Жанр: Боевик
След тигра. Серия (слепой)
... бумаге - старую, еще из тех, что хранились на складах НЗ Советской Армии. -
Вот дать бы тебе этой жестянкой в лоб, доктор наук!
Он сделал вид, что хочет швырнуть в Возчикова банкой, и тот испуганно отшатнулся,
загородившись скрещенными руками.
- Простите, - пролепетал он, - я нечаянно наткнулся на эти банки в рюкзаке и
просто... просто не сумел удержаться. В конце концов, я полагал, что это личное имущество
Глеба Петровича и что оно не имеет отношения к... к вам.
- А делиться тебя мама не учила? - спросил Глеб.
Олег Иванович что-то ответил, что-то виноватое и донельзя глупое, как и вся эта
ситуация, но Сиверов уже перестал обращать на него внимание. Он отбросил в сторону рюкзак,
равнодушно уронил сверху банку... Вот так находка! Ай да Слепой! Ай да Шерлок Холмс! Ай
да озарение... Вот и верь после этого, что Менделеев увидел свою периодическую таблицу во
сне. То есть увидеть-то он ее, может, и увидел, но долго, наверное, смеялся после первой
попытки перенести свое сновидение на бумагу...
Ему мучительно захотелось треснуть килограммовой жестянкой по голове уже не
Возчикова, а себя. Уже без малого месяц он брел на ощупь, вот именно как слепой, совершая
ошибку за ошибкой, и до сих пор впереди не брезжил ни единый лучик света. То есть было
ясно, что с этой экспедицией что-то в высшей степени не так, но вот что именно, Глеб до сих
пор не разобрался. Более того, он опять остался в дураках. Он-то был почти на сто процентов
уверен, что в рюкзаке у Тянитолкая лежит тот самый спутниковый телефон, который ему не
удалось найти у Горобец, а там оказалась какая-то дурацкая тушенка, пропади она пропадом!
Хорошо еще, что у него не хватило ума высказать свою гениальную догадку вслух...
Потревоженная всем этим продуктовым копошением, Горобец шевельнулась и сразу же
села, протирая кулаком заспанные глаза.
- Сколько времени? - спросила она сквозь зевок.
- Половина четвертого, - сердито ответил Слепой. - Спи, еще рано.
- А вы чего тут?..
Возчиков бросил на Глеба умоляющий взгляд, но Слепой и сам не собирался устраивать
товарищеский суд - он уже был под завязку сыт выяснениями отношений, не имевшими
никакого касательства к интересующему его делу.
- Праздник у нас, - проворчал он. - Олег Иванович обнаружил, что половину
вчерашнего дня таскал за плечами три кило тушенки.
- Ого, - сказала Горобец, а потом замолчала и некоторое время пристально
разглядывала Возчикова. По всей видимости, поняв и придя к тому же выводу, что и Сиверов,
она отвела взгляд и сладко потянулась. - Ну и отлично. Слушайте, как есть хочется! Давайте, в
самом деле, поедим. Все равно уже почти утро, ложиться бессмысленно. Сейчас плотно
позавтракаем и пойдем. Вы себе не представляете, как мне надоела вся эта тягомотина!
Глеб подавил в себе желание спросить, какая именно тягомотина ей надоела. Горобец вела
себя странно. Она выглядела веселой и оживленной, как будто впереди, в нескольких часах
неторопливой ходьбы от этого места, ее поджидали не свидетельства преступного безумия ее
мужа, а собравшиеся за праздничным столом гости. Впрочем, Глеб уже достаточно изучил
железный характер Евгении Игоревны, чтобы не принимать ее улыбки за чистую монету. Все
это могло оказаться лишь хорошей миной при плохой игре, попыткой скрыть обуревавшую ее
тревогу.
Они поровну разделили на троих содержимое одной банки (вскрывая ее, Возчиков сломал
перочинный нож и сильно порезал ладонь), запили эту пищу богов кипятком без заварки и
сахара, проверили оружие, свернули спальные мешки, навьючились рюкзаками и тронулись в
путь. Мстительный Сиверов положил оставшуюся тушенку туда же, где она лежала раньше, то
есть в рюкзак Тянитолкая, висевший за спиной у Возчикова. Олег Иванович даже не пикнул в
знак протеста, а Горобец, краем глаза наблюдавшая за этой сценой, наградила Глеба короткой,
как вспышка молнии, одобрительной улыбкой, от которой ему, увы, не стало легче.
ГЛАВА 14
Зимовье - приземистая, черная от непогоды бревенчатая избушка, кособоко
привалившаяся к стволу старой лиственницы, - стояло на дне неглубокого распадка, зажатого
между двумя пологими лесистыми холмами. Вокруг зимовья деревьев почти не было, а
вытоптанная до голой земли трава у входа свидетельствовала о том, что в последнее время
зимовье часто посещали - вернее сказать, жили в нем постоянно.
Они поднялись на гребень длинного холма, у подножия которого стояло зимовье, около
полудня. По дороге сюда им пришлось сделать порядочный крюк, который, собственно, и
составлял упомянутые восемь километров. По словам Возчикова, расположенный рядом с
зимовьем ключ, стекая вниз по склону, впадал в болото, предупредительно протянувшее ему
навстречу длинный язык непроходимой топи. Этот-то язык они и обходили почти полдня, в то
время как напрямую от места их ночевки до зимовья было никак не больше двух, от силы трех
километров. Глеб никакого болота не видел и на этом основании подозревал, что в
действительности его не существует, но помалкивал, не видя реальных причин, которые
заставили бы Возчикова водить их по тайге кругами и петлями.
- Ну, вот мы и пришли, - тоном приговоренного, узревшего впереди эшафот, сообщил
Олег Иванович. - Вот, собственно, здесь мы с Андреем Николаевичем и провели эту
страшную зиму. Пойдемте, тянуть действительно не имеет смысла.
- Стоять! - негромко скомандовал Глеб, и Возчиков замер с поднятой для первого шага
ногой. Постояв немного в этой странной позе, он осторожно, избегая оборачиваться, опустил
ногу на землю и снова замер. Вид у него был такой, словно он ожидал пули в затылок.
- Перестаньте кривляться, - устало сказал ему Глеб. - Ну, куда вы ломитесь, в самом
деле? Жить вам надоело, что ли? Надо же осмотреться!
- Не вижу смысла, - не оборачиваясь, ответил Олег Иванович. - Впрочем, как хотите.
У вас, очевидно, существуют какие-то свои правила на этот счет.
Глеб промолчал, поднял к плечу винтовку и посмотрел на зимовье через прицел. Теперь
стало видно, что постройка действительно находится в очень скверном состоянии - того и
гляди, рухнет - и что странные шесты, которые Глеб заметил невооруженным глазом,
украшены именно так, как рассказывал Возчиков: на каждый была насажена отсеченная
человеческая голова.
Шесты были установлены широким полукругом напротив входа в зимовье. Головы -
точнее, облепленные спутанными прядями волос почти голые черепа - были повернуты лицом
к зимовью, так что Сиверову были видны только затылки. Некоторые головы показались ему
отрубленными совсем недавно, но потом он вспомнил, что здесь всего пару недель назад
окончательно сошел снег, и понял, что ничего удивительного в хорошей сохранности голов нет.
Холодно было, вот и не успели разложиться...
Шестов было восемь, что полностью подтверждало рассказ Возчикова. Там, на этой
страшной выставке, не хватало только двух экспонатов, один из которых сейчас находился на
плечах у Олега Ивановича, а другой принадлежал автору экспозиции - Андрею Горобцу.
- Не знаю, Женя, - сказал Глеб, не отрываясь от прицела, - стоит ли вам туда
спускаться. Ваш коллега не солгал, они действительно там - все восемь. Может быть, вы
подождете меня здесь?
- Одна?! - возмутилась Горобец. - Вот спасибо! Отличное предложение.
Действительно, там, внизу, чего-то явно недостает. Быть может, изящной женской головки?
Она резкими движениями расчехлила бинокль, припала к нему глазами, отрегулировала
резкость и надолго застыла, вглядываясь в одну точку. Слепой беззвучно вздохнул и продолжил
осмотр территории.
Он увидел топор, торчавший в толстом березовом чурбаке в двух метрах от входа,
несколько аккуратно отесанных кольев, прислоненных к стене снаружи, и даже самодельные
лыжи, торчавшие под свесом тесовой крыши. Земля вокруг зимовья была изрыта
многочисленными бесформенными ямами, похожими не то на просевшие братские могилы, не
то на следы каких-то раскопок. Поскольку археологам здесь было совершенно нечего делать,
Сиверов решил, что это могилы, в которых каннибал закапывал то, что по каким-то причинам
не смог или не захотел употребить в пищу.
Дверь зимовья была чуть приоткрыта. Глебу показалось, что в щели между старыми,
рассохшимися поленьями, из которых была сколочена дверь, что-то смутно белеет. Он
тщательно прицелился в это белесое пятно и спустил курок. Он отлично видел, что попал, пуля
задела одно из поленьев, оставив на нем продолговатый светлый скол, взлетело облачко
древесной трухи, а в том, что Сиверов принял за физиономию притаившегося внутри маньяка,
возникло хорошо различимое в прицел черное отверстие.
- Правильно, - с приглушенным сарказмом произнесла Горобец, - рассчитывать на
внезапность и в самом деле было глупо.
- Мне показалось, что за дверью кто-то стоит, - слегка пристыженно ответил Глеб.
- Думаю, это карта района, - сказал Возчиков. - Андрей Николаевич прибил ее к
двери, во-первых, для создания уюта, а во-вторых, чтобы в щели не так сильно дуло.
Глеб промолчал. У него возникло странное ощущение: эти двое как будто насмехались
над ним. Обычно он действовал так, как считал нужным, не заботясь о мнении окружающих.
Слепой был избавлен от большинства обычных комплексов, и чьи-то там насмешки, как
правило, оставляли его абсолютно равнодушным. Но в данном случае нотки тщательно
замаскированной иронии, не столько звучавшие, сколько угадывавшиеся в словах Возчикова,
насторожили Глеба. С чего это доктора наук вдруг потянуло на юмор? Правда, с этими
интеллигентами всегда так: вечно они не умеют держать язык за зубами, вечно зубоскалят в
самое неподходящее время, а потом, опять же, обижаются: их-де неправильно поняли, а то и не
поняли вовсе. Не сумели, видите ли, по достоинству оценить изящество стиля...
Сиверов снял, и положил на землю рюкзак, забросил винтовку за спину, вынул из кобуры
пистолет и стал неторопливо спускаться по склону, привычно держась под прикрытием
деревьев и непрерывно озирая окрестности. Подкрадываться к зимовью на цыпочках не имело
смысла: вряд ли Андрей Горобец, даже если он находился внутри, спал или занимался
какими-то повседневными делами, зная, что к нему вот-вот прибудут гости. Евгения Игоревна
напрасно иронизировала: после вчерашней перестрелки с использованием всех видов
стрелкового оружия рассчитывать на внезапность своего появления им действительно не
приходилось. На что они могли твердо рассчитывать, так это еще на одну засаду. Но засады не
было, и это все сильнее беспокоило Глеба. Если маньяк не хотел, чтобы они добрались до его
логова и получили доказательства совершенных им чудовищных преступлений, ему давно
следовало хоть что-то предпринять. Вон оно, логово, как на ладони, и искомые доказательства
торчат на самом виду, а вокруг по-прежнему ничего не происходит. Птички поют, бабочки
порхают, солнышко греет, дятел где-то стучит...
Некоторое время Глеб мужественно боролся с желанием сейчас же, не медля ни секунды,
броситься на землю и откатиться в сторону. Он почти физически ощущал у себя на лбу
перекрестие прицела, которое медленно перемещалось, как ползающая по коже муха, - даже
щекотно было, и хотелось отмахнуться. Если он продолжал идти вперед, сохраняя видимость
полного спокойствия и соблюдая лишь самые простые меры предосторожности, так только
потому, что знал: вилять и прятаться бесполезно, когда понятия не имеешь, откуда следует
ждать опасности. К тому же что-то подсказывало ему, что в данный момент реальная
опасность, скорее всего, отсутствует и что смотреть ему следует не столько по сторонам,
сколько под ноги, дабы не задеть растяжку или не провалиться в замаскированную
яму-ловушку.
Вокруг по-прежнему ничего не происходило. Напряжение нарастало, и вскоре Глебу стало
казаться, что даже воздух вибрирует, тихонько гудя, как будто прямо у него над головой
проходила высоковольтная ЛЭП. "Ну что же ты тянешь? - мысленно обратился Сиверов к
невидимому противнику. - Покажись, устрой пальбу, выскочи из кустов с тесаком в руке -
сделай что угодно, только кончай эту игру в прятки! Я ведь тебя все равно найду, так зачем
впустую тратить время?"
Ему подумалось, что маньяк мог давным-давно покинуть эти места, поняв, что игра зашла
чересчур далеко. Логика, здравый смысл, целесообразность и последовательность поступков не
всегда присущи даже нормальному, психически здоровому человеку, не говоря уже о маньяке.
Но иногда и у клинических шизофреников случаются просветления: что-нибудь в этом роде
могло произойти и с Андреем Горобцом. Проснулся однажды утром, огляделся по сторонам,
понял, что натворил, и решил уносить ноги, пока цел. Россия - большая страна, и она не одна
на свете, так что куда бежать - не такой уж сложный вопрос. "Хуже, если он решил сдаться и
понести справедливое наказание, - подумал Глеб. - Или, того хлестче, попросить у суда
оказать ему психиатрическую помощь... Что, спрашивается, я должен тогда делать с ним?"
Он представил себе, как Горобец спокойно выходит из зимовья с поднятыми над головой
руками и кричит: "Не стреляйте, я сдаюсь!" Или сидит, скорчившись, в самом темном углу
своей избушки на курьих ножках и, заливаясь слезами, ждет, когда за ним придут и отведут его,
больного и несчастного, к доброму доктору. И как быть тогда? Стрелять? Вроде нельзя.
Неловко как-то... Брать за руку и вести через тайгу к этому самому доктору? Опять не спать
ночей, опасаясь, как бы этот бедный больной не вцепился кому-нибудь зубами в глотку? Нет
уж, слуга покорный... Но нельзя же, в самом деле, просто взять и пристрелить безоружного
человека на глазах у двоих свидетелей!
- О чем ты думаешь? - неожиданно спросила Евгения Игоревна, которая, оказывается,
уже некоторое время шла почти рядом с ним, прямо за правым плечом, с карабином наперевес.
- О том, что проще всего мне сейчас было бы пристрелить вас обоих к дьяволу и
спокойно отправиться восвояси, - честно ответил Глеб. - И никаких тайн, и никаких загадок,
и никакой ответственности! Твой Корнеев даже не будет знать, жив я или умер вместе с вами.
Вот зачем, скажи на милость, я с вами нянчусь? Меня жена дома ждет, скучает...
Он обернулся. Возчиков испуганно хлопал на него глазами, которые сквозь линзы очков
казались непомерно большими. Евгения Игоревна задумчиво улыбалась.
- Жена ждет... - повторила она. - Ну, и как же ты явишься к жене, застрелив двоих ни
в чем не повинных людей.
- Впервой, что ли? - огрызнулся Глеб. - И потом, на вас не написано, повинные вы
или неповинные...
- Это факт, - согласилась Горобец.
Глеб снова покосился на Возчикова. Ему вдруг пришло в голову, что драматическое
появление одичавшего за год скитаний по тайге доктора биологических наук могло быть
хорошо разыгранным спектаклем. А вдруг они с Андреем Горобцом действуют заодно? В
самом деле, неужто ловкий, решительный и жестокий маньяк, сумевший в одиночку отправить
на тот свет целую кучу таких же решительных, неглупых, жестоких и притом хорошо
вооруженных мужчин, не сумел отыскать и прибрать к ногтю хлипкого безоружного очкарика?
Правда, очкарик, по его собственным словам, за этот год приобрел недурной опыт
партизанской войны, да и раньше, как-никак, был специалистом по крупным хищникам, а не по
английским дифтонгам или, к примеру, взаимодействию звезд и диффузной материи в
открытом космосе. Кое-какие шансы выжить у него, конечно, были, но все-таки Глеб решил не
спускать с него глаз, пока вся эта история не закончится. А то ведь треснет сзади по затылку,
пока ты будешь выслеживать его напарника, и дело в шляпе - ужин доставлен прямо на дом,
можно приступать к приему пищи...
По мере того как местность под их ногами постепенно выравнивалась, незаметно
переходя в заросшее сочным молодым разнотравьем дно распадка, Глеб начинал ощущать
запах этого нехорошего места. Поначалу почти незаметный, запах этот постепенно усиливался,
становился гуще, отвратительнее, невыносимее, а вскоре к нему добавился звук - басовитое
жужжание тысяч изумрудных и синих мух, густо облепивших торчавшие на шестах жуткие
украшения. Тошнотворная вонь разложения достигла такой концентрации, что Глебу
захотелось обернуть лицо носовым платком, К сожалению, отвлекаться на подобные "мелочи"
он просто не имел права и потому ограничился тем, что прижал платок к носу левой рукой
прямо поверх накомарника. Дышать стало немного легче, хотя эффект был скорее
психологический: по крайней мере, исчезло неприятное ощущение, что при каждом вдохе в
организм проникают частицы липкой, испускающей этот непереносимый смрад дряни.
Глеб снова обернулся. Даже сквозь накомарник лицо Горобец выглядело бледным с
прозеленью, но она держалась вполне достойно. Зато Возчиков шел рядом с ней как ни в чем не
бывало. Физиономия у него по вполне понятным причинам была встревоженная, и карабин он
держал наизготовку, но запах его не беспокоил вовсе. Впрочем, это тоже ни о чем не говорило:
эти двое были биологами. Им было не понаслышке известно, что мертвой плоти свойственно
разлагаться и издавать неприятный запах, и они не стали бы теми, кем стали, если бы не умели
преодолевать естественную человеческую брезгливость.
Чуть приоткрытая дверь зимовья с каждым шагом приближалась. От запаха начала
кружиться голова, и Глеб стиснул зубы, мысленно приказав себе не отвлекаться на чепуху. Ему
приходилось бывать в местах, которые пахли ничуть не лучше, и он знал, что справится. С
запахом справится наверняка, а со всем остальным - как карта ляжет...
Чтобы подойти к двери, ему пришлось пройти между двумя шестами, поставленными на
расстоянии метра друг от друга. Потревоженные его появлением мухи с сердитым жужжанием
поднялись в воздух, на какое-то время приоткрыв то, на что Глеб бросил лишь мимолетный
косой взгляд, и тут же вернулись к прерванной трапезе. Нервы у Слепого дрожали, как туго
натянутые струны, - очевидно, сказывалось хроническое недосыпание в сочетании с
обыкновенной физической усталостью. Когда от двери его отделяло каких-нибудь три метра,
Слепой молнией метнулся вперед, пинком распахнул дверь и сразу же отпрянул в сторону,
прижавшись спиной к трухлявым бревнам стены.
Выстрела не последовало. Краем глаза Глеб видел припавшую на одно колено в стороне
от линии огня Евгению Игоревну и Возчикова, который вообще залег, заслонившись рюкзаком
и выставив поверх него карабин, словно собирался вести нешуточный бой. Сиверов приподнял
накомарник, поймал взгляд Горобец и кивнул в сторону Олега Ивановича: присмотри за ним.
Горобец тоже кивнула и развернулась вполоборота, чтобы одновременно держать под
наблюдением и дверь зимовья, и своего подозрительного коллегу. Тогда Глеб опустил
накомарник, спрятал в карман носовой платок и ринулся очертя голову в темный дверной
проем, выставив перед собой пистолет.
Ужасное зловоние, по сравнению с которым царившая на улице вонь была буквально
ничем, едва не сбило его с ног. Мириады мух с гудением взметнулись в воздух, мгновенно
заполнив своей клубящейся массой весь объем помещения. Это было так неожиданно, что Глеб
едва не принялся палить наугад во все стороны. Справившись с собой, он сразу же вынул из
кармана платок и прижал его к носу, жалея только о том, что одеколон, которым перед
отправлением из Москвы спрыснула платок заботливая Ирина, давно выветрился.
- Здесь никого нет, - сдавленным голосом крикнул он через плечо, адресуясь к
Горобец. - Держите подходы, мне надо осмотреться.
Внутри зимовья царил полумрак, разжиженный солнечным светом, падавшим через
открытую дверь и прорехи в крыше. Косые солнечные лучи освещали жуткую и
отвратительную картину, место которой было разве что в фильме ужасов. Глеб не понимал,
каким образом человек, пусть даже сумасшедший, мог здесь жить. Да здесь, вероятнее всего,
никто и не жил - по крайней мере, в течение последних недель.
Бревенчатые стены зимовья были причудливо размалеваны засохшей кровью. Здесь были
грубо нарисованные каббалистические знаки, какие-то перекошенные зверские рожи,
перевернутые кресты, любовно выведенные полуметровыми подтекающими буквами матерные
ругательства и просто бессмысленные линии, пятна, кляксы, образовывавшие на стенах
какой-то пестрый, безумный и бессистемный узор. Повсюду валялись кости - Глеб
затруднился бы сказать, человеческие или звериные, - иные из них с кусками гниющего мяса,
иные - обглоданные добела. В черном мясе копошились белые черви, с потолочной балки
свисали чьи-то гниющие кишки. В дальнем углу, наполовину скрытые бурой от крови
колченогой скамьей, штабелем стояли какие-то ящики - штуки три или четыре. Они были
накрыты пятнистым от вездесущих кровавых брызг брезентом; там же, в углу, Глеб разглядел
несколько прислоненных к стене карабинов и два автомата, оба без рожков, зато один - с
примкнутым, испачканным чем-то темным штык-ножом. Грубый самодельный стол был густо
усыпан костями и какими-то мерзкими огрызками, а прямо посередине, вонзенный в бурое от
пропитавшей его крови дерево, торчал тяжелый нож с зазубренной спинкой - тот самый, что
пропал у Тянитолкая в ночь смерти проводника. Под столом Глеб увидел небрежно брошенные
лапти с когтями - те, следы которых видел у разрытой могилы Гриши и на краю болота.
На земляном полу медленно извивались черви, успокоившиеся мухи деловито бродили
вокруг, сыто гудели в углу, где виднелась какая-то сочащаяся гнилой жижей куча, из которой
тут и там, жутко белея, торчали кости. От этой кучи главным образом и исходил тот жуткий
смрад, который Глеб ощутил, едва открыв дверь.
Ни погреба, ни чердака в зимовье не было. Для очистки совести Глеб заглянул за дверь, но
увидел только поблекшую карту местности, пробитую его собственным выстрелом. Карта была
приколочена к двери острыми осколками кости, и на ней красовался намалеванный обмакнутым
в кровь пальцем грубый крест, обозначавший место, где стояло зимовье.
Осмотр был завершен. В зимовье никого не было, да и быть не могло. Глеб не
представлял себе человека, настолько сумасшедшего, чтобы получать удовольствие от
стоявшей здесь вони. Или у него проблемы с обонянием? Как бы то ни было, в одном
сомневаться не приходилось: Андрей Горобец действительно сошел с ума, превратившись в
дикого зверя.
"Да какой там зверь! - с горечью подумал Глеб, пятясь к открытым дверям. - Ни один
зверь на такое не способен. Это под силу только человеку, царю природы... Странные мы
все-таки существа. Всю жизнь только и делаем, что гадим, пакостим, отравляем все, к чему ни
прикоснемся. А после смерти еще и воняем до небес... Если Господь действительно создал нас
по своему образу и подобию, то он, должно быть, довольно странный и не очень-то приятный
тип..."
Он остановился на пороге, поколебался и шагнул обратно в густой, пропитанный
миазмами, липкий полумрак страшного зимовья. Ему вдруг вспомнились ямы, которыми была
изрыта вся земля вокруг зимовья. Могилами эти ямы быть не могли - все, что должно было
покоиться в этих могилах, лежало здесь, в зимовье, постепенно разлагаясь. Так что же это были
за ямы? Возможно, они являлись следами лихорадочной деятельности безумца, не ведавшего,
что творит. Ловушки какие-нибудь рыл, фортеции строил...
Возможно. Но что это за ящики - там, в углу, под брезентом? Остатки экспедиционного
оборудования, боеприпасы? Отбитые у браконьеров тигриные шкуры? Что?
Глеб понял, что ящики придется осмотреть, и чем раньше, тем лучше. Он шагнул вперед,
и в это время у него за спиной, на поляне, раздался перехваченный от ненависти голос Горобец:
- Ах ты подонок! Как ты мог?.. Стой!!!
- Женя, ты что? - почти одновременно с ней закричал Возчиков. - Женя, нет! Что ты
делаешь, су...
Глеб метнулся к дверям, но опоздал - снаружи, почти слившись в один, прогремели два
выстрела. В дверной косяк ударила пуля, заставив Слепого отпрянуть и пригнуться. Выстрелы
все гремели, и, выскочив наконец из смрадного полумрака на яркий солнечный свет, Сиверов
увидел Евгению Игоревну, которая, стоя на широко расставленных ногах и держа обеими
руками старенький парабеллум, всаживала пулю за пулей в распластавшееся на земле тело
Возчикова. После каждого выстрела тело подпрыгивало, Глебу даже показалось, что он видит
летящие во все стороны красные брызги, но это, конечно, была только иллюзия.
Курок парабеллума щелкнул вхолостую - в обойме кончились патроны. Евгения
Игоревна, которая сейчас больше, чем когда-либо, напоминала "солдата Джейн", небрежным
профессиональным движением выбросила пустую обойму и с лязгом загнала на место новую.
Оттянув затвор, она снова навела пистолет на кучу окровавленных тряпок, минуту назад
бывшую доктором наук Олегом Ивановичем Возчиковым, но тут подоспел Глеб и резким
рывком пригнул руку с пистолетом к земле.
- Что это значит? - сквозь зубы бросил он прямо в бледное, искаженное дикой жаждой
убийства лицо Евгении Игоревны.
Та дважды попыталась вырвать руку, а потом обмякла. Черты ее лица разгладились,
уголки рта скорбно опустились.
- Все, - выдохнула она. - Уже все. Я с ним покончила.
- С кем ты покончила? С Возчиковым? Ты что, спятила?
- Я покончила с нашим маньяком, и я в здравом уме. Посмотри на шесты. Третий слева
тебе никого не напоминает?
Глеб поднял голову, вгляделся и закусил губу. На третьем слева шесте красовалась
отрубленная голова с уже тронутым разложением, но все еще легко узнаваемым лицом. Это
было то самое лицо, которое Глеб видел на фотографии, до сих пор хранившейся в бумажнике
Евгении Игоревны.
- Он его убил, - глухо проговорила Горобец, опускаясь на землю и пряча в ладони
лицо. Шляпа с накомарником свалилась с ее головы, но она не обратила на это внимания. - Он
их всех убил, грязный мерзавец, подонок, людоед...
Голос у нее сломался, плечи затряслись от беззвучных рыданий. Глеб протянул руку,
намереваясь погладить ее по волосам, помедлил и уронил руку вдоль тела - вряд ли Евгения
Игоревна нуждалась сейчас в его утешениях, да и не умел он этого - утешать...
Он еще раз посмотрел на голову Горобца, убедился, что ошибки нет, и медленно подошел
к распростертому на траве телу.
Поза Возчикова не имела ничего общег
...Закладка в соц.сетях
