснутым
голосом. - Мы все прокляты. Мы все умрем в этом гиблом месте. И это я, я привела вас сюда!
Проклятая дура! Это я их всех убила!
Она снова упала Глебу на грудь и забилась в рыданиях, Сиверов гладил ее по голове и
молчал. Он с удовольствием возразил бы Евгении Игоревне - хотя бы для того, чтобы немного
ее успокоить, - но возразить, увы, было нечего.
Гришу похоронили под корнями того самого сухого дерева, и угрюмый Тянитолкай,
орудуя взятым у Глеба ножом, вырезал на сухой серебристо-серой древесине имя и дату. Глядя,
как он это делает, Глеб гадал, сколько пройдет времени, прежде чем мертвое дерево
окончательно сгниет и рухнет под собственной тяжестью или сгорит в лесном пожаре. По
всему выходило, что ждать осталось недолго, но большего они сделать не могли.
Очевидно, те же мысли одолевали и Тянитолкая, потому что он, закончив работу и
отступив от дерева на пару шагов, негромко произнес:
- Извини, Григорий Васильевич. Это, конечно, халтура, но скажи спасибо за то, что есть.
Нас, может, и закопать будет некому.
Они сделали привал совсем неподалеку от этого места, на вершине пологого каменистого
бугра. Лес здесь стоял старый, редкий, и пламя разведенного Тянитолкаем излишне большого и
яркого костра, наверное, видно было за добрых десять километров. Глеб хотел сказать об этом
своему тезке, но, подумав, махнул рукой: тот, кто за ними следил, отлично знал, где их искать,
и без дополнительных ориентиров.
К вечеру небо нахмурилось, и в темноте пошел дождь - мелкий, моросящий, невыразимо
нудный. Чувствовалось, что погода испортилась надолго и всерьез. Несмотря на усталость,
спать никому не хотелось. Они сидели, нахохлившись, глядя в огонь и чувствуя, как постепенно
тяжелеет одежда, пропитываясь дождевой влагой. Капли дождя, попадая в пламя, беззвучно
испарялись на лету, лес был наполнен осторожным, вкрадчивым шумом сеющейся с неба воды,
в котором Глебу то и дело чудился шелест чьих-то шагов.
"Телохранитель из меня, как из дерьма пуля, - думал Слепой, безучастно наблюдая за
тем, как Тянитолкай продувает папиросу. - И всегда так получается, потому что я не сторож, я
- охотник. Сто раз я говорил об этом Потапчуку, и опять он меня не послушал. И что в
результате? В результате - три трупа, и никто не знает, кто будет следующим. И солнце ушло
- ушло, судя по всему, надолго. Завтра придется ориентироваться по мху на деревьях и по
муравейникам, а это, увы, не так просто, как описывается в школьных учебниках по
природоведению.
А Гриша, кажется, был прав, говоря, что никакой это не маньяк, а просто шайка
браконьеров, пытающаяся запугать нас баснями о людоеде. Маньяки, как правило, действуют в
рамках одной, раз и навсегда избранной тактики: уж если начал резать людей ножом,
потрошить и употреблять в пищу, так и будет поступать, пока не попадется, - резать глотки,
извлекать внутренности и обрезать самые вкусные куски. А здесь - сплошное разнообразие!
Одного зарезали, другого утопили в болоте - очень может быть, что прямо живьём, хотя в это
как-то слабо верится, - а третьего поймали в примитивнейшую ловушку и нашпиговали
рублеными гвоздями, которые, черт бы их побрал, хуже любой картечи. Вот и получается
прямо по Гришиной версии: сначала пугали, а когда увидели, что мы продолжаем упрямо лезть
на рожон, начали банальнейшим образом убивать из-за угла. Не понимаю только, почему они
просто не устроят засаду и не уничтожат нас всех одним плотным залпом. А может, тут
работает одиночка? Банда орудует где-то в другом месте, добывает зверя, а этот, к примеру,
поставлен стеречь тайник с готовой продукцией - шкуры там, когти или что еще эти чертовы
китайцы используют в своей народной медицине... В общем, если против нас действует один
человек, тогда понятно, почему он осторожничает, не вступает в открытую перестрелку. Я бы
на его месте особенно не мудрил: взял бы ту же "драгуновку", выбрал бы хорошую позицию и
перещелкал всех по очереди, как в тире... Но я, к сожалению, не на его месте, а на своем - на
месте глиняной утки в уже упомянутом тире... Как же я мог так просчитаться? Почему решил,
что люди, которых мне было поручено защищать, сами водят меня за нос? И вот, пока я
пытался сообразить, с какой целью они это делают, у них у всех появилось железное алиби -
половина уже в земле, а вторая половина, включая меня, ждет своей очереди".
Сидевшая рядом с ним, плечом к плечу, Евгения Игоревна, похоже, начала дремать. Она
то и дело приваливалась к Сиверову, как к стволу дерева, голова ее клонилась к нему на плечо.
Затем она просыпалась, вздрагивала и садилась прямо, а через минуту все начиналось заново.
Глеб подумал, что ночь, проведенная вот таким образом, завтра непременно выйдет им всем
боком; еще он подумал, что надо бы построить хоть какое-то подобие шалаша, где они смогут
улечься втроем, тесно прижавшись друг к другу, но еще некоторое время продолжал сидеть
неподвижно, чувствуя на своем плече мягкую, сонную тяжесть доверчиво прислонившейся к
нему женщины.
"Надо же, как бесславно кончается моя карьера, - подумал он. - Бывают такие
обманчиво простые задания - задания, с которых не возвращаются. Потом о тех, кто погиб,
говорят и пишут: "Ценой своей жизни обезвредил... спас... выполнил ответственное
задание..." А тут получается полная ерунда: и задание провалил, людей не спас, и сам без пяти
минут покойник... Ничего не скажешь, славно поработал!"
- Да, - вторя его мыслям, задумчиво произнес Тянитолкай, - вляпались мы по самое
некуда... А от тебя, телохранитель хренов, и вовсе никакого толку. Только тушенку жрешь.
Одно слово - прапор... "Точно", - подумал Глеб. Но вслух произнес другое.
- Ты когда-нибудь пробовал охранять человека, который твердо решил покончить с
собой? - сказал он. - Нет? Вот и не пробуй, потому что непременно облажаешься. Отберешь
у него бритву - он выпрыгнет в окно. Отгонишь от окна, закроешь его ставнями или решеткой
- твой клиент повесится на шнурках или утопится в ванне. Что бы ты ни делал, как бы ни
старался, он все равно отыщет способ - задохнется, уткнувшись лицом в подушку, порвет
зубами вены, наглотается крысиной отравы... Как я могу вас защитить, если вы ни черта не
хотите слушать? Я вам еще вчера говорил: уходить отсюда надо, пока живы. А вы мне что
ответили? Хором ответили, единогласно... А теперь, когда спасать уже, считай, некого, вы мне
говорите: спаси, мол, наши души!
Кажется, эта тирада ему удалась. Тянитолкай молчал, в темноте мерно разгорался и гас
огонек его папиросы. Горобец по-прежнему полулежала, положив голову на плечо Глебу, но
сонная тяжесть из ее тела исчезла, и Слепой понял, что она больше не спит, за мгновение до
того, как Евгения Игоревна нарушила молчание.
- Это правда, - сказала она. - Если кто-то и виноват, так это я. Да и то... Вот вы
говорите: бессмысленная затея, организованное коллективное самоубийство... Но ведь никто из
вас не сомневается, что кто-то из... что это именно Андрей сошел с ума и совершает все эти
зверства. А если это не так, говорите вы, то и он, и все его товарищи наверняка давно мертвы,
убиты браконьерами, или контрабандистами, или... неважно кем. Но это ВЫ так говорите,
потому что думать так вам удобнее и проще. Потому что тогда вся эта затея действительно
лишена смысла и можно с чистой совестью поворачивать обратно. Но если хотя бы на одно
мгновение допустить, что кто-то из них жив и нуждается в нашей помощи... Вы только
представьте себе это! Больной или раненый, со сломанной ногой, лежит где-то в лесу, в
землянке, в шалаше, умирает от голода и ждет, ждет... Надеется на нас, верит, что мы придем,
видит, что снаружи весна, и радуется: они уже близко, уже идут, осталось потерпеть еще
немного... Их было десять человек. Десять! Так почему же вы не можете допустить, что хоть
один из них мог уцелеть и не превратиться при этом в маньяка? Вы говорите: три жизни за одну
- это слишком много...
- Неправда, - неожиданно для Глеба сказал Тянитолкай. - Вот как раз этого мы не
говорили. Кто воевал, такого не скажет. Короче, все ясно, Игоревна. Ты не переживай так и
ничего плохого не думай. Мы все понимаем. То есть я-то понимаю... А ты как, композитор, -
донимаешь, о чем разговор?
Глеб молча поднялся, взял топор и пошел рубить ветки для шалаша. Он все понимал -
еще бы ему не понимать! Самому не раз приходилось лежать в грязи, чувствуя, как кровь
вытекает из тела, словно из дырявой канистры, и гадать: найдут или не найдут? Должны найти,
потому что десант своих не бросает... В общем, с мотивами, которые двигали Евгенией
Игоревной, все было ясно. Да они, эти мотивы, с самого начала были ясны, только тогда все
думали, что она идет искать мужа, а теперь оказывается, что ее упрямство продиктовано
высоким гуманизмом.
У Сиверова язык чесался спросить, какого черта в таком случае они не отправились прямо
к Каменному ручью на вертолете. Зачем, в самом деле, понадобился этот изнурительный и
смертельно опасный переход? Изучение путей миграции уссурийского тигра... Не надо сказок,
товарищи ученые! Если где-то в здешних местах и водятся тигры, то пути их миграции
пролегают далеко в стороне от маршрута экспедиции. Очень, очень далеко! И ими, этими
маршрутами, за все три недели никто из членов группы даже не поинтересовался: где, дескать,
эти самые маршруты? Почему это их не видно? Указатели с номерами нельзя было поставить,
что ли? Тигры, ау! Где вас носит? Тьфу!
...Перед тем как улечься спать в наскоро построенном, обильно протекающем шалаше,
Глеб порылся в рюкзаке, на ощупь отыскал в нижнем правом углу маленький стеклянный
цилиндрик и, отойдя в сторонку, вытряхнул на ладонь таблетку. Подумав, добавил к первой
таблетке еще одну, бросил в рот, разжевал, морщась от разъедающей язык горечи, и проглотил.
Тело сотряс бесшумный адреналиновый взрыв, сердце забилось быстрее, сна не осталось ни в
одном глазу. Глеб очень редко прибегал к помощи этого средства, содержавшего в себе,
помимо незаменимого кофеина, массу синтетических компонентов с труднопроизносимыми
названиями. Обычно Слепой полагался на резервы собственного организма и старый добрый
кофе, но теперь ситуация была особая и требовала экстраординарных мер. Глеб твердо решил
для себя, что таинственных ночных исчезновений больше не будет, и единственное, о чем он
теперь жалел, это что не принял препарат с самого начала пути. Впрочем, в самом начале
ничего ведь и не происходило - шли себе спокойно, мерили ногами уссурийскую тайгу, и не
было никаких причин к тому, чтобы не спать ночи напролет...
Убедившись в том, что препарат подействовал, Глеб вернулся к шалашу и, притворно
зевая, пролез на свое место. Евгения Игоревна робко, как будто это не она возглавляла
экспедицию, поинтересовалась у него, не собирается ли он организовать посменное дежурство.
- К черту, - широко, с подвыванием зевая, пробормотал Глеб, - Не вижу никакого
смысла. Прошлой ночью уже надежурились... Часовые на посту, в городе весна... - Он снова
зевнул, за ухом что-то отчетливо хрустнуло, и Глеб испугался: не перестараться бы. - Красть у
нас нечего, а дежурный, всю ночь торчащий на фоне костра, - это такая мишень, что лучше не
придумаешь. Хочешь, режь его, а хочешь, стреляй...
- Точно, - глухо прогудел из своего угла Тянитолкай. - Смотри-ка, прапорщик, а
соображает...
Сделав это заявление, он немного повозился, шурша спальником, и через минуту уже
заливисто храпел. Горобец долго ворочалась, вздыхала и, кажется, даже немного всплакнула,
но через полчаса затихла и она. Глеб лежал на спине, глубоко и ровно дыша, и сквозь
полуопущенные веки наблюдал, как снаружи постепенно слабеет оранжевое зарево костра.
Горобец вдруг заворочалась во сне, тихонько всхлипнула, совсем как обиженный ребенок,
повернулась на бок, выпростала из спальника руку и положила ее Глебу на грудь. Ее волосы
щекотали Сиверову щеку, но он не стал отодвигаться, боясь разбудить усталую женщину.
"Пусть спит, - с неожиданной теплотой подумал он. - В такой ситуации, как сейчас, спать
лучше, чем бодрствовать. Может, что-нибудь хорошее приснится... И вообще, по слухам, сон
- лучшее лекарство..."
Евгения Игоревна снова завозилась, прижалась к, нему плотнее и положила голову на
плечо. "Женщины, - подумал Сиверов, одновременно обрадованный и огорченный тем
обстоятельством, что его и Горобец разделяют два спальных мешка на гагачьем пуху. - Вот
народ! Это у них всегда так: все понимает, со всем согласна, ни с чем не спорит и все одобряет,
но при этом все равно продолжает гнуть свою линию. Даже во сне..."
Евгения Игоревна обняла его крепче и потерлась щекой о его грудь. Похоже, ей
действительно снилось что-то очень приятное. Глеб представил, как они выглядят со стороны, и
ему стало неловко, хотя ничего предосудительного он, кажется, не сделал - пока, по крайней
мере. Фантазия у него разыгралась, подстегнутая лошадиной дозой кофеина, но работала она в
каком-то странном направлении: Сиверов вдруг ясно представил себе, как под потолком
шалаша внезапно вспыхивает яркий электрический свет, а в открытом треугольном проеме
на,фоне ненастной ночной тьмы, как ангел мщения, возникает Ирина Быстрицкая. Возникает
она, значит, и видит такую картину: ее муж лежит в объятиях посторонней женщины и, что
характерно, не делает никаких попыток из этих объятий вырваться...
Глеб поймал себя на мысли, что не отказался бы увидеть Ирину даже при таких
сомнительных обстоятельствах. Пускай бы вошла, и увидела, и устроила сцену, и даже, если уж
совсем невмоготу, вцепилась бы Горобец в волосы, или отвесила ему, Глебу, пощечину...
Пускай, лишь бы не сгинуть так, как сгинул муж той женщины, что лежит сейчас рядом,
доверчиво прижавшись щекой к его груди: бесследно, не успев подать последней весточки, да
еще и будучи посмертно заподозренным - в чем бы вы думали? - в людоедстве...
Костёр мало-помалу угас, осталось лишь красноватое мерцание над медленно
остывающими углями. Оно тоже мешало, но не так сильно, как пламя, и вскоре глаза Слепого
привыкли к неверному полусвету. Он начал различать стволы сосен, черные купы кустов и
даже медленно ползущие по небу рваные клочья туч. Дождь не то кончился совсем, не то
удалился на обеденный перерыв, но тишины все равно не было: лес наполнился шорохом и
перестуком срывающихся с ветвей тяжелых капель. Один раз прямо над потухшим костром
стремительно и бесшумно, как парящий в восходящем воздушном потоке невесомый клочок
пепла, промелькнула какая-то белесая тень на широко распростертых мягких крыльях. Низкий
входной проем шалаша сильно ограничивал поле зрения, но выходить наружу Сиверов не
хотел, да и ни к чему это было: чтобы нанести очередной удар, убийца должен был войти в
шалаш, возникнуть черным силуэтом на более светлом фоне, и тогда...
Не двигаясь и продолжая ровно, глубоко дышать, Глеб скосил глаза и проверил, сумеет ли
выхватить из наплечной кобуры пистолет. Голова Евгении Игоревны лежала почти на нем -
почти, но не совсем. "Смогу, - решил Слепой. - И уж если выхвачу, то не промахнусь. Вот
было бы славно! Они бы проснулись от шума, а их маньяк валяется прямо у входа, задрав
копыта, с пулей между ушей..."
Ему почудился какой-то посторонний звук, долетевший снаружи. Кажется, вокруг их
лагеря кто-то ходил - осторожно, крадучись, почти не производя шума. Сиверов напряг слух,
но звук не повторился. "Зверь, - решил он тогда. - Мелкая зверушка, мышка какая-нибудь.
Переждала дождик и вышла по своим мышиным делам. Суетится, хлопочет... хозяйственная
такая зверушка, домовитая... хлопочет, словом, и знать не знает, какие у нас, царей природы,
проблемы. А проблемы у нас, как ни странно, те же, что у нее: дожить бы до утра, не попасть в
чье-нибудь брюхо - вот и все наши проблемы... Вот оно, истинное единение человека с
природой!"
Спустя какое-то время - Глеб не знал, какое именно, потому что не мог посмотреть на
часы из боязни разбудить свою соседку, - Горобец вдруг перестала мирно сопеть и сразу же
села - бесшумно, очень быстро и при этом плавно, без рывка. Только что она лежала у Глеба
на плече, обнимая его левой рукой, и вдруг исчезла. Глеб мысленно поаплодировал ей, потому
что знал: если хочешь покинуть постель, не разбудив того, кто спит с тобой рядом, действовать
нужно именно так - быстро, решительно и аккуратно. Тогда твой сосед разве что почмокает во
сне губами или пробормочет что-то нечленораздельное, переходя из одного сна в другой. Но
если начнешь красться, миллиметр за миллиметром отодвигаться, по капле воруя у спящего
тепло своего тела, он проснется обязательно, это доказано и проверено тысячу и один раз...
Глеб сонно почмокал губами и что-то промычал, для правдоподобия перевернувшись на
бок. Пистолет при этом больно врезался ему в ребра. "Артист, - ядовито подумал Глеб. -
Мастер перевоплощения... Черт, до чего лежать неудобно!"
- Чш-ш-ш, - сказала Горобец. - Тихо, тихо. Спи. "Я-то сплю, - подумал Глеб, - а
вот ты что делаешь?"
Горобец выскользнула из шалаша, двигаясь бесшумно и грациозно, как крупная кошка.
"Бывает, - подумал Глеб. - У женщины, вынужденной неделями бродить по долинам и по
взгорьям в сугубо мужской компании, неизбежно возникает масса мелких, но неприятных
чисто бытовых проблем. И решать эти проблемы тем сложнее, чем лучше женщина
воспитана..." В общем, пока что в поведении Евгении Игоревны не было ничего необычного.
Впрочем, странности не заставили себя долго ждать. Вместо того чтобы заняться
решением мелких бытовых проблем, Горобец подошла к запасенной с вечера куче хвороста,
опустилась на корточки и начала по одной подкладывать в потухший костер ветки, выбирая
снизу, где хворост был посуше. Потом она стала на колени и принялась дуть на угли. Вскоре
костер уже вовсю пылал, с треском пожирая топливо. Евгения Игоревна сдвинула
заготовленный хворост в сторону, освободив для себя пятачок сухой земли, и грациозно
уселась перед огнем, по-турецки скрестив ноги.
"Что-то я не припомню, чтобы она жаловалась на бессонницу, - подумал Глеб. -
Впрочем, она вообще редко жалуется на что бы то ни было".
Горобец что-то делала там, у костра, - что именно, Глеб со своего места не видел. Тогда
он бесшумно принял сидячее положение и выглянул из шалаша. Разбудить Тянитолкая он не
боялся - тезка храпел так, что возникали опасения за судьбу построенного на скорую руку
шалаша. С новой позиции Сиверов отлично видел свою начальницу.
Впрочем, смотреть оказалось не на что. Горобец выудила из наплечного кармашка
одинокую кривую сигарету, взяла из кучи хвороста тонкую ветку, подержала ее над огнем и,
когда кончик ветки занялся язычком желтого пламени, прикурила от него сигарету.
Подсвеченный костром табачный дым рваным облаком поплыл из-за ее плеча, попал в
восходящий поток горячего воздуха, рванулся вверх, завиваясь спиралью, и мгновенно
рассеялся в черном ночном небе. "Скверно, - подумал Глеб. - Ночные раздумья у таежного
костра - это очень возвышенно и романтично, но скверно. В нашей ситуации ничего глупее
просто не придумаешь. Она что, смерти ищет?"
Евгения Игоревна завела руку за спину и что-то вынула из заднего кармана своих
неизменных армейских штанов. Глебу показалось, что это был бумажник, но утверждать это с
уверенностью он не мог - мешало пламя костра, окружавшее фигуру Горобец слепящим
оранжевым ореолом. На этом фоне Евгения Игоревна казалась просто черным, лишенным
мелких деталей силуэтом - ни дать ни взять фанерная мишень на полковом стрельбище.
Сравнение с мишенью очень не понравилось Глебу. Он далеко вытянул шею, чтобы разглядеть,
что она там такое держит в руках, потерял равновесие и вынужден был опереться рукой о
землю. Под пальцами тихонько хрустнула зеленая ветка - сооружая шалаш в темноте, да еще
и под дождем, они с Тянитолкаем поневоле набросали вокруг немало мелкого мусора. Горобец
резко обернулась, и Глеб понял, что замечен.
- Я все-таки тебя разбудила, - огорченно сказала она. Глеб выбрался из шалаша,
подошел к костру и сел рядом.
- Не то чтобы разбудила, - сказал он. - Просто я сквозь сон почувствовал, что мне
чего-то не хватает.
- Я польщена, - тихо сказала Горобец. - "Чего-то не хватает" - это уже несомненный
прогресс в отношениях. Глеб вздохнул.
- Нет-нет, - торопливо сказала она, - не надо ничего говорить. Я же прекрасно
понимаю, в какое положение тебя ставлю: что бы ты сейчас ни сказал, получится либо ложь,
либо пошлость, либо откровенная глупость. Прости, я вовсе этого не хотела. Я вообще все
понимаю и ни на что не обижаюсь. Правда-правда, ни капельки. У каждого из нас свои понятия
о том, что хорошо, а что плохо, что можно, а чего нельзя. Я... Прости, я сегодня наговорила
тебе очень много лишнего. Обычная бабья слабость, больше ничего. Ты вел себя абсолютно
правильно...
- Да уж, - не кривя душой, пробормотал Глеб. - Уж куда правильнее... Ей-богу,
вспоминать тошно.
- А иначе и быть не могло. Это я во всем виновата, потому что пошла напролом.
Наверное, это было что-то вроде истерики. Прости. Ты замечал, как странно у нас понимают
равноправие полов? Все будто договорились, что женщины отныне имеют все права и не имеют
обязанностей, кроме одной-единственной - рожать, да и то, если сами этого захотят. Нам
торжественно вручили право самим добиваться любви мужчины, но забыли научить очень
важной вещи: достойно принимать отказ. Я хочу быть с тобой честной, и я постараюсь
научиться достойно принимать отказы... и не сдаваться,
- Ага, - сказал Глеб. - А то я уж было испугался, не заболела ли ты. Значит, не
сдаваться?
- Вот именно. Надеюсь, приглашение в лучший московский ресторан все еще в силе?
- Оно может потерять силу, если мы с тобой будем торчать на виду у всей тайги, как две
глиняные тарелочки на огневом рубеже биатлонной трассы. Симпатичные такие, круглые
тарелочки - сидят себе рядышком и ждут, когда прибежит запыхавшийся дядька с
винтовкой...
Она усмехнулась, одной длинной затяжкой прикончила сигарету и бросила окурок в
огонь.
- Какой ты после этого прапорщик, - сказала она. - Прапорщики так не выражаются.
- Что ты знаешь о прапорщиках? - возразил Глеб. - И потом, какая тебе разница,
прапорщик я или нет?
- А может, я строю далеко идущие планы, - усмехнулась она. - Планы, в которых твое
звание играет определяющую роль... Ведь офицер, даже если это всего лишь лейтенант, в
перспективе может стать генералом, а вот прапорщик - это навсегда.
- Лейтенант в моем возрасте - это тоже навсегда, - ответил Глеб. - Можешь не
сомневаться, я знаю, о чем говорю. И потом, если ты случайно не в курсе, я женат.
- Ну и что?
- Так уж и ничего? Имей в виду, я её люблю, и она, как и ты, не привыкла сдаваться.
- Скажи мне, кто твой враг, и я скажу, кто ты... И потом, нам вовсе не обязательно с ней
враждовать. Потягаемся на равных, а потом, глядишь, как-нибудь договоримся, заключим
соглашение... В конце концов, штамп в паспорте не имеет никакого значения. Зато представь,
как ты тогда заживёшь!
- Если б я был султан... - задумчиво пробормотал Глеб, радуясь тому, что она все еще
сохранила способность шутить. - Знаешь, - добавил он, подумав, - если вы сговоритесь, от
такого семейного счастья впору бежать на край света!
- Мы уже на краю, - отбросив шутливый тон, напомнила она.
Собственные слова - "бежать на край
...Закладка в соц.сетях
