Жанр: Боевик
(Инкассатор) 1-4.
...елоснежная гостиная, а одиночка с бетонными стенами и зарешеченным окном
- каменный мешок, камера смертников...
- А я и сам, если хочешь знать, ни хрена не понял, - ответил Филатов, беря
с журнального столика пачку сигарет. - "Давидофф..." - прочел он. - Ишь ты! Крутой
какой Давыдов выискался... В общем, жарили меня, Гошка. Два раза жарили, да так и
не зажарили, как видишь. И, что самое обидное, так мне и не удалось хоть комунибудь
за это в морду дать, Только найду подходящее рыло, глядь - а оно уже
мертвое. Прямо мистика какая-то! Сроду со мной такого не было, чтобы меня лупили
почем зря, а я бы сдачи дать не мог.
- Да, - сказал Бекешин, - история.
- В этой истории, Гошка, непременно надо разобраться, - убежденно заявил
Юрий. - Есть кое-какие зацепки, но все они там, в Сибири, остались. Да и
трудновато мне было это дело в одиночку распутать. Ни денег, ни оружия, ни
жратвы, в конце концов. Поговорить, и то не с кем.
- Так позвонил бы мне по телефону, - сказал Бекешин.
Филатов повернул к нему голову и некоторое время разглядывал, как
диковинного зверя.
- А, - сказал он наконец, - ну да. Ты же у нас бизнесмен, таксофонами не
пользуешься... Я же тебе говорю: денег не осталось ни гроша. Если бы не этот
грузовик с медью, то, честно говоря, даже не представляю, как бы я домой
добрался.
"Да, - подумал Бекешин. - Да, ребята, это вам не ларечник какой-нибудь, не
зверь черномазый с Черкизовского рынка, этого так просто не уделаешь. Другой бы
на его месте в такой ситуации просто подох безо всякой посторонней помощи, а
этот жив, здоров и готов к новым подвигам. Грузовик вот отбил с ворованной
медью. У меня отбил и мне же пригнал, мать его в душу... Одно слово - герой! Чтоб
тебе провалиться с твоим героизмом..."
- Ладно, - сказал он, вставая. - Давай сегодня об этом не будем. Насчет
грузовика - это ты молодец. Хотя тоже, между прочим, мог бы пуп не рвать, под
пули не соваться. Тоже мне, сокровище - десять тонн бывшего в употреблении
провода! Стоило ли из-за него жизнью рисковать?
Филатов снова поднял на него глаза, и взгляд у него опять был
непонимающий.
- Даже не знаю, - сказал он. - Я как-то об этом не задумывался. Да и
потом, разве есть такой прейскурант? За это, мол, можно жизнью рисковать, а вот
за это - ни в коем случае... Некогда мне было рассчитывать. Да и не в меди же
дело... Просто через медь можно выйти на тех, кто устроил всю эту бойню.
- Как это? - спросил Бекешин. Теперь звучавший в его голосе интерес был
неподдельным.
- Да хотя бы по документам. По сопроводительным документам на груз.
Накладные всякие... Там, в кабине, их была целая пачка. Какое-то общество с
ограниченной ответственностью... "Голиаф", что ли... Не помню. Честно говоря,
вчитываться в эту писанину у меня просто времени не было.
- А теперь? - спросил Бекешин, копаясь в баре.
- А теперь нет желания, - с хрустом потягиваясь, ответил Филатов. - Вот
тебе медь, вот тебе сопроводительные документы, вот тебе мои свидетельские
показания... Дальше действуй сам. Можешь через ментовку, можешь по своим какимнибудь
каналам - меня это не касается. Чем смогу - помогу. А в одиночку мне это
дело не вытянуть, да и желания у меня такого нет.
Бекешин вернулся и опустился рядом с ним на белоснежный диван,
предварительно поставив на прозрачный стеклянный столик сверкающий незапятнанным
хромом металлический поднос с бутылкой и двумя стаканами. Он наполнил стаканы,
избегая смотреть на своего приятеля, протянул ему тот, в котором прозрачной
коричневой жидкости было побольше, и сказал, держа свой стакан на уровне груди:
- Ну, Фил, давай за тебя... Удивительный ты мужик.
- Это точно, - сказал Филатов, - удивительный. Сколько живу, столько
удивляюсь.
Они выпили не чокаясь. Филатов пошарил взглядом по столу - очевидно, в
поисках закуски, - не нашел и удовлетворился сигаретой, которая все ещё тлела в
его пальцах, Бекешин тоже закурил и вдруг спохватился.
- Слушай, - сказал он, - ты же жрать, наверное, хочешь! А я, дурак, тебя
баснями кормлю.
- Ничего, я привык, - ответил Юрий.
- Это, брат, вредная привычка, - снова поднимаясь, сказал Георгий. -
Погоди, я сейчас.
Он отправился на кухню, очень довольный возможностью хотя бы пару минут
побыть в одиночестве и поразмыслить. Пока Филатов плескался в ванной, он успел
переговорить с Андреем Михайловичем. Разговор этот оставил у него тягостное
ощущение недоговоренности: во-первых, изъясняться все время приходилось
иносказаниями, а во-вторых, старик все-таки не был всеведущим Господом Богом и,
похоже, тоже слегка растерялся, будучи не в силах с ходу переварить полученную
информацию. Он-то был уверен, что все на мази, и Филатов для него являлся просто
абстракцией, пустым звуком - какой-то незнакомый работяга, бывший десантник,
которому повезло уцелеть, сверзившись с огромной высоты, и которого все-таки
добили чуть ли не на следующий день. А он опять вернулся с того света, да ещё и
приволок с собой десять тонн медного провода, которому здесь, в центре Москвы,
совершенно нечего было делать. Того самого провода, который был якобы похищен
неизвестными злоумышленниками. Мало того - этот чертов герой-одиночка ухитрился
притаранить вместе с проводом накладные, в которых грамотному специалисту с
Петровки будет очень несложно разобраться...
"Да, - думал Бекешин, невидящим взглядом окидывая ярко освещенные недра
распахнутого настежь холодильника. - Да, старику было от чего растеряться.
Только полной растерянностью можно объяснить этот его дикий совет: попробовать
завербовать старину Фила. Хорошо ему советовать, сидя у себя на даче и попивая
бурбон. Тут ведь вся сложность в том, что в случае неудачи второй попытки не
будет. Это как у саперов: чуть ошибся - и в клочья... Лейтенант Фил, даже если и
побежит жаловаться в милицию, непременно прихватит меня с собой - скрученного,
связанного, упакованного по всем правилам науки, чтобы родной милиции все было
ясно с первого взгляда. Если эта затея с вербовкой провалится, у нас просто не
будет времени на принятие нового решения. У меня не будет времени... Старый хрен
все равно вывернется, а вся эта гора трупов повиснет на моей шее".
Он нагреб на поднос всего, что попалось под руку, поставил всю эту гору
жратвы на кухонный стол и открыл угловой шкафчик, где под стопкой салфеток и
полотенец лежал у него "ругер" двадцать второго калибра. Глядя внутрь шкафчика,
он криво улыбнулся: идея воспользоваться револьвером дамского, в общем-то,
калибра против Филатова поневоле вызывала некоторые исторические аналогии. Сорок
первый год, например. Через белорусские и украинские земли уверенно прут
закованные в крупповскую броню мощные "тигры", а наши доблестные артиллеристы
выкатывают им навстречу противотанковые орудия сорокапятимиллиметрового калибра
на колесах с велосипедными спицами и, выполняя свой воинский долг, пачками
гибнут под гусеницами танков вместе с этими хлопушками...
"Черт его знает, - подумал Бекешин, вынимая из-под полотенец револьвер и
опуская его в просторный карман домашней куртки. - Может, от него и в самом деле
пули отскакивают... А тогда, - подумал он, озлобляясь, - тогда стреляйся к
чертовой матери сам! Если ты такой умный, утонченный и подверженный сомнениям -
давай, застрелись! Все будут рады. Старый упырь будет рад, потому что у него
появится возможность подгрести под себя все доходы, а все дерьмо, в свою
очередь, спихнуть на меня и вместе со мной похоронить. Фил, когда во всем
разберется, тоже будет рад. Он решит, что его старый знакомый все-таки ещё не до
конца прогнил и застрелился, не выдержав угрызений совести. Конкуренты будут
рады, и ментовка будет рада: как же, крупная экономическая афера пресеклась как
бы сама собой, безо всяких усилий с их стороны, зато галочку в отчете можно
будет поставить... Только секретарша Леночка не будет рада, поскольку так и не
успела запрыгнуть в постель к богатенькому шефу и урвать с него свой клок
шерсти. Впрочем, грустить она будет недолго - придет другой шеф, и вообще
мужиков вокруг сколько угодно..."
Он вернулся в гостиную, волоча тяжеленный поднос и широко улыбаясь.
Бекешин всегда гордился своим умением контролировать выражение собственного лица
в самых сложных ситуациях, но сейчас улыбка давалась ему с трудом.
Филатов сидел на диване, развалившись, как у себя дома, курил и
неторопливо прихлебывал из стакана виски - именно прихлебывал, как будто это был
горячий чай. Бекешин торопливо отвел взгляд от багрового ожога на его щеке и
брякнул поднос с закуской на столик.
- Налетай, - сказал он. - И не стесняйся, Бога ради, будь как дома. А то
знаю я тебя...
- Кучеряво, - сказал Филатов, окинув быстрым взглядом громоздившееся на
подносе кулинарное великолепие. - Интересная штука, Гошка, - продолжал он,
сооружая себе чудовищный сэндвич, один вид которого мгновенно вогнал бы в гроб
любого апологета раздельного питания. - Что-то я в последнее время стал
замечать, что все вокруг знают и понимают меня гораздо лучше, чем я сам. Если
верить им на слово, конечно...
- Ты обиделся, что ли? - спросил Бекешин, усаживаясь в кресло и стараясь
при этом держаться к Филатову левым боком, чтобы оттянутый увесистым револьвером
карман куртки не бросался в глаза. - Не обижайся, Фил. Я ведь просто так сказал,
не имея в виду ничего конкретного. А впрочем... Хочешь честно?
- Ммм? - промычал Филатов, вцепившись зубами в свой сэндвич, из которого в
разные стороны свисали листья салата, разорвавшиеся колечки лука, куски ветчины,
шпротные хвосты и прочие продукты. Сложенную лодочкой левую ладонь он
предусмотрительно держал у подбородка, чтобы не закапать хозяйский халат и
хозяйскую мебель кетчупом, горчицей и майонезом.
- Понимаешь, - продолжал Бекешин, радуясь предоставившейся возможности
начать трудный разговор издалека, - люди, конечно, меняются, но процесс перемен
у всех идет по-разному. Некоторые, и таких большинство, меняются постепенно, от
года к году, почти незаметно. Но есть и крайности. Приходилось мне, знаешь ли,
встречать таких вертокрутов. Сегодня он демократ, завтра монархист, а
послезавтра оказывается, что он женился на еврейке и уже выправил все документы
для эмиграции...
- Ну, - проглотив огромный кусок, перебил его Филатов, - это как раз
никакие не перемены. Знаю я эту породу, они никогда не меняются.
- Да. - сказал Бекешин, - неизменная изменчивость... Но я же об этом и
говорю! Есть такие, а есть и другие, вроде тебя, которые меняются очень медленно
и неохотно. Таким, как ты, проще пройти сквозь стену, чем искать в ней лазейку.
- Не правда, - сказал Филатов, вертя перед лицом свой бутерброд и
прицеливаясь, с какой стороны ловчее в него вцепиться. - Когда в стене есть
дверь, я всегда прохожу именно в нее, как все нормальные люди.
- Это когда она есть, - возразил ему Бекешин. - А когда нет? Нормальный
человек поворачивается кругом и отправляется искать обход. А что делаешь ты? Ты
прыгаешь, стреляешь, горишь, взрываешься и угоняешь грузовики...
- Гм, - сказал Юрий и осторожно положил обкусанный сэндвич на край
подноса. - К чему это ты ведешь? Что-то я тебя не пойму, Гошка. Растолкуй,
сделай милость. Просвети дурака, а то я что-то совсем заблудился. Почему в твоей
фирме все с пеной у рта утверждают, что не знают никакого Бекешина и никакой
меди?
- Пф-ф-ф, - сказал Бекешин. - Насчет фирмы - это, брат, сложный вопрос.
Конкуренция - это такая штука... Помнишь, как в школьных учебниках: волчьи законы
капиталистического мира, жестокая конкурентная борьба...
- На тебя что - охотятся? - снова перебил его Филатов.
- Да как тебе сказать... Только ты в это дело не лезь, умоляю! Ты и так уже
наворотил столько, что я даже и не знаю, как теперь быть...
- То есть?
- Так тебе все и объясни... Вот, например, эта медь, которую ты привез. С
чего ты взял, что она наша?
- Как это - с чего? Со склада взяли десять тонн провода. Провод б/у, бухты
смотаны вручную.., я сам их мотал, если хочешь знать. В машине ровно десять тонн
по документам, и бухты такие же...
- И все? - спросил Бекешин. Он внимательно посмотрел на собеседника и
решил, что настало самое время нанести удар. Разговор очень плавно подвел его к
этому моменту, и другой возможности могло просто-напросто не быть. Нужно было
решаться, и решаться быстро. Перед Георгием Бекешиным лежал его личный Рубикон,
форсировав который он навсегда отрезал бы себе все пути к отступлению. "Хватит,
- сказал он себе. - Хватит тянуть кота за хвост. Все давно решено и подписано, и
пути назад нет". Он длинно вздохнул, сделал постное лицо и продолжал:
- Тогда давай подытожим. Совпадает общий вес, совпадает наименование
товара, и ещё совпадает способ укладки... Я правильно тебя понял? Это и есть те
основания, на которых ты угнал машину с грузом, при этом укокошив двух водителей
и троих охранников?
- Погоди, - медленно проговорил Филатов. - Ты что же, хочешь сказать, что
я?..
- Совершил разбойное нападение, - закончил за него Бекешин. - Вот так это
выглядит с точки зрения закона, старик, и так это называется в уголовном
кодексе. Мне жаль тебя огорчать, Фил, потому что ты старался, рисковал шкурой и
вообще действовал из самых благородных побуждений, но... Ты ошибся, понимаешь? Это
не наша медь. Я навел справки, её уже ищут по всей России. Люди сбились с ног и
поставили на уши ментовку, а ты приволок этот грузовик прямо ко мне под окна.
- Этого не может быть, - сказал Филатов, но сказал совсем неуверенно,
почти прошептал. Лицо у него стало совсем белое, так что шрам над бровью
сделался почти неразличимым, зато обожженное пятно на щеке теперь багровело, как
запрещающий сигнал светофора. Все-таки он был ужасным теленком, и Бекешин только
диву давался, как этот инфантильный тип до сих пор остался в живых, и это при
его способности влипать в неприятные истории!
- Это есть, Фил, - сочувственно сказал Бекешин. - Это объективная
реальность, и нам с тобой нужно срочно решить, что делать с этой реальностью. О
грузовике можешь не беспокоиться, его отогнали в надежное место. Нужно принять
принципиальное решение, как теперь быть.
- С чем? - спросил Филатов.
- Со всей этой историей. С тобой, наконец. Юрий помолчал, осторожно
дотронулся до ожога на лице (Бекешин заметил, что рука у него тоже обожжена) и,
забыв о своем бутерброде, снова полез в пачку за сигаретой.
- Послушай, - сказал он после паузы, - а ты уверен?..
- Абсолютно, - немедленно откликнулся Бекешин, постаравшись придать своему
голосу как можно больше убедительности. - На все сто. Даже на сто пятьдесят. Я
уже кое-что предпринял, чтобы на какое-то время скрыть всю эту историю, хотя это
оказалось довольно сложно.
"Верит, - подумал он, разглядывая Филатова. - Верит каждому моему слову.
Господи, какой идиот! Или это не он идиот? Может быть, это я - сволочь? Впрочем,
это дела не меняет. Не я, так кто-нибудь другой. Такая силища, лишенная даже
проблесков практической смекалки, просто обречена либо погибнуть, либо быть
прирученной кем-то, у кого эта самая смекалка имеется".
- Значит, я твой должник, - сказал Филатов с какой-то странной,
несвойственной ему интонацией.
Эта интонация заставила Бекешина насторожиться. Будь на месте старины Фила
кто-то другой, в его последней реплике не было бы ничего необычного. Это была
именно та реплика, которая должна была прозвучать именно в этом месте именно
этого разговора, если бы он происходил между двумя нормальными, деловыми людьми.
Но в устах лейтенанта Фила она звучала чуть ли не угрожающе, и Бекешин бросил на
собеседника острый взгляд поверх стакана, который держал в левой руке. Правая
его рука в это время находилась в кармане куртки, безотчетно тиская рукоятку
револьвера.
- Н-ну, как тебе сказать, - протянул он. - В общем, да. Впрочем, если тебя
это не устраивает, ты можешь обратиться в ближайшее отделение милиции. Поверь,
тебя там примут с распростертыми объятиями.
- Вон как, - сказал Филатов, гася в пепельнице сигарету и снова принимаясь
за еду. Бекешину показалось, что он как-то очень быстро освоился с ситуацией. Во
всяком случае, нехорошая бледность уже пропала с его твердого, истинно мужского
лица, и теперь у старины Фила был такой вид, словно он с самого начала ожидал
чего-нибудь в этом роде.
- Это все, что ты можешь сказать? - спросил Бекешин, не выдержав паузы, во
время которой Юрий спокойно уничтожал дорогостоящие импортные продукты, словно
намереваясь наесться впрок.
Филатов начал жевать немного быстрее, потом с заметным усилием сглотнул,
кашлянул в кулак и посмотрел на Бекешина в упор.
- Собственно, сказать мне нечего, - ответил он. - А вот у тебя, похоже,
есть какие-то предложения. Ну как, хотя бы на этот раз я не ошибся?
- Нет, - сказал Бекешин, незаметно выпуская револьвер и вынимая правую
руку из кармана. - На этот раз ты абсолютно прав.
Человек в видавших виды синих джинсах, растоптанных белых кроссовках и
неброской клетчатой рубашечке с коротким рукавом вышел из вагона последним.
Он вежливо кивнул на прощание проводнице, забросил на плечо ремень тощей
спортивной сумки и неторопливо двинулся по перрону в сторону здания вокзала, на
ходу прикуривая сигарету. Утреннее солнце вставало у него за спиной, в той
стороне, откуда пришел поезд. На остывшем за ночь перроне было ещё довольно
прохладно - чувствовалось, что лето кончается, понемногу уступая свои позиции
золотому сентябрю.
Мимо, торопясь навстречу клиентам, быстро и почти бесшумно прокатил свою
неуловимо напоминающую реактивный истребитель тележку носильщик. Тележка была
красивая, раскрашенная в яркие, заметные издали цвета, с бесшумным пружинистым
ходом. Пропустив её мимо себя, Палач почему-то припомнил старые тележки -
громоздкие, дребезжащие, склепанные из толстых стальных уголков и листов
оцинкованной жести. Их строили на века, и казалось, что они будут служить
веками, если не тысячелетиями, но вот поди ж ты - постепенно канули в историю и
они, точно так же как почтовые автоматы, продававшие конверты и поздравительные
открытки, и установленные в парках аттракционы в виде бычьей головы, которую
можно было схватить за рога и помериться с ней силой...
Палач хмыкнул, убирая в карман нарочито простенькую одноразовую зажигалку
из ярко-зеленой прозрачной пластмассы. Случавшиеся с ним время от времени
приступы ностальгии по старым добрым временам были его маленькой тайной. Времена
эти он помнил не слишком отчетливо - зелен был, слишком мало видел и ещё меньше
понимал, - но ему казалось, что было в них какое-то очарование, уют какой-то,
что ли... Прямо как в старых черно-белых фильмах про любовь и производственные
проблемы. В теперешней Москве не осталось ни капли тогдашнего очарования, она
окончательно превратилась в набитый деньгами и оружием бездушный мегаполис. Во
всяком случае, именно такой она представлялась Палачу, и он часто с
удовольствием думал о том, что рано или поздно поднакопит деньжат, махнет на все
рукой и уедет жить в провинцию. А что? Можно будет открыть пусть небольшое, но
свое дело, построить домишко, семьей, наконец, обзавестись... Маму можно будет,
забрать из её чертовой коммуналки. Сейчас-то её забирать некуда, сам как пес
бездомный, в квартире, небось, уже сантиметров на пять пыли наросло, а в унитазе
сквозь паутину дна не видать...
Его остановили и потребовали предъявить документы. "Что за город, - думал
он, с равнодушным видом протягивая дородному сержанту паспорт на имя Артема
Денисовича Ложкина. - Ну вот как здесь жить? Вот он, стоит, листает странички,
как будто сроду паспорта не видел. А вот дать тебе сейчас промеж глаз и рвануть
по перрону - что делать будешь, сержант? Следом побежишь? Так ведь брюхо у тебя
такое, что ты свой крантик только в зеркало и можешь рассмотреть..."
Сержант отыскал наконец в паспорте Ложкина штамп с московской пропиской,
неопределенно пошевелил над ним рыжеватыми усами, молча вернул паспорт
владельцу, небрежно откозырял и удалился рука об руку со своим напарником, цокая
по асфальту подкованными каблуками. Палач равнодушно посмотрел им вслед, спрятал
паспорт в сумку и двинулся своей дорогой. Менты его не раздражали. Это было
явление природы, наподобие моросящего дождя или гололеда. Неприятно, конечно, но
какой смысл злиться по поводу того, что ты не в силах изменить?
Выйдя на площадь, он первым делом отыскал таксофон и по памяти набрал
номер. Телефон не отвечал довольно долго, но Палач терпеливо ждал, от нечего
делать считая гудки. Потом трубку сняли.
- Доброе утро, - сказал Палач. - Андрей Михайлович? Это ваш знакомый из
Забайкалья. Помните меня?
- Как же, как же, - пророкотал в трубке знакомый голос. Сейчас он звучал
преувеличенно сердечно и благожелательно - видимо, старик был не один. -
Конечно, помню! Семьдесят пятый, кажется, год, курсы повышения... Конечно, помню!
Один старый знакомый, - сказал он куда-то в сторону, отвернувшись от микрофона.
- Простите, имя-отчество ваше за давностью лет запамятовал...
- Ложкин, - сказал Палач, выковыривая из пачки новую сигарету. - Артем
Денисович Ложкин.
- Ну да, конечно! - радостно воскликнул старый хрен. - Рад вас слышать,
Артем Денисович! Ну, и как там у вас в Забайкалье?
- У нас в Забайкалье полный порядок, - сообщил Палач.
- Непременно нужно встретиться, - все с той же интонацией хлебосольного
хозяина пророкотал Андрей Михайлович. - Не-пре-мен-но! Возражений не приму,
имейте в виду... Сейчас у меня, к сожалению, дела, а вот часика в два - милости
прошу.
Он продиктовал адрес своей дачи, который Палач и без того знал наизусть,
сердечно распрощался и дал отбой. Палач тоже повесил трубку, рассеянным жестом
выдернул из щели таксофона свою магнитную карточку и ещё немного постоял в
будке, задумчиво куря и теребя нижнюю губу.
Ему не слишком понравились радушный тон Андрея Михайловича и поспешность,
с которой старик назначил встречу. Обычно старый волчара осторожничал, по
несколько дней подряд принюхиваясь и приглядываясь, прежде чем назначить личную
встречу и отдать наконец вернувшемуся с задания исполнителю его кровно
заработанные деньги. Случалось и так, что он вовсе не снисходил до личного
контакта, переводя деньги на указанный Палачом банковский счет или оставляя их в
заранее условленном месте.
Правда, поручений такого масштаба Палач для него раньше не выполнял.
Законно было бы предположить, что старик волнуется, переживает и вообще хочет
узнать подробности. Это было бы верно, если бы речь шла о каком-нибудь другом
старике, но только не об этом. Этот был вскормлен партийными инструкциями и
вспоен армянским коньяком на закрытых банкетах. Он привык, что по одному его
слову - ну пусть не его, а кого-нибудь из его вышестоящих покровителей - реки
поворачивались вспять, а огромные толпы идиотов радостно кидались долбить
лопатами вечную мерзлоту или крошить из автоматов воняющих козлом бородачей в
пыльных чалмах. Этому динозавру было плевать на подробности, и даже мысль о том,
что кто-то может не выполнить его приказ, ему, наверное, в голову не приходила.
Тогда в чем дело? Откуда эта спешка?
Кое-какие предположения у Палача имелись. Старик уже понюхал крови,
ощутил, какова она на вкус, и, судя по всему, окончательно уверовал в то, что
все проблемы легче всего решаются простым нажатием спускового крючка. Палач был
хорошим исполнителем, но он слишком много знал. "И слишком много заработал, -
добавил он про себя. - Старик задолжал мне такие бабки за весь этот кордебалет,
что на его месте я бы серьезно задумался: не проще ли расплатиться пулей?"
"Ну, это мы ещё посмотрим", - сказал себе Палач и вышел из телефонной
будки.
Он немного прошелся пешком, глазея по сторонам и все время помня о том,
что на него, вполне возможно, уже началась охота. В этом ощущении не было ничего
нового или непривычного: тот, кто живет вне закона, должен быть готов в любую
минуту вступить в жестокую драку на выживание, причем противник сплошь и рядом
оказывается сильнее.
Немного не доходя площади Покровских ворот, он заглянул в недавно
открывшийся ресторан. Заведение это называлось "Сломанный барабан". Палачу
казалось, что название это он уже где-то видел - едва ли не в какой-нибудь
приключенческой книге, до которых в детстве был большим охотником. Хозяин
заведения, видимо, когда-то читал те же книжки, что и сам Палач, и это сразу
расположило киллера и к заведению, и к его владельцу.
Внутри тоже оказалось весьма недурно. "Все правильно, - подумал Палач,
усаживаясь за столик и вытягивая слегка подуставшие от длительной пешей прогулки
ноги. - Конкуренция есть конкуренция, особенно когда она действительно есть. Это
такой зверь, что волей-неволей приходится бежать, чтобы тебя не слопали. Вот они
и лезут из кожи вон..."
Стены здесь были обшиты каким-то импортным пластиком, имевшим цвет и
фактуру старого, изъеденного временем и жучками-древоточцами дерева. В глухой
торцовой стене был устроен камин - судя по виду, самый настоящий, а над камином
на массивных стальных крюках висела пара кремневых ружей - не то муляжей, не то
настоящих, с такого расстояния было не разобрать. В выложенной булыжником
глубокой нише стоял на бархатной подставке высокий красно-белый барабан с
треугольной прорехой в потертой кожаной мембране, лежали скрещенные палочки и
пылился старый гусарский кивер с помятой, но надраенной до блеска медной бляхой.
Все это хозяйство было подсвечено скрытыми люминесцентными лампами и выглядело
хоть куда.
В полутемном зале было по-утреннему пусто, лишь в дальнем углу, за
столиком под укрепленными на стене скрещенными палашами, торопливо и угрюмо
насыщался какой-то хорошо одетый, обильно потеющий тип с обширной сверкающей
лысиной и солидным, туго набитым портфелем из натуральной телячьей кожи.
Несколько секунд Палач разглядывал его с вялым интересом, потом пришел к выводу,
что этот угрюмый обжора не представляет для него никакой опасности, и переключил
свое внимание на подошедшего официанта.
Официант был отменно вежлив и даже, черт подери, одет с нек
...Закладка в соц.сетях
