Жанр: Боевик
След тигра. Серия (слепой)
...читай, никаких, одни подозрения, а на подозрениях, сам понимаешь, далеко не уедешь. Есть у
меня надежда, что он мне сам все о себе расскажет, если я сумею правильно спросить. А в этом
деле, дружок, главное - полная внезапность. Так что ты уж не обижайся, что я тебя заставил за
руль сесть.
- Ясно, - с огромным удовлетворением произнес Завьялов. - Будем брать клиента на
понт.
- Это тебя в училище научили так выражаться? - поинтересовался генерал. - Суть ты
ухватил верно, только вот изложил как-то... Знаешь, я в последнее время ко всем пристаю с
одним и тем же вопросом: вот почему, скажи на милость, не уголовники у нас перенимают
манеру выражаться, а мы у них?
- Виноват, товарищ генерал.
- Не понял, - сказал Потапчук. - "Виноват" - это что, ответ на мой вопрос? Так вот,
значит, кто, не щадя сил, внедряет феню в повседневный лексикон российских граждан! А я-то
голову ломаю... А виновник - вот он, старший лейтенант Валера Завьялов...
"И чего я к нему привязался? - подумал он тут же. - Что это еще за лекция по культуре
разговорной речи? Ведь он даже послать меня подальше не может, субординация ему не
позволяет. Вот уж, действительно, "как хорошо быть генералом!"... Старею, ей-богу,
старею..."
Впрочем, Завьялов, кажется, не обиделся - привык, видимо, прощать начальству мелкие
слабости, из коих самой распространенной всегда была неудержимая страсть к многословным
поучениям. Да и молод он был, молоко на губах не обсохло. Не забыл еще, как папа с мамой
воспитывали, а учителя помогали. "Любопытно, - подумал Потапчук, - что получится, если
подсчитать, сколько времени мы на протяжении жизни тратим на произнесение и
выслушивание разнообразной ерунды? Ведь это же, наверное, выйдет что-то невообразимое -
сутки, недели, а может, даже и годы, выброшенные псу под хвост только потому, что мы не
умеем вовремя прикусить язык и мелем чепуху, упиваясь звуками собственного голоса".
- А можно еще спросить, товарищ генерал? Почему вы приехали сами, не поручили это
дело нам или кому-нибудь из своих подчиненных?
- Молодец, - похвалил Потапчук, - зришь в корень. Половину ответа я тебе уже дал,
когда говорил об отсутствии конкретных, доказуемых фактов. А вторая половина... Помнишь,
как у Высоцкого: если друг оказался вдруг...
Старший лейтенант кивнул, но как-то неуверенно, и Федор Филиппович понял: ни черта
он не помнит, потому что, когда умер Высоцкий, он, пацаненок сопливый, пешком под стол
ходил. А может, его в ту пору еще и вовсе на свете не было. Да, бежит времечко!..
Однако суть Завьялов опять-таки ухватил верно и неудобных вопросов больше не задавал.
Генерал подозревал, что мальчишка, ведя машину, не перестает фантазировать и строить
версии, одна другой нелепее, но тут уж ничего нельзя было поделать, разве что выложить ему
все как на духу. Делать этого Федор Филиппович не собирался: он приехал сюда не затем,
чтобы исповедоваться.
...В райцентр они прибыли на закате. По просьбе генерала Завьялов остановил пыльную
"Волгу" за углом, и они прогулялись до гостиницы пешком, дыша свежим воздухом и ни о чем
не разговаривая: слишком велика была разница в возрасте, не говоря уже о звании, чтобы они
могли непринужденно болтать о пустяках после нескольких коротких часов, проведенных в
одной машине. Федор Филиппович почти не смотрел по сторонам: убожество российской
глубинки угнетало его тем сильнее, чем красивее были окружающие пейзажи. Насчет красот
природы здесь был полный порядок, и после поездки по этим нетронутым местам изыски
архитекторов, построивших когда-то этот поселок, больно резали глаз.
Гостиница представляла собой трёхэтажное, изрядно облезлое здание середины
пятидесятых. В вестибюле, несмотря на стоявшую снаружи теплынь, было сыро, прохладно и
сильно попахивало плесенью, как в старинном заброшенном замке. Завьялов забрал у Федора
Филипповича паспорт и о чем-то негромко переговорил с дежурным администратором, после
чего генерал был с соблюдением всех надлежащих формальностей вселен в гостиницу. Ему
достался двухместный номер, в котором уже жили; поднявшись на второй этаж, Федор
Филиппович издали услышал громкий, чрезвычайно раздраженный голос, который на все корки
ругал кого-то - вероятнее всего, ни в чем не повинную дежурную по этажу.
- Что это за конский бред?! - возмущался голос. - С ума вы все посходили, что ли?
Какое еще подселение?! Я же русским языком просил, чтобы меня оставили в покое! У вас же
две трети номеров пустует! Это безобразие, и я не намерен его терпеть! Хорошо, я готов
заплатить за вторую койку, только исчезните и не мешайте работать!
Федор Филиппович невесело усмехнулся, подошел к номеру и, вежливо отстранив
дежурную, перешагнул порог. Поток ругани прервался на полуслове, наступила тишина, в
которой было слышно, как отчаянно жужжит, тщетно пытаясь пролететь сквозь оконное стекло,
безмозглая муха.
- Не шумите, сосед, как-нибудь уживемся, - миролюбиво сказал Федор Филиппович и с
огромным удовольствием увидел, как покрывается смертельной бледностью холеное лицо
стоявшего посреди гостиничного номера человека. Операция "Песок" вступила в
завершающую стадию.
Горобец упорно молчала уже второй час подряд, зато Тянитолкай не умолкал ни на
минуту - ворчал, бубнил, бормотал, а потом остановился и, обернувшись к Глебу, сказал:
- Дурак ты все-таки, композитор. Ты что же, думал, что я...
- Ничего я не думал, - прервал его излияния Глеб. - Мы, прапорщики, вообще не
думаем, у нас одни рефлексы. Когда я вижу, как кто-то направляет на человека снятый с
предохранителя карабин, у меня срабатывает условный рефлекс. Скажи спасибо, что я тебя не
пристрелил. В таких ситуациях нам, как правило, рекомендуется стрелять - пуля доходит
быстрее, чем слова, да и действует эффективнее.
- Да говорю же, случайно вышло! - на все болото заорал раздосадованный Тянитолкай.
- Верю, - сказал Глеб, чтобы он отвязался. - Давай, пошли.
Тянитолкай протяжно вздохнул, повернулся к Глебу спиной и принялся, негромко
матерясь, тыкать слегой в болото, нащупывая тропу. Теперь вел он, как только появилась такая
возможность, Глеб изменил порядок движения, став в середину цепочки между Тянитолкаем и
Горобец. Так он имел возможность контролировать обоих, не опасаясь новых недоразумений,
чреватых чьей-нибудь безвременной кончиной, и в случае чего мог быстро прийти на помощь
тому, кто в ней нуждался.
Они миновали очередную вешку - кажется, уже десятую по счету с начала пути и
седьмую из тех, что были украшены черепами. На этой тоже торчал череп, облепленный
клочками коричневой, как старый пергамент, потрескавшейся, покоробленной кожи. Сверху на
черепе красовалось вылинявшее армейское кепи, из-под которого свисали пряди густых
иссиня-черных волос. Нижняя челюсть криво свисала вниз на уцелевшем сухожилии, и на ней
тоже виднелись пучки черных волос - остатки чьей-то бороды. Глеб привычно спросил:
- Ваш?
Тянитолкай, не останавливаясь, бросив на череп лишь беглый взгляд, так же привычно
буркнул:
- Впервые вижу.
Зато Горобец, судя по доносившимся сзади звукам, опять остановилась, и через несколько
секунд Глеб, как и ожидал, услышал щелчок камеры и увидел яркий даже при свете дня отблеск
фотовспышки. Когда Евгения Игоревна, едва успев выбраться из трясины и поблагодарить
своих спасителей, сфотографировала первую вешку с простреленным навылет черепом наверху,
Слепой спросил, зачем она это делает. "Собираю доказательства", - коротко ответила Горобец
и с тех пор не проронила ни слова.
В том, что она делала, был определённый резон. Помимо всего прочего, ей нужно было
установить, что случилось с пропавшей экспедицией, а заодно и выяснить, что творится в этом
медвежьем углу. Ситуация мало-помалу прояснялась, но правдивый рассказ о том, что они
видели и слышали во время своих странствий, звучал бы не как отчет о проделанной работе, а
как страшная сказка, которой пугают непослушных детей дошкольного возраста. Зато
фотография - это вам не голословные россказни. Берите, любуйтесь! И не говорите, что это
подделка, потому что в тайге фотолабораторий нет...
Дождавшись, пока Евгения Игоревна зачехлит камеру, Глеб двинулся вслед за
Тянитолкаем. Он шел, стараясь держаться точно в кильватере у тезки. Это было несложно:
Тянитолкай брел впереди, погрузившись почти по пояс, раздвигая зеленую болотную ряску и
оставляя за собой медленно исчезающую дорожку черной взбаламученной воды.
Мимо проплыл еще один шест с насаженной на него человеческой головой. Череп был
совсем голый, выбеленный дождями, снегом и жарким солнцем, и Глеб даже не стал
спрашивать, знакомо ли кому-нибудь это лицо. Позади опять щелкнул затвор фотоаппарата,
коротко взвыл электрический моторчик механизма перемотки.
- Богатая коллекция, - ни к кому конкретно не обращаясь, заметил Глеб. - Если все
они вам незнакомы, то, как мне кажется, проблема незаконной охоты на уссурийского тигра в
окрестностях Каменного ручья решена надолго. Возможно, навсегда. Слухом земля полнится, и
пройдет, еще очень много времени, прежде чем кто-то отважится сунуться в эти места даже с
сачком для ловли бабочек. Я всегда говорил, что с браконьерами надо бороться именно так.
Правда, теория теорией, а на практике это выглядит жутковато.
- А как еще это должно выглядеть? - неожиданно откликнулась Горобец. Голос у нее
был усталый и какой-то очень злой, как будто она не то пребывала на грани нервного срыва, не
то сердилась на Глеба за то, что он помешал Тянитолкаю выстрелить ей прямо в лоб из
карабина. - Ведь эта выставка устроена здесь не случайно, а как раз затем, чтобы наводить
жуть.
Они шли целый день. Мимо проплывали вешки, на некоторых, как раньше, торчали
человеческие черепа, на иных - звериные. Во всем этом чувствовалось что-то болезненное, как
будто тот, кто украшал тропу таким страшным образом, исчерпав запас человеческих голов,
уже не смог остановиться и начал насаживать на шесты все подряд, пока не украсил наконец
все вешки до единой. Правда, тигриные черепа в этой жуткой галерее охотничьих трофеев
отсутствовали - так же, между прочим, как и головы членов пропавшей в прошлом году
экспедиции. Это наводило на определенные размышления, и Глеб предавался этим
размышлениям до тех пор, пока впереди не возник темной щетинистой полосой
противоположный берег болота.
Очередной сюрприз поджидал их буквально в сотне метров от твердой, сухой почвы.
Тянитолкай пер к берегу, как ломовая лошадь, почуявшая впереди запах родного стойла. Он все
реже ощупывал тропу слегой, пока, наконец, совсем не перестал это делать. Берег приближался,
различимый во всех подробностях, вплоть до пушистых метелок какой-то травы, росшей в
нескольких метрах от края болота.
- Не спеши, Петрович, - сказал ему Глеб. - Тише едешь - дальше будешь.
- Да пошел ты со своей народной мудростью! - огрызнулся Тянитолкай и тут же,
словно в наказание, потерял равновесие и зашатался, все больше кренясь вправо.
Он взмахнул слегой, с плеском обмакнул ее в болото в поисках опоры, но слега
провалилась. Глеб успел ухватить Тянитолкая за рюкзак, совсем как тот его в самом начале
пути; это помогло Тянитолкаю удержаться на ногах, он вырвал слегу из трясины и с силой
воткнул ее прямо перед собой в скрытую под грязной водой поверхность тропы.
Раздался странный, сильно приглушенный звук, и даже стоявший сзади Глеб заметил, как
деревянный шест в руках у Тянитолкая коротко вздрогнул, будто от сильного удара.
Тянитолкай медленно вынул слегу из воды и поднял вверх, показывая своим спутникам.
- Черт возьми, - выругалась Горобец.
На конце слеги, глубоко вонзив в твердое дерево страшные треугольные зубья, висел
огромный стальной капкан. Он был тщательно смазан - Глеб видел, как вода поблескивает на
его поверхности мелкими круглыми капельками. Собираясь вместе, капельки срывались со
страшных железных челюстей и с плеском падали в болото. Тянитолкай, перехватывая шест
руками, дотянулся до капкана, потрогал зажатый в зубьях конец слеги, и тот неожиданно легко
отломился, оставшись у него в пальцах.
- Это могла быть моя нога, - с тупым изумлением разглядывая откушенный стальными
зубами кусок березового комля, произнес Тянитолкай.
- Тише едешь - дальше будешь, - повторил Глеб. - Можно не любить народ за
некоторые его проявления, но прислушиваться к его мнению иногда все-таки стоит.
- Ну, тварюга! - прорычал Тянитолкай. Он с натугой размахнулся и зашвырнул капкан
далеко в болото. Послышался всплеск, взметнулись мутные брызги, и через некоторое время
набежавшая волна легонько толкнула Глеба в бедро. - Ну, козел, держись! Вот это тебе точно
не сойдет с рук! Поймаю - пристрелю на месте, как бешеного пса!
- Никакого самосуда! - неожиданно для всех объявила Горобец. - Если тот, кого мы
найдем, окажется виновен, его будут судить по закону.
- Чего? - растерянно переспросил Тянитолкай. - По какому еще закону? Опомнись,
Игоревна, тайга кругом! Скажи хоть ты ей, композитор!
Глеб обернулся и посмотрел в бледное, испачканное подсыхающей грязью лицо с
решительно поджатыми губами.
- Петрович сегодня не в духе, - сказал он по возможности ровным голосом, - но в
данном случае я с ним согласен. Даже если нам удастся взять этого человека живым и каким-то
чудом доставить на Большую землю, ни один судья не вынесет ему приговор, не
ознакомившись предварительно с результатами психиатрической экспертизы. И ни один на
свете эксперт не признает его вменяемым после всего, что он тут натворил.
- Значит, его место в психиатрической больнице, - непримиримо сказала Горобец. -
Неужели вы станете стрелять в несчастного, больного человека?
- С огромным наслаждением, - сказал Глеб. - Есть болезни, которые можно вылечить
только пулей, и есть вещи, которые прощать нельзя - натура не позволяет.
- Во! - с воодушевлением закричал Тянитолкай. - Вот это точно! Подписываюсь
обеими руками! А ноги освободятся - ногами тоже подпишусь!
- Дикари, - с усталым отвращением сказала Евгения Игоревна. - Учтите, я начальник
экспедиции, и я категорически запрещаю вам...
- А может быть, мы закончим дебаты на берегу? - непочтительно перебил ее Глеб. -
Не то объект вашего милосердия как раз закончит их по собственному усмотрению. Мы с вами
сейчас - очень завидная мишень.
Тянитолкай молча повернулся лицом к берегу и двинулся вперед, прощупывая слегой
каждый миллиметр тропы. Глеб шел за ним, вслушиваясь в непримиримое молчание Евгении
Игоревны. Оттуда, сзади, сейчас веяло ледяным холодом, как будто он, Глеб, по
предварительному сговору с Тянитолкаем совершил какое-то гнусное преступление и был в
нем уличён.
Наконец они выбрались на берег и в изнеможении повалились на твердую, поросшую
шелковистой молодой травой землю в тени сосен и пихт. Гнус по-прежнему толокся вокруг них
серым зудящим облаком, облепленная тиной, промокшая насквозь одежда отчаянно воняла
гнилым болотом, но это были сущие пустяки по сравнению с возможностью лежать, вытянув
усталые ноги, и ощущать под собой твердую почву, которая никуда не ускользала. Где-то
поблизости, за стеной деревьев, слышалось тихое журчание ручья, в лесу на разные голоса
перекликались птицы.
- Рай, - сказал Глеб, глядя, как колышутся на фоне уже начинающего темнеть неба
колючие сосновые ветви. - Кто бы мог подумать, что рай находится здесь? А ручей-то,
наверное, тот самый, Каменный... А, гражданин начальник?
- Наверное, - сухо откликнулась Горобец и завозилась, вставая. - Извините, мне надо
смыть грязь.
- Нам тоже, - сказал Глеб и неохотно поднялся - сначала на четвереньки, а потом и на
ноги. - И, что бы вы о нас ни думали, одна вы никуда не пойдете.
- Благодарю за заботу, - еще суше ответила, почти огрызнулась, "солдат Джейн" и
зашагала на звук струящейся воды.
- Совсем ополоумела, - глядя ей вслед, негромко пробормотал Тянитолкай. - Мужа
выгородить пытается, что ли?
- Спасти, - поправил Сиверов.
- А?
- Не выгородить, а спасти, - повторил Глеб. - Это разные вещи, товарищ старший
научный сотрудник.
Ручей и впрямь оказался каменным - с усеянными круглыми, обточенными водой
булыжниками берегами и каменистым дном. Вода в нем была быстрая, прозрачная, ледяная.
Даже не верилось, что в каких-то полутора сотнях метров отсюда этот чистый как слеза ручей
превращается в смрадное болото без конца и края. Глеб разделся, быстро ополоснулся ледяной
водой, крякая и ухая от удовольствия, кое-как выстирал одежду и вприпрыжку вернулся на
берег, яростно отбиваясь от кровожадного гнуса. Было слышно, как за излучиной ручья,
скрытая густым кустарником, плещется Горобец; синий от холода Тянитолкай, сидя по горло в
мелкой воде, стирал штаны, и грязь плыла вниз по течению широкой буро-коричневой,
редеющей прямо на глазах полосой.
Шипя от укусов и яростно хлопая себя по чем попало, Сиверов собрал охапку хвороста и
торопливо развел огонь. Вскоре дым уже столбом валил в небо, а Глеб, стоя в самой его гуще,
размахивал еловой лапой, разгоняя удушливые облака во все стороны. Дышать было трудно,
зато мошкара сразу перестала кусаться и разочарованно звенела в отдалении, мало-помалу
сбиваясь в плотное облако над головой сидящего в ручье Тянитолкая.
Более или менее разобравшись с кровососами, Глеб развесил на просушку мокрую одежду
и нацепил на голое тело ременную сбрую с пистолетом в наплечной кобуре. Тянитолкай медлил
вылезать из воды - не то боялся гнуса, не то наслаждался процессом купания. Подбросив в
костер лапника, Сиверов задумчиво посмотрел на валявшийся поодаль рюкзак Евгении
Игоревны. У него возникло искушение посмотреть, что там, внутри, но он не отважился:
Тянитолкай находился в зоне прямой видимости, да и сама Горобец могла как-нибудь
невзначай застукать его на месте преступления. Обдумав все возможные последствия, Сиверов
разочарованно вздохнул: ему ужасно надоело двигаться наугад, совершая ошибки одну за
другой.
Потом из-за кустов вышла Горобец. Одета она была только в мокрую майку с короткими
рукавами и ботинки, которые хлюпали при каждом шаге. Ремень с потертой кобурой, тоже
мокрый, блестящий, без единого пятнышка грязи, был слабо затянут прямо поверх майки, так
что кобура похлопывала Горобец по голому бедру. Свою одежду, с которой обильно капала
вода, Евгения Игоревна несла в руке, держа ее немного на отлете. Мокрые тряпки весили
немало, и на ходу начальница слегка отклоняла корпус в противоположную сторону. Выходило
это у нее очень грациозно: на стройных ногах играли, переливаясь, гладкие мускулы, мокрые
волосы плотно облепили красивый череп, и Сиверов, сидя на корточках в дыму, поневоле
залюбовался тем, как она идет.
- Скорее сюда, - позвал он и помахал рукой. - Быстрее, а то съедят!
Горобец подошла и, привстав на цыпочки, развесила свою одежду рядом с одеждой Глеба.
Потом она быстро обернулась - так быстро, что Сиверов не успел отвести заинтересованный
взгляд от ее крепкой, стройной фигуры. Евгения Игоревна, вопреки его ожиданиям, улыбнулась
ему, как старому другу. Это опять была совсем другая Горобец - оживленная, почти веселая,
хотя никаких причин для веселья Глеб не видел.
- Я мошкары не боюсь, - сказала она, подсаживаясь к огню рядом с Глебом и легко
касаясь его колена своим. Кожа у нее была прохладная после купания, гладкая, шелковистая, и
Глеб поймал себя на том, что уже, оказывается, забыл, какой она бывает на ощупь, эта женская
кожа. - Главное, не обращать внимания на укусы, - продолжала Горобец. - Немного
потерпеть, а потом им надоест, и они сами отстанут.
- Ну да, - недоверчиво хмыкнул Глеб. Он тоже умел терпеть укусы насекомых, но это
не мешало ему ненавидеть крылатых кровососов всеми фибрами души.
- Да-да, я не шучу, - подтвердила Горобец. - Говорю тебе как специалист: с любым
живым существом на земле можно договориться, если знать как.
- Так уж и с любым, - скептически вставил Глеб. Все это его в данный момент
интересовало мало, но он старался поддержать разговор, потому что говорить с Евгенией
Игоревной было приятнее, чем слушать ее враждебное молчание. "Осторожнее, приятель, -
подумал он. - Ты уже вызываешь ее на разговор только потому, что тебе это, видите ли,
приятно. Осторожно! Коготок увяз - всей птичке пропасть".
- С любым, - убежденно повторила Горобец. - Кроме, пожалуй, человека...
Смотрела она при этом почему-то не на Глеба, а в сторону ручья, где все еще плескался,
зарабатывая себе двустороннюю пневмонию, охочий до купания Тянитолкай.
- Как раз с человеком договориться проще всего, - возразил Глеб, подбрасывая в костер
еще немного сухих веток. - Надо только в точности знать как. Если не удается достичь
компромисса - значит, избран неверный подход.
- А если компромисс тебя самого не устраивает? - неожиданно серьезно спросила
Горобец.
- Тогда надо искать другой компромисс. Один мой знакомый называл искусство ведения
переговоров вербальным карате и на спор брался убедить кого угодно в чем угодно.
- И убеждал?
- Не всегда.
- Вот видишь... Ведь бывает же так: говоришь с человеком, убеждаешь, доказываешь,
просишь, наконец, - а он, улучив момент, пытается прострелить тебе голову и бросить в
болоте.
- Ты думаешь, он это сделал нарочно? - спросил Глеб, сразу поняв, о ком идет речь.
- А ты думаешь иначе? Ему представилась возможность, и он сразу же, не раздумывая,
попытался ею воспользоваться. Обставился под несчастный случай - трясина, брызги, крики о
помощи, паника, случайное нажатие на спусковой крючок, и дело в шляпе. Напасть на тебя он
бы, наверное, не отважился, а попытался бы тебя уговорить повернуть обратно. Или просто
сбежал бы посреди ночи. Не можешь же ты совсем не спать, правда?
- Звучит логично, но кто знает, как было на самом деле? Возможно, это действительно
вышло случайно. Там, где есть оружие, такие случайности неизбежны. Знаешь, сколько раз я
видел, как человек на учебном полигоне вырывает из гранаты чеку, швыряет ее в поле, а
гранату кладет в карман или роняет под ноги? Горобец испуганно ахнула.
- И что?..
- По-разному, - ответил Глеб. - Как правило, это все-таки учебные гранаты. Просто
громкий хлопок, немного дыма, иногда - прожженный карман...
- Как правило?
- Ну да, - неохотно ответил Глеб. - Бывало, конечно, и по-другому... Друг у меня так
погиб - накрыл собой гранату, которую новобранец, дурак, не сумел перебросить через
бруствер. Только это было давно, еще в Афганистане. В общем, это я к тому, что казнить
нашего Петровича рано. Он ведь все-таки не выстрелил!
- Нет, не выстрелил. Потому что ты ему помешал. И знаешь что? Когда вернемся в
Москву, ты можешь не тратиться на ресторан и цветы. Можешь считать, что этап ухаживания
благополучно завершен, и приходить прямо ко мне домой. Адрес я тебе потом запишу. Если
хочешь, дам ключ.
- Вот так сразу?
- Разве это сразу? Впрочем, тебе решать. Даже если ты решишь, что до Москвы ждать
чересчур долго... Словом, ты знаешь, где меня найти.
- Угу, - борясь с неловкостью, промычал Глеб, который никак не мог привыкнуть к
манере Евгении Игоревны выяснять отношения, не отходя от кассы. - Главное, спальники не
перепутать, а то Тянитолкай, бедняга, сильно удивится.
Горобец негромко рассмеялась, на миг прильнула к нему почти обнаженным телом и
сразу же отстранилась, оставив после себя мимолетное ощущение потери.
Потом вернулся Тянитолкай, и они стали готовиться к ужину - делить на равные порции
размокшие, отвратительно воняющие тиной сухари.
ГЛАВА 11
Глеб сидел на крупном влажном прибрежном валуне у самого ручья и брился на ощупь,
время от времени наклоняясь, чтобы зачерпнуть горсть ледяной воды. Лезвие совсем
затупилось и не столько брило щетину, сколько драло кожу, но это было последнее лезвие, и
Сиверов мужественно терпел добровольную пытку, мечтая о мыле, горячей воде и одеколоне.
Щеки у него горели от тупой бритвы, глаза - от бессонницы, вызванной искусственным путем
и оттого особенно ненавистной, а голова была полна мрачных раздумий. Они провели на
Каменном ручье, куда так стремились, уже двое суток, поднимаясь вверх по течению, и все еще
не добились никакого результата. До сих пор им не встретилось ничего, что указывало бы на
присутствие пропавшей экспедиции; невидимый противник тоже не подавал признаков жизни,
и Глеб начал понимать, что проигрывает эту партию. Не спать вечно он действительно не мог
- запас таблеток таял на глазах, да и помогали они уже не так, как прежде. Усталый организм
настоятельно требовал сна, и Глеб понимал: очень скоро он просто не выдержит, свалится и
заснет на целые сутки, а когда проснется, все будет кончено - так или иначе.
Неровной, ломающейся со сна походкой, оступаясь на круглых камнях, к нему
приблизилась Евгения Игоревна.
- Привет, ранняя пташка! - сказала она и, опустившись на корточки, принялась
плескать в лицо водой.
Над ручьем лениво клубился густой сероватый туман, почти полностью скрывавший
противоположный берег и делавший звуки глухими, искаженными, словно доносящимися
откуда-то издалека. Пока Горобец умывалась, Глеб украдкой зевнул, едва не вывихнув себе при
этом челюсть. На этот раз зевок был непритворным, Глебу хотелось зевнуть еще разок, но он
взял себя в руки, чувствуя, что, начав зевать, уже не остановится.
- Что это ты здесь делал в такую рань? - спросила Евгения Игоревна, подходя к нему с
большим носовым платком в руке, которым пользовалась вместо полотенца. - Никак брился?
- Ага, - сказал Глеб и, сполоснув в ручье, спрятал бритву в карман. - Дай, думаю,
побреюсь, а то вид у меня какой-то неуставной, почти как у нашего Тянитолкая. А
военнослужащий обязан быть аккуратным и подтянутым, особенно во время несения
караульной службы.
- Железный ты все-таки человек, - с удивлением сказала Горобец. - Прямо не человек,
а киборг из какой-нибудь научно-фантастической саги.
- Ага, - повторил Глеб и от души потянулся.
От этого движения по всему телу прошла волна сладкой истомы. Захотелось улечься тут
же, на прибрежных камнях, закрыть глаза и отключиться.
Тут Горобец заметила тушки двух зайцев, лежавшие немного в стороне, удивленно
...Закладка в соц.сетях
