Жанр: Боевик
(Инкассатор) 1-4.
...ашина карабкалась в гору. Здесь тягач пошел медленнее - мощности
двигателя просто не хватало, старичок, так резво бежавший по ровному месту,
начал сбоить и задыхаться. Правда, на этом горном серпантине трудно было не
только тягачу: "ниссану", который брал подъемы без видимых усилий, здесь
откровенно не хватало места для обгона. Поглядывая в уцелевшее правое зеркало и
изредка высовывая голову в открытое окошко, чтобы посмотреть назад, Юрий
злорадно улыбался, находя попытки водителя "блюберда" вырваться вперед довольно
забавными. Ему казалось, что здесь они обречены на полный провал.
Как вскоре выяснилось, преследователи так не считали.
В очередной раз выставив голову в окно и оглянувшись, Юрий краем глаза
уловил бледную вспышку выстрела. Что-то с неприятным визгом пронеслось мимо его
головы, обдав щеку тугим ветром, и в то же мгновение "ниссан" пошел на обгон.
Торчавший в открытом окне легковушки бритоголовый тип снова выстрелил. На этот
раз Юрий различил сквозь плотный рев задыхающегося на крутом подъеме двигателя
похожий на щелчок пастушьего кнута звук пистолетного выстрела. Потом кнут
щелкнул снова, и ещё раз, и опять... Юрий понял, что шутки кончились:
преследователи стреляли на поражение, решив, как видно, что рассыпавшийся по
дороге груз все-таки лучше, чем безвозвратно утраченный.
Юрий выбросил в окно окурок и слегка притормозил, пропуская легковушку
вперед. Когда она поравнялась с кабиной тягача, он снова увеличил скорость и
начал подавать тяжелый грузовик влево, неумолимо притирая "ниссан" к серой
каменной стене. Водитель "блюберда" надавил на газ, пытаясь вырваться вперед, но
тут из-за очередного поворота выскочил груженный песком самосвал с тяжело
вихляющимся прицепом. "Ниссан" начал тормозить, намереваясь спрятаться за фуру,
но Юрий, сцепив зубы, тоже затормозил, не давая легковушке вернуться на свою
полосу. Мимо его лица просвистела пуля и со звоном выбила стекло в правой дверце
кабины. Он повернул голову и улыбнулся прямо в перекошенное злобой и ужасом лицо
стрелка.
Самосвал тормозил, идя юзом и оставляя на асфальте черные дымящиеся следы.
Его неотвратимо несло прямо на замерший посреди шоссе "ниссан". Юрий надавил на
газ и разминулся с самосвалом, ожидая услышать позади себя грохот и лязг
столкновения, но ничего подобного не произошло. Вместо этого через пару минут он
опять увидел слева от себя невредимый "блюберд" и услышал неприятный тупой лязг,
с которым тупоносая пистолетная пуля ударилась о дверцу тягача.
- Черт возьми, ребята, - сказал Юрий, - вам не кажется, что вы немного
назойливы?
Он снял правую руку с обода рулевого колеса и взял лежавший на сиденье
пистолет. Переложив оружие в левую руку, он открыл огонь. Первая пуля безобидно
ударилась в пыльный белый борт "ниссана", вторая разбила поднятое стекло в
правой передней дверце, но третий выстрел оказался по-настоящему удачным:
торчавший из окошка бандит выронил пистолет и скрылся внутри салона. "Ниссан"
снова отстал.
Юрий удовлетворенно кивнул: все было правильно. В него стреляли, он
отстреливался, уходя от погони и увозя похищенный бандитами груз... Он привык
действовать именно так, действие наполняло жизнь смыслом, и то, что за ним
гнались, прицельно паля в него из пистолета, служило лишним доказательством
правильности избранной им линии поведения. "Что же это за жизнь такая, - с
недоумением, как о постороннем человеке, подумал он о себе, - что это за жизнь,
в которой появляется смысл только тогда, когда вокруг стреляют на поражение,
бьют по головам тяжелыми железяками и вообще творят смертоубийство? Неужели мне
такая жизнь на роду написана?"
Он высунулся в окно и посмотрел назад. Полоса позади фуры была пуста, лишь
где-то очень далеко, почти у самого горизонта, поблескивало лобовое стекло
какой-то машины. Юрий перевел взгляд на правое зеркало и увидел "ниссан",
который пылил по обочине в опасной близости от края обрыва. На глазах у Юрия
прорезанный в крыше иномарки люк открылся, и оттуда показались сначала голова, а
потом и плечи одного из преследователей. Он что-то сказал, глядя вниз, присел на
мгновение и вдруг выпростал из люка обе руки, в одной из которых Юрий с очень
неприятным чувством увидел автомат - не какую-нибудь компактную короткоствольную
пукалку, пригодную только для ближнего боя, когда палишь веером с бедра, не
заботясь о прицельности огня, а старый добрый АКМ, который американцы
уважительно называют штурмовым автоматом, а российские бандиты - последним
калькулятором.
Стрелок картинным жестом оттянул затвор, и Юрий понял, что через секундудругую
его либо изрешетят, либо просто отправят под откос, прострелив колеса. Он
резко затормозил, одновременно крутанув руль вправо, в сторону обрыва. Густая
пыль поднялась из-под колес непрозрачным серо-желтым облаком, мгновенно
заволокла кабину тягача и скрыла от Юрия машину преследователей. Грузовик замер
в нескольких сантиметрах от металлической полосы ограждения. В следующее
мгновение послышался глухой удар по касательной, скрежет металла, машина
вздрогнула, как живая, и тут же раздался страшный лязг, и Юрий увидел "ниссан",
который, проломив ограждение, вылетел из пылевого облака, взмыл над обрывом и на
секунду словно застыл в полете. Передок у него был смят в лепешку, бампер совсем
оторвался и падал отдельно, на лету разваливаясь на части, роняя куски
пластмассы и какие-то мелкие детали; автоматчик все ещё торчал из люка по пояс,
и даже АКМ по-прежнему был у него в руках, словно ничего не произошло и погоня
продолжалась; целиком вылетевшее от страшного удара об ограждение лобовое стекло
лениво, как в замедленной съемке, отделилось от рамы, скользнуло по вздыбленному
капоту и тоже стало падать отдельно, само по себе, рассыпаясь в падении на
тысячи мелких стеклянных призм... Потом изуродованный нос легковушки резко клюнул
вниз, разрушая иллюзию стремительного взлета, "ниссан" перевернулся в воздухе,
показав заросшее грязью днище, и скрылся за краем обрыва. Снизу долетел звук
тяжелого удара, потом он повторился, сопровождаемый шелестящим стуком
потревоженных камней и множеством лязгающих шумов, производимых оторвавшимися и
падающими отдельно железками, а чуть позже со дна пропасти донесся глухой
кашляющий звук и в воздух поднялось густое облако жирного черного дыма.
Юрий покусал нижнюю губу, покачал головой и завел заглохший двигатель.
Нужно было торопиться.
Глава 9
Человек с вислыми плечами профессионального боксера, перебитым носом и
изуродованными, смятыми и раздавленными в каких-то давних боях ушами остановил
новенькую темно-зеленую "Ниву" за углом, метрах в пятидесяти от входа в
ресторан. Он порылся в карманах, вынул пачку сигарет и зажигалку, закурил и
посмотрел на часы. Минут пятнадцать в его распоряжении ещё было, и он откинулся
на спинку сиденья, сетуя на то, что в этом отечественном "джипе" абсолютно
некуда вытянуть ноги.
Он пребывал далеко не в лучшем расположении духа, и виновата в этом была
не машина - точнее, не только машина. Конечно, он был профессионалом и привык
выполнять любую работу, за которую ему платил наниматель, но теперешнее задание
заставляло недовольно морщиться даже его. Он всегда считал, что существует некий
предел, воображаемая черта, переступать через которую не следует, если хочешь
спокойно жить на этом свете. Заметать следы, конечно же, необходимо, и убийство
- далеко не худший способ прятать концы в воду, но, когда ради сокрытия каких-то
малопонятных финансовых махинаций трупы начинают наваливать горами, как на
войне, этот способ перестает работать и, что ещё хуже, начинает приносить
обратный эффект. Менты и эфэсбэшники начинают рыть землю, отыскивая маньякаубийцу,
и их рвение подогревается, с одной стороны, начальственным гневом, а с
другой - неумолкающим тявканьем газет и телевидения.
Сейчас человек, которого недалекие работяги, давно превратившиеся в корм
для червей, прозвали Квазимодой, как никогда остро чувствовал, что далеко
заступил за черту. Он четко следовал полученным перед отъездом из Москвы
указаниям, но каждое его действие как по волшебству порождало необходимость в
новых убийствах, словно он ненароком зацепился за кончик нити, которая вела к
огромному клубку, и теперь разматывал эту нить виток за витком, не в силах
остановиться, пока не размотает весь клубок до конца. Это было тяжело, поскольку
он был один.
Личный водитель прораба Алябьева Андрей на самом деле не был ни водителем,
ни даже Андреем. В определенных кругах он был известен под кличкой Палач, и в
этой кличке не было ни намека на шутку, ни тени преувеличения. Кличка целиком и
полностью соответствовала его профессии: Палач получал деньги за то, что казнил,
а при необходимости и пытал людей, на которых ему указывали его наниматели.
Периодически случалось так, что его наниматели становились его клиентами - в тех
случаях, когда в этом были заинтересованы другие наниматели. Подобные
превращения Палача не смущали: здесь не было ничего личного, это была работа. Он
считался идеальным исполнителем и мог при необходимости самостоятельно и весьма
грамотно спланировать даже довольно сложную акцию. Правда, для этого ему
требовалось время, а сейчас он оказался в ситуации, когда действовать
приходилось спонтанно, без раздумий, без заранее продуманного до мельчайших
деталей плана. В этом не было его вины, да и человек, который сейчас платил
Палачу, пожалуй, не был виноват в свалившихся на киллера неприятностях. Кто же,
в самом деле, разрабатывает планы с расчетом на чудо? Любому нормальному
человеку известно, что чудес не бывает, и, столкнувшись с чудом нос к носу,
немудрено растеряться. Ну, пусть не растеряться - это было бы совсем не в духе
Палача, - но почувствовать некоторую неуверенность. Как будто там, на небесах,
все-таки живет кто-то, и этот кто-то вдруг решил напомнить Палачу о своем
существовании: не расслабляйся, дескать, браток, я за тобой внимательно слежу и
веду верный счет. Если что, я тебя, сук-киного сына...
Палач нервно затянулся сигаретой и с шумом выпустил дым сквозь стиснутые
зубы. Чудеса, мать их в душу... Чудесам место в церкви да еще, пожалуй, в цирке,
где фокусник в шелковой чалме почем зря распиливает людей надвое двуручной
пилой. Он пилит, а ему за это хлопают."
Палач невольно припомнил одного из своих заказчиков. Это был пожилой, и
даже не пожилой, а старый, лысый, как колено, и сморщенный, как сушеный гриб,
литовец. Что ему понадобилось в Москве и чем он занимался в своей Литве, этого
Палач не знал и узнать не пытался. Деньги у старого хрена водились, за работу он
заплатил не торгуясь, и это было главное. А в качестве бесплатного приложения
этот сморчок вдруг, ни с того ни с сего, по собственному почину разразился
историей о том, как в молодости гулял по родной Литве с "лесными братьями",
пытаясь очистить свою землю от коммунистов и прочих оккупантов. Закатывая
слезящиеся мутные глазки за мощными линзами очков, он рассказал, как однажды
присутствовал при казни шестерых русских активистов, среди которых, кстати, была
беременная учительница. Всех шестерых неторопливо и деловито разрезали на куски
двуручной пилой, совсем как в цирке, только кусков было больше и склеивать
разрезанных людей обратно никто, разумеется, не стал.
"Вот в этом и разница, - подумал Палач, осторожно, чтобы не обсыпать
пеплом брюки, поднося сигарету к вмонтированной в приборную панель пепельнице. -
"Лесным братьям" никто не аплодировал, потому что они работали не на публику, а
делали дело. Тут никакими чудесами даже и не пахло. А фокусник в цирке просто
развлекает публику фальшивыми чудесами, и все ему хлопают до потери сознания.
Это у него такая работа: пускать пыль в глаза, дурить народ и быть за это
любимцем публики".
"Ну хорошо, - мысленно сказал он себе, - ну ладно. Черт с ними, с
фокусниками и "лесными братьями"... Но я-то ведь не фокусы показывал, когда
включал ток! Так все было солидно, правдоподобно, аккуратно организовано... А двое
работяг каким-то чудом уцелели. Пришлось несколько дней сидеть в лесу, кормить
комаров и ждать удобного момента, чтобы не просто их прикончить, а так, чтобы
все это сочли делом рук местного алкоголика.., как, бишь, его - Васьки. И снова
все полетело кувырком, потому что один из них каким-то чудом - опять чудо! -
снюхался с ментом, причем снюхался до такой степени, что чертов ментяра жизни
своей не пожалел, спасая этого козла..."
Правда, на этот раз чудеса все-таки кончились. Палач стоял перед пылающей,
как пионерский костер, заимкой с автоматом в руках до тех пор, пока крытая тесом
крыша с жутким треском не обрушилась вовнутрь, взметнув к небу целый фейерверк
бешено крутящихся искр. Старое сухое дерево горело хорошо, жар чувствовался даже
на приличном расстоянии, и Палач готов был поклясться, что живым оттуда не ушел
никто.
Все это было бы просто расчудесно, если бы не сроки. Медь нужно было
отправить вовремя во что бы то ни стало. Эта дурацкая медь сильно раздражала
Палача. В конце концов, это был не его профиль. Он не привык заниматься какимито
погрузками, перегрузками, товарными накладными и прочей дребеденью. Но работа
есть работа, и в заключенном между ним и заказчиком устном соглашении было
указано прямо: любые услуги, кроме разве что интимных. А в качестве оплаты этих
услуг предлагалась такая солидная сумма, что желание качать права и гнуть пальцы
как-то само собой исчезало. За такие деньги можно было бы голыми руками
вычистить все нужники в этом вонючем городишке...
Сроки поджимали, и, поскольку разорваться надвое Палач не мог, ему
пришлось прибегнуть к услугам местной братвы. Хорошего в этом было мало, но и
страшного, в конце концов, тоже не было ничего. От местных отморозков только и
требовалось, что проводить груз до места назначения, не подпуская к машине
всевозможных умников, которые кормятся на обочинах дорог, собирая с проезжих
дань. Конечно, заказчик будет недоволен: утечка информации, непредвиденные
расходы. - И ведь немалые, мать их, расходы! Особенно если отдать этим придуркам
всю сумму, которую они от большого ума запросили за свои услуги...
Палач раздавил сигарету в пепельнице, снова посмотрел на часы и сильно
потер лицо большой безволосой ладонью. Он действовал на свой страх и риск,
далеко выйдя за рамки полученных инструкций, и от этого чувствовал себя так,
словно ступает по тонкому льду, надеясь добраться до берега - такого далекого,
что его и не видать... Лед трещал и гнулся под ногами, а подо льдом была ледяная
черная вода, и оставалось только поживее двигать ногами, все время двигать
ногами, перемещаясь вперед и надеясь, что лед как-нибудь выдержит.
Впереди через перекресток проехал, гася скорость, черный "БМВ" с
тонированными стеклами. Палач снова сверился с часами и удовлетворенно кивнул:
его деловой партнер прибыл минута в минуту. Ну ещё бы, ведь такие бабки светят!
Это ведь не на допрос в прокуратуру и не на разборку с соседями, а за деньгами,
которые он, как ему кажется, честно заработал...
Палач взял с соседнего сиденья черный пластиковый кейс и распахнул дверцу
машины. Солнце палило немилосердно, и он вынул из нагрудного кармана и нацепил
на расплющенную переносицу солнцезащитные очки - огромные, на пол-лица,
призванные защищать не столько от солнца, сколько от любопытных взглядов. Поймав
свое отражение в какой-то витрине, он едва не рассмеялся - настолько его вид был
неуместным и диким в этом захолустье.
Он был одет в строгий черный костюм, белоснежную рубашку и, конечно же,
галстук - тоже строгий, однотонный, очень деловой. Сияющие антрацитовым блеском
туфли, черный кейс с кодовыми замками и сверкающие черными линзами очки
дополняли картину. Весь он, целиком, от макушки до пяток, словно спрыгнул на эту
пыльную, раскаленную полуденным солнцем четырехэтажную улочку с битым-перебитым
асфальтом и какими-то линялыми транспарантами поперек проезжей части с экрана
какого-то американского боевика. Его было трудно не заметить, а заметив, было
ещё труднее не запомнить. Так и должно было быть. Он очень старался, создавая
этот образ, и недаром очки на его лице были такими огромными и старомодными,
недаром галстук на его шее оказался синим при черном костюме, а купленные
накануне в местном универмаге туфли имели такие расплющенные квадратные носы,
что он старался вообще не смотреть вниз, на свои ноги. Даже кейс целиком
вписывался в образ: из дрянной, "под кожу", ломкой пластмассы, с алюминиевой
полосой по всему периметру, с какой-то идиотской топографической наклейкой в
углу и с золочеными, черт бы их побрал, замками... Ни дать ни взять провинциальный
супермен, воображающий себя знатоком и ценителем высокой моды и одевающийся
согласно своим представлениям о том, как должен выглядеть преуспевающий
бизнесмен... Такого клоуна непременно запомнят многие, и искать его станут там,
где таких клоунов много, например в ближайшем областном центре.
Он подошел к стеклянной двери ресторана, напротив которой, прямо под
знаком "Остановка запрещена", был припаркован черный "БМВ". У дверей, покуривая
и о чем-то лениво болтая, стояли официант в белой рубашке и черном жилете и
коротко стриженный мордатый гражданин лет двадцати пяти в джинсовой рубашке и
просторных с зеленоватым отливом брюках. Накачан этот молодой человек был до
того, что выглядел надувным, как "резиновая Зина". Казалось, проколи в нем дырку
- и он взлетит и примется зигзагами метаться в небе, со свистом выпуская из себя
закачанный под давлением воздух. При появлении Палача оба замолчали и уставились
на него, как будто увидели морского змея.
- Рябой на месте? - специально говоря сквозь зубы и почти не шевеля
губами, процедил Палач.
- Дожидается, - справившись наконец с обалдением, ответил качок в
джинсовой рубашке.
Палач кивнул и молча прошел мимо остолбеневшей парочки в ресторан.
Рябой дожидался его в небольшом, человек на двадцать, банкетном зале.
Здесь было уютно, полутемно и слегка грязновато, но грязь была какая-то
домашняя, неназойливая, скромно запрятанная по углам и оттого словно бы делавшая
помещение ещё более уютным. По стенам висели дрянные фоторепродукции голландских
натюрмортов в облезлых золоченых рамах; темно-бордовый бархат, которым были
обиты эти стены и мягкие сиденья стульев и банкеток, потерся и выцвел.
Выполненные в виде подсвечников со свечами бра горели тускло, вполнакала, но на
единственном накрытом столе стояла настольная лампа, которая отбрасывала на
крахмальную скатерть и предметы сервировки круг яркого белого света.
За столом сидели четверо. Палач окинул лица присутствующих равнодушным
взглядом и аккуратно, почти без стука положил свой кейс на один из свободных
столиков.
- А, москвич, - с ленивой снисходительностью сказал Рябой, ковыряя в зубах
спичкой. Он действительно был рябым, как кукушкино яйцо, и короткий ежик волос
на его остроконечном черепе явственно отливал медью, словно вместо волос там
росла тонкая проволока. Лет ему было за сорок, но он и не думал полнеть. Весь он
был костлявый, угловатый и какой-то колючий, и даже взгляд у него был колючий,
царапающий, словно под набрякшими веками с медно-рыжими ресницами прятались не
глаза, а два сапожных шила. Лежавшие на скатерти руки Рябого были неестественно
белыми, веснушчатыми и густо поросли все той же рыжей шерстью, сквозь которую
неприятно синели татуировки. На Рябом была белая рубашка с широко распахнутым
воротом, в вырезе которого поблескивала массивная золотая цепь с тяжелым
нательным крестом - тоже, надо понимать, не оловянным. Пальцы Рябого с
квадратными ногтями, украшенные перстнями, рассеянно барабанили по скатерти. -
Ну что, принес? - спросил Рябой, не вынимая изо рта зубочистки.
Палач молча похлопал ладонью по лежавшему на столе кейсу. Между тем один
из сидевших за столом людей не спеша поднялся и двинулся к нему, раздвигая
стулья. Он был на полголовы выше Палача и шире его в плечах. На лице у этого
громилы, казалось, навеки застыло сонное выражение, но двигался он плавно и
точно. Палач усмехнулся краешком тонкогубого рта, остановил громилу движением
руки и нарочито медленно, держа двумя пальцами за рукоятку, вынул из наплечной
кобуры пистолет - вынул, продемонстрировал присутствующим и протянул громиле.
Тот кивнул, подбросил пистолет на ладони, засунул его за пояс и вернулся на свое
место.
- Обижаешь, Рябой, - негромко сказал Палач. - Что это ещё за церемонии?
- А ты не обижайся, - бросая зубочистку в пепельницу, сказал Рябой. - На
обиженных воду возят. Деньги немаленькие, а вас, московских, сам черт не
разберет. Никогда не знаешь, чего от вас ожидать.
Палач снова улыбнулся. Нельзя было не отдать должное проницательности
Рябого. Ему бы ещё чуть-чуть поменьше самоуверенности и побольше отчетливости в
действиях, и можно было бы не сомневаться, что со временем он станет человеком.
А так... Разве это обыск? Это, братцы, просто отмазка - для порядка, для галочки,
чтобы братва не расслаблялась. Уж очень он уверен в том, что здесь, среди своих,
ему ничто не угрожает. Слишком уверен.
- Можно подумать, - сказал Палач, - что только москвичи такие.
- Твоя правда, - согласился Рябой. - Нынче никому палец в рот не клади.
Отхватят руку по самую задницу, и пикнуть не успеешь. Тем более обижаться тебе
не на что. Должен понимать, что порядок есть порядок... Водочки выпьешь?
- Сначала дело, - отказался Палач. - А уж потом можно и водочки, и
закусочки...
- Учитесь, бараны, - обратился Рябой к своим людям. - Вот это называется
столичный стиль. Человек пришел платить - платить, а не получать! - и даже не
пытается тянуть время или, скажем, торговаться... Ты ведь не станешь торговаться,
братан? - с подозрением поинтересовался он у Палача.
- Фильтруй базар, - без усилия переходя на привычный собеседнику стиль
общения, процедил Палач. - За кого ты меня держишь? Уговор дороже денег. Кстати,
об уговоре. Как дела на трассе?
Рябой не торопясь выпил водки, подцепил на вилку рольмопсину, целиком
забросил её в рот, выплюнул спичку, которой та была заколота, и невнятно
проговорил с набитым ртом:
- На трассе полный порядок. Машина государственная, заказ оформлен честь
по чести, груз легальный... Пацаны звонили час назад, сказали, что все путем. Так
что не пыли, москвич. Твое дело на мази, мы свою работу сделали... Фирма
"Мальтийский крест", понял? Это тебе не хухры-мухры.
- Ах, фирма? - счел возможным пошутить Палач. - Так, может, вам заплатить
по безналу, через банк?
Рябой хохотнул, показывая, что оценил юмор, и сел прямо.
- Ну ладно, - сказал он деловито. - Ты сам сказал: сначала дело. Давай к
делу, москвич.
- К делу так к делу, - не стал спорить Палач и, развернув к себе лежавший
на столе кейс, щелкнул замками.
Подняв крышку, он в последний раз посмотрел на Рябого и его людей. Рябой
курил, развалившись в кресле и делая вид, что происходящее его не интересует.
Мордоворот, отобравший у Палача пистолет, глодал куриную ножку, по-детски зажав
её в огромном кулаке. Обритый наголо тип со следами обширного ожога на длинной,
как у гуся, шее разливал по бокалам водку, картинно оттопырив украшенный тяжелым
перстнем мизинец. Ноготь на мизинце был неестественно длинный, любовно ухоженный
и отточенный, как финский нож. Разливая водку, бритоголовый украдкой косился на
Палача, явно будучи не в силах совладать с природным любопытством.
Четвертый - уже немолодой, заплывший дряблым жирком, черноволосый,
изжелта-смуглый, явно не русский, одетый в легкомысленную фуфайку с изображением
лошадиного черепа на черном фоне, - откровенно разглядывал Палача сквозь толстые
линзы очков в широкой роговой оправе. Внезапно в его правой руке со щелчком
раскрылся пружинный нож, тонкое блестящее лезвие выпрыгнуло из жирного кулака,
как змеиное жало. Держа нож в руке, жирный азиат посмотрел прямо в лицо Палачу,
немного посверлил взглядом непроницаемые черные линзы солнечных очков, едва
заметно усмехнулся, взял со стола яблоко и принялся резать его на тонкие дольки.
Дешевка, подумал Палач, откидывая крышку кейса и кладя руки на гладкое
вороненое железо и черную ребристую пластмассу. Мертвая дешевка, подумал он,
поднимая пистолет-пулемет - компактный, скорострельный, абсолютно безотказный, с
плоской вороненой обоймой на сорок патронов, казавшийся намного длиннее, чем был
на самом деле, из-за толстого длинного глушителя, - на уровень груди и
передергивая затвор.
Эти сытые провинциальные кнуры даже не успели понять, что происходит.
Пистолет-пулемет залопотал, плюясь свинцом, со стола веером брызнули осколки,
распоротая пулями скатерть вздыбилась, как живая, и бессильно легла на место, на
белой рубашке Рябого словно по волшебству распустились красные цветы, и он
опрокинулся вместе со стулом, в последний момент вцепившись скрюченными пальцами
в скатерть и стащив её на пол вместе с посудой.
Длинный телохранитель повалился на пол боком, все ещё сжимая в кулаке
полуобглоданную куриную ножку. Рот его был мучительно оскален, в испачканных
кровью длинных зубах застряла курятина. Его ноги в огромных туфлях судорожно
дернулись несколько раз, выбив странную дробь из покрытого вытертым ковром пола,
и замерли неподвижно.
Пуля разбила бутылку, из которой бритоголовый тип с обожженной шеей
разливал водку. Еще одна пуля раздробила ему локоть, но он даже не успел,
наверное, этого почувствовать, потому что третья пуля пробила аккуратное круглое
отверстие в его блестящем бритом черепе чуть повыше левого виска.
Заплывший жиром очкастый азиат оказался гораздо проворнее своих коллегславян.
Его словно ветром сдуло с кресла, он с неожиданной легкостью нырнул под
стол, успев предварительно метнуть в Палача свой нож. Будь на месте Палача ктонибудь
другой, этот трюк мог бы сработать, но это был не тот случай. Палач
заранее знал, что из всех четверых - даже из пятерых, если считать оставшегося
на улице надувного качка, - этот мешок с салом самый опасный. Даже под угрозой
немедленного расстрела Палач не мог бы объясни
...Закладка в соц.сетях
