(Инкассатор) 1-4.

      Андрей воронин
Инкассатор 1-4.
1. Один шаг между жизнью и смертью. 2. Однажды преступив закон. 3. Высокое напряжение. 4. Фаянсовый череп.
Андрей ВОРОНИН ОДИН ШАГ МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

Анонс

Он вооружен и сидит на деньгах, но деньги чужие, и он не "мент", он - инкассатор. У него могло быть героическое прошлое, и его комиссовали из-за боевых ранений. В цепи якобы случайных событий, он снова в форме, вооружен и охраняет, только теперь не границы Родины, а чужое богатство. Конечно, бандитское нападение на инкассаторскую машину, и он снова на коне, он побеждает, но в случайно разорванном банковском мешке, он видит не деньги, а резаную бумагу. Конечно, его подставили под замес и он должен умереть. Теперь он в бегах, ему нужно найти деньги и восстановить честное имя. Его приговаривают к смерти по ложному обвинению.

Глава 1

Ветер дул третьи сутки подряд с тупым упорством, словно поставил перед собой цель сдуть город с лица земли и занести все, что от него останется, ровным слоем пыли. Задача эта была ему явно не под силу, но ветер не сдавался и продолжал дуть, вылизывая до нестерпимого блеска ярко-синее небо и сиявшую посреди этой синевы надраенную бляху солнца. Он гнал миниатюрные пылевые смерчи по тротуарам и газонам, он играл с мелким мусором, ерошил листья на деревьях, хлопал форточками и, незаметно подкравшись из-за утла, выкидывал хулиганские шутки с женскими подолами. В узкой улочке неподалеку от центра было сравнительно тихо. Улица шла перпендикулярно направлению ветра, и сюда, в заросшее поднявшимися до третьего этажа липами и березами узкое ущелье между старыми девятиэтажными домами залетали лишь отдельные слабенькие порывы. Их хватало только на то, чтобы слегка пошевелить кроны деревьев да испортить кому-нибудь прическу, но по сравнению с тем, что творилось на основных магистралях и площадях города, это были сущие пустяки. Сидя в машине, их можно было вообще не заметить, особенно если мысли ваши были заняты чем-нибудь посущественнее метеорологии. Как водится в больших городах, по обеим сторонам улицы стояли бесконечные ряды припаркованных автомобилей. Эти пестрые, сверкающие стеклом и полированной краской вереницы выглядели так, словно были неотъемлемым элементом дороги и стояли здесь с того самого дня, как улицу заасфальтировали. Было начало шестого пополудни, и солнце понемногу клонилось к западу, готовясь нырнуть за крыши девятиэтажек. Тень стоявших на западной стороне улицы домов переползла дорогу, накрыла противоположный тротуар, добралась до фасадов и поднялась на высоту четвертого этажа. Окна верхних этажей пылали яростным оранжевым светом, словно во всех домах по восточной стороне одновременно случился пожар четвертой категории сложности. Наступал вечер, и те бедолаги, что были вынуждены проводить лето в городе, уже заполонили общественный транспорт, стремясь поскорее добраться до дома и выкинуть из головы дневные хлопоты. Впрочем, здесь, в тихом спальном районе, это ежевечернее оживление было незаметно. Людей на тротуарах было мало, а машин на проезжей части - и того меньше. Одна из этих машин, неприметная серая "девятка", медленно катилась вдоль ряда припаркованных автомобилей, мигая указателем правого поворота. Водитель, чье узкое длинное лицо было наполовину скрыто козырьком бейсбольной кепки и большими немодными темными очками, ожесточенно дымил зажатой в углу тонкогубого рта сигаретой. Он искал и не находил место для парковки. Автомобили стояли сплошной стеной, и было впору занервничать. Как раз в тот момент, когда водитель собрался разразиться длинной матерной тирадой по поводу уродов, заполонивших своими "телегами" всю Москву, стоявший у обочины старенький "опель" включил указатель левого поворота и неуклюже вырулил на проезжую часть. Водитель "девятки" удовлетворенно хмыкнул, выбросил окурок в открытое окно и виртуозно загнал машину на освободившееся место. Он заглушил двигатель, привычно воткнул первую передачу, чтобы машина не покатилась, расслабленно откинулся на спинку сиденья и посмотрел на часы. - Порядок, - сказал он. - Прибыли по расписанию, как поезд. - Ну вот, - сказали сзади, - а ты боялся. "Не успеем, не успеем..." Вечно ты, Валек, трясешься как овечий хвост. Узколицый Валек длинно сплюнул в открытое окно, поиграл желваками на скулах и зашуршал пачкой, выуживая из нее новую сигарету. Ему очень хотелось обернуться и выдать мордатому недоумку все, что он о нем думает, но он лишь презрительно промолчал, не удостоив дурака ответом. Впрочем, дурак оценил его молчание совсем не так, как хотелось Вальку, приняв его за признание собственной правоты. - Я же говорил, что успеем, - довольным тоном продолжал он, - а ты уже и штаны намочил. Если нервишки шалят, дома надо сидеть. Валек стиснул зубами фильтр сигареты и побарабанил пальцами по рулевому колесу, чтобы успокоиться. Сидевший рядом с ним гладко выбритый коренастый крепыш лет тридцати пяти с аккуратной стрижкой и приметным шрамом на подбородке обернулся и вперил в разговорчивого пассажира холодный неприветливый взгляд настороженных карих глаз. Разговорчивый сразу сник под этим тяжелым взглядом и захлопнул открывшийся было для очередной глупости рот. Человек со шрамом некоторое время брезгливо разглядывал его, затем удовлетворенно кивнул и сел ровно. - Не пойму, чего вы взъелись, - после томительной паузы осторожно сказал разговорчивый. У него было широкое мясистое лицо с коротким вздернутым носом, маленьким красногубым ртом и близко посаженными бледно-голубыми глазами. Свои светло-русые волосы он стриг ежиком, но к его физиономии гораздо больше подошли бы какие-нибудь кудряшки, а еще лучше - стрижка "под горшок". - Прямо товарищеский суд какой-то, - продолжал он, ободренный всеобщим молчанием. - Подумаешь, на пять минут задержался... - Заткнись, - сказал крепыш со шрамом на подбородке. - Скажи Вальку спасибо, что вовремя добрались, иначе бы я тебя, урода, голыми руками задушил.., как Дездемону, понял? - Так я чего? Я ж не виноват, что у меня брюхо скрутило! - Нервишки, Мудя, - ехидно вставил сидевший рядом с ним бритый наголо парень в пестрой летней рубашке. У него был острый, вытянутый вперед профиль и большой смешливый рот с великолепной коллекцией белых зубов. - От этого и медвежья болезнь. Советую потратить гонорар на памперсы. - За "Мудю" и ответить можно, - мгновенно рассвирепев, повернулся к нему Мудя. - Ответить - не проблема, - лениво откликнулся бритоголовый. - Вот только вряд ли это тебе понравится". Мудя. - Вот козлы, - негромко выругался Валек и поправил на переносице темные очки. - Тихо, уроды, - не оборачиваясь, приказал человек со шрамом на подбородке. - Тихо, или я вас сам утихомирю. - Так а чего он, в натуре? Какой я ему Мудя? Чего он гонит? Ну вот ты скажи, Стас: на хрена на корешей гнать? - Он не гонит, - равнодушно ответил Стас. - Он тебя называет. Мудя ты и есть, и будешь Мудей, пока до тебя не дойдет, что дело важнее твоего брюха. А если не дойдет, пойдешь обратно на рынок лохотрон крутить. Мудя обиженно пожевал губами, несколько раз моргнул блеклыми глазками, но решил, что лучше промолчать. В конце концов, он действительно опоздал. Это было первое настоящее дело, на которое его взяли, и перспектива вернуться в ряды лохотронщиков его не прельщала - его круглая физиономия уже примелькалась на всех столичных рынках, а свойственная ему манера кидать партнеров по бизнесу непременно привела бы к крупным неприятностям, если бы не Стас, по неизвестной пока причине выделивший Мудю из пестрой рыночной компании и предложивший ему сотрудничество и покровительство. - Ты не обижайся, Николай, - продолжал между тем Стас, обращаясь к Муде. - Если хочешь заниматься настоящим делом и получать настоящие бабки, привыкай к дисциплине. В каждой игре свои правила, и тот, кто их нарушает, обязательно остается в проигрыше. Чем крупнее ставка, тем больше проигрыш. Люди нашей профессии бывают старыми. Иногда они бывают глупыми. Но мне что-то не приходилось встречать таких, которые были бы и старыми, и глупыми одновременно. Дураки до старости не доживают. Вот что тебе надо усвоить, Коля... Он хотел сказать что-то еще, но тут Валек, внимательно следивший за улицей в зеркало заднего вида, предостерегающе поднял вверх руку. Стас оборвал на полуслове начатую фразу и посмотрел назад. Мудя и его бритый сосед тоже обернулись и уставились на показавшийся из-за угла похожий на картонную коробку из-под обуви микроавтобус. Микроавтобус был бежевого цвета с широкой зеленой полосой по обоим бортам и с синей мигалкой на крыше. Борта у него были глухие, без окон, а узкие лобовые стекла больше напоминали амбразуры. Нижний угол правого стекла был срезан, и на его месте красовалась прикрытая круглой стальной заслонкой бойница. Такие же бойницы имелись в обеих дверцах, и при взгляде на эти аккуратные круглые отверстия Мудя испытал неприятный спазм в низу живота - похоже, его сосед был прав, говоря о медвежьей болезни. Разглядывая неторопливо катившийся банковский броневик марки "рено", Мудя подумал, что, возможно, для него лучше бы отсидеть пару лет за лохотронные проделки, чем подставлять голову под пули. Покойнику все равно, за какую сумму ему всадили свинцовую пилюлю в брюхо. И потом, что за дикая мысль: нападать на инкассаторский броневик прямо среди бела дня и при большом стечении народа? Надо было совсем выжить из ума, чтобы согласиться на такое... Его размышления были прерваны ощутимым толчком под ребра. Мудя обернулся и увидел, что его бритоголовый сосед распустил "молнию" большой спортивной сумки, стоявшей на сиденье между ними. На голове у него уже красовалась трикотажная маска из тех, что так любят носить омоновцы, а другую такую же он протягивал Муде. Серые глаза бритоголового смотрели сквозь прорези маски холодно и требовательно. В них таилась недвусмысленная угроза. Мудя понял, что менять решение поздно, и со вздохом натянул на голову черный трикотажный "презерватив". В руку ему сунули укороченный милицейский автомат, и он передернул затвор, борясь с ощущением нереальности происходящего. Стас, оказывается, уже тоже надел маску. В руке у него тускло поблескивал вороненым стволом большой автоматический пистолет. Мудя подумал, что все это ерунда и детские игрушки. Пистолет и даже автомат способны продырявить шины броневика. Машина остановится. Но что дальше? Инкассаторы могут спокойно сидеть в своем сейфе на колесах и ждать прибытия ментов, которые, конечно же, не замедлят явиться на звуки пальбы... Бритоголовый сосед Муди снова запустил руку в сумку и извлек оттуда толстую трубу гранатомета. Лица его было не разглядеть под маской, но глаза в неровных прорезях слегка сощурились и потеплели, и Мудя готов был поклясться, что бритоголовый улыбается. От этой невидимой улыбки Мудю бросило в дрожь, и он изо всех сил стиснул зубы, чтобы не стучать ими. Броневик поравнялся со стоявшей у бровки тротуара "девяткой". Мудя как во сне потянулся к дверной ручке, но сосед удержал его на месте, крепко ухватив за плечо. Пальцы у него были твердые, как стальная арматура, и Мудя подчинился этому безмолвному приказу. - Нервы, Мудя, - негромко повторил бритоголовый. - Нервишки. Броневик проехал мимо и вдруг резко остановился, потому что из какого-то бокового проезда, которого Мудя даже не заметил, задним ходом выполз автофургон с рекламой бульонных кубиков на борту, два раза дернулся и заглох, совершенно перегородив дорогу. - Пора, - коротко бросил Стас, и Мудя, не чуя под собой ног, выбрался из машины, с завистью заметив, что сидевший за рулем Валек даже не шевельнулся. Стоять на проезжей части с автоматом в руке и с дурацкой маской на физиономии было неловко, словно они ни с того ни с сего затеяли здесь какую-то глупую и совершенно несвоевременную игру. Но тут бритоголовый плавным движением поднял гранатомет, на мгновение замер, целясь, и нажал на спуск. Граната прочертила в воздухе короткий дымный след и ударила в правую дверцу броневика. Бритоголовый и Стас присели. Растерявшийся Мудя остался стоять столбом посреди проезжей части, неловко сжимая автомат в руках, и опомнился только тогда, когда граната взорвалась с диким грохотом. Тугая волна горячего воздуха ощутимо толкнула его в грудь, во все стороны шарахнули осколки стекла и куски рваного, исковерканного железа, что-то с визгом и скрежетом полоснуло по асфальту у самых его ног, броневик тяжело подпрыгнул и осел. На месте передней дверцы зияла дыра, из которой валил густой желтоватый дым. Где-то неподалеку отчаянно завизжала какая-то женщина, и по всей улице на разные голоса заулюлюкали сигнализации припаркованных вдоль тротуара автомобилей. Из кабины броневика вместе с клубами дыма медленно вывалился какой-то лохматый тюк, и, когда он распластался на мостовой, обильно пачкая ее красным, Мудя решил, что это труп инкассатора. Он вышел из ступора и бросился к броневику. Дело было, можно сказать, сделано, оставалось только погрузить мешки и сделать ноги. Так ему и говорили: твое дело - погрузить мешки, об остальном не беспокойся... А он-то, дурак, не верил! Нет, это серьезные ребята, и спасибо Стасу, что подобрал и приставил к настоящему делу... Так жить можно, это вам не лохотрон! Он услышал предостерегающий окрик Стаса и очухался окончательно - как раз вовремя, чтобы нырнуть под прикрытие светло-бежевого бронированного борта. Бритоголовый всадил еще одну гранату в заднюю дверь броневика. Это было сделано с ювелирной точностью - так, чтобы, Боже упаси, не задеть бензобак. Дверь сорвало с петель, и она смятой жестянкой с грохотом запрыгала по асфальту. Оглушенный Мудя вскочил на ноги и, кашляя в дыму, метнулся к заднему борту броневика. Путь в кузов был открыт. Даже если там, внутри, кто-то был, то теперь от него наверняка осталось мокрое место. На всякий случай Мудя дал короткую очередь в заполнявший кузов клубящийся дым. Дым быстро рассасывался. Мудя с огорчением заметил, что его очередь вспорола один из плотных холщовых мешков с деньгами. Впрочем, мешков было много - не то пять, не то шесть штук. Мудя запрыгнул в кузов фургона и оглянулся. Бритоголовый уже был тут как тут, готовый принимать мешки. Стас стоял чуть дальше, между бритоголовым и "девяткой" с открытым багажником. Он держал наготове пистолет, но это была простая мера предосторожности: ни одного Бэтмена среди прохожих не нашлось. - Живее, - долетел до Муди приглушенный маской голос бритоголового. Мудя торопливо просунул голову и руку в ремень автомата, забросил оружие за спину и шагнул вперед, пытаясь разглядеть в дыму тело инкассатора. Его нигде не было видно. Это было удивительно, но доудивиться до конца Мудя не успел: изза сваленных беспорядочной грудой мешков вдруг оглушительно хлопнул пистолетный выстрел. Между прорезями трикотажной маски появилось еще одно отверстие, и Мудя, не издав ни звука, спиной вперед выпал из кузова. От удара об асфальт голова его раскололась как арбуз, но это уже не имело никакого значения, поскольку он умер сразу, даже не почувствовав боли.

***
Бритоголового коллегу Муди звали Змеем. Разумеется, у него были имя, отчество и фамилия, а также родители, несколько десятков невест и самый настоящий паспорт гражданина России с московской пропиской. Однако звали его именно Змеем, причем так давно, что он привык считать эту кличку своим вторым именем. Змеем его прозвали еще в пятом классе средней школы за чрезвычайно острый и ядовитый язык, сочетавшийся с хитростью и богатой фантазией. Кличка прилипла настолько крепко, что порой даже учителя, вызывая его к доске, оговаривались, смущались и поправлялись. Некоторые из них со временем перестали не только смущаться, но и поправлять себя: кличка подходила Змею идеально, да он и не возражал, видя в своем зоологическом прозвище знак признания собственных заслуг. Там же, в школе, у Змея обнаружился еще один, совершенно неожиданный талант. Военрук терпеть не мог Змея за разговорчики в строю и постоянную насмешливую улыбку, в которую его большой рот словно сам собой складывался при первом же удобном случае, по его отношение к разболтанному девятикласснику раз и навсегда изменилось в тот день, когда Змей впервые вышел на огневую позицию с мелкашкой в руках и небрежно, почти не целясь, влепил все пять отпущенных ему пуль в самый центр бумажной мишени. "Ого", - сказал военрук. "Ага", - передразнил его Змей, и впервые в жизни крикливый майор Иванцов оставил без внимания нахальную выходку сопливого допризывника. У Змея был настоящий талант в обращении с оружием Говорят, на свете бывают люди, которые от рождения способны в считанные часы освоить любой музыкальный инструмент и играть на нем не хуже любого профессионала. Змей же с юных лет любил, понимал и, более того, тонко чувствовал стрелковое оружие. Посланная им пуля всегда попадала именно в то место, в которое он хотел ее положить. Для него это было так же просто и естественно, как ткнуть в мишень указательным пальцем, и он не понимал, как можно промахнуться, стреляя из дробовика или автомата.., да хотя бы и из рогатки, коли уж на то пошло. Талант стрелка не так легко зарыть в землю, и Змей убедился в этом очень быстро. Впечатленный его достижениями майор Иванцов лично побывал в райвоенкомате, и, когда пришла пора отправляться в армию. Змей ахнуть не успел, как очутился на Кавказе, где ему дали в руки снайперскую винтовку. Это оказалось чертовски увлекательным занятием, тем более что ни в какие рукопашные Змею ходить не приходилось. Снайперские дуэли напоминали шахматные партии, из которых хитрый Змей неизменно выходил победителем, и, когда все это вдруг закончилось, он испытал чувство, близкое к настоящему разочарованию. Найти применение своему таланту на гражданке оказалось весьма сложно. Поразмыслив, Змей решил, что его призвание - профессия киллера, но оставался открытым жизненно важный вопрос: где, черт возьми, находится тот отдел кадров, который нанимает киллеров? У хитрого Змея хватило ума не лезть на рожон и не действовать в одиночку, и его терпение окупилось: вскоре его разыскал его бывший взводный лейтенант Кузнецов, отныне и навсегда ставший для него просто Стасом, и предложил работу по специальности. На кого работал сам Стас, Змей никогда не интересовался, вполне довольный своим нынешним положением. Денег у него теперь было сколько угодно, а менты стыдливо отводили глаза, когда он проезжал мимо них на своем "перше". Работа его заключалась в различного рода ликвидациях, но случались и дела, подобные сегодняшнему. Змей не слишком любил такие акции, предпочитая стрелять из укрытия, но кто платит, тот и заказывает музыку, а Стас платил хорошо. Кроме того, Змей решил, что участие в налетах дает ему ценный опыт, который непременно пригодится в будущем. Не вечно же ему работать на Стаса! Когда Мудя вдруг широко взмахнул руками, словно собираясь воспарить над суетой, и кулем вывалился на асфальт из развороченного кузова банковского броневика, Змей не поверил своим глазам. Теоретически можно было предположить, что в расстрелянной из гранатомета машине мог остаться кто-то живой, но этот человек наверняка был оглушен и, скорее всего, ранен, а в руках у недоумка Муди был автомат, из которого он обстрелял кузов, прежде чем забраться вовнутрь. Что такое кузов микроавтобуса? Это просто жестяная коробка, в которой совершенно негде спрятаться. Неужели этот дебил не попал в цель с двух шагов? Змей рванул из-за пояса джинсов пистолет. Засовывая его туда, он даже подумать не мог, что оружие пригодится ему сегодня. Все было разыграно как по нотам, оставалось только забрать деньги и слинять, если бы не чертов идиот Мудя. А ок еще обижался на свое прозвище... Жил Мудей и помер Мудей, и нечего было обижаться... Все это он обдумывал на бегу, тенью скользя вдоль борта бронеавтомобиля с поднятым на уровень плеча пистолетом. С другой стороны к машине крался Стас, стараясь держаться вне зоны обстрела. Валек уже запустил двигатель "девятки" и обеспокоенно выглядывал из окошка. Фургон с рекламой бульонных кубиков, издав похожий на продолжительную отрыжку звук, неуклюже развернулся и укатил - он уже выполнил свою задачу. Змей на мгновение позавидовал водителю фургона - он был в безопасности, чего нельзя было сказать о них троих. С начала операции прошло не больше полутора минут, но Змею они показались вечностью. Он чувствовал, как драгоценные секунды одна за другой ускользают в небытие, а ведь их и без того было мало. Покосившись на Стаса, он увидел, как бывший лейтенант Кузнецов сделал характерное движение рукой. Змей плашмя бросился на асфальт, прикрыв голову руками. "Совсем спятил, - подумал он. - Бабки потом метлой придется сгребать..." Граната, лениво вращаясь, пролетела по пологой дуге и с глухим стуком упала на покрытый резиновым ковриком пол фургона. Змей зажмурился и широко открыл рот, чтобы уберечь барабанные перепонки. Внутри броневика глухо ахнуло, в доме напротив со звоном посыпались стекла, и почти в то же мгновение раздался еще один хлопок, показавшийся Змею совсем тихим по сравнению со взрывом. "Точно, спятил, - подумал он, торопливо вскакивая. - Стрелять-то зачем? Неужто по прохожим лупит?" Поднявшись на ноги, он увидел, как Стас, прижимая к горлу окровавленные ладони, медленно опускается на колени, и понял, что стрелял не Кузнецов, Это уже было совершенно непонятно и потому страшно. Оставшийся в живых после первых двух выстрелов инкассатор теперь должен был больше походить на растерзанного одичавшими собаками зверя, чем на человека, и тем не менее он все еще был жив и отстреливался. "Хорошо стреляет, - чувствуя, как подступает паника, подумал Змей. - Слишком хорошо, мать его. Пожалуй, плакали наши денежки. Надо рвать когти, пока цел". Это было разумное решение. Но для того, чтобы воплотить его в жизнь, нужно было добраться до своей машины. Это означало, что Змей должен пробежать полтора десятка метров прямо через то пространство, где уже лежали, медленно остывая, Мудя и Стас. "Шлепнет, - понял он. - Шлепнет, как таракана на подоконнике. Через полчаса буду уже в морге. Ох, мать твою, ну и влип!" Он осторожно высунул голову из-за теплого железного борта броневика, чтобы определить, где прячется противник, и немедленно с противоположной стороны машины раздался выстрел. Змей молниеносно одернул голову до того, как инкассатор пальнул из своего укрытия, но пуля все равно оцарапала ему щеку. - Сука! - взвизгнул Змей, ничком бросился на дорогу и трижды быстро выстрелил в пространство под днищем фургона, надеясь ранить прятавшегося с другой стороны машины инкассатора в ноги. Никаких ног там не оказалось. Одна из трех выпущенных Змеем пуль продырявила колесо, и броневик тяжело осел на левую сторону. Змей почувствовал, что эта игра ему порядком надоела. Он настолько привык выигрывать всегда и везде, что это стало для него одним из непреложных правил любой игры. Но теперешний его партнер играл не по правилам - он не желал признавать превосходство Змея в чем бы то ни было, и впервые в жизни Змей растерялся. Впервые он понял, что остроносая пуля в свинцовой рубашке вполне может попасть не в чью-то, а в его собственную голову. Как сквозь вату до него доносился многоголосый вой автомобильных клаксонов, из развороченного кузова броневика лениво выползали серые клубы дыма. Чертова консервная банка и впрямь была сделана на совесть: она никак не хотела ни разваливаться на части, ни хотя бы гореть. Сдерживая дыхание, Змей осторожно двинулся вдоль борта в сторону кабины. Теперь уже не могло быть и речи о том, чтобы захватить деньги. Нужно было убираться подобру-поздорову, но Змею почемуто казалось, что его невидимый противник пытается ему в этом помешать. Его сердце билось в груди редкими судорожными толчками. Угол зрения вдруг уменьшился до узкого тоннеля между двумя стенами тьмы, но зато все, что находилось внутри этого тоннеля. Змей видел и воспринимал с предельной четкостью. До ближайшей из припаркованных у тротуара машин было не больше двух метров - расстояние одного стремительного прыжка, но Змей лучше кого бы то ни было знал, что пуля летит быстрее самого быстрого прыгуна. Выстроенные вдоль улицы автомобили все еще перекликались отвратительно высокими голосами, но Змей легко различил в этом шуме скрежет коробки передач и, оглянувшись, увидел, как серая "девятка" с открытым багажником задним ходом выбирается со стоянки. Узколицый Валек рвал когти. Его можно было понять, но от этого Змею не становилось легче. - Стой, сволочь! - надсадно заорал он и бросился к машине, с тоской ощущая, какая огромная - во всю ширину улицы - и незащищенная у него спина. Валек круто развернул "девятку", с грохотом задев бампером припаркованную у обочины "Волгу", и дал полный газ. Бежавший за ним Змей не менее круто свернул к тротуару. Ему повезло: инкассатор выстрелил в него как раз в это мгновение, и пуля прошла в нескольких сантиметрах от его головы. В следующую секунду Змей кувырком перекатился через багажник вишневого "Москвича", упал на четвереньки, больно ударившись коленом о бордюрный камень, и так, на четвереньках, нырнул за ствол ближайшего дерева. Еще одна пуля с неприятным щелчком ударила в ствол, осыпав Змея кусочками коры. Змей поднялся на ноги и, пригибаясь, бросился бежать. Инкассатор больше не стрелял: не то Змей был ему плохо виден, не то он решил, что его задача и так выполнена. "Правильное решение, - с горькой усмешкой подумал Змей, врываясь в набитый перепуганными людьми гастроном. - Бабки он отстоял, да еще и уложил при этом двоих нападавших. Теперь этому козлу выдадут премию. Да черт с ним, с этим сумасшедшим. Не надо мне его денег, унести бы ноги..." Покупатели шарахнулись от него в стороны. Снова завизжала какая-то баба. Не теряя времени, Змей перемахнул через прилавок, сшиб на пол кассовый аппарат, оттолкнул замешкавшуюся продавщицу и нырнул в дверь, которая вела в подсобное помещение. Перед ним оказался длинный коридор, в конце которого маячил заслоненный какой-то темной массой дневной свет. Змей бросился на этот свет, все еще сжимая в ладони пистолет. Из двери слева высунулся какой-то мордатый тип в темнозеленом костюме с золотыми пуговицами и кричащем галстуке поверх белоснежной рубашки - наверное, заведующий, - а справа возник амбал в грязной белой куртке и клеенчатом фартуке ниже колен. В правой руке этот громила сжимал здоровенный тесак с широким и темным, жирно лоснящимся лезвием. Змей успел разглядеть даже прилипшие к лезвию кусочки мяса. Морда у мясника была решительная и озверелая. Змей на бегу выпалил в потолок, и дорога тут же очистилась. Он выскочил на рампу, возле которой урчал на холостых оборотах продуктовый автофургон с распахнутой настежь задней дверью. На рампе стояло несколько ящиков с кефиром, и Змей краем глаза заметил улепетывающих со всех ног грузчиков. Из кабины высунулось недоумевающее лицо водителя. Змей спрыгнул с рампы и бросился к кабине, держа перед собой направленный на водителя пистолет. Водитель буквально на глазах позеленел, сделавшись похожим на лежалый труп, и послушно выбрался из кабины, так высоко задрав руки, что это выглядело даже смешно. Змей оттолкнул его и взобрался в кабину. Дверца захлопнулась за ним со второго раза. Он бросил пистолет на сиденье поверх каких-то накладных, воткнул передачу и резко тронул машину с места. В кузове с шумом обрушились какие-то ящики, треснуло, разбившись вдребезги, бутылочное стекло, позади матерно заорали в несколько глоток, но автофургон уже нырнул в кирпичный тоннель арки. Одна из болтающихся створок распахнутой задней двери с грохотом ударилась о стену, сорвалась с петель и упала на дорогу. Скрежетнув передним крылом о стену и своротив торчавшее на длинном кронштейне боковое зеркало, Змей вырулил на параллельную улицу и устремился прочь от места неудачного ограбления. Дизельный грузовик неохотно набирал скорость. Глянув в уцелевшее боковое зеркало, Змей обнаружил, что его лицо все еще скрыто трикотажной маской. Он содрал с головы вязаный шлем, прихватил им лежавший на сиденье пистолет, прижал оружие к рубашке и со всей возможной тщательностью протер ствол и рукоятку, уничтожая отпечатки своих пальцев. До сих пор ему не приходилось вступать в непосредственный контакт со следственными органами, и его отпечатков не было ни в одной картотеке. Такое положение вещей вполне устраивало Змея, и он хотел, чтобы оно сохранялось впредь. Вытерев пистолет, он снова швырнул его на сиденье, загнал машину во двор, заглушил двигатель, тщательно протер руль и рукоятку переключения передач, перевел дыхание и спокойно вылез из кабины. На детской площадке визжала ребятня, где-то тявкала комнатная собачонка, вечерний воздух казался золотым от предзакатного солнца. Змей с лязгом захлопнул дверцу грузовика, зачем-то пнул переднее колесо, засунул руки в карманы и неторопливо зашагал прочь, слегка припадая на ушибленную ногу.

Глава 2

Юрий Филатов вставил ключ в замочную скважину и дважды повернул его против часовой стрелки. Каждый поворот ключа сопровождался легким щелчком механизма. Замок здесь был особенный - не в смысле повышенной секретности или прочности ригеля, а просто потому, что его пружина издавала едва различимый звон всякий раз, когда в замке поворачивали ключ. Этот звон, похожий на звук невзначай задетой гитарной струны, Юрий помнил с детства, и теперь, услышав его, испытал приступ легкого головокружения, словно невзначай ступил на самый край крыши высотного здания. Он толкнул обитую потрескавшимся от времени дерматином дверь. Медные головки декоративных гвоздей, которыми был прибит дерматин, совсем потемнели, а кое-где были тронуты бледной зеленью окисла. Старые петли издали ноющий скрип. "Надо бы смазать", - рассеянно подумал Юрий и тут же забыл об этом. Сколько он себя помнил, в крохотной прихожей всегда царил полумрак. Темно здесь было и сейчас, и из этой темноты тянуло сухим теплом и тяжелым сладковатым запахом - не то ладана, не то восковых свечей, не то еще чего-то, имеющего непосредственное отношение к церкви. Втянув ноздрями этот приторный аромат непоправимой беды, Юрий непроизвольно вздрогнул, как от пощечины, и торопливо полез за сигаретами. - Горе-то какое, - нараспев проговорила, почти пропела у него за спиной соседка, у которой он взял ключ. - Да, - глухо сказал он, не донеся до рта сигарету. - Спасибо, тетя Маша. - Да за что спасибо-то? - все тем же причитающим голосом, резавшим слух Юрия, как битое стекло, сказала соседка. Она была пожилая, полненькая, сплошь седая, круглая и крепенькая, как колобок. - Ты, Юрик, если что, заходи. Приготовить там или прибраться... - Спасибо, - повторил Юрий, по-прежнему стоя к ней спиной. - А лучше женись, - посоветовала соседка. - Очень покойница убивалась, что ты по сию пору неженатый. Тридцать пять лет уже. Не заметишь, как старость подкрадется. А в старости одному - хуже нету. Стакан воды подать некому... Юрий снова вздрогнул - на этот раз так сильно, что словоохотливая соседка заметила его движение и спохватилась, что сболтнула лишнее. - Ну ступай, ступай, - торопливо сказала она. - Отдохни с дороги, рюмочку выпей.., помяни покойницу." В ее голосе послышались слезливые интонации. Торопливо кивнув на прощание, он шагнул в прихожую и закрыл за собой дверь. Язычок замка знакомо щелкнул. Прислонившись спиной к двери, Юрий наконец закурил и немного постоял, собираясь с мыслями. Вскоре его глаза привыкли к полумраку, и он без труда различил на стене слева пустую вешалку для одежды, самодельный обувной шкафчик в углу, а справа, на двери совмещенного санузла, - завешенное белой простыней овальное зеркало. Он мог бы и не смотреть по сторонам: все здесь было знакомо до боли, вот только на вешалке раньше висела одежда, а на зеркале, наоборот, ничего не висело, кроме того единственного раза, когда хоронили отца. Не глядя, он протянул в сторону левую руку и щелкнул старомодным черным выключателем. Под низким потолком тускло вспыхнул пыльный матовый плафон. В последнее время мама часто жаловалась на артрит. Ей трудно было поднимать руки, и пыль копилась на плафоне месяцами. Взгляд Юрия снова упал на закрытое простыней зеркало. Он взялся за угол простыни и медленно стянул ее на пол, открыв потускневшую от времени поверхность стекла. Юрий не знал, правильно ли поступает, снимая простыню, - он был не силен в тонкостях похоронного протокола, - но белая тряпка резала взгляд сильнее, чем причитания тети Маши. Там, откуда он только что приехал, никто не завешивал зеркал. Ребят просто клали в цинковые ящики и грузили в самолет - всех, кого удавалось найти. Иногда их закапывали в мерзлый каменистый грунт и, если была возможность, давали залп в воздух. А зеркала - нет, не завешивали. Да и не было там никаких зеркал... Он сделал шаг вперед, чуть не задев плечом вешалку и невольно представив, как намучились те, кто выносил из этой конуры тяжелый гроб. Это наверняка были чужие, совершенно посторонние люди - небритые щуплые мужики со стойким запахом водочного перегара, перекликающиеся сиплыми, слегка приглушенными из уважения к смерти голосами. Теперь он стоял прямо напротив зеркала и мог видеть себя почти в полный рост. Короткий ежик темных жестких, как проволока, волос, сильно тронутых ранней сединой на висках, выпуклый лоб, а на переносице, вокруг глаз и плотно сжатых губ залегли глубокие тени. Твердое лицо с квадратным подбородком, но не тяжелое, а вот именно твердое, мускулистое. Левое ухо оттопырено немного сильнее, чем правое, на лбу, как след падающей звезды в ночном небе, - тонкий белый шрам, наполовину скрытый волосами. Не красавец, но такие лица, как правило, нравятся женщинам. Под мешковатой матерчатой курткой угадываются широкие плечи, на правом плече ремень тощей сумки с пожитками, рука с сигаретой ни капельки не дрожит - струйка дыма течет кверху ровно, словно из дымохода в тихий морозный день. Глаза сумрачно поблескивают из затопленных тенью глазниц, уголки рта опущены: у человека, опоздавшего на похороны собственной матери, мало причин для веселья. Он отвернулся от зеркала и, прихрамывая, вошел в комнату. Здесь все осталось как раньше, за исключением запаха, который был здесь еще гуще, чем в прихожей, да того обстоятельства, что любимое мамино кресло напротив старенького телевизора было сдвинуто в сторону и втиснуто в узкую щель между столом и диваном - видимо, оно мешало установить гроб. Юрий огляделся. Так и есть: центр комнаты свободен, а вот и следы от ножек трех табуреток, на которых стоял гроб, глубоко впечатанные в вытертый ворс старого ковра... И запах, черт бы его побрал! Он рывком раздвинул ветхие от частой стирки шторы и со стуком открыл форточку. В широкий прямоугольный проем хлынул ледяной морозный воздух, показавшийся Юрию чистым и свежим, несмотря на выхлопные газы. Герань на подоконнике вздрогнула от порыва ледяного сквозняка, и Юрий отодвинул ее подальше от форточки, мимоходом заметив, что земля в горшке влажная, - видимо, тетя Маша заходила сюда с утра и полила цветы. Не задумываясь о том, что делает, он стряхнул пепел с сигареты в цветочный горшок и тут же, спохватившись, торопливо присыпал его землей, рассеянно вытерев испачканный палец о полу своей мешковатой куртки. Это было глупо, конечно, но комочек сигаретного пепла в мамином цветочном горшке выглядел кощунственно, словно Юрий всю жизнь ждал момента, когда можно будет без помех стряхивать пепел на корни герани и разбрасывать по углам окурки. Фарфоровая пепельница, выполненная в форме толстой синей рыбы с позолоченными плавниками и широко разинутым белым ртом, отыскалась на подоконнике в кухне. Она стояла здесь всегда - с тех пор, как ее в незапамятные времена подарили отцу сослуживцы. В ней всегда было полно окурков, но теперь она сияла чистотой, и Юрий раздавил в ней сигарету со смутным чувством вины. Он вернулся в комнату и наконец-то сбросил с плеча ремень сумки. Лежавший на дне сумки пистолет глухо брякнул о паркетный пол. - Я вернулся, - громко сказал Юрий. Пустая однокомнатная квартира ответила ему глухой ватной тишиной, которая поглотила его голос. Бренчавшее этажом выше неумелое пианино и время от времени раздававшийся негромкий металлический стук по трубам парового отопления только подчеркивали эту тишину. Юрий нарочито громко вжикнул "молнией" куртки и бросил осточертевшую хламиду на диван. Нужно было что-то делать с этой тишиной, разительно контрастировавшей со стремительным движением, все еще происходившим внутри его. Он все еще ехал, трясся по бездорожью на продырявленной пулями "Ниве", маялся в расковырянном прямыми попаданиями терминале аэропорта, ожидая разрешения на вылет и проклиная погоду, летел в содрогающейся от рева двигателей жестянке транспортного самолета и снова несся на машине, на сей раз по забитому транспортом четырехполосному шоссе, а потом по городу, по знакомым улицам и бульварам, уже зная, что безнадежно опоздал, но продолжая торопить и без того нарушающего все мыслимые правила и ограничения таксиста... Он подошел к телевизору и щелкнул клавишей. Пока старенький черно-белый "Рекорд" нагревался, Юрий сходил на кухню за пепельницей, вынул из кармана куртки сигарету и боком подсел к столу. Выдвинуть на прежнее место мамино кресло и сесть в него он почему-то не отважился. Темно-серый экран телевизора наконец осветился изнутри, и на нем, как на фотографии, постепенно проявилось изображение. На грязной, изрытой колесами и гусеницами обочине грунтовой дороги среди островков подтаявшего снега догорал, завалившись боком в канаву, грубо размалеванный камуфляжными пятнами подбитый БТР. Вокруг бродили хмурые небритые люди в пятнистых комбинезонах. У одного из них к поясу была пристегнута каска, и только по этой каске Юрий определил, что это свои. Звука почему-то не было, но Юрию с лихвой хватало изображения. Он бросил незакуренную сигарету на стол, вскочил и поспешно повернул старомодный переключатель программ. Здесь, судя по всему, шел какой-то боевик. Звука по-прежнему не было, а на экране какие-то потные люди хлестко лупили друг друга ногами, руками и различными твердыми и угловатыми предметами. Потом экран заполнило искаженное смертельным ужасом лицо с прижатым к щеке чуть пониже левого глаза кривым лезвием ножа. Сверкающее острие глубоко вдавилось в кожу, под ним выступила казавшаяся в черно-белом изображении темно-серой капля крови и тяжело скатилась по щеке, как невиданная кровавая слеза. "Совсем как меня, - подумал Юрий. - Тогда, в самом начале. Если бы не подоспел Сашка с ребятами... А может, было бы лучше, если бы они не подоспели?" Он выключил телевизор. Тишина и пустота снова навалились на него, словно только того и ждали. Он закурил, прихватил со стола пепельницу, поднял с пола сумку и отправился на кухню. Здесь он расстелил на столе газету, отыскал в шкафчике масленку, которой пользовалась мама, смазывая свою старенькую швейную машину, и, порывшись в сумке, вынул оттуда пистолет - громоздкий десятизарядный "маузер" с длинным стволом, округлой деревянной рукояткой и плоским магазином. Эту смертоубойную пушку он подобрал в развалинах кирпичного завода - просто не смог пройти мимо музейного экспоната. Когда он взял "экспонат" в руки, ствол его был еще теплым и от него остро разило пороховой гарью. В карманах прежнего владельца, лежавшего здесь же, задрав пыльную всклокоченную бороду, обнаружились две запасные обоймы. Юрий нащупал на дне сумки обоймы и отложил их в сторонку. Пистолет не нуждался в чистке, но это было по крайней мере хоть какое-то занятие, дававшее ему ощущение реальности собственного существования. Сноровисто разбирая и смазывая пистолет, Юрий впервые задумался о том, чем ему теперь заняться. Заново собрав пистолет, он отложил его на край газеты и снова полез в сумку. Небрежно отодвинув в сторону две пары белья и пакет с туалетными принадлежностями, он вынул и разложил на столе все свои сокровища: орден Красной Звезды, две медали, мятые полевые погоны с тремя облупившимися зелеными звездочками и тощий конверт из черной пергаментной бумаги. Он открыл клапан конверта, и из него выскользнуло с десяток фотографий, сделанных кодаковской "мыльницей". Рыжая земля, серый снег, пыльные развалины, пятнистая броня, дымное небо, бронежилеты, камуфляж, молодые смеющиеся лица... Стоп, а это кто? Вот уже и имена начали забываться... Как погиб, помню, а вот как его звали - забыл... Он жадно курил, бережно перебирая фотографии. Среди них была фотография мамы, и он не стал класть ее отдельно от остальных. Почти все эти люди уже умерли, а при жизни они были ему так же близки, как мама, хотя время его знакомства с ними порой исчислялось даже не днями, а часами и минутами. Фотографии его последнего взвода, на восемьдесят процентов состоявшего из новобранцев, здесь не было. Они просто не успели сфотографироваться. Их привезли вечером и сразу же бросили в бой, в кровавое пыльное месиво кирпичного завода, а наутро от взвода остались только командир, старший лейтенант Филатов, да пара сержантов-старослужащих, которые на себе вытащили его из руин - один тащил, а другой прикрывал огнем. Какие уж тут фотографии... Окурок обжег ему губы, и Юрий не глядя сунул его в пепельницу. Смерть мамы была для него потрясением, ею она как-то блекла по сравнению с тем, что он пережил тогда, глядя, как один за другим умирают вчерашние школьники, которых он не сумел сберечь. Наверное, думать так было грешно, но Юрий нуждался во времени. Ему было необходимо немного отойти, оттаять, чтобы, кроме огромной вины, ощутить еще и обыкновенное человеческое горе. ...Через месяц после того штурма, когда Юрий уже начал вприпрыжку передвигаться по госпиталю, опираясь на костыли, в провонявшем медикаментами коридоре ему вдруг встретилось смутно знакомое лицо. Чуть выше этого лица красовалась марлевая повязка, из фасона которой можно было заключить, что у лица повреждено правое ухо, а ниже имела место госпитальная пижама с белоснежным воротничком. Все эти аксессуары помешали Юрию узнать обладателя лица, и он наверняка прошел бы мимо, если бы тот не окликнул его сам. - О! - радостно, но с оттенком превосходства, вы дававшим в нем старшего офицера, воскликнул этот полузнакомый человек. - Здорово, старлей! Жив? - Здравия желаю, - осторожно ответил Юрий, пытаясь припомнить, кто это. - Жив. - Ну вот, а ты боялся! - жизнерадостно воскликнул его собеседник, и тогда Юрий вспомнил его. Была ночь, в развалинах что-то чадно горело, дымное небо было перечеркнуто светящимися пунктирами трассирующих пуль, время от времени где-то совсем близко ухали взрывы. Вспышки освещали стальные полушария касок и запрокинутые кверху полудетские лица с тревожно поблескивающими глазами и приоткрытыми от напряжения ртами. Они ловили каждое слово происходившего тогда разговора, который, собственно, вовсе не был разговором, потому что господин подполковник разговаривать не желал - он желал орать, распоряжаться и отдавать приказы, в которых тупой свинской паники было гораздо больше, чем здравого смысла. "Здесь командую я! - орал подполковник, которого Юрий видел впервые в жизни. - И я не позволю вам прятаться за чужие спины, то-ва-рищ старший лейтенант! Ни вам, ни вашим солдатам! Здесь нет новобранцев, то-ва-рищ старший лейтенант, здесь есть взвод десантников, и вы выполните свой долг, даже если мне придется расстрелять вас на месте! Это я решаю, что имеет смысл, а что не имеет! Я! А не вы! Выполняйте приказание!" Половина взвода погибла сразу же, угодив под кинжальный фланговый огонь. С другого фланга бил снайпер. У этого гада, похоже, был инфракрасный прицел, потому что он почти не мазал, а потом они подтащили минометы, и идти было нельзя уже не только вперед, но и назад. Утром, когда его волокли на плащ-палатке, Юрий все смотрел по сторонам, думая увидеть тело геройски погибшего на боевом посту подполковника, но так и не увидел. - Здравия желаю, товарищ подполковник, - медленно сказал он, почти не слыша собственного голоса из-за шума в ушах. Звук был такой, словно Юрий поднес к каждому уху по здоровенной раковине, чтобы, как в детстве, "послушать море". Дневной свет внезапно начал меркнуть, и Юрий испугался, что вот-вот потеряет сознание, но ничего подобного с ним не произошло: он по-прежнему четко видел лицо подполковника, только словно бы в сумерках... - Полковник, старлей, - благожелательно улыбаясь, поправил его бывший подполковник. - Уже полковник. - Виноват, товарищ полковник, - сказал Юрий. - Поздравляю. - А ты еще не капитан? - Нет, - ответил он, - ;: вряд ли когда-нибудь им стану. - Что так? - Да так, - сказал Юрий, перенося вес на здоровую ногу и отставляя к стене правый костыль. Он не осознавал, что собирается сделать, и немного удивился, когда свежеиспеченный полковник, схватившись обеими руками за физиономию, вдруг спиной вперед полетел по коридору, сшиб каталку с разложенными для утреннего приема лекарств таблетками и рухнул на пол, выплевывая зубы и обильно окропляя все вокруг кровью. Правый кулак у Юрия почему-то онемел, и, поднеся его к лицу, он с недоумением уставился на свежие ссадины, украшавшие костяшки пальцев. Дело спустили на тормозах, хотя у полковника оказались выбиты три зуба и сломана челюсть. Юрий подозревал, что к этому приложил руку сам командующий группировкой, но выяснять подробности он не стал: просто написал рапорт под диктовку командира полка, получил расчет и стал ждать выписки из госпиталя. А потом как гром с ясного неба пришла телеграмма. Он сделал невозможное, пытаясь успеть хотя бы на похороны, и все равно опоздал. И вот теперь ему нужно решать, как жить дальше. Старые фотографии не могли ничего посоветовать. Юрий отодвинул их и подошел к окну. За окном опять мело, словно зима даже не думала кончаться. Был конец февраля, и до перестрелки возле подорванного банковского броневика оставалось почти полгода.

***
По мере того как полные бутылки становились пустыми и одна за другой перекочевывали со стола в угол возле мусорной корзины, разговор все более утрачивал деловое направление и вполне естественным путем перешел на гораздо более интересные темы. Постепенно участники импровизированного застолья пришли к логичному выводу, что ничто человеческое им не чуждо, и немедленно словно сама собой родилась блестящая в своей простоте идея: позвонить девочкам. "Пока мы все тут не заснули на хрен", - резонно заметил кто-то, и все расхохотались, потому что директор Мытищинского филиала Володя Воробейчик, оказывается, уже спал, уронив горбоносую физиономию рядом с блюдом с закуской. Воробейчика разогнули и положили на диван, но тут же вспомнили про девочек и перетащили выбывшего из игры директора филиала в угол, где стояли пустые бутылки, два раза уронив его по дороге. Воробейчик при этом так и не проснулся, лишь промычал что-то нечленораздельное: кажется, грозился всех уволить с волчьим билетом. Это вызвало новый взрыв изрядно подогретого алкоголем веселья, и Володю уронили в третий раз, так что пустые бутылки с грохотом и звоном раскатились по всему кабинету. - Какая потеря для молодого российского бизнеса, - с пьяной грустью сказал Арцыбашев, стоя над Воробейником с полным фужером в руке и обильно проливая себе на брюки кристально чистый "абсолют". - Дорогие россияне! - внезапно вдохновившись, медленно произнес он квакающим голосом, сильно растягивая гласные и старательно тараща глаза. - Сегодня мы провожаем в последний путь нашего боевого товарища - Владимира Абрамовича Воробейчика, который на протяжении всей своей биографии служил эталоном честного российского - я подчеркиваю: российского! - бизнесмена. Побольше бы нам таких россиян... Понимаешь, - добавил он после короткой паузы, и все опять расхохотались. "Эталонный россиянин" Владимир Абрамович пошлепал губами, повернулся на бок, звеня бутылками, обнял мусорную корзину и затих, мирно посапывая. Арцыбашев отхлебнул из фужера и поставил его на край стола. Он чувствовал, что пить ему больше не следует - если, конечно, он не хочет провести ночь на полу собственного офиса в обнимку с Воробейчиком. В сущности, это было бы не так уж и плохо, но Евгений Арцыбашев знал, что сном на полу рядом с мусорной корзиной дело вряд ли ограничится: выпив лишнего, он попадал во власть какого-то мелкого демона, гнездившегося в самом темном уголке его души. У демона был скверный характер и богатая фантазия, что приводило к довольно печальным последствиям. Было время, когда Арцыбашев всерьез собирался обратиться к психиатру, но в конце концов силы разума возобладали, и он научился ограничивать себя в спиртном. Правда, в прочном сосуде его железной воли кое-где имелись незаметные глазу трещинки, сквозь которые время от времени просачивалось немного "абсолюта", но по сравнению с тем, что случалось раньше, это были сущие пустяки. Он поднес сигарету к губам и вдруг обнаружил, что в руке у него уже не сигарета, а трубка сотового телефона. Слева его толкали под локоть, а справа азартно шептали: "Ну давай, звони, чего ты! Номер забыл, что ли?" "Точно, - подумал Евгений, - на сегодня хватит. Я уже не в фокусе. Еще рюмка, и я ни за что не отвечаю". - Куда звонить? - переспросил он. - Да бабам же, куда же еще! - проскандировали присутствующие чуть ли не хором. Арцыбашев аккуратно положил трубку на край стола рядом со своим фужером и выпрямился. - Не понял, - сказал он неприятным голосом. - За кого меня тут держат? Я вам что - уличный сутенер? Швейцар в борделе? Все заткнулись и как по команде уставились на него. Веселья как не бывало, лишь Мишенька Бурляев, который соображал медленнее всех и, по слухам, был бисексуалом, неуверенно улыбался, надеясь, видимо, что хозяин шутит. "Несу, - подумал Арцыбашев. - Ох, несу! Зря я это. Тоже мне, Наполеон недоделанный... Они, конечно, козлы, но мне с ними еще работать и работать". Улыбка Бурляева подсказала ему выход. Евгений снова взял со стола телефон и, тыча им в пространство перед собой, обиженно заявил: - Могли бы хоть номер набрать, между прочим! Присутствующие облегченно рассмеялись. Кто-то настучал на клавиатуре номер и вернул ему трубку. Арцыбашев покрутил головой, изображая комичное негодование, и не спеша поднес трубку к уху. - Алло, я слушаю, - произнес в трубке молодой женский голос - видимо, уже не в первый раз. - Здравствуй, лапа, - с ходу беря привычный в таких случаях тон, проворковал Арцыбашев. - Нас тут шестеро, - он покосился на Воробейчика, - пардон, пятеро мужиков, и все изнывают без женской ласки. Нельзя ли нам какнибудь помочь? - проспись, козел, - холодно посоветовал ему все тот же голосок. - Это вокзал, а не бордель. Арцыбашев уронил руку с трубкой вдоль тела и обвел укоризненным взором давящихся от хохота собутыльников. - Девушка велела передать, что вы козлы, - печально сказал он. Лицо у него совсем онемело, а язык едва ворочался. Он снова подумал, что пить больше не следует ни в коем случае - даже из женской туфельки. "Особенно из туфельки, - поправил он себя. - С этими тварями надо держать ухо востро, иначе проснешься в чем мать родила". Кто-то уже звонил по телефону, разыскивая девочек по вызову. Задача была довольно сложная ввиду позднего часа. В одном месте им сказали, что все девочки уже в разгоне, в другом, услышав, что требуется пять особ женского пола, сразу бросили трубку, вообразив, по всей видимости, невесть что, и только четвертая по счету попытка увенчалась успехом. Девочки прибыли через полчаса. Самой старшей из них было никак не меньше тридцати пяти, а младшая на вид едва-едва дотягивала до шестнадцати. Все пятеро здорово смахивали на дешевых привокзальных шлюх, но цену заломили такую, что видавший виды Арцыбашев в некотором удивлении задрал кверху правую бровь. Впрочем, торговаться он не стал, поскольку уважал деловую хватку во всех ее проявлениях. Девицы верно оценили ситуацию, сопоставив обстановку офиса с состоянием клиентов, и Евгений молча распахнул бумажник навстречу этим юным (и не очень юным) варваркам, проигнорировав слабые протесты своих коллег и собутыльников. За это коллеги и собутыльники уступили ему сомнительную честь воспользоваться прелестями самой молодой из представительниц древнейшей профессии. Арцыбашев не ждал от нее многого, но девочка оказалась умелой, и он неожиданно для себя получил настоящее удовольствие. Разошлись уже под утро, в третьем часу. Арцыбашев запер офис вместе с дрыхнувшим в углу Воробейчиком, которого так и не удалось растолкать, и последним спустился в вестибюль. Сонно моргающий охранник выпустил его на улицу, в душистую предутреннюю прохладу майской ночи. Арцыбашев зажег сигарету и немного постоял на крыльце, неторопливо покуривая и слегка покачиваясь от усталости и хмеля. Ночной воздух отчетливо пах молодой листвой, хот-догами и выхлопными газами, фасады зданий и тротуар были залиты мягким розовато-оранжевым светом фонарей повышенной интенсивности и лихорадочным разноцветьем реклам. Мимо проносились машины, по выложенным фигурной плиткой тротуарам, шаркая подошвами, переговариваясь и смеясь, бродили какие-то люди, и Арцыбашев снова, в который уже раз, подумал, что Москва сильно изменилась в последние годы, а главное, совершенно перестала спать. Откуда-то доносилась музыка, и даже стоявшая на противоположной стороне дороги патрульная машина казалась просто лакированной игрушкой. Арцыбашев спустился с крыльца, стараясь ступать твердо и двигаться строго по прямой - не потому, что боялся милиции, а потому, что старался убедить себя самого в том, что не потерял способности передвигаться. Его "ягуар" стоял чуть поодаль, хищно прижавшись к бровке тротуара и сияя отраженным светом фонарей. Евгений опустился на сиденье и позволил обтянутой натуральной кожей пенистой резине заботливо обхватить его сзади и с боков. Его неизменно забавляло это ощущение потери веса, возникавшее всякий раз, когда он садился за руль своего автомобиля. В голове у него все-таки основательно шумело, перед глазами плыло и даже, кажется, двоилось. Вызванная алкоголем эйфория стала постепенно проходить, сменяясь сухостью во рту, легкой тошнотой и пока что вполне терпимой головной болью. "Вот именно, пока что, - с вялым неудовольствием подумал Арцыбашев. - Так это я еще пьяный. А вот что будет, когда протрезвею... Однако до дому мне в таком виде не доехать, это факт". Приняв решение, он запустил двигатель и включил фары. Приборная панель загорелась мягким зеленоватым светом. Трогаясь с места, Евгений ухитрился дважды заглушить мотор, слишком резко бросив сцепление, а потом едва не угодил под огромный, размером с небольшой грузовик, "шевроле ;"- пикап, который обогнул его, возмущенно рявкнув клаксоном. Арцыбашев вяло выматерился ему вслед, но тут же сокрушенно покивал головой: он был пьян. Стоянка такси показалась через два квартала - именно там, где ей и положено было находиться. Евгений чуть было не проехал мимо, находясь в полудремотном состоянии, но как-то ухитрился вовремя встрепенуться, свернуть к обочине и даже довольно ловко пристроиться в хвост последней в очереди машине, почти ничего не разбив, если не считать передней фары своего "ягуара" и заднего фонаря таксопарковской "Волги". Таксист, разумеется, немедленно выскочил из машины и устремился к виновнику происшествия, изливая свое огорчение в потоках бессвязной брани. Спустя мгновение Евгений, резко тряхнув головой, вернулся к реальности и с удивлением обнаружил, что, оказывается, успел задремать и даже просмотреть коротенький сон про таксиста, который на самом деле даже не думал бегать и браниться, а только-только начал выбираться из своей машины. При этом он, казалось, никуда не спешил и вообще вел себя довольно нетипично: Арцыбашев почему-то считал, что в подобной ситуации московские таксисты - да и не только московские, пожалуй, - поступают немного иначе. Таксист, высокий и широкоплечий малый примерно одного с Арцыбашевым возраста, неторопливо захлопнул дверцу своей "Волги" и так же неторопливо двинулся к сидевшему за рулем "ягуара" Евгению. На ходу он слегка прихрамывал - возможно, у него была повреждена нога, а может быть, он ее просто отсидел, поджидая пассажира. Приблизившись вплотную, он небрежно облокотился о крышу "ягуара", наклонился к открытому окну и довольно миролюбиво, хотя и с оттенком раздражения, лаконично поинтересовался: - Ну? - Извини, командир, - неожиданно для себя самого глупо хихикнув, сказал Арцыбашев. - Нарезался до.., до упора, в общем, нарезался. Домой не подбросишь? - Гм, - сказал таксист. Этот парень явно не заканчивал курсов ораторского мастерства - даже краткосрочных. - Вот, - сказал Арцыбашев, протягивая в окно ком мятых зеленых бумажек, - тут тебе и на ремонт хватит, и на все... Подбросишь? Таксист расправил деньги на большой ладони, раздвинул их веером, пересчитал, повернувшись к свету, положил несколько купюр в карман, а остальное протянул обратно. - Забери, - сказал он. - Проспишься - все волосы на заднице повыдергиваешь. На эти бабки новую "Волгу" можно купить. Давай, двигайся. - Вот и купил бы, - проворчал Арцыбашев, убирая деньги в бумажник и с трудом переползая на пассажирское место. - На запчасти. Я тут частенько проезжаю... Что за черт? Не машина, а медвежий капкан... - У тебя штанина за рычаг зацепилась, - сказал таксист, терпеливо стоявший у открытой дверцы и наблюдавший за возней Арцыбашева. В интонации, с которой он это произнес, Евгению почудилось что-то смутно знакомое. Впрочем, это наверняка была навеянная парами алкоголя иллюзия - знакомых таксистов у Арцыбашева сроду не водилось. - Сам вижу, - буркнул он, сдергивая задравшуюся почти до колена штанину с рычага переключения скоростей. - А хорошо, что мы не пауки какие-нибудь! У нас всего четыре конечности, и то за все подряд цепляемся, а у них - целых шесть... - Восемь, - поправил таксист, садясь за руль и подавая машину назад. "Ягуар" с негромким скрежетом отцепился от заднего бампера "Волги", звякнуло потревоженное стекло. - Ну восемь.., - не стал спорить Арцыбашев. - А ты откуда такой грамотный? - Из сто двадцать третьей средней школы, - рассеянно ответил таксист, переключая передачу и выезжая со стоянки. - Чего?! Так я же тоже из сто двадцать третьей! Почему тогда ты про паука знаешь, а я нет? Таксист неопределенно хрюкнул, пожал одним плечом и сказал: - Потому, что я на зоологии ушами не хлопал. - А я, выходит, хлопал? - А ты девочкам записочки писал.., с непристойными предложениями. Причем, насколько я помню, многие отвечали тебе взаимностью. Так что в конечном итоге это еще вопрос, кто из нас хлопал ушами, а кто не хлопал. - Однако, - после паузы сказал Арцыбашев, стремительно трезвея. - А ты-то откуда знаешь, кому я что писал и кто чем мне отвечал? - А у тебя это на морде написано, - спокойно ответил таксист. - Большими буквами. - А ну стой, - сдавленным голосом потребовал Арцыбашев и выхватил из кармана пистолет - точнее, хотел выхватить, но чертова железяка зацепилась, застряла, и ее пришлось выколупывать по частям. "Да что же это, - с чувством, близким к панике, подумал он. - Что же это у меня сегодня все цепляется?" - Стою, - покладисто откликнулся таксист, принял вправо и остановился. - Только учти, что здесь остановка запрещена. - А ты включи аварийную сигнализацию, - посоветовал Арцыбашев. Ему наконец удалось высвободить пистолет, и он поспешно направил его на таксиста. - Быстро говори, кто тебя послал. А главное - зачем? - С предохранителя сними, недотыкомка, - сказал таксист, и в его голосе Евгению снова почудилось что-то до боли знакомое. - Раньше ты не был таким нервным. Эх, ты, Цыба - вяленая рыба... - Блин, - сказал Арцыбашев и опустил пистолет. Так его никто не называл уже очень давно. Если быть точным - восемнадцать лет без какого-нибудь месяца... - Блин, на фиг, - растерянно повторил он. - То-то же я смотрю... - Смотрит он, - передразнил таксист. - Взгляд со дна бутылки... Ну, и что тебе оттуда видно? Арцыбашев протянул руку и включил потолочный плафон, хотя в этом уже не было нужды. Голос, интонации, манера речи - все это было знакомо черт знает с каких пор, и теперь он удивлялся лишь одному: как это он не узнал этого человека сразу. "От неожиданности, не иначе, - подумал он. - Кто же мог предположить, что его занесет за баранку такси? Эх, жизнь..." Слабенький желтушный свет выхватил из темноты твердое лицо с насмешливо сжатыми губами, хитро прищуренные глаза и подбородок, который за прошедшие восемнадцать лет окончательно приобрел квадратную форму, которой так завидовал немного субтильный Цыба во времена счастливого отрочества и сексуально озабоченной юности. Конечно, в этом лице многое изменилось. Время не щадит никого. Вот и виски поседели, и на лбу какой-то шрам.., наверное, попал в аварию или пьяный седок чем-нибудь засветил.., таксист в Москве - это же камикадзе, смертник, сорвиголова без инстинкта самосохранения... Взгляд Арцыбашева торопливо скользнул по оставленным временем меткам и сразу же перестал их замечать, целиком сосредоточившись на том, что было знакомо с детства и теперь вызывало едва ли не умиление. - Чтоб я сдох, - сказал он. - Юрка. Филарет, неужели ты? Чтоб я сдох! - Ага, - рассмеявшись, воскликнул Юрий Филатов, - узнал, Рокфеллер! А я-то думаю: зажрался Цыба, на "ягуаре" ездит, своих не узнает.., баксов насовал полные карманы. Кстати, на, забери свою капусту, я не банкир, со знакомых не беру. - Да пошел ты!.. - радостно отмахнулся Арцыбашев. - Тоже мне, гордец из таксомоторного парка... Что ты мне суешь эти фантики? Терпеть не могу этих препирательств из-за трех копеек. Дай хоть посмотреть на тебя, чучело! - Смотри, - разрешил Филатов, снова запуская двигатель. - Только давай все-таки куда-нибудь ехать, а то мое корыто на стоянке разберут к чертовой матери... У тебя адрес прежний? - С-час, - язвительно сказал Арцыбашев. - Нам ли, Рокфеллерам, ютиться по хрущевкам? Нам, Рокфеллерам, подавай апартаменты! - Фу-ты, ну-ты, - сказал Филатов, и "ягуар" с разбитой фарой, оторвавшись от бровки тротуара, нырнул в транспортный поток, сразу потерявшись в нем, как брошенный в речку камешек.

Глава 3

Лена Арцыбашева отложила иллюстрированный дамский журнал, закурила длинную коричневую сигарету и с сомнением покосилась на огромный плоский экран выключенного телевизора. Смотреть белиберду, которой с утра до поздней ночи были забиты все до единого каналы, совершенно не хотелось. Она вспомнила, как радовалась, когда ее Цыба (в мыслях она частенько называла мужа старым школьным прозвищем) одним из первых среди знакомых купил систему спутникового телевидения. Она долго сохраняла способность радоваться блестящим игрушкам: новым автомобилям, манто, бриллиантовым серьгам, - но теперь, судя по всему, колодец ее радости окончательно высох, и оставалось лишь сожалеть о том, что вода из него была вылита на бесплодную почву никому не нужных приобретений. Даже зависть холодных расчетливых сук, которых она была вынуждена называть своими подругами, больше не радовала Лену. Она устала нападать и защищаться - похоже было на то, что защитный панцирь, на поддержание которого в постоянной боевой готовности уходило столько сил и времени, высосал ее досуха, превратившись в пустую оболочку наподобие рыцарских доспехов, что стояли на специальной подставке справа от камина. Доспехи приволок откуда-то охочий до старомодной роскоши Цыба, и теперь Лена была вынуждена каждый божий день любоваться жестяным болваном, державшим в правой руке длиннющее копье, все время норовившее вывалиться из захвата и треснуть кого-нибудь по макушке, а левой опиравшимся на двуручный меч с волнистым лезвием. Однажды кто-то из гостей, сверх меры набравшись бурбону, споткнулся об этот меч, безнадежно испортил брюки и глубоко порезал ногу. После этого Цыба, вздыхая и тихо матерясь сквозь зубы, завернул дурацкую железяку в плотный брезент и увез куда-то, где меч аккуратно затупили, так что теперь им в лучшем случае можно было расколоть сухое сосновое полено, если бы кому-нибудь взбрела в голову такая дикая мысль - колоть дрова двуручным мечом, да еще в набитой антиквариатом квартире... Старомодные напольные часы в футляре черного дерева вдруг ожили, захрипели и принялись размеренно отбивать удары. У часов был глубокий, раскатистый медный бас, проникавший во все уголки огромной квартиры. Через месяц после того, как Цыба приобрел эти часы, Лена настояла на том, чтобы дверь ее спальни уплотнили дополнительными прокладками, но чертов механизм все равно будил ее по ночам, и она сотни раз клятвенно обещала себе и мужу, что когда-нибудь доберется до зловредного раритета, вооружившись молотком. Цыба в ответ на эти угрозы только улыбался: часы стоили бешеных денег, и он не понимал, как такая ценная вещь может вызывать у кого-то раздражение. Банкир Арцыбашев не признавал бунтов и ультиматумов. Он мягко, но уверенно гнул какую-то свою линию, и только совсем недавно Лена как-то сразу вдруг поняла, в чем эта линия заключается: Цыба привык платить только за то, чем мог безраздельно владеть, и вещь, за которую было заплачено, целиком и полностью переходила в его собственность. Много лет он беспрекословно оплачивал каждую ее прихоть, каждый каприз, и теперь, следуя собственной логике, полагал ее своей вещью, наподобие телевизора или этих идиотских доспехов. Это было даже не возмутительно - это было просто-напросто смешно, но Лена не смеялась. До нее вдруг дошло, что бороться надо было раньше, а теперь на это уже не было ни сил, ни желания. Да и за что, спрашивается, ей нужно было бороться? За право быть нищей? За счастье всю жизнь горбатиться у станка или в конторе? Да и кто ее примет на работу - изнеженную, привыкшую спать до полудня, ничего и никогда толком не умевшую и давно позабывшую то немногое, что когда-то умела? Сделав это открытие, она люто возненавидела мужа и ненавидела его очень долго - целый месяц, а может быть, даже полтора. Потом ей вдруг сделалось все равно - она пережила свою ненависть, переросла ее, как дети перерастают ветрянку и корь. Умный Цыба все понял и ни словом, ни взглядом не показал, что осознает свою власть над женой. Если он и торжествовал по поводу одержанной победы, то делал это наедине с собой или со своими приятелями. Лена не пыталась выяснить, сплетничает ли он о ней за бутылкой или в компании наемных шлюх - ей было наплевать. Она знала, что у мужа есть пистолет, и полагала, что когда-нибудь окончательно созреет для того, чтобы взять его в руки. Надо только посильнее напиться, и тогда наутро она проснется вдовой или не проснется вообще. И то и другое было, что называется, полбеды - той самой беды, с которой она жила сейчас. Пробив двенадцать, часы наконец замолчали. Правда, их громкое, с металлическим подголоском тиканье все равно разносилось по всей квартире, но оно было настолько привычным, что давно стало частью тишины. Лена откинулась на спинку дивана, положила босые ноги на журнальный столик и выпустила в далекий, украшенный затейливой лепниной потолок длинную струю дыма. Ноги у нее были великолепные - длинные и стройные, и вообще она считала, что для своих тридцати пяти лет очень неплохо выглядит. Это было действительно так, и она часто с легкой грустью думала, что хорошо выглядеть - ее основная работа. Она была вещью Арцыбашева, и Цыба не мог себе позволить испытывать из-за нее неловкость перед деловыми партнерами, коллегами и просто собутыльниками. Он хотел гордиться своей вещью, и он мог ею гордиться, хотя и свалял когда-то дурака, женившись на сверстнице. Жениться на сверстнице - это было недостаточно "круто". Приятели Цыбы, если уж вообще шли на такой рискованный шаг, как свадьба, выбирали невест на десять-пятнадцать лет моложе и на полметра выше себя. Правда, Цыба женился на Лене уже давненько, в те легендарные времена, когда был еще гол как сокол, но он до сих пор баловал ее и изо всех сил маневрировал, чтобы избежать не то что развода, но даже и разговора о нем. Из этого следовал один-единственный вывод: Арцыбашев, пусть очень своеобразно, продолжал любить ее все эти годы. Лена улыбнулась и сделала еще одну затяжку, такую глубокую, что закружилась голова. Любил... Это все-таки было не совсем то слово. Просто Цыба был верен своим вещам до тех пор, пока они были верны ему.., и до тех пор, пока ктонибудь не говорил ему, что было бы очень "круто" (одному Богу известно, с какой силой Лена ненавидела это словечко) приобрести, например, новый телевизор "Сони" взамен старенького "Рубина". Что касалось Лены, то ей отправка на свалку пока что не грозила. Это читалось в призывных взглядах мужиков и змеином шипении баб на светских раутах и дружеских попойках. Владеть Леной Арцыбашевой - это было, черт подери, по-настоящему круто, и знакомые мужчины не раз в той или иной форме ставили ее в известность об этом обстоятельстве. Лена положила тлеющий окурок в пепельницу. Ей хотелось сразу ясе закурить снова, но об этом не могло быть и речи: она была уже не в том возрасте, когда можно безнаказанно шутить со здоровьем. Она боялась вовсе не рака легких или инфаркта. Неотвратимый и безжалостный процесс старения был куда страшнее, и Лена не испытывала ни малейшего желания его ускорять. Когда лицо пожелтеет и сморщится, а шея обвиснет некрасивыми черепашьими складками, она в два счета окажется не у дел. И что тогда? Конечно, у нее был свой банковский счет, но предусмотрительный Цыба делал все, чтобы этот счет не вырос до сколько-нибудь значительных размеров. Это были деньги на черный день, но при теперешнем уровне потребностей их хватило бы Лене разве что на булавки. Она была вынуждена держаться за Цыбу обеими руками и содержать свою внешность в идеальном порядке. Строго говоря, ей вообще не следовало курить, но если отказать себе в этом последнем удовольствии, что же останется? Вздохнув, она сбросила ноги со столика, сунула их в домашние туфли, поднялась с дивана и распахнула дверь на балкон. На балконе стоял легкий дачный столик с двумя стульями. Здесь мог бы стоять десяток таких столов, и еще хватило бы места для того, чтобы немного потанцевать, но стол был один, и это было хорошо. Цветы в гипсовых вазах уже взошли и уверенно поднимали кверху свои зеленые головки, похожие на диковинные пули. Четырьмя этажами ниже шумела улица. Постукивая каблучками по каменным плиткам, Лена подошла к перилам, облокотилась на них и посмотрела вниз. Четырехэтажная пропасть, как всегда, властно поманила ее, предлагая отправиться в полет. Кто-то когда-то сказал Лене, что, если верить теории вероятности, существует ничтожный, но вполне обоснованный математически, а следовательно, реальный шанс, упав с балкона, полететь не вниз, на мостовую, а вверх, к облакам, из чего она сделала простой и логичный вывод: либо теория вероятности - чушь собачья, либо ее собеседник - дурак, и не просто дурак, а пьяный дурак. Черный "ягуар" Арцыбашева стоял на своем обычном месте, и даже отсюда, сверху, было хорошо видно, что у него недостает фары. Судя по тому, что Цыба еще не проснулся, и по виду машины, ночка была весь пая и закончилась ближе к утру. Лена ничего не имела против, поскольку чувствовала себя тем лучше, чем реже виделась с мужем. "Странно, - вдруг подумала она. - Как же все это вышло? Ведь не в магазине же он меня купил, я же за него сама пошла. Столько лет отмахивалась, как от комара, а потом взяла и вышла. От тоски, что ли? От скуки? Да не правда это, не было мне тогда ни тоскливо, ни скучно. И богатым он тогда не был, так что в меркантильности меня тоже не обвинишь... Тогда почему? Только не надо про это.., про любовь. Не надо. Предметам домашнего обихода про любовь думать не положено". Сигареты почему-то оказались в кармане халата. Лена совершенно не помнила, как положила их в карман, Ведь она совсем не собиралась выкуривать вторую сигарету подряд. Но тем не менее... Глаза боятся, а руки творят, что хотят. Вот и зажигалка здесь же. Она нервно закурила и боком присела за столик. Пластиковый столик, круглые сутки стоявший на балконе над оживленной улицей, должен был быть неимоверно грязен, но его поверхность сияла первозданной чистотой. Лену это совсем не удивляло. Ей и в голову не могло прийти, что может быть как-то иначе. Вот если бы стол был грязным, тогда она непременно удивилась бы, а вслед за ней удивилась бы прислуга, обнаружив, что ее работа в доме Арцыбашевых внезапно и бесславно закончилась. Чистота являлась одним из непременных условий существования Лены Арцыбашевой, таким же естественным и само собой разумеющимся, как дыхание. Стоило ей сесть, как на балконе неизвестно откуда бесшумно возникла прислуга и поставила у локтя хозяйки отмытую до скрипа пепельницу. - Доброе утро, Елена Павловна, - прошелестела она. - Доброе утро, Зина, - ответила Лена. - Принесите мне чашечку кофе, если это вас не затруднит. - Одну секунду. Прислуга исчезла и через пару минут вернулась с серебряным подносом, на котором стояло все, что в этом доме подразумевалось под словами "чашечка кофе". Несколько секунд Лена колебалась, выбирая между сливками и коньяком, потом долила в чашку сливок, а коньяк выпила залпом, как лекарство. Стоявшая поодаль Зина при этом едва заметно вздрогнула, но, разумеется, ничего не сказала. - Идите, Зина, идите, - не оборачиваясь, сказала Елена слегка перехваченным от коньяка голосом. Прислуга исчезла так же бесшумно, как появилась. Лена пила кофе мелкими глотками, перемежая их глубокими затяжками и подолгу задерживая дым в легких. Коньяк горел в желудке, как маленькое солнце, распространяя по всему телу сухой мягкий жар. Утренней хандры как не бывало. Редкие и тяжелые удары пульса отдавались в низу живота, вызывая там давно забытое приятное возбуждение. Лена опустила вниз левую руку и медленно провела ею от колена к бедру, содрогнувшись от внезапного сладкого спазма. "Ого, - подумала она. - Что-то будет. Что-то непременно случится". Она свято верила в приметы и предчувствия, при этом отдавая себе полный отчет в том, что ее суеверия - просто следствие затяжного безделья. Ей нравилось выискивать в газетах и журналах предсказания астрологов: она радовалась, когда они сбывались, и совершенно забывала о них, если события шли не так, как было предсказано. Ее гороскоп на эту неделю обещал ей романтическую встречу и крутой поворот в жизни - к лучшему, разумеется. Помнится, прочтя коротенькое предсказание, Лена пожала плечами: она что-то не видела вокруг ни одного претендента на роль Ромео, а что касается поворотов, то она предпочитала двигаться по прямой - так было проще. В глубине квартиры послышалось какое-то шевеление, потом раздался глухой стук, словно кто-то опрокинул стул, сиплый с похмелья голос раздраженно помянул черта, и на балконе возник Арцыбашев - собственной персоной и в натуральную величину. Он уже успел привести в порядок то, что годы оставили от его некогда пышной прически, длинный пунцовый халат скрывал кривоватые ноги и начинающее мало-помалу отрастать брюшко, и издалека Арцыбашев выглядел вполне респектабельно. Лена привычно пожалела, что не может, как иные-прочие, все время разглядывать его с приличного расстояния. Увы, она была не просто вещью, а личной вещью Евгения Арцыбашева, наподобие зубной щетки или носового платка, что вынуждало ее время от времени наблюдать своего владельца вблизи. Вблизи Цыба выглядел далеко не лучшим образом - во всяком случае, сегодня. Глаза его неприятно розовели, как у белого кролика или лабораторной крысы, мятое опухшее лицо походило на грязную салфетку, на щеке отпечаталась глубокая складка. Он курил, держа сигарету в дрожащих с перепоя пальцах левой руки. - Привет, - просипел он, поспешно усаживаясь напротив Лены, Лена окинула его долгим изучающим взглядом, немного помедлила и в обычной для подобных случаев суховатой манере коротко ответила: - Привет. Арцыбашев затянулся, не сразу попав сигаретой в рот. Лена отвела глаза: честно говоря, Арцыбашев сейчас выглядел не просто отвратительно, но даже непристойно. - Слушай, налей инвалиду бизнеса кофейку, - попросил Арцыбашев. Лена молча привстала и наполнила свободную чашку из конического стального кофейника, двигаясь с природной грацией и изяществом, которого нельзя достичь никакими тренировками и экзерсисами, если оно не заложено в человеке от рождения. Ей и в голову не пришло возражать "инвалиду бизнеса": хозяйничанье за столом было ее обязанностью, одной из ее функций, если угодно. Понаблюдав за тем, как "инвалид бизнеса" пытался донести чашку до рта, она со вздохом плеснула в рюмку коньяку и подвинула ее Арцыбашеву. Тот благодарно кивнул, схватил рюмку и, заранее кривясь от отвращения, выплеснул ее содержимое в глотку так энергично, что Лена испугалась, как бы он не проглотил заодно и рюмку. Некоторое время Евгений сидел не дыша, с зажмуренными глазами, заметно корчась от сотрясавших все его тело спазмов, потом вдруг расслабился, открыл глаза и сел ровнее. На его щеки волшебным образом вернулся румянец, в глазах появился блеск. - Уф, - сказал он и с удовольствием отхлебнул кофе. - Ты же мне просто жизнь спасла. - Зачем было столько пить? - довольно равнодушно спросила Лена, глядя через улицу на полуголого молодого человека с торсом гладиатора, который у себя на балконе размахивал гантелями и заодно пялился на Лену. Он размахивал и пялился уже не первый год, а одно время даже пытался строить глазки прямо через улицу, но для Лены он был не более чем деталью пейзажа, так что его авансы засохли на корню. Пялиться он, однако, не перестал, но Лену это нисколько не беспокоило. - Зачем же было столько пить? - озадаченно повторил Арцыбашев, задумчиво уставившись в чашку. - А зачем вообще пить? Спроси что-нибудь полегче. Просто почему-то принято считать, что, где совещание директоров филиалов, там и вечеринка. Ну, а вечеринка в России, сама знаешь... Как упоительны в России вечера, так сказать. Я еще вовремя остановился, если хочешь знать. - - Судя по виду твоей машины, остановился ты все-таки с опозданием, - съязвила Лена. - А что машина? Ах, это... Да, кстати! Угадай, кто меня вчера подбросил домой. Лена пожала плечами. - Опять какой-нибудь таксист, наверное. - Точно, таксист. А вот как его зовут, этого таксиста? В жизни не угадаешь. - Даже и пробовать не стану, - равнодушно ответила Лена. - У меня нет знакомых таксистов. - Я тоже так думал, - Арцыбашев рассмеялся и сделал большой глоток кофе, - а оказалось, что есть. Ну, угадай. Ты тоже его прекрасно знаешь, так что все почестному.

- Да не буду я гадать, - понемногу раздражаясь, сказала Лена. - Делать мне больше нечего... Какая мне разница, кто подвез тебя домой? - Уверяю тебя, разница есть, и большая. - В тоне Арцыбашева было что-то, от чего сердце Лены вдруг пропустило один удар. - Ладно, я скажу сам. Ты все равно не угадаешь, а новость просто потрясная. Это Филарет. Лена не сразу поняла, о ком идет речь, но сердце, похоже, догадалось обо всем раньше головы и заколотилось с бешеной скоростью. "Да что это со мной? - растерянно подумала Лена. - Все давно прошло. Было и быльем поросло, и нечего дергаться... Ох ты, Господи, что же это?.." - Кто? - стараясь заставить голос звучать ровно, переспросила она. - Юрка? - Точно! - воскликнул Арцыбашев. - Я прямо обалдел, честное слово. Да и ты, я вижу, тоже. Ишь, заалела, как маков цвет... - Чепуха какая, - сказала Лена сердито. - Ну, может, и чепуха, - покладисто согласился Арцыбашев, но эта покладистость показалась Лене фальшивой, как трехдолларовая купюра. - Ну и как он? - спросила она, чтобы не молчать. - А это ты сама у него спросишь, - сказал Арцыбашев, затягиваясь сигаретой. - Думаю, тебе он расскажет больше, чем мне. - Когда это я у него спрошу? - Да сегодня и спросишь. Через, - Арцыбашев посмотрел на массивный золотой хронометр, - через четыре часа и семнадцать с половиной минут. Я пригласил его поужинать с нами. Сегодня, в пять. Ты довольна?
***
Юрий Филатов сполоснул бритву под вялой струйкой курящегося мутным паром кипятка и, не доверяя тусклому свету и запотевшему зеркалу, на всякий случай ощупал челюсть кончиками пальцев. Под левым ухом обнаружилось шершавое пятнышко не до конца сбритой щетины, и он на ощупь смахнул его бритвой. Опрыскавшись одеколоном, Юрий до упора завернул подтекающий кран, бросил быстрый взгляд на часы и заторопился. Ворот белой рубашки ни в какую не желал застегиваться - то ли рубашка села, то ли шея у Юрия сильно раздалась с тех пор, как он надевал эту рубашку в последний раз. - Наел себе морду, бык здоровенный, - проворчал он, возясь с неподатливой пуговицей. Пуговица с треском отскочила и запрыгала по полу, норовя закатиться под массивный дубовый шкаф. Юрий предполагал, что у мамы где-то должен храниться запас пуговиц, но вот где находится это "где-то", не мог даже предположить. Мама терпеть не могла, когда рылись в ее вещах, а Юрий в последние месяцы старательно делал вид, что в его жизни ничего не изменилось. Мама могла просто выйти за хлебом или уехать в санаторий.., она ведь так мечтала напоследок еще разок побывать в Крыму! Это был самообман, но Юрий решил предоставить событиям идти своим чередом. Его личные дела никого не касались, а ему было легче так, а не иначе, и именно поэтому мамины ящики и коробки с рукодельем стояли нетронутыми. Юрий ловко выбросил вперед правую ногу и припечатал строптивую пуговицу подошвой. Он нагнулся, чтобы поднять ее, - возможно, чуть-чуть резче, чем следовало бы, - и рубашка с тихим треском разъехалась под мышкой. Юрий подошел к зеркалу и задумчиво осмотрел полученные повреждения, высоко задрав локоть. - Н-да, - сказал он. - Светского льва из меня не получится. Ладно, ничего не попишешь. Мне все равно нужна была тряпка. Он снял порванную рубашку и, заглянув в шкаф, принялся рыться в нем, задумчиво насвистывая сквозь зубы какой-то заунывный мотивчик. Надеть было решительно нечего. Можно было, конечно, ограничиться джинсами и свитером, но когда тебе тридцать пять, вряд ли стоит начинать знакомство с хозяйкой приличного дома, заявившись на званый ужин одетым, как сантехник при исполнении служебных обязанностей. А у Цыбы, судя по его машине и замашкам, теперь был очень и очень приличный дом. Полностью соответствовать, конечно, не удастся, но надо хотя бы постараться. В конце концов ему пришлось надеть рубашку от парадной формы. "Черт с ней, - подумал Юрий, с неудовольствием разглядывая в зеркале накладные карманы и специальные петли для погон на плечах. - Не буду снимать пиджак. Не на пляже как-никак, так что нечего раздеваться". С пиджаком тоже возникли проблемы: он оказался узок в плечах, и застегнуть его можно было только сильно ссутулившись. Держать пиджак нараспашку тоже было нельзя - тогда становилась видна форменная рубашка. Юрий испытал острое желание послать все к черту и завалиться спать, но взял себя в руки. В конце концов, разве не на этот случай к костюму прилагалась жилетка? Правда, жилеток он терпеть не мог, но в данном случае выбирать не приходилось. Закончив мучительный процесс одевания, он окинул свое отражение в зеркале огорченным взглядом, досадливо сплюнул и, вывернув карманы валявшихся на стуле джинсов, пересчитал наличность. Наличности было негусто. Правда, на краю стола лежали Цыбины доллары, но Юрий твердо намеревался вернуть их приятелю. Ночью он не стал спорить с пьяным, но у него и в мыслях не было оставить эти деньги себе. С какой стати? В школе они с Цыбой крепко дружили, и, если бы не развела жизнь, дружили бы, наверное, до сих пор. Какие же между друзьями могут быть денежные расчеты? Если бы Женька не был вчера до такой степени пьян, ему следовало бы навесить по уху за попытку всучить деньги старому другу. Рассовывая деньги и сигареты по карманам, Юрий улыбнулся. Он даже не ожидал, что так сильно обрадуется этой случайной встрече. Честно говоря, добровольное затворничество последних месяцев основательно действовало ему на нервы. Коллеги по таксопарку при всей своей общительности почему-то сторонились Юрия, инстинктивно чувствуя в нем белую ворону. Старые связи как-то незаметно растерялись, пока его носило по свету из одной "горячей точки" в другую, так что Арцыбашев со своим приглашением скоротать вечерок у камина свалился на него, как щедрый дар небес. Он снова посмотрел на часы и понял, что ловить такси и тем более добираться до дома Арцыбашева на метро уже некогда. Он опаздывал. В принципе, в этом не было ничего страшного: Цыба - не транссибирский экспресс и вполне может подождать, - но Юрий терпеть "не мог опаздывать куда бы то ни было. Он опять вздохнул, представив, как будет выглядеть со стороны в тесноватом (и, если уж быть до конца откровенным, то и коротковатом) сером костюмчике, по которому за версту видно, что он вовсе не "от кутюр", а, наоборот, с фабрики "Большевичка", рыжих туфлях допотопного фасона, да еще и на фоне своего автомобиля. Одно слово - клоун! - Ладно, - вслух сказал он, - отставить комплексы, то-ва-рищ старший лейтенант! Вам не удастся отсидеться за чужими спинами. - - Он хмыкнул. Воспоминание о сломанной челюсти товарища полковника неизменно поднимало ему настроение - разумеется, если не вспоминать, что послужило причиной этого перелома. - Все равно костюм имеет значение максимум до третьей рюмки, а дальше начинается сплошной нудизм и другие нарушения формы одежды, - закончил он и, прихватив со стола ключи, двинулся к выходу. Раненая нога все еще давала о себе знать, и поэтому он спустился по лестнице бегом, справедливо полагая, что время для жалости к себе наступит, когда ему перевалит за девяносто пять. Ржавая "Победа" цвета кофе с молоком сиротливо стояла напротив подъезда. На ее длинной, слегка помятой морде застыло выражение бесконечно терпеливого ожидания. Принимая во внимание более чем десятилетний срок заключения в дровяном сарае при доме бабушки Дарьи Тимофеевны, приходившейся приемной матерью отцу Юрия, в этом выражении не было ничего удивительного. Теперь в доме жила дочь Дарьи Тимофеевны, которая была безумно рада, когда Юрий сказал, что хочет забрать машину. Старуха давно овдовела, машина была ей ни к чему, а продавать то, что ей не принадлежало, эта пожилая дама не хотела. - Не грусти, старушка, - сказал машине Юрий, открывая дверцу. - Сейчас покатаемся. Стартер закудахтал, как железная курица, машина содрогнулась, с ревом выбросила из ржавой выхлопной трубы облако сизого дыма и заглохла. - Н-но, милая, - сказал ей Юрий, - застоялась! Со второй попытки автомобиль завелся и, тарахтя глушителем, сначала неохотно, а потом все быстрее и быстрее покатился вперед. Юрий без труда нашел дом, к которому ночью подвозил Арцыбашева. Черный "ягуар" с разбитой фарой стоял на том самом месте, где он его оставил. Место позади "ягуара" было свободно, и Юрий загнал туда свою "Победу", с некоторым трудом остановив тяжелую машину в сантиметре от заднего бампера "ягуара". Он взял с заднего сиденья букет, купленный для жены Арцыбашева, бросил последний взгляд на часы и выбрался из машины. Ему пришлось трижды сильно хлопнуть дверцей, чтобы та наконец закрылась, но в конце концов он справился с этой нелегкой задачей и, задрав голову, окинул взглядом фасад старого пятиэтажного дома, в котором теперь жил его школьный приятель. Дом был построен никак не позднее начала века, но от того старого дома в нем остались, похоже, одни стены. На розовой штукатурке красовались белые завитки лепнины, навесы над парадными подъездами подпирали мускулистые атланты. У ближайшего атланта был отбит нос, отчего тот здорово смахивал на запущенного сифилитика. Дубовая дверь подъезда была оснащена домофоном. Юрий набрал на панели номер квартиры Арцыбашева. Встроенный в панель динамик ожил, издав предсмертный хрип, и голосом Арцыбашева произнес: - Заходи, Филарет. Одновременно с этим раздался щелчок открывшегося замка. Юрий взялся за дверную ручку, но задержался на секунду, чтобы спросить: - А ты откуда знаешь, что это я? - Московское время - семнадцать ноль-ноль, - ответил Арцыбашев. - У меня как раз часы бьют. Точность - вежливость королей.., и Филарета. Давай, заходи. У меня тут все накрыто, жрать охота до потери сознания. - Угу, - сказал Юрий, - иду. Потерпи немного, не умирай. Он потянул на себя тяжелую дубовую створку и вошел в прохладный вестибюль. Погруженный в чтение газеты охранник за столиком справа от лестницы поднял голову и выжидательно посмотрел на него. - В семнадцатую, - сказал Юрий. Охранник молча кивнул и снова уткнулся в свою газету. Видимо, он был предупрежден о том, что в семнадцатой ждут гостей. Юрий прошел мимо столика и, игнорируя лифт, стал подниматься по широкой каменной лестнице с пологими ступеньками и витыми чугунными перилами, поверх которых лежал гладкий дубовый поручень. По этому поручню, наверное, было здорово съезжать на животе, и Юрий, внезапно развеселившись, дал себе слово, что когда-нибудь непременно попробует. Семнадцатая квартира оказалась расположенной на четвертом этаже. Напротив нее была только одна дверь. Позади Юрия находилась решетчатая шахта лифта, вокруг которой змеей обвивалась лестница, а прямо перед ним было огромное, отмытое до невероятной прозрачности полуциркульное окно с замысловатым переплетом, выходившее во двор. Плиточный пол под ногами был скользким как стекло, и Юрий ступил на него с некоторой опаской. Дверь квартиры распахнулась ему навстречу. Юрий ожидал увидеть Арцыбашева, но на пороге появилась какая-то полноватая особа средних лет в строгом темном платье и белоснежном фартуке. Она выглядела как стопроцентная горничная, и в первый момент Юрий слегка опешил, приняв ее за жену Арцыбашева. Он решил было, что у Цыбы довольно странный вкус, но, как только женщина заговорила, стало ясно, что она не только выглядела как прислуга, но и являлась таковой на самом деле. - Проходите, - сказала она, - Евгений Дмитриевич и Елена Павловна в гостиной. Юрий остановился на пороге. - Елена Павловна? - переспросил он. - Жена Евгения Дмитриевича, - пояснила прислуга. - Что-то не так? - Да нет, все в порядке. Простите. Он вошел в огромную, как миниатюрный спортзал, прихожую и слегка вздрогнул, увидев свое отражение в огромном, во всю противоположную стену, зеркале. Вид у него в старом цивильном костюме действительно был довольно нелепый, а скромный букет, который он неловко сжимал в руках, только усиливал это впечатление. "Совсем одичал, - с чувством, близким к панике, подумал он. - Да, брат, это тебе не от снайперов прятаться... Надо же - Елена Павловна! По имени он ее выбирал, что ли?" Он тряхнул головой. На свете случаются совпадения похлеще и повороты покруче. Подумаешь, имя и отчество! Однажды в его взводе служили целых три Андрея Андреевича, и все трое были из Рязани, словно там, в Рязани, в один прекрасный день временно отменили все мужские имена, кроме имени Андрей. И, если задуматься, в предположении, что Цыба выбрал себе жену, руководствуясь такими непривычными критериями, как имя и отчество, не было ничего странного. При его финансовых возможностях он запросто мог подклеить какую-нибудь Елену Павловну с неплохими внешними данными и даже где-то похожую на... Алену. Перед ним стремительно промелькнула вереница ярких, как цветные диапозитивы, картинок-воспоминаний. Теперь, через столько лет, было не разобраться, что в этих картинках соответствовало действительности, а чего коснулась легкая кисть ретушера-реставратора. Возможно, половина изображений была вообще грубо намалевана поверх оригиналов, но сейчас Юрию было некогда в этом разбираться. Он неторопливо ступал по сверкающему паркету и между делом пытался сообразить, куда ему идти и куда, черт побери, подевалась прислуга. ...Вот эта картинка с урока литературы. Девчонка с белобрысыми хвостиками на голове сидит вполоборота, повернувшись затылком к доске, и с интересом слушает, что втолковывает ей субтильный пацан с волосами до плеч и в модной польской курточке. Девчонку зовут Аленой, а патлатый пацан - это Цыба. Сейчас его принародно возьмут за ухо и поволокут к директору на предмет вливания по поводу безобразного поведения, нежелания стричься "под канадку" и носить мешковатый синий пиджак с дурацкими алюминиевыми пуговицами... А рядом с Цыбой сидит еще один смутно знакомый тип - тоже патлатый, но зато в синем пиджаке с пуговицами и лоснящимися от ерзанья по парте локтями. Этого дразнят Филаретом. Здоровенный долдон, и явно влюблен, как теленок: смотрит на Алену преданными собачьими глазами и, похоже, даже не слышит ни слова из того, что нашептывает ей Дыба. ...А вот вечер. Лето, каникулы, по бульвару идут трое. У Алены распущены волосы, она смеется. Это Цыба ее рассмешил. Классическая позиция: Цыба треплется, Алена хохочет, а Филарет молчит и смотрит собачьими глазами. Или вот: целуются. Вокруг какие-то кирпичные стены, виден кусочек неразборчивой надписи мелом... А, это же в школьном дворе, за гаражами! Целуются Алена и Филарет, а Цыба, надо понимать, опять где-то треплется. А эта картинка не в фокусе. Кажется, какая-то вечеринка. Алена с Цыбой. Тоже целуются. А где же наш влюбленный Филарет? Нашему влюбленному Филарету тогда здорово подвесили на ринге - так, что морда в зеркале не помещалась. А вот это мы подрались. Ну, понятно, из-за кого, и понятно, кому намяли холку. На кулаках Цыба сроду был не силен. Потом, ясное дело, помирились и заключили что-то вроде договора: мужская дружба превыше всего, а Алена пусть гуляет с кем хочет, если не может выбрать между двумя такими орлами. На деле все оказалось совсем не так просто. То ли дружба мужская все-таки стоит пониже первой любви, то ли не такая уж она была мужская, эта дружба... Конечно же, тайком друг от друга звонили и на свидания к ней бегали - по очереди, как впоследствии выяснилось. И гулять "с кем хочет" она не смогла, потому что конкурентов они вдвоем подстерегали, отлавливали и нещадно молотили. А вот последняя картинка: казарма, ночь, три часа до подъема, дневальный кемарит на табуретке, уткнувшись лбом в решетку оружейной комнаты, а стриженный наголо курсант-первогодок по кличке Филарет в трусах и майке примостился на подоконнике и пишет письмо. Ему так охота спать, однако спать он не идет, а все водит и водит шариковой ручкой по листку из школьной тетради, хотя знает наверняка, что никто ему не ответит. Про это и пишет: все, дескать, понимаю, но поделать ничего не могу. Если все кончено - так и напиши. Так она и не ответила, и он перескрипел это дело зубами, махнул рукой и стал нормально спать по ночам, поскольку любовь любовью, а молодой организм требовал свое. А потом и адрес ее постепенно стерся из памяти. То есть сначала потерялась затертая, замусоленная бумажка, на которой этот адрес был записан, а после и сами строчки адреса начали по одной выпадать из головы: сначала индекс, потом номер дома - не то тридцать третий, не то вообще сорок седьмой, - а теперь уже и название улицы, на которой она тогда жила, вспоминается с трудом." Надо же - Елена Павловна! А он-то считал Цыбу задницей! - Однако, - пробормотал Юрий, останавливаясь посреди прихожей, - куда же у них тут?.. Из широкого дверного проема справа от него вдруг высунулась сияющая физиономия Арцыбашева. - Ну, ты куда пропал? - оживленно спросил он. - Заблудился, - честно признался Юрий. Цыба расхохотался, схватил его за рукав и потащил за собой. Юрий хотел спросить, как это вышло, что его жену зовут так же, как Алену, но было уже поздно: они вошли в гостиную. Гостиная была вдвое выше прихожей, с какой-то очень современной, вычурно закрученной винтовой лестницей в центре, с галереей наверху и большим камином, рядом с которым торчало чучело рыцаря в сверкающих латах и при полном вооружении. На стенах было полно картин в тяжелых рамах, в углу стояли старинные напольные часы, над камином на специальных крюках был укреплен винчестер с латунным казенником и двумя шестизарядными "кольтами" по бокам. Общее впечатление было такое, словно Юрий вместо жилой квартиры ненароком угодил в зал какого-то довольно богатого провинциального музея, и даже не музея, а скорее антикварной лавки: все здесь было старинное, явно очень дорогое, но подобранное бессистемно и кое-как. - Ого, - уважительно сказал он. - А как это у тебя получилось? - Что? - Да вот, - Юрий указал на потолок, до которого было метров восемь, а то и все десять. - Вот это. - Это? Элементарно, старик. Покупаешь квартиру, которая над тобой, ломаешь перекрытие... Ферштейн зи? - Гитлер капут, - искренне сказал Юрий. - Хенде хох унд гебен зи мир айне цигаретте, битте. - Проходи, проходи, - смеясь, поторопил его Арцыбашев. - Не тушуйся. Только поосторожнее с этим железным дураком, он обожает ронять свою дубину и все время целит кому-нибудь по кумполу. - Учту, - сказал Юрий и нерешительно повертел в руках букет. - Слушай, а где твоя жена? Надо бы вручить, и вообще.., познакомиться, что ли... - Познакомиться? - Арцыбашев комично вытаращил глаза и вдруг хитро ухмыльнулся, совсем как в школьные времена, когда собирался отмочить очередную шутку. - Зачем вам знакомиться, старик? Вы знакомы сто лет. Да вот и она. - Где? - внезапно ощутив сосущую пустоту под ложечкой, спросил Юрий. - Я здесь, - послышалось откуда-то сзади. Юрий обернулся и увидел Алену.

Глава 4

По идее, на протяжении последних трех недель Шубину полагалось жить в страхе и вздрагивать от каждого шороха, обливаясь холодным потом. С блатными, как известно, не шутят, но... Шубин и не собирался шутить. Андрей Шубин сильно сомневался, что у блатных есть чувство юмора. В свои сорок четыре года Шубин успел приобрести широкую известность как грамотный и изворотливый адвокат, способный с блеском выигрывать даже самые безнадежные на первый взгляд дела. Как правило, он сам определял шансы на выигрыш и брался только за те дела, где мог с высокой долей вероятности гарантировать успех. За всю свою карьеру он ошибся в прогнозах только дважды, и оба раза виноваты были клиенты, утаившие от него жизненно важную информацию. Эти проколы пошли Шубину на пользу, поскольку с тех пор никто из его подзащитных не пытался водить своего адвоката за нос. Разумеется, ему, как и всякому адвокату, постоянно приходилось напрягать свою совесть, так что в конце концов она совершенно утратила эластичность, не говоря уже о чистоте, и окончательно замолчала, перестав беспокоить его по ночам. В остальном его жизнь складывалась так, что лучше и не придумаешь. Шубину нравилось работать с блатными - не с теми недоумками, которые, отсидев два года за хулиганство, считали себя ворами в законе, а с настоящими блатными, прошедшими огонь, воду и медные трубы и хорошо знавшими, что почем в этом меркантильном мире. Они всегда четко знали, что делают, чего хотят и на что могут рассчитывать, и ни разу не попытались обмануть Шубина, оплачивая счета. Кроме того, они никогда не давали в обиду своих, и через три дня после того, как какая-то бульварная газетенка назвала Шубина адвокатом мафии, ее редактор лично явился к нему в контору с извинениями и вручил Шубину свежий номер своего издания с напечатанным на первой странице опровержением, Вид его показался Шубину нездоровым, и было заметно, что некоторые движения причиняли господину редактору физическую боль. Все это вовсе не означало, что Шубин был предан своей клиентуре душой и телом. Это были грубые, плохо образованные люди, не понимавшие элементарных шуток и неспособные поддержать разговор. Их уверенность в собственном превосходстве над простыми смертными выводила Шубина из себя, и порой он с трудом сдерживался, чтобы не высказать свое нелицеприятное мнение прямо в глаза какому-нибудь татуированному умнику, взиравшему на него со снисходительной миной. Три недели назад Шубин закончил очередное дело. Вернее, дело закончилось само собой, поскольку его клиент ненароком откинул копыта прямо в следственном изоляторе. Шубин по этому поводу не переживал: клиент был полным кретином и получил по заслугам. Дело было так. Мелкий урка по кличке Шарабан, ходивший в шестерках у самого Графа, ни с того ни с сего решил наколоть своего хозяина и стянул часть его денег. Сколько именно он взял. Шарабан и сам не знал, поскольку пересчитать добычу не успел. В любом случае это были совершенно бешеные деньги, с трудом влезавшие в две большие спортивные сумки. Шубин подозревал, что дурак Шарабан взял часть воровского общака, хранителем которого являлся Граф, но так ли это, адвокат выяснять не стал. Единственное, что он попытался выяснить, так это, за каким дьяволом Шарабан по собственной воле сунул голову в петлю. "Бес попутал", - покаянно ответил на его вопрос Шарабан, но Шубин подозревал, что попутал его подзащитного вовсе не бес, а дешевый героин, до которого-Шарабан был великим охотником. Так или иначе, очухавшись и до конца осознав, что он натворил. Шарабан испугался настолько, что окончательно потерял голову. По крайней мере, выглядело это именно так, хотя Шубин подозревал, что у Шарабана был свой расчет: отсидеться в тихом местечке, а через несколько лет тихонько выкопать денежки и отвалить за бугор. Расчет был, конечно, наивный - от Графа не спрячешься, - но умственные способности Шарабана всегда оставляли желать лучшего, а теперь, помимо всего прочего, он был смертельно напуган. Так или иначе, но Шарабан, два года подряд находившийся в розыске, закопал деньги на опушке подмосковного леса, хорошенько запомнил место и заявился прямиком в ближайшее отделение милиции. Там, в отделении, удивились настолько, что даже не стали его бить, а прямиком позвонили на Петровку и стали оформлять явку с повинной. Шарабан очень быстро обнаружил, что сглупил: обрадованные его появлением "внутренние органы" весьма оперативно повесили на него парочку своих "глухарей", и оказалось, что ломится ему не от трех до пяти, как он по наивности рассчитывал, а на всю катушку - от восьми до пятнадцати с конфискацией. Тогда Шарабан понял, что влип, и заметался. Спасение - или то, что можно было сослепу принято за спасение, - пришло неожиданно. В один прекрасный день Шарабана вызвали в помещение для свиданий, где он с дрожью в коленях увидел Шубина. К услугам "адвоката мафии" Шарабан раньше не прибегал, но отлично знал, кто такой этот высокий, начинающий полнеть, лысоватый мужчина в безупречном деловом костюме и очках в тончайшей золотой оправе. Не было никаких сомнений и в том, кто нанял Шубина: судя по всему. Графу были срочно нужны его деньги, и он решил выдернуть свою шестерку из-за решетки, чтобы без помех "расспросить" его в укромном местечке. Шарабан понял, что пропал окончательно, со всеми потрохами, и Шубину не пришлось долго трудиться, чтобы расколоть этого идиота: достаточно было просто сказать ему, что Граф гарантирует ему личную неприкосновенность в случае, если он, Шарабан, честно признается, куда спрятал деньги. Шубин рискнул и выиграл: загнанный в угол Шарабан раскололся и назвал место, где зарыл деньги. В тот же день адвокат совершил одинокую прогулку на лоно природы. Вернувшись с этой прогулки, он стал богаче на четыре с половиной миллиона долларов. На следующий день, встретившись со своим подзащитным, он ловко передал ему наполненный прозрачным бесцветным раствором шприц. Присутствовавший при этом вертухай почему-то отвернулся на целую минуту. Впрочем, Шарабан не удивился такому странному поведению вертухая: тому наверняка заплатили за утрату бдительности, и заплатили очень щедро. "Вот, - сказал ему Шубин, вкладывая шприц в дрожащую холодную ладонь, - это тебе гостинчик от родственника. Он шлет тебе привет и говорит, что не помнит зла. Отдыхай, поправляйся, дома тебя ждут с нетерпением". В шприце была обычная доза Шарабана - с той лишь разницей, что раствор был не двух - и даже не шестипроцентный. Прозрачная жидкость, заполнявшая одноразовый шприц, содержала в себе восемьдесят три процента высококачественного героина, и Шарабан умер через несколько секунд после инъекции, даже не успев понять, что с ним приключилось. Разумеется, никакой Граф Шубина не нанимал: он узнал обо всем по своим собственным каналам и решил, что настал его звездный час. Прикарманив денежки и убрав Шарабана, адвокат исчез из города. Граф - противник серьезный, и Шубин решил, что небольшой отпуск не повредит его здоровью. Четыре миллиона - очень большая сумма, и стоит ли удивляться тому, что не только мелкий уголовник Шарабан, но и такой стреляный воробей, как Андрей Валентинович Шубин, утратил большую часть своих умственных способностей перед лицом такого богатства? В рекордно короткий срок он отыскал и снял дом, который должен был приютить его на время, необходимое для оформления документов на выезд. Это была развалюха, приткнувшаяся на самой опушке леса - последняя в ряду таких же развалюх, из которых состояла единственная улица доживавшей свои последние дни деревушки Мохово. Крыша здесь протекала, по углам шуршали мыши, от полуразрушенной русской печки тошнотворно воняло застарелой гарью, заросшие грязью подслеповатые окна почти не пропускали свет. Посреди заполоненного лебедой двора торчал сгнивший колодезный сруб. Вода в нем имела зеленоватый оттенок и попахивала тиной, так что Шубин не рисковал пить ее без предварительного кипячения, а нужника не было вообще. По нужде приходилось бегать в лес, который вплотную подступал к поросшему всякой дрянью пустырю, бывшему некогда огородом. Посреди огорода торчал полусгнивший корявый труп яблони, на растопыренных сухих ветвях которого любили устраиваться залетевшие из леса сороки. Тут и там из бурьяна и лебеды высовывались проклюнувшиеся из занесенных ветром семян молодые деревца, не имевшие никакого отношения к садоводству и огородничеству. Если отвлечься от мелких бытовых неудобств, которые начавшему тучнеть и отвыкшему от подобной неустроенности Андрею Валентиновичу вовсе не казались такими уж мелкими, здесь, в деревне Мохово, было просто чудесно. Место было живописное - в низинке между поросшими корабельными соснами пологими песчаными холмами, воздух по утрам бодрил так, что у Шубина кружилась голова, а за лесом, метрах в двухстах от того места, где Андрей Валентинович обычно справлял нужду, нежданно-негаданно обнаружилась река. Неширокая полоса черной, как сырая нефть, настоянной на древесной коре глубокой воды неторопливо катилась между невысокими белопесчаными обрывами, покрываясь рябью там, где из нее торчали коряги, а то и целые сосновые стволы, рухнувшие в реку вместе с кусками подмытого весенним паводком берега. Шубин полюбил приходить на берег. Здесь удивительно хорошо и спокойно думалось, и мысли приходили в порядок. Глядя на черную воду, он на время забывал о Графе и его чертовых деньгах, о дураке Шарабане и о необходимости протащить четыре миллиона долларов через несколько границ. Однажды, когда он вот так сидел на краю обрыва и размышлял, на противоположном берегу вдруг бесшумно, как призрак, возник здоровенный лось и остановился над белым песчаным откосом, кося на Шубина огромным черно-лиловым глазом. Это было похоже на чудо, но тут над ухом у Шубина неожиданно лязгнул пистолетный затвор, и лось растворился в лесу так же бесшумно, как возник, - только хрустнула где-то в отдалении ненароком угодившая под копыто сухая ветка... Шубин тогда в который уже раз горько пожалел о том, что связался с Пал Палычем. В конце концов, за каким дьяволом ему охрана в этом медвежьем углу? Никакого толку от этого старого быка, а вот удовольствие опять испортил... Шубин не глядя перехватил пистолет за ствол, сильно дернул, безотчетно намереваясь вырвать "тэтэшник" из медвежьей заскорузлой лапы и, может быть, зашвырнуть в реку, на самую середину, но не тут-то было: не ему, мягкотелому столичному адвокату, было пытаться отобрать оружие у Палыча. Только ладонь о мушку ободрал... - Ты чего, Валентиныч? - хрипловато спросил Палыч, присаживаясь рядышком на корточки и неторопливо засовывая пистолет в наплечную кобуру. - Чего ты взвился? Это ж лось! Ты лосятину едал когда-нибудь? Э-эх!.. Во рту тает, наесться невозможно! Это тебе не консервы. - Не хватало еще, чтобы ты тут пальбу устроил, - недовольно проворчал Шубин, по-прежнему избегая смотреть на изрытое оспинами темное морщинистое лицо Палыча. - А, - равнодушно откликнулся тот, - ты об этом!.. Так здесь можно из пушки палить, никто не услышит. Сморчки деревенские не в счет, а больше здесь на двадцать верст никого нету. Он уселся в шаге от Шубина, свесив с обрыва ноги в прочных, давно нуждавшихся в чистке башмаках со стоптанными каблуками, щелкнул крышкой старенького жестяного портсигара с выдавленным изображением Минина и Пожарского, неторопливо продул "беломорину" и закурил, выпустив густое облако вонючего дыма. Пал Палыч был, по его собственным словам, вечным должником Шубина. В этом Андрей Валентинович с ним целиком и полностью соглашался: если бы не он, Палыч сейчас тянул бы длинный срок - такой длинный, что, выйдя на волю, был бы уже ни на что не годен. Он был уже далеко не молод и после того достопамятного процесса, на котором Шубин с блеском развалил бездарно выстроенное обвинение и ткнул мордой в дерьмо уже успевшую провертеть новые дырочки в погонах следственную бригаду, ушел, как он выразился, "на пенсию", а говоря попросту, завязал. Завязать ему пришлось бы так или иначе, поскольку для своей основной специальности Палыч был уже староват, а на что-то большее у него просто не хватало ума. Всю жизнь он проработал "быком" - бойцом, боевиком, киллером - и до сих пор стрелял без промаха и мог ударом кулака свалить с ног самого настоящего быка. Когда Шубин выдернул его из-за решетки, Палыч наконец осознал, что в его возрасте заниматься мокрыми делами уже не только опасно, но и неприлично, и тихо зажил на свои немалые сбережения. С Шубиным он расплатился сполна и даже с лихвой, но считал, что этого мало, и, когда тот позвонил ему и сказал, что нуждается в помощи и охране, взялся за дело немедленно и с присущим ему профессионализмом. Именно Палыч отыскал и снял на неизвестных Шубину условиях этот дом в забытой Богом деревушке, именно он раздобыл где-то неприметную белую "Ниву" с местными номерами. Без Палыча Шубин был как без рук, но это вовсе не делало старого мокрушника более приятным собеседником и компаньоном. После случая с лосем прошла почти неделя, в течение которой настроение Андрея Валентиновича медленно портилось. Палыч раздражал его все сильнее, вокруг ничего не происходило, и это "великое сидение" среди красот природы стало казаться Шубину пустой тратой времени. Он отлично знал, что это совсем не так, но не мог отделаться от ощущения, что добровольно посадил себя в тюрьму. Его кипучий темперамент, так часто помогавший ему выигрывать дела в суде, требовал действия, и он метался, как тигр в клетке. Палыч как-то раз посоветовал ему вскопать огород, и Андрей Валентинович впервые в своей сознательной жизни покрыл человека трехэтажным матом, причем вышло это как-то само собой, так что он даже перепугался: похоже было на то, что процесс деградации не только начался, но и успел зайти достаточно далеко... В конце концов он понял, что ему необходимо развеяться. Придумав себе какое-то несуществующее дело, Андрей Валентинович с некоторым трудом избавился от отеческой опеки Палыча, завел старенькую "Ниву" и отправился в Москву. Он отлично понимал, что рискует, но надеялся, что все пройдет гладко: в конце концов, вероятность того, что его с первого раза засекут в многомиллионном городе, была ничтожно мала. Кроме того, Граф ведь мог и не догадаться, что Шубин имеет какое-то отношение к его исчезнувшим деньгам. "Ну-ну, - с привычной самоиронией подумал Шубин, втискиваясь в узкое пространство между спинкой водительского сиденья и рулевым колесом "Нивы". - Тешить себя иллюзиями, конечно, приятно, но это прямая дорога на тот свет. Граф ведь тоже не вчера родился, так что надо быть поосторожнее. Главное, домой носа не показывать. Ни домой, ни в контору, ни в клуб - никуда, где я часто бываю. Там меня наверняка караулят". Прогулка вышла просто чудесная, а ощущение опасности придало ей неожиданную пикантность. Шубин почувствовал себя помолодевшим на десять лет, сбросившим десять килограммов и готовым на безрассудства. Он приобрел новый комплект одежды, посетил сауну, кабинет массажиста и парикмахерскую, после чего, еще больше помолодев, со вкусом отобедал в дорогом ресторане. Именно там, под сенью разлапистых низкорослых пальм, слушая плеск искусственного водопада и с удовольствием жуя то, что никогда не было закатано в консервную банку, адвокат Андрей Валентинович Шубин познакомился с Таней.

***
У нее была хрупкая, немного угловатая фигура подростка, роскошные волосы, темными волнами падавшие до середины спины, неожиданно высокая, округлая грудь и мягкое овальное лицо с огромными темно-карими глазами, чуть вздернутым носиком и пухлыми полудетскими губами. Она была довольно высокой, но не казалась дылдой, как некоторые фотомодели и манекенщицы, которые хороши только на экране да на обложках журналов мод, и обувь носила не больше тридцать шестого размера - номера на четыре меньше того, чего можно было ожидать при ее росте. Двигалась она с непринужденной грацией красивого животного, а большущие глаза при этом смотрели умно и пытливо. Короче говоря, Таня была очень хороша, и Андрей Валентинович изрядно удивился и даже слегка разочаровался, когда выяснилось, что она все-таки профессионалка. С другой стороны, это упрощало дело и позволяло перейти к главному, минуя массу промежуточных стадий, на которые сейчас попросту не было времени. Шубин вдруг вспомнил, что постится уже четвертую неделю, и понял, что дальше так продолжаться не может. А этот вариант был, пожалуй, одним из лучших: с девочкой можно было не только поваляться в постели, но и просто поговорить. Ничего особенно умного она, конечно, не скажет, но, по крайней мере, сможет вполне связно, без дурацкого хихиканья и тупого мычания поддержать легкий светский разговор, по которому Андрей Валентинович стосковался не меньше, чем по сексу и чистому белью. В последний момент, когда все уже было, как говорится, решено и подписано, он вдруг некстати вспомнил о Палыче. Палыч, хоть и называл себя пенсионером, а иногда даже и стариком, был еще очень крепким и вполне дееспособным мужиком. Постились они вместе, так что и разговляться, по идее, следовало одновременно. Подкладывать под старого "быка" кареглазую Таню почему-то не хотелось, и Андрей Валентинович как бы невзначай поинтересовался, нет ли у Тани где-нибудь поблизости веселой подружки, которая была бы не прочь прогуляться за город. Таня просто кивнула, слегка улыбнулась пухлыми губами, одним плавным движением выскользнула из-за столика и отправилась звонить подружке. Пока она звонила, Шубин расплатился по счету и вышел в вестибюль. Выпитое за обедом шампанское слегка шумело в голове, и он с удовольствием стоял в прохладном, отделанном мрамором вестибюле, наблюдая за тем, как Таня разговаривает по телефону. Смотреть на нее было приятно. Поймав его взгляд, Таня снова улыбнулась и помахала рукой. Ладонь у нее была узкая, с тонкими длинными пальцами. Шубин невольно представил, как эта ладонь ласкает его грудь и медленно, никуда не торопясь, опускается ниже, перебирая пальцами густой курчавый волос на груди и животе. Танина улыбка сулила неземное удовольствие, и Шубин шагнул вперед, чувствуя, что начинает терять голову. С ним давно не было такого: он дрожал, как мальчишка, впервые расстегнувший чью-то ситцевую блузку. В этой девушке было что-то, что заставляло его сходить с ума, и это было чертовски приятно, хотя Палыч наверняка не одобрил бы такого поведения. Шубин подошел к ней сзади и положил разом вспотевшие ладони ей на талию. Тело девушки под тонкой, слегка шероховатой тканью было упругим, гладким и ощутимо горячим, словно у нее была повышенная температура. Андрей Валентинович вдруг вспомнил, что у кошек нормальная температура тела на несколько градусов выше, чем у человека. "Все верно, - подумал он, опуская ладони на ее бедра и притягивая ее к себе. - Настоящая баба и должна быть наполовину кошкой..." Таня подалась назад, уступая его рукам, повернула к нему улыбающееся лицо. Шубин поцеловал ее в улыбку, но в последний миг она слегка повернула голову, и поцелуй пришелся в щеку. От нее тонко и будоражаще пахло духами и - совсем чутьчуть - вином. - Так я жду, - торопливо сказала Таня в трубку, - приезжай. Да, все в порядке, я ведь уже сказала... Жду. Она повесила трубку на рычаг и повернулась к Шубину. Тот держал ее крепко, и ее упругая грудь оказалась плотно прижатой к вырезу его пиджака. На этот раз Таня не отвернулась, и Шубин наконец-то получил возможность попробовать, каковы на вкус ее губы: мягкие, полные, теплые, чуть влажноватые, с едва уловимым привкусом предусмотрительно стертой помады... - Подожди, - слегка задыхаясь, сказала она. - Постой же, ну пожалуйста... Не здесь. Шубин немного пришел в себя и почти бегом потащил ее к машине, отчетливо понимая при этом, что со стороны наверняка выглядит смехотворно: этакий разжиревший от малоподвижного образа жизни самец, трясущийся от страсти и способный думать только об одном. Ему было плевать на то, как он выглядит. Его больше интересовало, как выглядит Таня, и, в частности, как она будет выглядеть без одежды. Он был уверен, что скоро узнает все, что его интересует, но не мог сдержать нетерпение. Нетерпение это еще больше усиливалось оттого, что Таня не только не сопротивлялась, но и, казалось, предугадывала все желания Шубина за долю секунды до того, как они возникали. Она была мягкой и податливой и в то же время упругой и гибкой, как лоза, и Шубин, потея в тесном салоне "Нивы", распалился до последней степени. Он поймал себя на том, что совершенно утратил человеческий облик и среди бела дня самым свинским образом лапает прилично одетую девицу прямо на автомобильной стоянке рядом с дорогим кабаком, но Таня не возражала. Судя по тому, с каким энтузиазмом она принимала участие в этом обоюдном облапывании, оно доставляло ей ничуть не меньшее удовольствие, чем самому Шубину, да и одежда, похоже, мешала ей так же, как и ему. По самому краю сознания Андрея Валентиновича холодной струйкой пробежала мысль о том, что ее страсть вполне может оказаться умелой имитацией - все-таки она была профессионалкой, - но если это и была подделка, то такого качества, что совершенно не отличалась от натурального продукта, а кое в чем, пожалуй, и превосходила его. Придя к такому выводу, Шубин перестал думать вообще, с головой окунувшись в душистый водоворот пышных волос, теплых податливых губ и упругопослушной молодой плоти. Краем уха он услышал, как тихо вжикнула "молния" на его брюках, и тут же умелые теплые пальцы проникли вовнутрь, скользя, добираясь, лаская и обхватывая, и сам он тоже проникал, добирался, ласкал до тех самых пор, пока все тело не сотряс сладкий спазм, от которого разом потемнело в глазах. Сердце пропустило один удар и заколотилось, как барабан войны, спазм повторился, заставив его хрипло застонать, потом мир словно взорвался, и пришло облегчение пополам с усталостью и сладкой опустошенностью. Он откинулся на спинку сиденья, опершись затылком о подголовник, и с некоторой неловкостью сказал, едва слыша собственный голос из-за звона в ушах: - Уф... Извини. Совершенно сошел с ума, прямо как мальчишка. - Ничего, - буднично ответила Таня. Она открыла сумочку, вынула носовой платок и принялась старательно, но без тени брезгливости вытирать испачканную ладонь. - Это бывает, особенно после долгого воздержания. - Да уж, - пробормотал Шубин. - Что да, то да. Он сел прямо и с неудовольствием посмотрел на купленные несколько часов назад брюки. Зрелище было, мягко говоря, неаппетитное. - Извини, - повторил он. Таня не ответила. Сдув со лба упавшую невесомую прядь, она наклонилась над Шубиным, щекоча его волосами, и принялась так же спокойно, как и свою ладонь, оттирать его брюки, действуя умело и сноровисто. Заодно она протерла и нижний край рулевого колеса. "Ого, - подумал Шубин, только теперь заметивший, что руль тоже испачкан, - да это же было просто извержение вулкана какое-то... Лет с шестнадцати со мной такого не было, пожалуй. Вот это баба!.." - Спасибо, - сказал он, застегиваясь и приводя себя в порядок. - Не за что, - откликнулась Таня, убирая обратно в сумочку скомканный липкий платок. Она тряхнула головой, отбрасывая волосы на спину, и немного лукаво посмотрела на Шубина, медленно, пуговка за пуговкой, застегивая блузку. - Ты еще не передумал везти меня на прогулку? Шубин неловко рассмеялся. - Вот уж нет, - сказал он. - Теперь я тебя не отпущу, даже если ты сама передумаешь. Такие знакомства не должны кончаться вот так.., испачканными брюками. - Да забудь ты про свои брюки, - как-то совсем по-свойски, словно они были сто лет женаты, сказала Таня. - Это была просто легкая закуска перед главным блюдом. В конце концов, тебе было просто необходимо немного спустить пар, чтобы ты мог доехать до места. Разве не так? - Так, - медленно сказал Шубин. Таня в это время поправляла отстегнувшийся чулок, и это зрелище вкупе со словами о легкой закуске снова заставило его сердце учащенно забиться. "Господи, - подумал он, осторожно проводя кончиками пальцев по узкой полоске шелковистой кожи, белевшей между верхом чулка и краем задранной юбки, - Господи, да что это со мной? Что я, задранных юбок не видел? Совсем ополоумел, старый кобель..." - Кыш, - весело сказала Таня и одернула юбку. - Смотри, вон Светка приехала. Шубин увидел подъехавшее такси, из которого с присущей многим москвичкам непринужденной грацией выбиралась одетая в длинный серебристый чешуйчатый плащ рослая девица в пышных платиновых локонах, похожих на парик. Плащ на ней переливался и сверкал, и так же сверкала парчовая сумочка на длинной никелированной цепочке, приспособленной вместо ремешка. Когда девица распрямилась во весь рост и повернулась лицом, озабоченно оглядывая стоянку, Шубин сумел разглядеть под распахнутым плащом высоко обнаженные широкие мускулистые бедра, сильные икры, туго обтянутые облегающими голенищами сапог, блестящую юбчонку из искусственной кожи, прозрачную кофточку, из которой, как пара ворованных дынь, нахально выпирал монументальный бюст, глубокое декольте, а над ним - лошадиную физиономию, размалеванную, как клоунская маска. Он невольно качнул головой, восхищаясь не то проницательностью Тани, не то совпадению, благодаря которому ее подружка оказалась женщиной как раз того сорта, какой предпочитал не отличавшийся утонченностью Палыч. - Подойдет? - спокойно и деловито спросила Таня, словно Шубин покупал сорочку для отсутствующего приятеля. - Подойдет, - ответил он и коротко посигналил клаксоном. Девица встрепенулась, нашла глазами "Ниву" и зашагала через стоянку. Походка у нее была разбитая, словно она смертельно устала. - Привет, - хрипловато сказала она, плюхаясь на заднее сиденье и немедленно принимаясь чиркать зажигалкой. Краем глаза Шубин заметил, что она курит "кэмел". - Эй, дядя, огонька не найдется? Моя совсем сдохла... Вот спасибо... Представляешь, - продолжала она, обращаясь к Тане с таким видом, словно в машине, кроме них, никого не было, - вчера такие козлы попались! Ничего их не берет, лезут и лезут, как на карусели, честное слово. Думала, там мне и конец. Шубин чуть слышно хмыкнул, запустил двигатель и выехал со стоянки. Предзакатное солнце, зависнув над дальним концом проспекта, било в глаза, и он опустил защитный козырек. Москва оживленно копошилась вокруг в зелени скверов и пестроте витрин, перекликалась сама с собой отдаленными гудками тепловозов, громыханием трамваев и редкими вскриками автомобильных сигналов. Управлять "Нивой" после послушного "пежо" было все равно что учиться танцевать на протезах, но Шубину все равно было хорошо. Бросая частые взгляды на точеный профиль Тани со слегка приоткрытыми, похожими на лепестки розы губами, он вдруг окончательно поверил в то, что все закончится хорошо - и сегодня, и вообще. Граф поскрипит зубами и смирится с потерей, а он, Андрей Валентинович Шубин, будет спокойно и счастливо жить на каком-нибудь теплом острове, где нет ни братвы, ни налоговых инспекторов, а есть только синее небо, горячее солнце и ласковое море. Можно будет взять с собой Таню. Говорить о любви, конечно же, смешно, но он давным-давно не встречал женщины, которая нравилась бы ему сильнее. Ну, а если откажется? Шубин снова украдкой покосился направо и иронично улыбнулся краешком губ. Если откажется - скатертью дорога. Это докажет только то, что у нее не все дома, а полоумная ему не нужна. Подумаешь, потеря! Как будто мало на свете горячих баб... Измотанная неутомимыми клиентами Светка уже дремала, завалившись в уголок сиденья и уронив на плечо голову в съехавшем платиновом парике. Из-под парика выбивались темно-русые жидковатые пряди. Лицо у Светки даже сквозь грим казалось немолодым и очень усталым. Время от времени Шубин посматривал на нее в зеркало, между делом думая о том, что легкого хлеба, по-видимому, все-таки не бывает. Хлеб всегда так или иначе приходится отрабатывать, и, если ты видишь человека, который живет припеваючи и вроде бы ничем особенным не занят, не торопись завидовать: он либо прошел через ад, либо только готовится вступить на его дымные улицы. Он закурил и, спохватившись, протянул пачку Тане. Та благодарно кивнула и тоже закурила, глядя в окно и думая о чем-то своем. Она даже курила красиво, и не просто красиво, а так, что Шубин опять против воли начал заводиться и поспешно перевел взгляд на дорогу. На окраине он притормозил рядом с универсамом и купил для себя и девиц хорошего вина, а для Палыча - две бутылки водки. Гулять так гулять, весело подумал он, спускаясь с крыльца и придерживая под дно позвякивающий полиэтиленовый пакет. Проснувшаяся Светка приняла у него пакет, немедленно сунула в него длинноватый, сильно напудренный нос, удовлетворенно хмыкнула и, не дав никому опомниться, сорвала с горлышка обертку и одним умелым движением вышибла пробку. Шубин разинул рот - такое он видел разве что в кино, - а Светка уже запрокинула голову и вылила добрых полбутылки коллекционного вина в глотку совершенно так же, как если бы лила его в унитаз: Шубин даже не заметил, чтобы она глотала. - Компот, - объявила Светка, деликатно рыгнув в сторонку. - Ты извини, дядя, но у меня башка гудит, как Царь-колокол. Нет, ежели что не так, я отработаю. Ты минет на ста двадцати километрах в час не пробовал? Некоторые мужики от этого просто балдеют. Только имей в "иду: я это дело не глотаю, плевать буду прямо на пол... - Не стоит, - сдерживая смех, сказал Шубин. - Тесновато здесь для хорошего минета. - Да, - равнодушно согласилась Светка, загоняя на место пробку, - это не "мерседес". Шубин оглянулся на Таню и увидел теплые искорки смеха у нее в глазах. Перехватив его взгляд, она едва заметно улыбнулась уголками губ и быстро провела по ним кончиком языка. Язык у нее был острый и ярко-розовый, как у котенка. Предвкушая наслаждение, Шубин поспешно запустил двигатель.

Глава 5

- Братья славяне! - вдруг провозгласил Цыба с возвышенной торжественностью в голосе и встал из кресла, высоко подняв сделанный в форме лилии бокал необыкновенной красоты. Юрий уставился на него с преувеличенным вниманием, ожидая, что сейчас будет произнесен очередной витиеватый тост - за старую 1 дружбу, за успех в делах и - отдельно - за женщин, за здоровье и за богатство, за удачу, наконец, - но Цыба вдруг замолчал, словно забыв, зачем встал, и стоял так почти минуту, все заметнее покачиваясь вперед-назад. Наконец он качнулся совсем сильно, облился вином, с трудом восстановил равновесие и обвел присутствующих слегка расфокусированным взглядом. - Во, набрался, - самокритично сказал он нормальным голосом. - Я что хотел сказать? Давайте-ка зажжем камин и сядем у огня, как волосатые предки... - Не дури, Евгений, - голосом светской дамы произнесла Лена, и Юрию пришлось сделать над собой усилие, чтобы не повернуть на этот голос голову, - Какой может быть камин в конце апреля? - Хороший может быть камин, - не сдавался Арцыбашев. - С настоящим живым огнем. Забыла, что ли, как костры жгли? Не для отопления же мы их тогда разжигали, в самом-то деле... Елена плавным движением поднесла к накрашенным губам длинную коричневую сигарету, глубоко затянулась и выпустила дым через ноздри, прикрыв глаза тяжелыми от туши ресницами. Юрий все-таки не удержался и покосился в ее сторону. И опять его, как и всякий раз, когда он смотрел на Лену, словно обожгло. Она до неузнаваемости изменилась, превратившись из красивой девушки в сногсшибательную женщину. Юрий никак не мог уловить суть произошедшей метаморфозы, потому что не мог смотреть на нее больше двух секунд - смущался, краснел и отводил глаза, как влюбленный мальчишка. Ему все время некстати лезло в голову то, самое последнее письмо, отправленное им из училища. Оно действительно было по-мальчишески наивным.., глупым оно было, если уж называть вещи своими именами. - Да, - произнесла Елена, - наверное, ты прав. Странно, как быстро забывается то, что когда-то казалось чуть ли не самым важным в жизни. А потом вспомнишь вдруг и удивляешься: как же это можно забыть? - Ага, - с неожиданной ноткой горечи подхватил Арцыбашев. - Посидишь так полчасика, повспоминаешь, а потом думаешь: ну и что? Что я потерял? Зачем оно мне? Иметь в квартире камин - это круто. А если вдуматься, на кой черт он мне сдался? Разве что секретные документы сжигать, так я их сюда не ношу, а в банке у меня все равно камина нету. Вот и получается, что камин в квартире - это фуфло, чтобы пыль в глаза пускать.., вернее, пепел. Юрий поднос к губам бокал и сделал большой глоток. Ему вдруг стало скучно, вернулась скованность. Какого черта он сюда притащился? Лучше бы взяли бутылку и раздавили ее где-нибудь в сквере, ей-Богу. Привыкай, сказал он себе. На что, собственно, ты взъелся? Квартира богатая? Так это, между прочим, Цыбе не с неба свалилось. Он всегда знал, чего хочет, и всегда предпочитал работать головой, в отличие от некоторых членов юношеской сборной по боксу. Девушку он у тебя увел? Так за девушками, дорогой товарищ, ухаживать надо, а не забрасывать их дурацкими письмами с треугольными штемпелями на конвертах. Чем же Цыба виноват? Он поставил бокал на гладкую поверхность столика и решительно направился к камину. - Решено! - объявил он с преувеличенно бодрой интонацией. - Разводим огонь и начинаем поголовно ему поклоняться.., в приказном порядке. Не пропадать же добру! Эй ты, шибко засекреченный банкир, показывай, где тут у тебя что! - Ну вот, - женским голосом, отдаленно похожим на голос Лены, сказал Арцыбашев, - наконец-то в этом доме появился настоящий мужчина. Ах, господа, я обож-жаю военных! Лена рассмеялась. Юрий снял пиджак, чтобы тот ненароком не лопнул по швам, и панибратски набросил его на плечи стоявшего рядом с камином рыцаря. Горделивая поза железного болвана и пиджак внакидку производили неизгладимое впечатление. - И здравствуй, кацо, - с сильным кавказским акцентом сказал рыцарю Арцыбашев. - Кого рэзыть будим? - Бах! - неопределенно воскликнул в ответ Юрий, начиняя закопченную пасть камина сухими березовыми поленьями. Когда под дровами расцвел трепещущий оранжевый огонек, неугомонный Цыба метнулся к дверям и щелкнул клавишей выключателя. Сразу стало темно. В темноте заплясали слабые оранжевые блики и сильно запахло дымом. Через минуту огонь почти погас, и дышать стало труднее. - Откуда столько дыма? - сдавленным голосом спросила Елена. - Да, - озадаченно подхватил Юрий, изо всех сил борясь с приступом кашля, - откуда столько дыма? Или это тоже круто? - Вьюшку надо открывать, печник, - насмешливо сказал Цыба, подходя к камину. Над головой у Юрия что-то лязгнуло, скрежетнуло, в трубе загудело. Огонь встрепенулся и начал с сухим потрескиванием лизать березовую кору. Сразу стало легче дышать, и в неверных отблесках разгорающегося пламени Юрий увидел, как дым косматыми струями уходит в трубу. - Н-да, - сказал он, глядя в огонь, - промашка вышла. - Промашка, - сварливым старушечьим голосом передразнил его Цыба. - А тоже ведь небось любишь про "новых русских" анекдоты травить? - Каюсь, - смиренно произнес Юрий, - грешен. - То-то же, - удовлетворенно сказал Арцыбашев. Он сделал шаг назад. Раздался самоварный лязг, послышалось сдавленное ругательство, что-то коротко прошуршало в воздухе, с деревянным стуком ударилось о какое-то твердое препятствие, упало на пол и откатилось в сторону, погромыхивая по паркету. - Вах, кацо, - простонал Цыба, одной рукой держась за ушибленную макушку, а другой поднимая с пола длинное рыцарское копье, - как же ты мне надоел! Лена фыркнула, Юрий расхохотался. Ему снова стало легко, словно не было этих восемнадцати лет, в течение которых они не собирались втроем. Цыба был как Цыба, и Алена, если разобраться, не так уж сильно изменилась. А то, что они теперь муж и жена... Что ж, все течет, все изменяется, и даже такие косные консерваторы, как некто Филатов Ю. А., по кличке Филарет, в погоне за легкой наживой не всегда включают счетчик своего таксомотора... Арцыбашев, смеясь, пристраивал на место самопадающее копье. Юрий встал с корточек и помог ему, привязав копье к пластинчатой стальной рукавице своим носовым платком. - Вот, - сказал он, затянув узел. - Сойдет за шарф, подаренный дамой сердца. - Больше похоже на то, что он дал кому-то по зубам и замотал платком ссадины на костяшках, - заметил Арцыбашев, критически разглядывая рыцаря. - Потом возьмешь тонкую проволочку и привяжешь как следует, - сказал Юрий. - Будет совсем незаметно. - Гений, - с восхищением выдохнул Цыба. - Странно, как это я сам не додумался? Сила привычки, черт бы ее побрал! Если за вещь заплачено, она должна работать как следует, а если не работает, надо искать специалиста. А тут всех дел на полминуты! Арцыбашев протянул ему дымящуюся кочергу. Юрий немного подался вперед, прижал к сизому раскаленному металлу кончик сигареты, глубоко затянулся и потурецки уселся прямо на пол. Ему было хорошо. Он обернулся назад, туда, где в глубоком кресле сидела Лена, и увидел, как блестят, отражая пламя, ее глаза. Когда их взгляды встретились, она легонько вздрогнула, словно захваченная врасплох за каким-то запретным занятием. - Что? - спросил он тихо. - Что ты так смотришь? Арцыбашев, возившийся в сторонке с бутылкой и штопором, прервал свое занятие и поднял голову, переводя взгляд с Лены на Юрия и обратно. - Как я смотрю? - переспросила Лена, и в темноте возле ее губ разгорелся тлеющий огонек сигареты. - Так... - непонятно сказал Юрий. Забытая им сигарета медленно тлела в пальцах, казавшийся оранжевым в отблесках огня дымок тонкой струйкой убегал в каминную трубу. - Какой ты стал, - медленно проговорила Лена. - Такой.., огромный. - Чепуха какая, - легкомысленно сказал он и, словно вспомнив вдруг о Цыбе, повернулся к нему всем телом. - Я всегда был крупным. Правда, Женька? - Правда, - после паузы подтвердил Арцыбашев. - Тебя еще обломом тамбовским дразнили. А когда в мушкетеров на пустыре играли, ты всегда был Портосом. - А ты - Арамисом, - сказал Юрий. - Ты уже тогда был немножечко.., гм.., иезуитом. Помнишь? - Я не о том, - вдруг перебила их Лена. - Просто показалось вдруг... В общем, говорите что хотите, но Юрка и вправду стал огромным, как.. - Как Портос, - подсказал Арцыбашев и вдруг легко вскочил. Его опять качнуло, и он ухватился за край каминной полки, чтобы удержать равновесие. - Извольте обнажить вашу шпагу, сударь! - потребовал он, сделав неуклюжий полупоклон, сопровождавшийся витиеватым взмахом руки с зажатой в ней бутылкой. - Ну, это уж, брат, дудки, - не меняя позы, ответил Юрий. - Какой из меня нынче Портос? С хромой-то ногой... - Ты давно не перечитывал классиков! - торжествующе вскричал Цыба. - По дороге в Кале Портос был ранен, причем именно в ногу... Кстати, что у тебя с ногой? - С лестницы упал, - неизвестно зачем соврал Юрий. Он ничего не имел ни против Цыбы, ни тем более против Алены, но почему-то здесь, в этой похожей на антикварную лавку ненормально огромной квартире, казалось совершенно невозможным пересказывать свою историю. Огонь в камине вдруг перестал быть уютным, домашним, разом превратившись в злобного зверя - того самого, что жадно лизал сизые от окалины борта подбитого бронетранспортера. Запертый в кирпичной клетке камина, он казался безобидным и даже ласковым, но старший лейтенант Филатов хорошо знал его подлый нрав и не собирался давать зверю шанс вырваться на свободу. - С лестницы? - глубокомысленно переспросил Арцыбашев. Голос у него уже был слегка деревянным. - И разумеется, по пьяному делу... Ну, ничего, до свадьбы заживет. - До свадьбы заживет наверняка, - сказал Юрий, глядя в огонь и чувствуя затылком неотступный, волнующий взгляд Алены. Что ей нужно? Теперь, через столько лет... - Э-эх-х-х, - сказал вдруг Арцыбашев, не глядя сунул так и не откупоренную бутылку с вином куда-то в темноту, нетвердым шагом пересек комнату и через несколько секунд вернулся, неся в левой руке предмет, сверкавший в пляшущих отсветах пламени, как обломок чистейшего горного хрусталя. - Вот, - сказал он, одним заученным движением с треском свинчивая алюминиевый колпачок. - Аква вита, эликсир жизни, неиссякаемый источник бодрости и вдохновения... Юрий выбросил в камин истлевшую до самого фильтра сигарету и без возражений протянул Цыбе свой бокал - такой же, как у хозяина, в форме лилии на тонкой, сужающейся книзу граненой ножке. К вину он во все времена относился со сдержанным непониманием: от него у Юрия почти сразу начинала болеть голова и портилось настроение. Если уж пить, считал Филарет, то пить водку, и по возможности хорошую. Цыба щедрой рукой наполнил бокалы и сделал неуверенный приглашающий жест бутылкой в сторону Елены. Та отказалась, качнув головой слева направо. В руке у нее горел рубиновым огнем почти нетронутый бокал, похожий в полумраке на огромный драгоценный камень. Она поднесла бокал к лицу и пригубила жидкое пламя, глядя на Юрия поверх бокала неестественно расширенными глазами. В течение нескольких секунд Юрий выдерживал этот взгляд, а потом отвернулся, испытав короткую вспышку стыда и раздражения. Раздражение было направлено не против Елены, а против него самого: какого черта понадобилось что-то выдумывать, когда все ясно уже давно. Цыба уже стоял рядом и тянулся к нему своим бокалом, чтобы чокнуться. Оба бокала были наполнены до краев, и Юрий, внутренне содрогнувшись, в три огромных глотка выпил свою порцию, от которой настоящий Портос наверняка через десять секунд упал бы головой в камин, да там и остался бы - отныне, и присно, и во веки веков. Вытряхнув в камин последние капли, которых в бокале на самом деле не было, Юрий с подчеркнутой аккуратностью поставил хрустальную лилию на пол и снова потянул из кармана сигареты. В голове у него шумело, он чувствовал себя слегка оглушенным, как будто в нескольких метрах от него кто-то без предупреждения выпалил из гаубицы. - Ну хорошо, - как сквозь вату донесся до него спотыкающийся голос Арцыбашева. - Ну ладно. Допустим, упал ты с лестницы.., допустим даже, что упал прямо на какого-нибудь генерала... - На полковника, - поправил Юрий, нашаривая справа от камина кочергу и подкатывая к самому краю решетки пылающую головешку. От камина исходил сухой ровный жар, как в сауне, и он ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на своей форменной белой рубашке. - Ну на полковника, - продолжал Арцыбашев, не заметивший манипуляций Юрия с головешкой. - Какая разница? Плох тот полковник, который не мечтает стать генералом... Главное, что я верно ухватил суть. Значит, свалился ты по пьяной лавочке с лестницы, сшиб с ног этого полковника, да еще и сказал, наверное, чтонибудь.., этакое.., как всегда в общем. - Угу, - сказал Юрий, рассеянно вытирая о брюки испачканные золой пальцы. - Вот, - продолжал разглагольствовать Арцыбашев, для надежности придерживаясь за край каминной полки. Ему было горячо, но схватиться поблизости было больше не за что, кроме коварного чучела рыцаря, и он терпел, лишь изредка почесывая под мышкой, как одолеваемая блохами обезьяна. - Вот видишь! Ну поперли тебя из твоей разлюбезной армии, так что же теперь - конец света? - Ну почему же обязательно конец света? - задумчиво сказал Юрий, выпуская в камин длинную струю подсвеченного огнем дыма. - А потому, что ерунда получается! - немного агрессивно заявил Арцыбашев. - Этот твой таксопарк - разве место для тебя?! С твоими способностями, с твоим характером.., с твоим, черт возьми, аттестатом! Очухайся, Филарет, посмотри вокруг! Ты что лимитчик, который ишачит за прописку? - Мой аттестат был так давно, - без тени сожаления сказал Юрий. - Да и характер... - Что ты знаешь про мой теперешний характер? - Да пошел ты, - сказал Арцыбашев и от души сплюнул в огонь. В камине зашипело. - Женя, - предостерегающе сказала позади Лена, но Цыба только отмахнулся. - Вот все вы так, - с непонятной горечью сказал он и, взяв с каминной полки бутылку, посмотрел сквозь нее на огонь. Водки в бутылке оставалось всего ничего, граммов сто или и того меньше. Цыба протяжно вздохнул и со скрупулезной точностью разлил остатки "эликсира вдохновения" по бокалам. - Все вы так, - повторил он, - романтики великих строек, комсомольцы-добровольцы. Бегаете, кричите, отстаиваете высокие идеалы, учите нас, грешных, как жить и к чему стремиться... А как только приложит вас жизнь мокрой доской по морде, вы сразу в кусты - баранку где-нибудь крутить, дерьмо за кем-то разгребать и шипеть на тех, кто этой передолбанной жизни не боится, а держится у нее на хребте, даже когда силы кончились. Он замолчал и резко выплеснул в рот водку. - Ого, - сказал Юрий, вертя перед лицом свой бокал, - вот это речь. Честно говоря, раньше ты шутил помягче. - А я и не думал шутить, - заявил Цыба. - Ленка правильно сказала, здоровенный ты стал, как шкаф. Как старый шкаф, до отказа набитый всяким старьем. Никак ты, братец, не поймешь, что время шуток давно кончилось. Некому теперь с тобой шутить, да и некогда. - А тебе не кажется, что перед тем, как решать глобальные вопросы, стоило бы проспаться? - спросил Юрий, которому эта лекция уже начала надоедать, тем более что Цыба был прав во многом, если не во всем. - Это тебе надо проспаться! - Цыба грохнул кулаком по мраморной каминной полке и затряс ушибленной кистью. - Я после литра водки трезвее, чем ты после двухнедельного воздержания! - Может быть, - сказал Юрий, глядя в огонь. - Очень может быть. Только не надо орать. И вообще, чего ты взъелся? - Дурак ты, Филарет, - неожиданно грустно сказал Цыба. - Он еще спрашивает, чего я взъелся... Ты мой друг, понял? Ты Чарли Чаплина по телеку видал? А себя в зеркале? Не улавливаешь сходства? А я улавливаю, и мне это сходство активно не нравится, потому что его не должно быть, а оно есть. И я, мать твою, сделаю так, чтобы оно пропало, как бы ты ни брыкался! - Ладно, - сказал Юрий и встал, стараясь не слишком налегать на больную ногу. - Спасибо за угощение. Приятно было с вами повидаться, ребята, но пора и честь знать... Он не договорил, потому что Арцыбашев вдруг резко согнулся пополам, словно в живот ему всадили пулю из снайперской винтовки, сунулся головой прямо в пышущий жаром камин, издал мучительный горловой звук, и его обильно вырвало на угли. Из камина шибануло кислым паром. Цыба отшатнулся и непременно рухнул бы прямиком на стоявшего позади него жестяного болвана, если бы Юрий в последний момент не подхватил его под мышки. - Опять травишься, - проворчал он, оттаскивая обмякшее тело банкира Арцыбашева подальше от огня и с помощью Лены укладывая его на диван. - Сто раз тебе говорил: не можешь пить - не переводи продукт. Эх ты, Цыба...

***
- Уф, - сказал Юрий, стащив со своего приятеля брюки и бросив их на спинку стула. - Потяжелел наш Цыба. Раскормила ты его, Алена. Смотри-ка, это что же у него - брюхо, что ли? - Это имидж, - не открывая глаз, невнятно произнес Арцыбашев. - Банкир и брюхо.., близнецы-братья. - Спи, банкир, - устало сказала Лена, укрывая его одеялом. Юрий отвернулся. Почему-то смотреть на то, как она укрывает одеялом пьяного Цыбу, было неловко, словно он подглядывал в окно спальни. Кроме того, это зрелище причиняло ему смутную глухую боль, в которой он не хотел признаваться даже себе. - Да, - спохватившись, сказал он и полез в карман брюк. - Тут твой банкир меня вчера облагодетельствовал, насовал полные карманы капусты... Вот, здесь все. Лена вздохнула. - Знаешь, - сказала она, - в чем-то главном Женька все-таки прав. Ты неизлечим. - Точно, - неожиданно ясным голосом сказал с кровати Цыба. - Он дурак, а это у нас пока не лечат. Костюм себе купи, а то ходишь, как этот... Деньги потом отдашь, если у тебя в одном месте свербит... Заработаешь и отдашь. Беспроцентный заем.., бессрочный.., первый транш... Его слова постепенно перешли в глухое бормотание, а затем в полновесный храп. - Спит, - сказала Лена. - Спит, - подтвердил Юрий. Он стоял посреди роскошной Цыбиной спальни, сжимая в кулаке мятый ком зеленых бумажек. Нерешительно повертев деньги в руке, он сунул их в карман, решив, что заем - это все-таки не подачка. Конечно, за выпады в адрес его старого костюма любой на месте Цыбы уже пять раз попал бы в больницу, но это же был Женька Арцыбашев, которого во все времена легче было убить, чем заставить замолчать. Женька, которого он знал всю свою сознательную жизнь и который, начав говорить, никогда не мог остановиться. Они тихо вышли из спальни и остановились в непроглядно густой тени винтовой лестницы, которая плавными витками уходила к далекому, как небо со дна колодца, потолку гостиной. - Сто лет тебя не видела, - чуть слышно сказала Лена. Юрий промолчал. Нужно было уходить, и было совершенно невозможно вот так просто повернуться и уйти, чтобы, очень может статься, потерять ее из виду еще на восемнадцать лет, а может быть, и навсегда. - Давай выпьем, - после долгой паузы предложила она и первой двинулась к столику у догоравшего камина. Квадратная кирпичная пасть тускло светилась в темноте, чуть разжиженной проникавшим с улицы светом фонарей. Юрий наклонился, нашарил в стойке два последних полена и бросил их в это красноватое свечение - зажигать свет ему не хотелось. Огонь лениво лизнул пятнистую кору, стало немного светлее. Лена подала ему бутылку с торчавшим из пробки штопором - ту самую, которую так и не открыл до конца Цыба. Юрий выдернул пробку, раздался характерный негромкий хлопок. Лена уже держала наготове бокалы. Вино рубиновой струей потекло из темного горлышка бутылки. "Не то я делаю, - подумал Юрий. - Ох, не то..." - За что выпьем? - спросил он. - Вообще-то, мне казалось, что тосты должны произносить мужчины, - тихо ответила Лена, - но.., ладно. Я скажу сама, тем более что я и так весь вечер молчала. Просто никак не могла прийти в себя и сообразить, что надо говорить. В общем, давай выпьем за твое возвращение и... - За мое возвращение мы уже пили, - напомнил Юрий. - Молчи, не перебивай. Это вы с Арцыбашевым пили.., ну и я, конечно, с вами пила, но это совсем другое дело, понимаешь? - Нет, - медленно сказал Юрий, - не понимаю. - Ну и черт с тобой. Ты всегда был теленком и никогда ничего не понимал до тех самых пор, пока не становилось слишком поздно. Так вот, я хочу выпить за то, что ты наконец вернулся, и за наше прошлое. Юрий сидел на полу перед камином, поджав под себя правую ногу и поставив локоть на колено левой. Лена опустилась рядом с ним на колени и тоже села, порусалочьи подогнув ноги и тряхнув золотистыми волосами. - Платье помнешь, - сказал Юрий. Лена не ответила. - И вообще, - продолжал он, - я не пойму, о чем здесь идет речь. Какое прошлое? То, что я за тобой когда-то бегал, вовсе не означает, что у нас было общее прошлое. После длинной паузы Лена тихо рассмеялась и сказала: - А ты изменился. - Вот как? - Да. Помимо всего прочего, ты научился хамить женщинам. Только не надейся, что тебе удастся меня разозлить. Твое желание отомстить мне вполне естественно, но имей в виду, что у тебя ничего не получится. Мелкая месть - не твоя стихия, это написано у тебя на лице. Так что можешь даже не пытаться. И не вздумай исчезнуть. Юрий неторопливо пригубил вино, поставил бокал на пол и вынул из кармана сигареты. - Почему бы и нет? - спросил он, выуживая из камина уголек. - С того самого момента, как я пришел сюда и обнаружил, что Елена Павловна, на которой женат Женька, это ты, меня не покидает ощущение, что было бы неплохо исчезнуть. Мне кажется, это был бы наиболее разумный выход. - Наиболее разумный выход не всегда правильный, - сказала Лена. Она приподнялась, снова став на колени, отобрала у Юрия сигарету и, сделав длинную затяжку, бросила ее в камин. Он удивленно повернул к ней голову, но сказать ничего не успел: узкие ладони с длинными, тщательно ухоженными ногтями легли ему на плечи, и он почувствовал на своих губах губы Лены. Поцелуй обещал затянуться надолго, но Юрий прервал его, почти грубо оттолкнув Лену. - Вряд ли это правильный выход, - сказал он. - Но почему? - удивилась Лена. - Мне нечего тебе дать. Я нищий, и совершенно непохоже, чтобы в ближайшее время на меня вдруг свалилось богатство. Может, когда-нибудь.., но не сейчас. Я не имею права заводить семью. Несколько секунд Лена молчала. Юрию даже показалось, что она не дышит. Он повернул голову и увидел, что у супруги банкира Арцыбашева подозрительно дрожат губы. Юрий подался к ней, чтобы как-то утешить, но Лена оттолкнула его обеими руками, спрятала лицо в ладонях и вдруг принялась сдавленно хохотать. Этот истерический смех напугал Юрия. - Что?.. Что ты сказал? - икая от смеха, переспросила Лена. - Семью? Ты сказал - семью? Господи, да ты не просто идиот, ты блаженный! С чего ты взял, что я собираюсь за тебя замуж? Юрий нащупал справа от себя бокал и выпил вино, как воду, не ощутив никакого вкуса. Уши у него горели. Вот, значит, как... В самом деле, только идиот мог повести себя подобным образом в простейшей житейской ситуации. Богатая женщина, устав от праздной жизни, решила завести адюльтерчик, тем более что подвернулся уникальный случай: первая любовь, которая не ржавеет, и вообще здоровенный жеребец... Да вот беда: кандидат в любовники здорово отстал в умственном развитии, и вообще мыслит категориями прошлого века. Все было ясно, но все-таки он переспросил: - Хорошо. Замуж ты не собираешься. А что же в таком случае ты собираешься?.. Одним гибким движением поднявшись с колен, Лена протянула ему руку. - Вставай. Если тебе угодно продолжать валять дурака, я не возражаю. Пойдем, я покажу тебе, что я собираюсь с тобой делать. Не бойся, это не больно. Насмешка, прозвучавшая в ее последних словах, почти не задела Юрия. Он встал, разминая затекшие ноги. Над камином сумрачно поблескивали сталью и латунью "винчестер" и два "кольта", оранжевые блики плясали на отполированном до зеркального блеска извилистом лезвии меча и лоснящихся выпуклостях рыцарских доспехов, теплыми искрами горели в золотых волосах Алены, окружая ее голову светящимся нимбом. Все просто, сказал он себе. Почему бы и нет? Самое обыкновенное дело. Я хочу ее, она хочет меня, мы взрослые люди - все трое, между прочим... Пусть бросит камень, кто без греха. И она у меня не первая, и я у нее не последний... Но не сейчас. Позже, когда перестанет болеть внутри. Может быть, когда-нибудь перестанет. - Уже поздно, - сказал он. - Пора идти. Завтра мне на работу, и вообще я засиделся до неприличия. - Он обошел застывшую, как изваяние, Лену и осторожно, чтобы опять чего-нибудь не уронить, снял свой пиджак с плеч железного болвана. - Ложись спать. И передай Женьке... - Что? - бесцветным голосом спросила Лена. - Нет, ничего не надо передавать. Скажи просто: Цыба - вяленая рыба. Он перебросил пиджак через плечо и двинулся к выходу, но Лена остановила его. - Ты что же, так и уйдешь? Он остановился. - Послушай, Алена... Я понимаю, что веду себя глупо, но.., извини. Все равно сейчас из этого ничего не получится. - Боже мой, да почему же? Неужели только потому, что у тебя нет денег? Но это же действительно глупо! Вот не знала, что ты подвержен таким дурацким комплексам... Мне не нужны твои деньги, у меня навалом своих... - Своих? - Ну, пусть не моих, а его.., какая разница? - Что же получается? Выходит, мы с тобой будем получать удовольствие, а Цыба станет оплачивать счета? Мне - костюмчик, тебе - новые туфельки, чтобы мы не стеснялись друг друга на улице... Прости, но на то, чтобы привыкнуть к этой мысли, мне нужно время. Секунду Лена стояла неподвижно, а потом вдруг коротко развернулась и влепила Юрию звонкую пощечину. После этого она убежала, звонко стуча по паркету каблучками туфель. Филатов потер щеку, коротко вздохнул и, сделав неопределенный прощальный жест рукой, зашагал к выходу. Когда дверь за ним захлопнулась со скользящим маслянистым щелчком, стоявший в тени винтовой лестницы Евгений Арцыбашев пожал плечами, сокрушенно покачал головой и неверной походкой полупьяного человека вернулся в свою спальню. Он лег в постель, натянул одеяло до подбородка и, устраиваясь поуютнее, невнятно пробормотал: - Вот дурак...

Глава 6

Вечерок удался на славу. Электричества в доме не было, но Палыч снял с "Нивы" аккумулятор и, поколдовав минут десять, подсоединил к нему вынутую все из той же "Нивы" магнитолу. Кассет у них было всего три штуки, и они гоняли их по кругу до полного обалдения. Впрочем, все были довольны, поскольку собрались они все-таки не на танцульки. Когда официальная часть закончилась и все почувствовали себя в достаточной степени разогретыми, консервативный Палыч прихватил со стола недопитую бутылку водки, крепко ухватил Светку за правую ягодицу и уволок ее за фанерную перегородку, где они немедленно принялись размеренно скрипеть ржавой панцирной сеткой, ухать, вскрикивать и даже рычать. Время от времени жидкая перегородка сотрясалась от гулких тяжелых ударов - то ли Палыч от избытка чувств колотил в нее пудовым кулачищем, то ли Светка барабанила пятками, - и тогда за отставшими обоями что-то сыпалось с громким шорохом. Поначалу эти звуки отвлекали Шубина, но вскоре Таня заставила его забыть обо всем на свете. Он был старым холостяком, никогда не страдавшим от недостатка женского внимания, но до сих пор не верил, что подобное случается не только на страницах эротических романов, но и в реальной жизни. Таня умело, ни разу не оступившись, провела его по узкой грани между наслаждением и пыткой, и он заснул уже под утро, чувствуя себя выжатым досуха и неспособным даже на то, чтобы согнать с собственной груди муравья. Подслеповатое оконце уже начало наливаться жемчужно-серым светом. За тонкой фанерной перегородкой заливисто храпел Палыч, постанывала во сне измученная Светка. У нее были какие-то проблемы не то с почками, не то с печенью, она мучилась от сильных болей всякий раз, как выпивала чего-нибудь покрепче кефира, а это случалось с ней не меньше шести раз в неделю. Таня бесшумно сбросила с кровати босые ноги и одним быстрым движением встала с постели. Спавший рядом с ней Шубин даже не пошевелился. Она знала, что осторожное, крадущееся движение скорее разбудит спящего, и потому действовала так, словно ей было безразлично, проснется он или нет. Шубин не проснулся. Одеваться не хотелось. Оглядевшись, Таня сняла со вбитого в стену гвоздя пиджак Шубина, набросила его на голое тело, поплотнее закуталась и, сунув босые ступни в туфельки, выскользнула в сени, зачем-то прихватив с собой сумочку. Из сеней донесся осторожный стук отодвинутой щеколды, скрипнула перекошенная дверь, и снова стало тихо. Через несколько минут Таня вернулась, поставила сумочку на пыльную лавку у дверей, сбросила пиджак, сняла туфельки и скользнула под одеяло. Ее гибкое тело было прохладным от утреннего тумана, и разомлевший во сне Шубин беспокойно завозился, когда ее холодноватая кожа прикоснулась к его разгоряченному жирному боку. Таня брезгливо поморщилась от этого прикосновения - теперь, когда все спали, не было нужды в притворстве, - и отодвинулась настолько, насколько позволяла узкая кровать. Шубин, не просыпаясь, придвинулся ближе и положил ей на грудь тяжелую волосатую руку с пухлой короткопалой ладонью. Таня стиснула зубы и осталась лежать неподвижно - отодвигаться было уже некуда. Она долго лежала на спине, закаменев в неудобной позе, и, почти не мигая, смотрела в низкий, подшитый грязно-серыми от времени досками потолок. Через некоторое время ей захотелось курить. На придвинутом к самой кровати липком от грязи колченогом табурете лежали пачка сигарет и зажигалка. Таня выкурила сигарету, продолжая смотреть в потолок расширенными, странно неподвижными глазами, потушила окурок о сиденье табурета, зашвырнула его под кровать и снова затихла, вытянув руки вдоль тела и прислушиваясь к тяжелому дыханию Шубина. От адвоката разило перегаром, дорогим одеколоном и едва ощутимым пряным запахом мужского пота. Потом раздался негромкий шипящий звук, и из-под одеяла потянуло отвратительной вонью. Таня не пошевелилась и даже не задержала дыхание. Ей приходилось обслуживать мерзавцев, которые обожали - за отдельную плату, естественно, - закончив свое дело, помочиться на партнершу. Половой акт был для них лишь прелюдией к этому последнему унижению. Делая это, они стонали от удовольствия и все время норовили попасть в лицо. А вонь... Подумаешь, вонь! Таня лишь мимоходом отметила про себя, что модные адвокаты время от времени портят воздух точно так же, как простые смертные. Она не сомневалась, что может вытерпеть любое унижение и перешагнуть через какое угодно отвращение, потому что знала: они заплатят. Рано или поздно все они заплатят. Скорее рано, чем поздно, и цена будет страшной. И не хватит всех денег мира, чтобы откупиться... Она лежала так еще около часа. За окном почти совсем рассвело, где-то истошно завопил одинокий петух, но тут же замолчал - то ли засмущался, то ли сообразил, что, оставшись в одиночестве, не стоит особенно орать и распускать хвост, не то живо угодишь в суп. Таня не волновалась. Она сделала все именно так, как было нужно, остальное зависело не от нее. В любом случае лично ей ничто не угрожало. Подумав об этом, Таня улыбнулась. Было бы забавно, если бы хоть что-то в мире могло угрожать Тане! Вскоре в отдалении послышался шум двигателя. Приблизившись, он начал двоиться, и Таня поняла, что машин две. Натужно подвывая на ухабах и рытвинах, автомобили подъехали совсем близко и остановились напротив дома. Таня не шевелилась до тех пор, пока в сенях не послышались осторожные шаги и в комнату не заглянуло широкое румяное лицо с густым ежиком волос и тупыми свиными глазками. Тогда она поднялась, ничуть не стесняясь своей наготы, и принялась неторопливо и тщательно одеваться. Люди, которыми постепенно наполнялась комната, время от времени воровато косились в ее сторону, но тут же испуганно отводили глаза. Они были в курсе. Последним в комнату вошел пожилой мужчина, одетый так, словно собирался с минуты на минуту отправиться на какой-нибудь светский раут. Его седая, слегка поредевшая шевелюра была уложена волосок к волоску, суховатое лицо со скошенным назад черепашьим подбородком лоснилось после тщательного бритья, рубашка резала глаза своей первозданной белизной, на пиджаке не было ни пылинки, а идеально отутюженные брюки аккуратными складками ниспадали на сверкающие носки ботинок. Не хватало разве что шелкового цилиндра и тросточки, чтобы каждому стало ясно: перед ним настоящий джентльмен в лучших традициях доброй старой Англии. Пожилой джентльмен шагнул в грязноватую комнату, подчеркнуто стараясь не задевать краями одежды стены и мебель, чтобы ненароком не испачкаться. Его свита почтительно расступилась. Он остановился напротив кровати и некоторое время с брезгливым любопытством разглядывал спящего Шубина. Потом его взгляд переместился на Таню, которая стояла у окна, неторопливо застегивая блузку, и его холодноватые, неопределенного голубовато-серого цвета глаза заметно потеплели. Он благосклонно кивнул девушке и снова повернулся к адвокату. Шубин продолжал безмятежно посапывать, не ведая, что над его головой уже сгустились грозовые тучи. Бросив на Андрея Валентиновича последний взгляд, пожилой джентльмен молча отступил от кровати и негромко сказал: - Можете приступать. С Шубина грубо сдернули одеяло и, поскольку никакой одежды на нем не оказалось, без лишних церемоний схватили за волосы. Плечистый парень с бритым затылком и мощными бицепсами рванул остатки адвокатской шевелюры на себя с такой силой, что в кулаке у него остался клок вырванных с корнями волос, а Шубин, издав невнятный спросонья, но полный боли и ужаса крик, кубарем скатился с кровати, впечатавшись холеным породистым лицом в грязные доски пола. Его немедленно ударили в ребра носком тяжелого ботинка, а когда он поднял голову, чтобы закричать, тот же ботинок обрушился на его затылок. Шубин снова клюнул носом, словно пытаясь просунуть голову в подвал и посмотреть, как там поживают мыши. Перед глазами у него полыхнула ослепительная белая вспышка, рот мгновенно наполнился кровью. Шубин попытался вдохнуть, захлебнулся кровавой слизью и мучительно закашлялся, корчась на полу и разбрасывая во все стороны красные брызги. Таня брезгливо поморщилась, но прежде, чем отвернуться, коротко напомнила: - Кровь. Ее поняли без дополнительных разъяснений. Кое-кто украдкой оглядел свои руки и одежду, дабы убедиться, что на них не попали красные брызги. Седовласый джентльмен снова одобрительно кивнул и сделал еще один шаг в сторону. В это время из соседней комнатушки вдруг раздался утробный бычий рев, фанерная перегородка тяжело содрогнулась от мощного удара, послышался истошный женский визг, что-то тяжело затрещало, ломаясь на части, и из дверного проема спиной вперед вылетел дюжий детина с окровавленной физиономией. В правой руке у него был зажат пистолет, а левая судорожно хватала пальцами воздух в тщетных попытках зацепиться за что-нибудь и задержать стремительный и неуправляемый полет. Он еще не успел грохнуться на пол, когда вслед за ним из того же проема рыбкой вынырнул еще один боевик, воткнулся головой в бревенчатую стену и затих на полу. Его автомат, лязгнув железом, отлетел под лавку. Из соседней комнаты, продолжая реветь быком, выскочил полуголый Палыч, одной рукой придерживая на животе резинку сползающих "семейных" трусов, а другой направляя на присутствующих огромный тускло-черный "ТТ". - Прекратить безобразие, - негромко скомандовал "джентльмен", и поднявшиеся было стволы послушно опустились. - Здравствуй, Павлик. Палыч перестал реветь так резко, словно в нем вдруг выключили звук. Его лицо мгновенно утратило выражение свирепого азарта, и на нем явственно проступили растерянность и испуг. - Отдай ребятам пушку, Павлик, - почти ласково попросил "джентльмен". - И присядь где-нибудь в сторонке. Я поговорю с тобой немного позже. И принесите ему одежду! - слегка повысив голос, обратился он к своей свите. Кто-то пулей метнулся в закуток за фанерной перегородкой. Там опять завизжала Светка. Раздался звук тяжелой оплеухи, и проститутка замолчала. Палыч не глядя отдал одному из бандитов пистолет и обессиленно опустился на лавку. Ему принесли одежду, и он принялся механически натягивать ее на себя. Тем временем двое бандитов, брезгливо переступая через кровавые пятна, подняли под мышки обвисшее тело Шубина и положили его на кровать, зачем-то старательно отворачивая лица. На руках у обоих были резиновые перчатки. Шубин безумно вращал вытаращенными глазами. В глотке у него хрипело и булькало, но он молчал, видимо не решаясь крикнуть. - Тяжелый, боров, - сказал один из бандитов, становясь в изголовье и деловито пристегивая руки Шубина к железной спинке кровати. - Вот станешь адвокатом, будет и у тебя такой же курдюк, - откликнулся второй, делая то же самое с ногами адвоката. Сообразив наконец, что происходит, Шубин рванулся, но было поздно: металл звякнул о металл, стальные цепочки натянулись, и браслеты вонзились в пухлое, давно не знавшее боли и настоящих физических нагрузок, поросшее жесткими черными волосами тело. - Кто вы такие? - прохрипел Шубин. Понять его было сложно: проходя через острые обломки зубов и распухшие, как дрожжевые оладьи, губы, слова деформировались почти до неузнаваемости, превращаясь в набор шипящих и свистящих звуков и неразборчивых хрипов. Тем не менее седовласый предводитель шайки налетчиков понял вопрос. Неторопливо подойдя поближе, он негромко сказал Палычу: - Павлик, объясни своему другу, кто мы такие точнее, кто я такой. Разглядев "джентльмена", Шубин снова дернулся, как гальванизированная лягушка. Его окровавленная нагота вызывала презрительную жалость, но все, кроме, пожалуй, самого Андрея Валентиновича, знали, что это только начало. - Вы? - спросил он, и в его голосе прозвучало безмерное удивление. - Это вы? Как вы здесь... - Я, - спокойно ответил "джентльмен". - Это действительно я, и прибыл я сюда по касающемуся нас обоих делу. В это время заговорил Палыч. - Что ж ты, Валентиныч, - с укоризной сказал он. - Что ж ты, падла, не сказал мне, от кого прячешься? Если бы я знал, что ты Графа кинул, разве ж я бы с тобой связался? А теперь и тебе абзац, и мне заодно с тобой. Козел ты, Валентиныч. Шубин, знавший легендарного Графа лишь понаслышке и в последнее время все более склонявшийся к мысли, что за этим псевдонимом прячется целая группа сообразительных урок средней руки, до сих пор не мог понять, что происходит. "Джентльмен" с интересом обернулся к Палычу. - А ты что, правда не знал, на что подписываешься? - спросил он. Палыч истово бухнул себя в грудь пудовым мосластым кулачищем. Казалось, он вот-вот упадет на колени, как какой-нибудь проштрафившийся боярин из тех, что помельче, перед грозным самодержцем. - Век воли не видать! - поклялся он. - Сам подумай, Граф, ну зачем мне на старости лет такой геморрой? - Это верно, - сказал Граф. - Ладно, живи пока что. Отдайте ему пушку, пусть идет. Иди, Павлик, и больше не суйся не в свое дело. Стар ты уже для такой работы, а для другой.., для другой глуп. Ступай. - Граф? - не веря собственным ушам, переспросил с кровати Шубин. - Вы - Граф? О Господи.. - Ну вот, - сказал Граф, - мы и разобрались, кто есть кто, как говорят англичане. Думаю, в связи с этим нет необходимости объяснять, зачем я здесь. Он проводил взглядом бесшумно выскользнувшего за дверь Палыча, задумчиво пожевал серовато-розовую, как у лошади, нижнюю губу, зачем-то поправил и без того безупречно лежавший галстук, отыскал глазами одного из своих подручных и молча кивнул ему, указав подбородком на дверь. Тот кивнул в ответ, тремя быстрыми движениями навинтил на ствол пистолета глушитель и последовал за Палычем. - Итак, - продолжал Граф, снова поворачиваясь к Шубину, - опустим преамбулу и перейдем непосредственно к делу.., к амбуле, как любит выражаться один мой знакомый. Где деньги, Андрей Валентинович? - Простите, но я, право же, не вполне... - Да нет же, Андрей Валентинович, вы вполне. Так где деньги? Насколько я понимаю, они где-то поблизости, но мне хотелось бы, чтобы вы.., ну, очистили свою совесть, что ли. И потом, у вас здесь так грязно, что мне не хотелось бы рыться по углам самому. Шубин на секунду до звона в ушах стиснул остатки зубов и постарался заставить себя думать. Ситуация была совершенно безвыходной, но он, Андрей Шубин, сделал себе имя и состояние именно на том, что находил выходы из самых безнадежных тупиков. Если он сотни раз вытаскивал из дерьма клиентов, то почему бы ему не попытаться хотя бы раз выручить себя самого? Тем более что это именно он загнал себя в этот капкан... - Послушайте, - сказал он со всей твердостью, на которую был способен. Это какое-то недоразумение. Я понимаю, как я сейчас выгляжу - и в ваших глазах, и вообще, - но у вас есть только два выхода из сложившейся ситуации: либо поверить моему слову, либо убить меня на месте. - Убить? - Граф высоко поднял седеющие брови и сокрушенно покачал головой. - Но это же нонсенс, голубчик! Как же я могу убить того, кто уже и так мертв? Впрочем, это не имеет никакого значения. Значение имеет только одно: мои деньги. Где они? - Но я же не знаю! - отчаянно выкрикнул Шубин, корчась в наручниках. Таня равнодушно курила у окна, глядя на улицу сквозь затянутое пыльной паутиной грязное стекло. В сенях стукнула дверь, и в комнату, свинчивая с пистолета глушитель, вошел человек, провожавший Палыча в его последний путь. Шубин снова забился в наручниках, с неуместным стыдом ощутив, как стукается о внутренние поверхности бедер его съежившийся от холода и страха пенис. - Я не знаю! - повторил он. - Шарабан не сказал мне, куда он их спрятал. Клянусь вам, не сказал. Я пришел к нему, чтобы выведать, где деньги, но он молчал... Видимо, на что-то надеялся. А потом он умер от передозировки. Я понял, что сглупил, и решил отсидеться... - Все это просто словесная шелуха, - сказал Граф, - типичный адвокатский треп. Я вижу, что так у нас с вами ничего не получится. Придется все-таки вернуться к преамбуле. Клоун, начинай. Да поаккуратнее, не порежься. У него СПИД. Как ни ужасно было положение Шубина, последнее заявление Графа заставило его возмутиться. - У меня нет СПИДа! - горячо возразил он. - У тебя есть СПИД, - спокойно сказала Таня, по-прежнему глядя в окно. Ее овальное лицо казалось странно подсохшим, черты его заострились, под глазами залегли синеватые тени, а прекрасные полные губы выглядели сухими и потрескавшимися. - Нет, - одними губами прошептал Шубин. - Это печальная история, Андрей Валентинович, - грустно сказал Граф. Он вынул из кармана плоский портсигар из полированного белого металла, со щелчком откинул крышку и без спешки выбрал сигарету. - Таня - племянница моего старинного приятеля, - продолжал он, прикуривая от такой же сверкающей зажигалки и деликатно выпуская дым в сторонку. - Она приехала в Москву учиться. Знаете, обычная история: большой город, огни, соблазны, наркотики... Она пришла с подружками в ресторан. К столику подсел солидный господин.., вот вроде вас, к примеру.., стал угощать... Подружки куда-то сбежали.., или с кем-то... Я не знаю, возможно, в кармане у солидного господина, кроме бумажника, лежала еще и ампула с чем-нибудь.., таким и со шприцем... Вот-с... А СПИД обнаружили совершенно случайно. Таня не больна, она просто носитель. Так что о ней вы можете пока что не беспокоиться. Впрочем, вы, скорее всего, и не станете, у вас своих хлопот теперь полно. Он неторопливо спрятал в карман зажигалку, которую до этого задумчиво вертел в пальцах, поискал, куда бы сбить пепел, не нашел ничего подходящего и изящно стряхнул его на пол. Худой, похожий на конструкцию из гибких резиновых шлангов человечек с лицом дауна стоял поодаль, держа на уровне плеча опасную бритву с маслянисто сверкавшим лезвием. У него был непомерно высокий, плавно переходящий в обширную остроконечную лысину лоб, маленькие, глубоко посаженные глазки неразличимого цвета и ненормально большие кисти рук с длинными, похожими на щупальца осьминога пальцами. Посреди его мучнисто-бледной невыразительной физиономии торчала красноватая картофелина носа, из-за которой он действительно напоминал унылого клоуна. Было очевидно, что он ждет окончания разговора, чтобы заняться своим любимым делом. Когда Граф замолчал, эта зловещая личность подалась вперед, но хозяин придержал его, легонько взяв за рукав кончиками пальцев. - Я понимаю ваши чувства, Андрей Валентинович, - негромко продолжал Граф. - Очень неприятно обнаруживать, что внутри подаренного вам сладкого плода скрывался смертельный яд. Но тем скорее вы должны понять Таню. Конечно, месть - это не по-христиански, но где вы видели настоящих христиан? Это жестокий мир, господин адвокат. Может быть, вы все-таки скажете, где деньги? Шубин поднял на него глаза, потом перевел взгляд на Клоуна, по-прежнему стоявшего с поднятой на уровень плеча бритвой. На Таню он не смотрел, но почемуто не сомневался, что она все так же стоит у окна и курит, равнодушно глядя в грязное стекла. Он понял, что Граф был прав: в списках живых адвокат Шубин больше не значился. Глупо было надеяться заболтать Графа или вымолить себе прощение, сказав, где деньги. Да и о каком прощении могла идти речь, когда он уже мертв! Можно было попытаться вымолить себе легкую смерть, и он уже готов был сделать это, но в последний момент в груди горячо толкнулась злоба: сука! Подлая тварь, мерзавка... Теперь он посмотрел на Таню. Оказалось, что она больше не смотрит в окно. Ее огромные глаза были с большим интересом устремлены на Андрея Валентиновича Шубина, словно он был выставленным на всеобщее обозрение диковинным, хотя и довольно противным с виду зверем. Видимо, чувства Шубина в полной мере отразились в его взгляде, потому что Таня вдруг растянула запекшиеся губы в издевательской улыбке и спросила: - Сладко тебе было? Знаю, сладко... Я всегда стараюсь, чтобы было сладко, потому что ночь со мной стоит дорого. Скажи ему, где деньги, и я тебя поцелую.., на прощанье. - Тварь, - сказал Шубин. - Дешевка привокзальная. С бродячей кошкой слаще, чем с тобой, убогая. Не знаю я ни про какие деньги. Граф кивнул, и Клоун одним плавным движением перетек к изголовью кровати. Шубин понял, что сейчас ему перережут глотку, и зажмурился. Но холодное лезвие неожиданно коснулось кожи не под подбородком, а чуть ниже левого века. Шубин закричал. В левом глазу возникло странное ощущение: к нему словно приложили пригоршню льда. Через секунду на смену ледяному ожогу пришла немыслимая, разрывающая боль. Не переставая кричать, Шубин открыл глаза и обнаружил, что смотрит только одним глазом. Через мгновение он увидел второй: Клоун держал его в обтянутых тонкой хирургической перчаткой пальцах и медленно поворачивал перед лицом Шубина, как невиданную драгоценность. Крик Шубина перешел в визг. Клоун аккуратно положил глаз в захватанный стакан с красным винным ободком на донышке, шагнул влево и оценивающе взвесил на ладони адвокатские гениталии. Таня отвернулась к окну. Один из бандитов вдруг начал стремительно покрываться зеленоватой бледностью. Не дожидаясь естественного финала этого процесса, он зажал рот ладонью и бомбой выскочил в сени. Через мгновение стало слышно, как его рвет на улице. Шубин визжал, замолкал на мгновение, чтобы набрать в грудь воздуха, и снова начинал визжать. Он пытался заставить себя заговорить, он готов был сказать все, что интересовало Графа, пообещать что угодно и даже выполнить свое обещание, лишь бы прекратился этот ледяной липкий кошмар, но затопившая мозг свинская паника не давала ему произнести ни слова, и все, на что он был способен сейчас, - это визг, очень похожий на тот, что издает крупная свинья под ножом неумелого мясника. Задыхаясь от боли, почти оглохший от собственных воплей, он почувствовал, как края сознания начинает обволакивать густая тьма. Она стремительно ширилась, и вскоре он ощутил себя лежащим на дне колодца, края которого стремительно сдвигались, гася краски и отсекая посторонние звуки. Шубин понял, что теряет сознание, и обрадовался этому. У него даже появилась надежда, что он умрет, не приходя в себя, но те, кто казнил его, были мастерами своего дела. - Подожди, Клоун, - донесся откуда-то издалека голос Графа. - Ты что, не видишь, что он отъезжает? Шубин почувствовал укол в левое предплечье, и через несколько мгновений все, от чего он пытался сбежать в забытье, скачком вернулось на место. Свет стал ярким и режущим, запахи лезли со всех сторон, забивая ноздри, звуки грохотали в ушах, боль в изувеченной глазнице пульсировала, заставляя его корчиться подобно раздавленному белому червю. Он глотнул воздуха, собираясь снова закричать, но каким-то чудом совладал со своими голосовыми связками и прохрипел севшим от нечеловеческого напряжения голосом: - Не надо... Умоляю". Я все скажу. За домом, под.., под яблоней. Найдете... Мешок из-под удобрений-, умоляю.., нет! Граф кивнул. Двое бандитов торопливо вышли из дома, прихватив в сенях лопату с испачканным засохшей землей ржавым лезвием. На их лицах было написано облегчение, почти радость, как у двух школьников, которых неожиданно отпустили с контрольной. Вслед им раздался нечеловеческий вопль Шубина - Клоун снова взялся за дело. - Ох, мать твою, - заметно вздрогнув от этого вопля, сказал один из бандитов, нервно тиская грязный черенок лопаты, - что ж они делают, а? - Тише ты, - хмуро сказал второй. Он остановился по колено в молодой лебеде рядом с разлапистым, черным стеблем прошлогоднего бурьяна, увешанным колючими шарами репьев, и стал закуривать, ломая спички и поминутно роняя коробок на землю. - Тише, баран, а то как бы самому под нож не пойти. Клоун тебя обслужит в шесть секунд. Ему, блин, по барабану, кого обслуживать. В покосившемся, с просевшей крышей бревенчатом доме еще добрых полчаса не смолкали вопли. Отравленная кровь адвоката Шубина брызгала во все стороны, обильно окропляя стены и пол, и кое-кто из присутствующих, борясь с подступающим обмороком, спрашивал себя, откуда в этом обескровленном, исполосованном опасной бритвой теле берутся силы на то, чтобы так голосить. Наконец жизнь, словно поняв бессмысленность и даже противоестественность сопротивления, покинула окровавленную мясную тушу, бывшую некогда известным адвокатом, и в доме стало тихо, Граф в сопровождении своей свиты неторопливо вышел из дома, бережно ведя под руку Таню, которая сейчас больше напоминала заводную куклу, чем живую женщину. Он курил, щурясь на яркое майское солнце, и явно пребывал в отличном расположении духа. С головы до ног забрызганный кровью Клоун отмывался у колодца, пьяно хихикая и все еще трясясь от возбуждения. Мрачный качок в майке с эмблемой команды университета штата Джорджия - мордой бульдога в бейсбольной кепке - помогал ему, поливая из мятого жестяного ведра. Он упорно смотрел в сторону, стараясь стоять так, чтобы брызги смешанной с кровью воды не попадали на одежду. Поодаль стояли два пыльных джипа, в один из которых только что погрузили две туго набитые спортивные сумки. Скомканный, перепачканный свежей землей полиэтиленовый мешок из-под минеральных удобрений валялся в стороне. На полпути между домом и джипами ничком лежал Палыч. Руки его были широко разбросаны в стороны, и можно было подумать, что он просто прилег вздремнуть, если бы не запекшаяся рана в стриженом затылке, над которой уже вились жирные сине-зеленые мухи. Граф обошел труп, но ему все же пришлось переступить через вцепившуюся в траву мертвую руку. Он вдруг остановился, будто что-то припомнив, и обернулся, уставившись задумчивым взглядом на дом. Секунду спустя, словно повинуясь его взгляду, на крыльце появилась Светка. Она до сих пор не успела до конца одеться, ее переливающийся чешуйчатый плащ висел на согнутой руке. Другой рукой проститутка прижимала к груди скомканную блузку. Губы у нее тряслись и прыгали, как будто жили своей, отдельной от всего остального тела жизнью, парика нигде не было видно, и жидковатые, неопределенного цвета волосы торчали во все стороны неопрятными прядями. Светка шла как в тумане, и было очень похоже, что она тронулась умом от пережитого ужаса. Скорее всего, так оно и было, иначе она ни за что не вышла бы из дома, пока джипы не уехали. Увидев ее, Таня вздрогнула и подняла на Графа взгляд, в котором можно было без труда прочесть невысказанную просьбу. Но Граф не смотрел на нее: он разглядывал Светку с тем же выражением брезгливого любопытства на длинном холеном лице, с которым смотрел недавно на спящего Шубина. - Старею, - негромко сказал он. - Совсем о ней забыл, представляешь? - Не надо, - совсем тихо попросила Таня. Голос у нее был сухим и ломким, как прошлогодняя трава. - Пожалуйста. Зачем? Она будет молчать. - Разумеется, она будет молчать, - согласился Граф. - Иначе просто быть не может. Губастый, сделай так, чтобы она молчала. Качок в майке с изображением бульдожьей морды поставил на землю ржавое ведро, из которого поливал на руки Клоуну, поднял прислоненный к гнилому колодезному срубу автомат на уровень живота и с лязгом передернул затвор. Светка продолжала стоять на крыльце, прижимая к груди мятую блузку и обводя двор недоумевающим взглядом расширенных глаз. Она была похожа на человека, который только что вынырнул из пучины ночного кошмара и сидит на постели, силясь сообразить, на каком он свете. На то, чтобы окончательно прийти в себя, ей не хватило нескольких мгновений. Автомат в руках у Губастого загрохотал, яростно подпрыгивая и плюясь огнем; в траву, кувыркаясь на лету, посыпались медные гильзы. Губастый стрелял сбоку. Светку развернуло к нему лицом и сбросило с крыльца прямо в прошлогодний бурьян, куда в последнее время повадился справлять малую нужду ленивый Палыч. Чешуйчатый плащ упал на гнилые доски крыльца, разодранная пулями блузка плавно спланировала на траву. Торчавшие из переломанного, смятого бурьяна голые мускулистые ноги Светки несколько раз судорожно дернулись. Правая туфля слетела и откатилась в сторону. Босая нога еще раз слабо шевельнулась и затихла, непристойно алея накрашенными ногтями. Губастый длинно сплюнул в колодец и забросил на плечо ремень автомата. Таня молча отвернулась.

***
Когда два пыльных джипа миновали пустую, словно вымершую деревню и, тяжело переваливаясь на ухабах, углубились в лес, Граф закурил очередную сигарету и сказал, убирая в карман зажигалку: - Деньги надо как можно скорее поместить в банк. С меня довольно этих игр в пиратские клады. В конце концов, это же не золотые дублоны, а самая обыкновенная бумага. От длительного хранения в земле она, как известно, приходит в негодность. Бумаге нужна постоянная температура и влажность. Думаю, что в хранилище банка созданы соответствующие условия. Ты меня понял. Стас? Сидевший справа от водителя коренастый крепыш с приметным шрамом на тщательно выбритом подбородке повернулся к нему всем телом. - Странная идея, - сказал он. - И очень рискованная. - Больше всех рискует тот, кто вообще не рискует, - изрек Граф, глядя мимо собеседника на извилистую лесную дорогу, рывками убегавшую под днище джипа. - Ну, это точно не про вас, - немного натянуто пошутил человек со шрамом. - Впрочем, вам виднее. Хозяин здесь вы. - Вот именно. Так что подготовь почву в банке. - В каком? Несколько мгновений Граф молча смотрел прямо в лицо своему собеседнику. В конце концов тот не выдержал и отвел взгляд. - Не надо, Стас, - мягко сказал Граф. - Не надо валять дурака. Есть только один банк, в котором ты можешь квалифицированно подготовить почву. Твоя лояльность по отношению к.., э-э-э... Евгению Дмитриевичу вполне понятна и даже похвальна, но вечно сидеть на двух стульях нельзя. В лучшем случае ты рискуешь провалиться в щель, а в худшем... В худшем тебе просто порвут задницу. Надвое, как мандарин. - Гм, - смущенно сказал Стас. - Хорошо... Но как вы себе это представляете? Не могу же я явиться к нему в кабинет с двумя чемоданами баксов и сказать: вот, мол, надо бы открыть счет. Да и он не станет... - Это уже не твоя забота, - успокоил его Граф. - На то, чтобы пропустить деньги через наши магазины и казино, потребуется неделя, максимум - две. Твое дело - деликатно и доходчиво объяснить Евгению Дмитриевичу, кто помещает деньги, что он лично будет иметь с этого дела и что с ним случится, если банк ненароком вздумает обанкротиться. Думаю, ты с этим справишься. - Думаю, да, - согласился Стас.

Глава 7

Юрию снилась Алена - не та Алена со смешными мышиными хвостиками на затылке, которая терпеть не могла юбки и норовила даже в школу явиться в клешах, за что ей не раз попадало от завуча, а та, которую он увидел дома у Цыбы: взрослая, знающая себе цену женщина, немыслимо красивая, желанная... Она звала его, манила за собой, обещая счастье, она говорила, что передумала и готова хоть сейчас выйти за него замуж, но теперь Юрий твердо знал, что жениться на ней нельзя, потому что она была не только Аленой: время от времени она почему-то превращалась в маму и принималась кормить его борщом, не переставая при этом строить планы их будущей счастливой семейной жизни. В конце концов Юрий возмутился. "Перестань, мама, - сказал он. - Что за шутки! Неужели вокруг мало приличных пенсионеров?" Разумеется, мама тут же превратилась в Алену. "Ты что, Филарет? - смеясь, спросила она. - Зачем мне пенсионер? У меня есть Цыба и ты!" Она хохотала и хохотала, и постепенно хохот ее перестал нравиться Юрию. Он был слишком визгливым и в конце концов превратился в крик, а затем в дребезжащий назойливый звон... Юрий открыл глаза и увидел над собой желтый потолок, перечеркнутый идеально ровной ложбинкой рустованного шва. Шов местами потрескался, а в одном месте из него даже вывалился кусочек штукатурки. "Надо делать ремонт", - привычно подумал Юрий, понемногу отходя от приступа беспричинного липкого страха, вызванного финальной сценой сна. Эта сцена постепенно бледнела в памяти, растворяясь во впечатлениях нового дня, и стоило Юрию попытаться поподробнее припомнить, что именно ему снилось, как сои окончательно растаял, оставив после себя лишь ощущение смутной тревоги. Юрий сел на постели и потянулся за часами - ему казалось, что время подъема еще не наступило, - ив это время дверной звонок снова принялся дребезжать. Пока Юрий натягивал линялые спортивные штаны и футболку, звонок замолчал, и в дверь начали лупить ногами. - Совсем обалдели, - пробормотал Юрий, шаркая шлепанцами. - Кого там принесло? Его слегка покачивало: ночная смена выдалась хлопотной, а поспать он успел не больше двух часов. Человек, ломившийся в дверь, рисковал получить по шее. На полпути к прихожей Юрий задумался: кто бы это мог быть? До сих пор его время от времени навещала только соседка тетя Маша. Может быть, слесарь из ЖЭКа? Судя по настойчивости, с которой незваный гость ломился в дверь, это было похоже на правду. Может быть, трубу прорвало и соседей снизу заливает? Он щелкнул задвижкой замка. Глазка в двери не было, а спрашивать, кто там, было как-то неловко: все-таки взрослый дядя, косая сажень в плечах, бывший офицер-десантник... "А вот угостят тебя из-за двери слезогонкой, будешь тогда знать, как отпирать кому попало", - пропищал ехидный голосок где-то внутри головы. За дверью стоял Арцыбашев, одетый с небрежной элегантностью человека, давно забывшего, что значит считать деньги. Галстук его слегка сбился на сторону от усилий, лицо немного раскраснелось, в остальном же он выглядел так, словно собрался позировать для обложки журнала мод. - Ты почему не спрашиваешь, кто пришел? - агрессивно поинтересовался он вместо приветствия. - А чего спрашивать? - Юрий пожал плечами. - Можно подумать, кто-то признается, что пришел убивать и грабить. Да и что с меня взять? - А вот шандарахнут тебя чем-нибудь по башке или из баллончика опрыскают, как таракана, тогда я узнаешь, что с тебя можно взять, - сказал Арцыбашев, почти дословно повторяя мысли Юрия. - Нынче народ пошел отчаянный, за бутылку друг друга на куски режут. Ты чего не открываешь? - А ты чего ломишься ни свет ни заря? - Ничего себе - ни свет ни заря; - воскликнул Арцыбашев, посмотрел на часы и, бесцеремонно отодвинув Юрия с дороги, протиснулся мимо него в прихожую. - Десять часов, а он дрыхнет! - Я с ночной, - сообщил Юрий. - А ты как меня разыскал? Арцыбашев, который уже стоял на пороге комнаты, обернулся и некоторое время разглядывал приятеля с немым восхищением. - Ч-черт, - сообразив, в чем дело, смущенно выругался Юрий. - Действительно... - Дошел, - констатировал Арцыбашев. - Докатился. Нет, старик, одинокая жизнь тебе не на пользу. - Ну ладно, ладно, - проворчал Юрий, - понес... Ну, вылетело у меня из головы, что мама, в отличие от тебя, никуда не переезжала. Ты такой важный сделался, что как будто бы даже и не ты. Как будто не с тобой вон под тем столом в партизан играли. - Да неужто тот самый?! - поразился Арцыбашев, с веселым удивлением разглядывая обшарпанный стол-книгу, придвинутый вплотную к окну. - Тот, тот, - ответил Юрий, запирая дверь. - Проходи, что стал на пороге? Арцыбашев вошел в комнату, ступая осторожно, с опаской, словно боясь потревожить какую-то тень, все еще жившую среди выцветших обоев и запаха герани. Он обогнул развороченную постель и остановился перед стеной, на которой висели фотографии. Была у мамы такая несовременная привычка - вешать самые дорогие для нее фотографии на стену. Юрий не стал ничего менять, и теперь к старым фотографиям добавились две новые: мамина и еще одна - оттуда. Именно на эту фотографию сейчас смотрел Арцыбашев, и Юрий пожалел, что не удержался и выставил частичку своего прошлого на всеобщее обозрение. - Ого, - уважительно протянул Арцыбашев, - так ты, выходит, тоже там побывал? - Проездом, - ответил Юрий самым небрежным тоном, на какой был способен. - А, - с оттенком разочарования в голосе сказал Арцыбашев. - Значит, никаких душераздирающих историй про штурм не будет. - Увы, - подтвердил Юрий и взял со стола сигареты. Арцыбашев отобрал у него пачку, мельком взглянул на этикетку, поморщился и вынул из кармана белую с синим коробку "парламента". - Держи, - сказал он, протягивая Юрию открытую коробку, - а то куришь всякую дрянь, да еще натощак. Так никакого здоровья не хватит. - Моего хватит, - заверил его Юрий, но сигарету взял. - И вообще, зачем оно мне, здоровье? - Как зачем? - поразился Арцыбашев. - Неужели не интересно, что будет лет этак через шестьдесят - семьдесят? - Не-а, - ответил Юрий, - неинтересно. Тем, кто жил семьдесят лет назад, тоже было интересно: кончится когда-нибудь этот бардак или нет? И что мы имеем в результате? Тот же бардак. - Но на новом уровне, старик, на новом уровне! - воскликнул Арцыбашев. - Причем на гораздо более высоком. Хотя в чем-то ты, наверное, прав... Но лично я все равно намерен дожить минимум до ста лет. - Он закурил, перехватил иронический взгляд Юрия и покивал головой. - Да, да, конечно... Жизнь диктует вам свои суровые законы, как говорил один сын турецко-подданного. Знаю, что таким макаром до ста лет не дотянешь, но бросить не могу. Работа нервная, черт бы ее побрал. Вот поднакоплю деньжат, брошу все к чертовой матери и займусь собой. Здоровье поправлю, волосы в плешь вживлю.., не смейся, не смейся, это сейчас запросто, были бы деньги! Конечно, геронтология пока что даже на западе находится в зачаточном состоянии, но дай срок! - Ты кофе будешь, долгожитель? - спросил Юрий, чтобы как-то прервать это словоизвержение. Упитанный, прекрасно сохранившийся Цыба, с жаром разглагольствующий о перспективах геронтологии, вдруг вызвал у него чувство неловкости. Такую же неловкость Юрий испытывал, когда один его давний знакомый время от времени ни с того ни с сего вдруг принимался горячо втолковывать всем окружающим, что половина живущих на Земле людей на самом деле не люди, а хорошо замаскированные пришельцы. В остальном он был умнейшим человеком, но кончил все равно плохо. - А какой у тебя кофе? - живо поинтересовался Арцыбашев, мигом забыв о геронтологии. - А черт его знает, - честно ответил Юрий. - Нашел тут какой-то в банке... Еще от мамы остался. - Тогда это уже не кофе, - погрустнел Арцыбашев. - Тогда это, извини меня, сушеное дерьмо. - Как ты его пьешь-то? - А никак. Я предпочитаю чай, но он как раз вчера кончился. - Боже мой! - завопил Цыба, жестом средневекового трагика воздевая руки к потолку. - Каменный век! Стойбище оленеводов! Тундра! Полярная ночь и северное сияние... Одевайся и пошли. - Куда это? - подозрительно спросил Юрий. - Завтракать! - провозгласил Цыба, падая в мамино кресло и стряхивая пепел с сигареты в распахнутый рот синей рыбы. - Поглощать калории и запивать их настоящим кофе по-турецки. А также слушать приятную музыку, смотреть на красивых женщин и вести неторопливую цивилизованную беседу. - Слушай, - сказал Юрий, - я не выспался. - А мне плевать, - сообщил Арцыбашев. - Он, видите ли, не выспался. - А я из-за тебя, между прочим, на работу не пошел. Может, у меня банк прогорел, а он - не выспался - Ну и шел бы тушить свой банк, - предложил Юрий - Да ни черта ему не сделается, - отмахнулся Арцыбашев. - А если и сделается, мне-то что? У меня к тебе разговор, а я отвык разговаривать на бегу. Чтобы общение было результативным, оно должно проходить в соответствующей обстановке... Ты что, еще не одет? Юрий рассмеялся. Оказывается, он уже забыл, насколько это безнадежная затея - спорить с Цыбой. - Сейчас, - сказал он и сунул сигарету в пепельницу. - Побреюсь только. Скобля щеки безопасной бритвой, он слушал доносившийся из комнаты веселый голос Арцыбашева, который рассказывал, как он проснулся наутро после их совместной пьянки, и как у него трещала башка, и что сказала ему Алена, и как он по совету Юрия нашел тонкую стальную проволочку и привязывал копье к рукавице железного болвана и чуть было снова не получил по кумполу... Невнимательно вслушиваясь в эту болтовню, он пытался угадать, зачем явился Цыба. Может быть, он все-таки слышал их разговор с Аленой и пришел намекнуть, что для Филарета будет лучше исчезнуть и больше никогда не омрачать своим присутствием горизонт его семейного счастья? Или он просто соскучился по человеку, с которым можно поболтать, не опасаясь последствий, губительных для бизнеса? Да нет, что-то непохоже... Он ведь прямо сказал, что пришел по делу. Какое дело может быть у банкира Арцыбашева к таксисту Филатову? Так и не найдя ответа, он опрыскал щеки и шею одеколоном из отцовского пульверизатора с оплетенной нитяной сеточкой резиновой грушей на длинном гибком шланге и вышел из ванной. Стоило ему войти в комнату, как Цыба прервал свою речь на полуслове и подозрительно повел носом. - Подожди, подожди, - забормотал он, принюхиваясь. - Точно! Чтоб я сдох, если это не "Русский лес"! - Допустим, - сдержанно сказал Юрий. "Черт возьми, - с легким раздражением подумал он, - сколько можно тыкать меня носом в дерьмо? Что я ему - мальчишка?" Он с мстительным удовольствием натянул потертые джинсы и чистую голубую рубашку, понимая, что ведет себя вот именно как мальчишка. Глядя, как он одевается, Арцыбашев слегка поморщился и вздохнул, но промолчал. - Я готов, - сказал Юрий, кладя сигареты в карман рубашки. - Ключ от машины брать? - Боже сохрани! - воскликнул Арцыбашев и криво перекрестился левой рукой. - Поедем на моей.., если ты, конечно, не возражаешь. Черный "ягуар" стоял у подъезда, весело сверкая отполированными выпуклостями и округлостями - у этой машины, похоже, не было ни одной ровной плоскости. Вокруг "ягуара" уже собралась стайка ребятишек, хотя и не такая большая, как та, что могла бы сбежаться поглазеть на заграничное диво лет двадцать назад. Арцыбашев сказал им "кыш, пернатые", торопливо отпер дверцу и поспешно нырнул в пахнущий натуральной кожей салон. - Черт-те что, - признался он Юрию, вставляя ключ в замок зажигания. - Иду по твоему двору, и все время хочется пригнуться. Все кажется, что вот-вот ктонибудь окликнет. - Ну и что? - удивился Юрий. - У тебя что, совесть нечиста? - А черт ее знает, - после короткой паузы ответил Арцыбашев и запустил двигатель. - Может, и нечиста. У нас с тобой, старик, наступил такой возраст, когда чувство вины становится основным... И это особенно заметно, когда возвращаешься на свои старые места. Недаром говорят, что возвращаться - плохая примета. Скажешь, не так? - Так, - помолчав, согласился Юрий. Сдержанно клокоча мощным мотором, "ягуар" мягко выкатился на улицу. Арцыбашев вел машину небрежно, почти не глядя по сторонам, словно не на автомобиле ехал, а прогуливался пешочком по пустой аллее парка. Юрий позавидовал ему. Он водил такси уже четвертый месяц, но все еще не мог заново привыкнуть к бешеному ритму и сутолоке московских улиц и площадей. "Еще бы, - подумал он. - Это тебе не на БМП по полю гонять и не на танке сквозь стены". Кафе называлось "У Марины" и располагалось в полуподвальном этаже старинного особнячка. Над входом в полуподвал, безуспешно соперничая с солнечным светом, мигала неоновая вывеска, из наклонной трубы лестничного пролета тянуло вкусными запахами пищи и свежемолотого кофе. Внутри оказалось полутемно, совершенно пусто и неожиданно уютно. Арцыбашев, руководствуясь какими-то одному ему известными приметами, выбрал столик, усадил Юрия, сел сам и немедленно принялся играть с выключателем укрепленного на стене над столиком бра. Этот прием сработал, и менее чем через минуту возле них возникла имевшая заспанный вид официантка в кокетливо сдвинутой набекрень белой наколке. Сдерживая зевоту, она приняла заказ и удалилась. - А здесь симпатично, - сказал Юрий. - Тошниловка, - коротко ответил Арцыбашев. - Тараканья дыра, но готовят так, что пальчики оближешь. Только на этом и держатся, а так... Он не договорил, потому что снова появилась официантка и принялась сервировать столик. Сервировка действительно была весьма условной, но Юрия это вполне устраивало: он не имел ни малейшего желания мучиться, припоминая тонкости этикета, которых никогда не знал. Чтобы скоротать время, они закурили, и Арцыбашев снова принялся нести какую-то околесицу. Слушать его было приятно, поскольку трепался он, как всегда, умело и даже интересно. Но это было не то, ради чего он притащил Юрия в эту забегаловку. Юрий уже открыл было рот, чтобы поинтересоваться, что все это значит, но тут принесли их заказ: салаты и запеченное в горшочках мясо с грибами. Мясо испускало гипнотический аромат, противостоять которому не было никакой возможности, и Юрий как-то сразу вспомнил, что уже несколько месяцев питается от случая к случаю и всухомятку. Разговор на время прервался, а когда вилка в руке Юрия заскребла по дну горшочка, в кафе вошел еще один посетитель.

***
Посетителей было двое, но второй, накачанный амбал лет двадцати пяти с круглой румяной ряшкой, поросячьими глазками и прической того фасона, который предпочитают омоновцы и их подопечные, настолько терялся на фоне своего спутника, что с первого взгляда было ясно: это телохранитель. Зато его спутник был способен привлечь к себе внимание где угодно. Это был стройный и осанистый пожилой мужчина с благородной, уложенной седой шевелюрой, одетый так, что франтоватый Цыба рядом с ним казался похожим на ряженое пугало. Лицо у этого пожилого господина было длинное, породистое, гладко выбритое. Немного портил его разве что сильно скошенный назад черепаший подбородок, но эта деталь растворялась на фоне общего утонченно-возвышенного облика настолько, что почти не бросалась в глаза. Нечего и говорить о том, что держался этот персонаж с подобающей величественностью, и во взгляде, которым он окинул интерьер заведения, сквозила плохо замаскированная брезгливость. Увидев его, Цыба встрепенулся. Торопливо пробормотав: "Посиди здесь, старик. Закажи себе что-нибудь, я сейчас. - ", он вскочил, чуть не опрокинув столик, и устремился навстречу пожилому джентльмену. При его приближении мордатый качок напрягся, но пожилой что-то властно сказал ему, и качок расслабился, как сторожевой пес, которому скомандовали "Назад!". Пожилой джентльмен благосклонно улыбнулся Цыбе и протянул для пожатия сухую узкую ладонь с идеально ухоженными ногтями. Юрий заметил, что, несмотря на свою недавнюю торопливость, Арцыбашев теперь держится с непривычным достоинством, явно пытаясь быть на равных с собеседником. Обменявшись рукопожатием, они уселись за угловой столик, прогнали прибежавшую официантку и принялись о чем-то неслышно беседовать вполголоса. Качок уселся в сторонке и сразу же принялся сверлить Юрия тяжелым подозрительным взглядом. "Эге", - подумал Юрий. Ему вдруг захотелось показать качку кукиш или что-нибудь похлеще и посмотреть, что из этого выйдет, но вместо этого он приветливо улыбнулся и вернулся к прерванной трапезе. - Отличная погода! - в обычной своей развязно-почтительной манере говорил тем временем Арцыбашев. - Обожаю май, особенно конец мая! Все такое свежее, зеленое... И на бирже все спокойно. Не жизнь, а возвращенный рай! Хотя проблем, конечно же, тоже хватает. Пожилой собеседник Цыбы неторопливо вынул из кармана пиджака блестящий портсигар, со щелчком откинул крышку и принялся водить над ним рукой, придирчиво выбирая сигарету. Арцыбашев подавил в себе мгновенно возникшее желание привстать и заглянуть в портсигар, чтобы посмотреть, что он там ищет. Неужели между двумя одинаковыми сигаретами есть какая-то разница? - Право же, Евгений Дмитриевич, - негромко сказал пожилой, решив наконец сложную проблему выбора и захлопнув портсигар, - ваши наблюдения погодных условий и обстановки на бирже в высшей степени интересны и поучительны, но я предпочел бы обойтись без преамбулы. Если бы адвокат Шубин был жив и мог присутствовать при этом разговоре, то при этих словах пожилого господина он непременно испытал бы самые неприятные ощущения. Шубин, однако, был мертв уже четвертые сутки, а Арцыбашев в ответ на слова своего собеседника лишь улыбнулся, демонстрируя свое полное согласие с услышанным. - Что ж, - сказал он, - значит, перейдем к амбуле.., простите, это была шутка. - Это моя любимая шутка из вашего репертуара, - сказал пожилой. - Признаться, я цитирую ее при всяком удобном случае. - Благодарю вас, - сказал Арцыбашев, хотя м не совсем понял, комплимент это был или оскорбление. Ему было не до тонкостей, поскольку дело наклевывалось выгодное. - Итак, Арчибальд Артурович, я ознакомился с вашим предложением. Точнее, меня ознакомили. Должен признаться, я был несколько озадачен. Дело это непростое, существует масса технических сложностей и, как это ни прискорбно, бюрократических формальностей... Арчибальд Артурович выудил из кармана хромированную зажигалку и крутанул колесико. Фитиль вспыхнул, и пожилой собеседник Цыбы погрузил кончик сигареты в голубоватое пламя. - Вам указали размер комиссионных? - спросил он, глядя на Арцыбашева поверх зажигалки. - Разумеется. Это очень щедрое предложение, но... - Хорошо, я добавлю два процента. - Бог мой, Арчибальд Артурович! Да разве я это имел в виду? Мы с вами знакомы сто лет, и я в мыслях не держал доить.., ах, простите! - набивать цену. - В самом деле? Что же вы имели в виду, говоря о технических сложностях? - Понимаете, у нас. - Впрочем, вы правы. Вас это совершенно не касается. Вы - клиент, а единственное, что требуется от нашего клиента, - это обратиться к нам. Так вы сказали, еще два процента? - Это весьма солидная сумма, - веско заметил Арчибальд Артурович. - Весьма! И потом, вы абсолютно ничем не рискуете. Эти деньги чисты, как дыхание младенца. Единственная причина, по которой я обратился к вам, - это желание получить гарантии из уст знакомого мне и уважаемого мной человека. - Вы можете быть совершенно спокойны, - заверил его Арцыбашев. - Все деньги до последнего цента будут незамедлительно выплачены по первому требованию. - Наличными, - уточнил Арчибальд Артурович. - Наличными? О, разумеется, наличными! - после коротенькой заминки ответил Арцыбашев. Как ни коротка была эта заминка, она не ускользнула от внимания Арчибальда Артуровича. Он слегка нахмурился, глубоко затянулся и вдруг без всякой видимой связи с предыдущим разговором сказал: - Вы слышали, какое несчастье приключилось с нашим Андреем Валентиновичем? - С Шубиным? - переспросил Арцыбашев. - Нет, не слышал. Его не было позавчера на корте, и я решил, что он захворал. Неужели что-то серьезное? - Серьезнее некуда, - похоронным тоном сказал Арчибальд Артурович. - Его нашли в какой-то глухой деревне прикованным к кровати и буквально изрезанным на лоскуты... Какие-то мерзавцы пытали его: вырезали глаза, гениталии... У меня есть знакомый на Петровке, он говорит, что зрелище было кошмарное. Он признался мне по секрету, что его, полковника милиции, бывалого человека, буквально вывернуло наизнанку. Едва успел выскочить на улицу. Ужасно, не правда ли? Арцыбашев заметно побледнел и затравленно огляделся по сторонам. Дело принимало скверный оборот. Лощеный Арчибальд Артурович, джентльмен до мозга костей, постоянный партнер по теннису и милый, интеллигентный собеседник внезапно повернулся неизвестной ранее стороной. Вряд ли то, что он только что рассказал, было простой сплетней. А если не сплетня, то что же это? Неужели угроза? Арчибальд Артурович - бандит? Ох, не смешите!.. Но откуда в таком случае могли взяться эти четыре миллиона? И к чему тогда эта кошмарная история про Шубина? - Помилуйте, Арчибальд Артурович, - пролепетал он, - все это, конечно, ужасно, но.., какое отношение это имеет к предмету нашего разговора? - О, ни малейшего, - быстро ответил Арчибальд Артурович. - Просто вспомнилось вдруг ни с того ни с сего. - Уф, - Арцыбашев немного натянуто рассмеялся, - а мне почудилось почемуто, что вы имели в виду нечто вполне определенное. - Ни в малейшей степени, голубчик. Ни в малейшей степени. Хотя сейчас такое беспокойное время, что никто ни от чего не застрахован. Да вы и сами это прекрасно понимаете, иначе не обзавелись бы таким внушительным телохранителем. - Это? - Арцыбашев украдкой оглянулся на столик, за которым сидел Филатов. Юрию уже принесли кофе, и он неторопливо потягивал его, пристально разглядывая телохранителя Арчибальда Артуровича. Левый глаз у него был слегка прищурен, словно он смотрел на мордастого качка через прицел автомата или окуляр микроскопа. Филарет развлекался. - Это просто знакомый. Случайно встретились, ну, он и увязался. - А вы не смогли отвязаться, - с вопросительным оттенком уточнил Арчибальд Артурович. - Не смог или не захотел - какая разница? Время беспокойное, вы сами сказали. Вы ведь тоже явились со знакомым. И потом, беспокоиться вам не о чем. Он не в курсе, и никто его не собирается ни во что посвящать. - Почему? - неожиданно заинтересовавшись, спросил Арчибальд Артурович. - Потому что он дурак, - с невольным вздохом ответил Цыба. Арчибальд Артурович грустно покивал головой. - Да, - сказал он, - это бывает. Я где-то слышал, что в организме каждого человека существует тончайшее, скрупулезно выверенное равновесие между интеллектом и физическим развитием. Как только начинают расти мускулы, немедленно ссыхаются мозги, и чем толще бицепсы, тем тверже лоб... Это ерунда, конечно, о иногда мне кажется, что в этом что-то есть. - Несомненно, - поддакнул Арцыбашев, довольный, что разговор ушел от скользкой темы. Теперь он клял себя за то, что испугался завуалированной угрозы старого мерзавца. Нельзя было поддаваться, надо было делать вид, что ничего не понял, ужасаться кровавым подробностям и ничего не понимать. Тогда Арчибальду пришлось бы либо открыться пошире, либо отступить несолоно хлебавши. А теперь он может с чистым сердцем праздновать победу... - Если мы договорились, я, пожалуй, покину вас, - связал Арчибальд Артурович. - Ваш знакомый явно соскучился и, как мне кажется, в данный момент занят тем, что старательно провоцирует моего.., гм.., знакомого. Мне бы очень не хотелось, чтобы они подрались. Они скрепили сделку рукопожатием и разошлись. Арчибальд Артурович, не оглядываясь, двинулся к выходу. Его "знакомый" вскочил и заторопился следом. Арцыбашев вернулся к своему столику и встретился глазами с вопросительным взглядом Юрия. - Занятный старикан, правда? - спросил он, усаживаясь. - Гм, - только и ответил Юрий. Арцыбашев, слегка смутившись, взял свою чашку, отхлебнул кофе и скривился. - Остыло, - пожаловался он. - Ты удивлен? - съязвил Юрий. - Ты что, обиделся? Пойми, старик, мне нужно было с ним поговорить. Это просто редкостная удача, что мы встретились именно здесь и сейчас. Старик собрался уезжать, а он был мне срочно нужен. Ну упустил бы я его, и что потом? Взгляд у него был очень ясный, как всегда, когда он врал. Юрий очень хорошо помнил эту его особенность, а вот дружище Цыба, похоже, забыл, что они знакомы не первый день, и решил обвести его вокруг пальца. - Брось, Женька, - сказал Юрий. - Я же вижу, что ты врешь, только не понимаю зачем. Сказал бы прямо: у меня деловая встреча, один идти боюсь Зачем было ломать комедию? Арцыбашев вздохнул и с сокрушенным видом почесал согнутым указательным пальцем проклюнувшуюся на темени лысину. - М-да, - смущенно сказал он. - Вот черт, как неловко вышло. - Ты прав, конечно. Извини. Я просто отвык от того, что можно подойти к человеку и прямо сказать, что тебе от него надо... Нынче все умные стали. - Один я дурак, - закончил за него Юрий. - Один ты дурак, - согласился Арцыбашев. - И это приятно. - Ну да?! Ты вот что мне скажи, умник. С того самого дня, как мы с тобой встретились, я только и слышу: дурак, дурак... То от тебя, то от.., других. - Он хотел сказать "от Алены", но в последний момент что-то заставило его запнуться и изменить конец фразы. - Так вот ты мне скажи: это оскорбление или диагноз? - Честно? - после паузы спросил Арцыбашев. - Если ты вообще на это способен. - А ты еще и козел, оказывается, - проворчал Арцыбашев. - Если честно, то "дурак" в твоем случае - это, скорее, комплимент. Просто мы разучились говорить друг другу комплименты. Ну, вот что бы ты подумал, если бы я сказал тебе - так, между делом, в разговоре, - что ты порядочный, честный и принципиальный человек? - Я бы решил, что ты белены объелся, - без колебаний ответил Юрий. - Вот именно. А между тем это чистая правда, причем правда такого сорта, что пройти мимо нее молча просто не получается. Вот и приходится подыскивать синонимы. - Да пошел ты, - проворчал Юрий. - Сам ты пошел. Ты обладаешь уникальными свойствами, как какой-нибудь телепат или, скажем, бородатая женщина. Только бородатая женщина на своем уродстве гребет бешеные бабки, а ты со своей честности имеешь дырки во всех карманах. Это не правильно. - Правда?! - язвительно изумился Юрий. - Так надо же жаловаться, в газеты писать, в приемную Президента! Почему-де меня, такого честного, не ценят? - Тьфу ты! - разозлился Арцыбашев. - Ты дашь мне договорить или нет? - Договаривай на здоровье, только перестань нести ахинею. - Изволь. Я, как тебе известно, работаю в банке. Недавно нам пришлось уволить одного инкассатора - оказался нечист на руку. Вороватый инкассатор - звучит как "сладкая селедка", правда? В то же время "честный таксист" - это, извини меня, напоминает начало анекдота. Он замолчал, сосредоточившись на раскуривании сигареты. Некоторое время Юрий ждал продолжения, но его не последовало. Арцыбашев курил, с праздным видом вертя головой во все стороны. - Ну? - не выдержав, спросил Юрий. - Что - ну? Я все сказал, теперь слово за тобой. - Я так понял, что это предложение? - А тебе нужно отпечатанное золотом на мелованной бумаге приглашение в обрамлении свежесрезанных роз? Эта работа как раз для тебя. Таскать при себе чужие деньги и не запустить в них лапу могут многие, но вот как следует дать по рукам тому, кто захочет эти деньги отобрать, - это может далеко не каждый. Как правило, человек не крадет просто потому, что боится наказания, а боится он потому, что привык бояться, - хил, слаб, забит... Такая честность хуже любого воровства, потому что, переменись обстоятельства, и такой человек начинает озверело грести под себя. Меня, мол, всю жизнь топтали и обирали, зато уж теперь-то я оторвусь по полной программе... Ты - совсем другое дело. Кстати, как ты стреляешь? - Более или менее, - рассеянно ответил Юрий. Предложение Арцыбашева поставило его в тупик. С одной стороны, какая разница - инкассатор или таксист? С другой - в этом предложении ему чудилось что-то заманчивое. "А может быть, - подумал он, - я просто привык к риску, как нюхач к своему кокаину?" - Ас чего ты взял, что я - это другое дело? - спросил он. - Мы же почти двадцать лет не виделись. Может, я только и жду, когда у меня появится возможность схватить в охапку мешок с деньгами и задать стрекача? Арцыбашев раздраженно сбил пепел с кончика сигареты в пустую тарелку. - Откуда надо, оттуда и знаю, - сказал он. - Конечно, люди меняются. И ты изменился. Но... Знаешь, я сейчас вдруг подумал о твоих родителях. Какие же они, в сущности, были молодцы, раз сумели вколотить в тебя эту самую порядочность до самых печенок. Обычно она как обертка - держится до тех пор, пока у человека не появляется первая возможность безнаказанно украсть. А у тебя она не снаружи, а внутри. Правда, со стороны родителей было довольно жестоко обрекать своего единственного ребенка на нищету, но радуйся: у тебя есть я! Я тебя, дурака, вытащу, в люди выведу(tm) - Воровать научу, - подхватил Юрий. - Молчи, скотина. Тебя научишь... Легче медведя азбуке научить. Ты пойми, что инкассатор - это лишь первая ступенька. Главное - зацепиться за место, войти в систему. Конечно, до самой старости таскать мешки с чужими бабками - это не дело. Учиться пойдешь, куда тут деваться. Твое военное образование в нашем деле - извини-подвинься... Выучишься заочно и начнешь потихонечку шагать вверх по лестнице. Я тебе помогу, где надо подтолкну, где надо - прикрою, словечко замолвлю-. Ну, не собираешься же ты до самой пенсии баранку крутить! Он замолчал и принялся усиленно дымить сигаретой. Юрий почесал переносицу, вздохнул и тоже закурил. - Звучит заманчиво, - выдавил он из себя наконец. - И вообще, спасибо за заботу. Нет, ты не кривись, мне действительно приятно. Ты прав, наверное. Что-то я совсем заблудился... Знаешь что? Давай я подумаю и тебе позвоню. - Угу, - Арцыбашев печально кивнул головой, - ты позвонишь... В общем, как знаешь. Имей в виду, что место для тебя я смогу держать не больше двух недель. Девушка! Подошла официантка. Арцыбашев расплатился, сунул в карман сигареты и встал. - Тебя подвезти до дома? - Спасибо, я пройдусь. Подышу воздухом, подумаю... Они расстались перед входом в кафе. Черный "ягуар" укатил, на прощанье фыркнув глушителем, и в этом звуке Юрию почудилось осуждение. Перед тем как повернуть за угол, Арцыбашев посмотрел в зеркало заднего вида и увидел высокую фигуру в потертых джинсах и голубой рубашке, медленно шагавшую по тротуару в сторону Нового Арбата. - Дурак, - сказал он вслух. На светофоре включился желтый, Арцыбашев выжал сцепление, плавно тронулся с места и поехал в банк, думая о делах.

Глава 8

Жалюзи на окнах были закрыты, и солнце, пробиваясь в узенькие щели, заливало кабинет желтоватым полусветом, похожим на тот, что бывает на дне реки или тихого лесного озера с мутноватой илистой водой. Экран компьютера мерцал цветной заставкой, кондиционер молчал, и густой табачный дым свободно клубился под потолком. На столе, как раз между массивным письменным прибором и плоской темно-серой пластмассовой коробкой факса, поблескивала квадратная бутылка с косо наклеенной красной этикеткой. Янтарной жидкости в ней оставалось меньше чем наполовину, но хозяин кабинета не был пьян. Он всегда держал в сейфе заветную бутылку "Джонни Уокера" и доставал ее оттуда всякий раз, когда ему требовалось что-нибудь всесторонне обдумать. Он думал, изредка смачивая губы виски, и, как правило, это ему помогало. Разумеется, такая мизерная доза на самом деле не могла послужить стимулятором. Это было скорее суеверие, но если способ неизменно срабатывал, Евгений Арцыбашев не видел никакой необходимости от него отказываться. Поводов для размышления у него было множество. Когда первый испуг, вызванный неожиданным поворотом в разговоре с Арчибальдом Артуровичем, понемногу прошел, Арцыбашев поймал себя на том, что уже начал что-то прикидывать, примеряясь к резко изменившейся обстановке. Он не был особенно шокирован, узнав, что отныне ему придется иметь дело с опасными партнерами. В этой жизни все относительно, и у понятий добра и зла весьма размытые грани. На самом деле даже на экране черно-белого телевизора мы наблюдаем массу оттенков серого цвета, в таком случае что уж говорить о реальной жизни! Сделки с дьяволом не заключаются в одночасье и, как правило, не являются результатом волевого решения. К ним постепенно приводят длиннейшие, замысловато переплетенные и запутанные цепочки причин и следствий, и тот, кто заключил подобную сделку, даже не всегда знает об этом. Разница между умным человеком и клиническим идиотом заключается в том, что идиот, узнав, во что вляпался, начинает метаться и паниковать, торопясь навстречу неминуемой гибели, а человек разумный старается извлечь из своего положения наибольшую выгоду и, если представится возможность, обмануть дьявола. Обмануть дьявола... Арцыбашев раздавил в переполненной пепельнице окурок и немедленно закурил снова. Мысль вертелась у самой поверхности сознания, но никак не давалась в руки. Пусть вертится, решил он. С ним такое случалось частенько: неуловимая тень идеи, оставленная самостоятельно развиваться в подсознании, через некоторое время выныривала на поверхность в виде готового, детально разработанного плана, ждущего внимательного рассмотрения и положительной резолюции. Сейчас в голове у Арцыбашева происходил именно этот процесс. Он чувствовал, что дьявол может быть посрамлен. Конечно, если продолжать оперировать религиозной терминологией, Господь Бог тоже вряд ли будет доволен Евгением Арцыбашевым, но как раз это волновало Цыбу меньше всего Он никогда не был приверженцем крайних точек зрения" его вполне устраивало положение в центре, между двумя полюсами. Цыба забросил ногу на ногу, уперся носком ботинка в тумбу стола и, отталкиваясь от нее, стал задумчиво покачиваться в кресле, вращаясь вправовлево. Он чувствовал, что для детального планирования маловато информации, но ему казалось, что он знает, где можно ее раздобыть. Не переставая вращаться, он дотянулся до стакана, смочил губы жидким янтарным огнем, разлитым по бутылкам в старой доброй Шотландии, после чего снял трубку внутреннего телефона и отдал короткое распоряжение. Положив трубку, Арцыбашев стал ждать. Процесс ожидания нарушался дважды. Сначала явилась худая шлюшка из отдела работы с клиентами. У нее был какой-то вздорный вопрос, не стоивший выеденного яйца. Арцыбашев посоветовал ей выбросить из головы ерунду, легонько шлепнул по мягкому месту, которое на самом деле оказалось вовсе не мягким, а костлявым, как коровий крестец, и отправил с самыми добрыми напутствиями. Потом позвонил Воробейчик и битых двадцать минут трепал языком. В конце концов Арцыбашев потерял терпение и прямо спросил, какого дьявола ему нужно. Оказалось, что Воробейчику ничего не нужно - он, видите ли, соскучился... Арцыбашев послал его к черту, и как раз в этот момент в дверь постучали. - Войдите! - рявкнул Арцыбашев. Воробейчик немедленно поинтересовался, кто к нему пришел, но Евгений бесцеремонно прервал связь. Перегнувшись через подлокотник кресла, он дотянулся до ряда телефонных розеток справа от стола и одну за другой повыдергивал вилки из разъемов. Конечно, корпус телефонного аппарата - не единственное место, куда можно посадить "жучка", но так Арцыбашеву было спокойнее. Сам он не утруждал себя поиском нетрадиционных ходов и комбинаций: установленные по его распоряжению "жучки" сидели именно в телефонах. Это помогало поддерживать дисциплину на рабочих местах и позволяло в любой момент времени быть во всеоружии. - Вызывали, Евгений Дмитриевич? - спросил вошедший. Говорил он довольно развязным тоном, и "Дмитриевич" прозвучало почти как "Митрич". Принимая во внимание последние события, в этом не было ничего удивительного: мерзавец чувствовал себя хозяином положения. Но Арцыбашев не слишком огорчался: он собирался выбить из негодяя дерьмо и точно знал, что сумеет это сделать. - Вызывал, вызывал, - сказал он, дергая шнур последнего телефона. Его розетка была расположена дальше всех, и, чтобы дотянуться до нее, Евгению пришлось почти вывалиться из кресла, повиснув параллельно полу. Из-за этого визитер мог видеть только левый локоть хозяина кабинета, торчавший над поверхностью стола. - Присядь, есть разговор. Вилка наконец уступила и, вылетев из розетки, с негромким стуком упала на пол. Арцыбашев с кряхтением выпрямился и принял в кресле положение, подобающее солидному бизнесмену. Человек, которого он ждал, уже сидел в кресле для посетителей. Он был, пожалуй, ровесником Арцыбашева - один из тех, в сущности, неглупых парней, которые по тем или иным причинам пренебрегли высшим образованием и застряли во всевозможных теплых местечках наподобие торговых палаток и вестибюлей банков, раз и навсегда определив свою судьбу на ближайшую сотню лет. У них всегда все схвачено, и некоторые начальники очень любят таких подчиненных. Во всяком случае, девяносто восемь процентов личных водителей принадлежат к этой породе людей и, в полном соответствии со складом своего ума, тихо презирают и своих начальников, и все остальное человечество, полагая себя неизмеримо выше большинства живущих на свете. - Что нового, Станислав? - для разгона спросил Арцыбашев, с вялым любопытством разглядывая коренастую фигуру гостя. - У меня все по-старому, Евгений Митрич, - прежним панибратским тоном ответил Станислав, безотчетным жестом потирая приметный шрам на подбородке. - Наша служба и опасна, и трудна... А у вас как? Что-то вы сидите тут в потемках, и пузырь на столе... Арцыбашев позволил себе холодно усмехнуться, глядя прямо в глаза Станиславу. Ход мыслей собеседника был ему ясен: теперь, когда более или менее выяснилось, кто такой на самом деле Арчибальд Артурович, и стало понятно, что он, Станислав, сотрудничает с этим опасным человеком и находится под его защитой и покровительством, а его официальный босс Арцыбашев неожиданно для себя оказался по уши в криминальном дерьме, этот негодяй почувствовал себя хозяином положения. Евгений словно увидел себя его глазами: сидящего в полумраке прокуренного кабинета в обнимку с бутылкой и стаканом, напуганного, присмиревшего, раздавленного... Ну, я тебя сейчас, подумал он с мстительным удовольствием. - Пузырь? - переспросил он. - А, ты имеешь в виду бутылку. Это.., как тебе сказать... Помнишь, что Штирлиц сделал с Холтоффом? Станиславу, или Стасу, как он сам любил себя именовать, было тридцать пять или около того, и он, как и все его ровесники, несколько раз смотрел "Семнадцать мгновений весны". Конечно же, он помнил, и в том, как он засмеялся в ответ на странную реплику Арцыбашева, Евгений уловил нотку опасливого удивления. Арцыбашев снова усмехнулся и щелкнул клавишей настольной лампы. Белый свет мощной люминисцентной лампы ударил Стаса по глазам, как боксерская перчатка. Он вздрогнул и зажмурился, невольно заслонившись ладонью. - Что за шутки, командир?! - возмутился он. Арцыбашев заметил короткое незаконченное движение его правой руки к лацкану пиджака и свирепо улыбнулся. Стас работал охранником, и под лацканом, конечно же, имелась увесистая штуковина, без которой такие вот ублюдки чувствуют себя не вполне одетыми. - Давай, давай, - сказал он, - достань эту штуку. Сделай со мной то, что ты сделал с Шубиным, недоумок. Выпущенный им наугад снаряд поразил цель с завидной точностью. Стас отдернул руку от лацкана пиджака, словно обжегшись, и сел очень прямо. - С каким еще Шубиным? - агрессивно спросил он. - Скотча перебрали, Евгений Митрич? Черти по углам мерещатся? - Вот что, дружок, - сказал ему Арцыбашев, неторопливо закуривая, - мне с тобой разговоры вести некогда. Либо ты работаешь у меня, а значит - на меня, либо ты проваливаешь отсюда ко всем чертям... Лохов на рынке разводить, киоски обирать или что там еще тебе поручит твой знакомый... Только на хрен ты ему такой сдался? Ведь держит-то он тебя только потому, что ты работаешь в банке, и не просто в банке, а в охране банка. Имей в виду, приятель, я с тобой не шучу и впредь шутить не собираюсь. Мне наплевать, с кем ты дружишь и у кого подрабатываешь. Два у тебя хозяина или десять - не мое дело. Но подставлять себя я не позволю! - Да кто вас подставляет? - проныл Стас. - Ты, - жестко ответил Арцыбашев. - Ты меня подставил, причем по-крупному. И тебе придется это дело отработать. Иначе я подставлю тебя, и подставлю так, что в следующий раз ты увидишь небо без крупной клетки лет через десять, не раньше. Поверь, для меня это несложно. И твой Арчибальд тебя спасать не станет. Мелковат ты для этого, братец. Проще тебя шлепнуть прямо в камере, чтобы ты ненароком ментам лишнего не наболтал... Как тебе такая перспектива? - Ничего вы не докажете, - ляпнул Стас. Арцыбашев от души рассмеялся. - Я думал, ты умнее, - сказал он. - Я и не собираюсь ничего доказывать. Тебя просто возьмут на месте преступления.., какого-нибудь преступления. И доказывать, что ты не верблюд, придется именно тебе. Как ты думаешь, получится это у тебя? - Что-то я ничего не понимаю, - жалобно пролепетал Стас. - Откуда ветер дует? Вроде ничего не случилось, и вдруг такой наезд... Чего я сделал-то? Подогнал вам солидного клиента, радоваться надо, а вы... - А я не люблю клиентов, которые мне угрожают, - закончил за него Арцыбашев. - И деньги такие мне не нужны. От них кровищей за версту разит. И если мне по твоей милости приходится в этом участвовать, я хочу, чтобы у меня была полная информация о том, что происходит. Стас немного успокоился и покачал головой, выражая вежливое сомнение. - Информация... - сказал он. - Это такая информация, что за нее могут башку затылком вперед поставить. И мне, и вам, между прочим, тоже. И никто не будет спрашивать, что да как. Вон, Шубин... Только имейте в виду, я его пальцем не трогал! - Но ты там был, - уточнил Арцыбашев. - Можешь не отвечать, я и так вижу, что был. Был и все видел. А может быть, даже принимал участие в веселье. Меня это не касается. Единственное, чего я хочу, это чтобы ты понял, на каком свете находишься. Ответь мне: кто такой Арчибальд? - Арчибальд... - Стас повел плечом и криво усмехнулся. - Имечко себе придумал, старый козел... В общем, он вор. - Это понятно, что вор, - нетерпеливо перебил его Арцыбашев. - Все мы в какой-то степени.., гм... - Он не "гм", - сказал Стас снисходительно. - Он настоящий вор. В законе. И бабки эти, которые он в банк положить хочет, - скорее всего, часть общака. Точно я, конечно, не знаю, но похоже на то. - А при чем здесь Шубин? - спросил Евгений. - А Шубин эти денежки спер... Погодите-ка... Евгений Митрич! Вы же не собираетесь... - Нет, - поспешно успокоил его Арцыбашев, - конечно, не собираюсь. Как можно? Ты не тревожься, чудак. Извини, что я на тебя наехал... Просто так уж я устроен, что люблю точно знать, с кем и с чем имею дело в каждом конкретном случае. И еще одно. Арчибальду Артуровичу о нашей беседе знать незачем, как ты полагаешь? Тебе, прямо скажем, похвастаться перед ним нечем, так что... - О чем вы говорите, - сказал Стас. - Я - могила. Только и вы.., того... - Обо мне не беспокойся. Дальше этого кабинета наш разговор не пойдет.., разумеется, если ты будешь себя хорошо вести. А ведь ты будешь себя хорошо вести, правда? Стас вздохнул, но промолчал. - Кстати, - продолжал Арцыбашев. - Я тут просматривал твое досье... Ну, не надо так выпучивать глаза, еще выпадут ненароком... Ты же работаешь в охране, должен бы знать, что у меня свой отдел кадров. Без этого в нашем деле никак. Неужто не знал? Ну, ты даешь! Так за что тебя из армии поперли? Знаю, что доказать ничего не смогли, знаю... Только я - не военная прокуратура. Ты тогда с прокурором деньжатами поделился, вот он и "не смог" ничего доказать. Но документики остались, и свидетели до сих пор живы. То-то ты в банк устроился... Это, конечно, не дивизионная касса, но все-таки похоже, правда? - Блин, - сказал Стас. На переносице у него выступили крупные бисеринки пота. - Да уберите вы эту лампу! Как в гестапо, ей-Богу... - А ты думал, что можно решить все проблемы, просто стырив чей-то паспорт и приклеив на него свой портрет? - Арцыбашев снисходительно улыбнулся и погасил лампу. Стас вздохнул с облегчением. - Я тебе, дружок, не участковый мент, я не за папки с отчетностью отвечаю, а за чужие деньги. Чувствуешь разницу? Ладно, не будем о грустном. У тебя ведь была группа, насколько я помню. Где они сейчас? Стас неопределенно покрутил в воздухе ладонью. - Да так, - вяло откликнулся он, - по мелочи... Лохотрон крутят.., и вообще... Арцыбашев до половины наполнил квадратный стакан из стоявшей на столе квадратной бутылки и ногтем подтолкнул его по гладкой поверхности стола в сторону Стаса. Тот вопросительно взглянул сначала на стакан, потом на хозяина, благодарно кивнул и выпил виски, как холодный чай. Евгений протянул ему открытую пачку и терпеливо держал се на весу, пока Стас ковырялся в ней слегка дрожащими пальцами, силясь ухватить сигарету. - Ты можешь их снова собрать? - спросил он, давая охраннику прикурить. - Зачем? - спросил тот, глядя на него поверх огня. - Да так, - ответил Арцыбашев, со звонким щелчком закрывая зажигалку. - В общем, незачем. Просто я с детства мечтал иметь собственную гвардию, как Наполеон. - Темните, Евгений Митрич, - сказал Стас. - Допустим. Но я еще и плачу. Наличными. И еще одно, Стас... - Да? - Будь добр, произноси мое отчество полностью. Договорились?

***
Расставшись с Арцыбашевым, Юрий немного прошелся пешком. Был конец мая - время, когда весна больше похожа на разгар лета. Столбик термометра перевалил за двадцатиградусную отметку, от нагретого асфальта пахло битумом и поднималось липкое марево, которое могло бы легко стать настоящим зноем, если бы не легкий ветерок, который дул вдоль улиц, шевеля салатовую листву, еще не успевшую потемнеть, запылиться и повиснуть жухлыми тряпочками в напоенном ароматами выхлопных газов воздухе. Машины проносились мимо, расталкивая теплый воздух и шелестя шинами по гладкому асфальту, по тротуарам текла густая, как кофейная гуща, людская река, просачиваясь в стоки подземных переходов и всасываясь в двери магазинов и станций метро. У лотков с мороженым и квасных бочек то и дело возникали водовороты, откуда-то волнами наплывал запах жареных цыплят и бастурмы. Он свернул с Нового Арбата, предпочтя людской каше и горячему асфальту зеленую прохладу Бульварного кольца. Здесь, по крайней мере, ничто не изменилось, и даже старики с домино и шахматами остались на месте. В течение нескольких минут Юрий боролся с иллюзией того, что это те же самые люди, которые сидели здесь и пятнадцать, и двадцать лет назад. Впрочем, некоторые из них, вполне возможно, и впрямь проводили на этих скамейках не первый десяток лет. Кто-то из них мог даже помнить волосатого мальчишку Филарета, его приятеля Цыбу и девочку Алену, которые частенько гуляли здесь втроем. Цыба обожал подкрасться со спины к задумчивым шахматистам и во всю глотку гаркнуть: "Рыба!!!", после чего все трое убегали, хохоча от избытка переполнявшей их энергии. Юрий прогнал воспоминания. Менять что-либо было уже поздно. Время, когда можно было подкрадываться сзади к пенсионерам и выкрикивать глупости, безвозвратно миновало, и Алена жила теперь в огромной, похожей на антикварную лавку квартире с камином и своенравным чучелом рыцаря в сверкающих доспехах и каждый вечер встречала на пороге не какого-то абстрактного мужа, на которого Юрию было бы наплевать, а Цыбу - того самого, что пугал когда-то шахматистов вот в этом сквере... Мимо, отделенный от Юрия витой чугунной решеткой и полосой низко подстриженного кустарника, проехал бронированный автомобиль с широкой зеленой полосой вдоль борта и с синей мигалкой на крыше. Филатов проводил его задумчивым взглядом. Сквозь тонированные стекла было не разглядеть сидевших внутри людей, но можно было не сомневаться, что они там есть - двое или трое, в полувоенной одежде, подпоясанные широкими офицерскими ремнями, оттянутыми потертыми кожаными кобурами. Люди, для которых деньги - просто груз, за сохранность которого они отвечают. Они умеют обращаться с оружием и имеют право открывать огонь без предупреждения. Они всегда рискуют и никогда не выигрывают, потому что ставки сделаны не ими... Юрий слегка пожал плечами. Почему бы и нет? Что он умеет? Хорошо стрелять, довольно профессионально драться и сносно водить машину. Он умеет прыгать с парашютом, командовать взводом и, пожалуй, мог бы при необходимости справиться с ротой. Но это, как правильно заметил Цыба, извини-подвинься... С такими профессиональными навыками прямая дорога в бандиты. Впрочем, почему же в бандиты? Юрий поискал глазами и почти сразу обнаружил на некотором удалении от себя рослую фигуру в сером, оснащенную всем необходимым: сержантскими лычками, резиновой дубинкой, наручниками, пистолетом и сонным выражением тяжелого лица. Рядом с этой фигурой обнаружилась еще одна. Фигуры курили и о чем-то лениво беседовали, время от времени длинно сплевывая в сторону. Юрий поморщился. Говорят, от любви до ненависти один шаг, точно так же, как от радости до горя. Снять с этих амбалов форму, отобрать у них дубинки - куда они пойдут? Понятно же, что не на завод и не в свой родной колхоз. Они же ни черта не умеют - только крутить руки и бить по почкам. Точно так же, как и некоторые отставные старлеи... Быть таксистом не так уж и плохо, и было бы совсем хорошо, если бы не клиенты. Юрий вспомнил некоторых своих клиентов и вздохнул. Наверное, Цыба все-таки прав. Нужно как-то устраиваться в этой жизни, и путь, который он предлагает, далеко не самый плохой из возможных. Вот только учиться совсем не тянет - ни капельки. Юрий усмехнулся. Если бы он признался маме, что не хочет учиться, она бы его, конечно, поняла, но вряд ли одобрила. Впрочем, хочешь не хочешь, а учиться, видимо, все-таки придется - и на заочных курсах, про которые говорил Цыба, и вообще... Он заметил, что свернул с Бульварного и шагает по Тверской только тогда, когда до дома Арцыбашева оставалось каких-то два квартала. Он миновал поворот, даже не повернув головы, и, невольно ускоряя шаг, пошел в сторону Белорусского вокзала и Ленинградки. На углу Тверской и Оружейного его вывел из задумчивости резкий шорох тормозов и короткий гудок клаксона. Он поднял голову и увидел блестящий, как лакированная игрушка, ярко-алый спортивный автомобиль с откидным верхом. Сейчас верх был опущен, и ничто не мешало Юрию как следует рассмотреть водителя. У водителя были роскошные волосы цвета пшеничной соломы, модные солнцезащитные очки и, как дань традиции, прозрачный газовый шарф, трепетавший от порывов поднятого проносящимися мимо машинами ветра. - Садись, - сказала Алена. - Эх, прокачу? - с улыбкой спросил он. - Плата по таксе, - немедленно подхватила она. - Такса - один руб. Юрий подошел к машине, открыл дверцу и уселся на пружинистое сиденье, обтянутое светлой кожей, немного смущенно посмеиваясь. Он испытывал неловкость от того, что его практически застукали в двух шагах от места, где ему совершенно нечего было делать. - Гуляешь? - спросила Алена. Спортивный автомобиль стремительно прыгнул вперед прямо от бровки тротуара, проскочил перекресток на желтый свет и, протиснувшись в крайний левый ряд, еще немного увеличил и без того самоубийственную скорость. - Гуляю, - ответил Юрий, подавляя острое желание упереться обеими руками в переднюю панель и зажмуриться. Концы газового шарфа, с продуманной небрежностью обвивавшего шею Алены, трепетали во встречном потоке воздуха, как вымпела на корме эсминца. - У тебя прекрасная машина. Если ты поедешь еще быстрее, есть отличный шанс, что нас обоих похоронят прямо в ней. Алена коротко рассмеялась. Этот смех напомнил Юрию смех из его сна, и он торопливо закурил, спрятавшись от ветра за лобовым стеклом. - Я всегда так езжу, - сказала она. - Я тебе не рассказывала... У меня когда-то была такая игра: переходить дорогу, не глядя по сторонам и не меняя скорости ходьбы. Просто подходишь к перекрестку и идешь дальше как ни в чем не бывало. Глупо, конечно, но меня так ни разу и не переехали. - А уши тебе ни разу не оборвали? - поинтересовался Юрий. - Пару раз пробовали. Тогда, конечно, приходилось бросать игру и переходить на вторую космическую... Ты что, боишься? Не бойся, я хорошо вожу, да и машина послушная, новая... Юрий открыл пепельницу и вдавил в нее сигарету. Курить на такой скорости было неудобно, ветер забивал легкие, срывал с кончика сигареты длинные искры и швырял их куда попало, в том числе и за шиворот. - Постой, - сказал он. - Куда ты, собственно, едешь? Они уже миновали Белорусский вокзал и теперь мчались по Ленинградскому проспекту. Впереди загорелся красный, Алена ударила по тормозам, и приземистая алая ракета, осев на нос, замерла у стоп-линий. - Я тоже гуляю, - ответила Алена. - Так что можешь сам прокладывать курс. Только не просись за руль, я люблю сама. Она смотрела прямо перед собой, и Юрий мог видеть только ее профиль, устремленный вперед, как у статуи на носу старинного корабля. - А я не помешаю тебе.., гулять? - спросил он. На светофоре зажегся желтый. Алена бешено рванула с места, сразу обставив на старте всех возможных конкурентов. Юрий представил себе, сколько водителей сейчас провожают их взглядом, крутя пальцем у виска, и коротко усмехнулся. - Мне невозможно помешать, когда я этого не хочу, - сказала Алена. - Если честно, я искала тебя, - добавила она, повернув к нему голову. - Смотри на дорогу, - стараясь говорить спокойно, попросил Юрий, и она отвернулась. - Я ехала к тебе, - продолжала она, - а потом вспомнила, что Женька тоже собирался к тебе заехать. Расстроилась, конечно. Мне его и дома хватает... Она говорила отрывисто - скорость не располагала к плавной беседе. - Могла бы и позвонить, - сказал он. - Угу. Могла бы, конечно... Только у нашего Цыбы в каждом телефоне по "жучку".., параноик чертов, феодал недоделанный... Нет, ты не думай, что он меня тиранит или в чем-то подозревает. В принципе, у нас с ним свобода и равноправие, а "жучки" - это так, привычка. Да и нет у меня от него никаких секретов.., вернее, не было. - А теперь, значит, есть? - спросил Юрий. Оборот, который опять начал принимать разговор, ему не нравился. - Может, есть, - сказала Алена. - А может, и нет. - Послушай... - начал Юрий, но она перебила его. - Нет, это ты послушай. Я же тебя насквозь вижу. Всегда видела и сейчас вижу. У тебя же внутри все трясется, когда ты со мной разговариваешь. И совершенно напрасно... Ах, мать твою!.. Последнее выражение относилось к водителю зеленого "жигуленка", который внезапно вывернулся откуда-то сбоку, заставив Алену круто вильнуть в сторону. Позади завизжали тормоза, но удара, которого ждал Юрий, не последовало. Вместо этого там истерично и совершенно непечатно заорали в несколько глоток, но секунду спустя место инцидента осталось далеко позади. Юрий решил, что этот ржавый патриарх отечественного автомобилестроения подвернулся кстати. То, чего не договорила Алена, было легко додумать. Все это были правильные вещи, более того - они находили в его душе живейший отклик, но выслушивать их из уст Алены ему почему-то казалось не правильным. Видимо, виноват был образ старшеклассницы в расклешенных джинсах, все время проступавший сквозь черты повзрослевшей Алены. Ослепительно сверкнув рябой от легкого ветерка поверхностью, промелькнул и остался позади канал. Юрий понял, что его везут за город, и расслабился на сиденье Он снова закурил, скорчившись за ветровым стеклом, и предоставил событиям развиваться по воле случая, а точнее - по воле Алены. В конце концов, не ему судить о том, что верно, а что нет в этой суматошной жизни, которую он, кажется, совсем перестал понимать. "Что же мне теперь, из машины выпрыгнуть?" - подумал он, косясь на спидометр, на котором стрелка плавно подползала к отметке "120". - Не косись, не косись, не выпрыгнешь, - сказала Алена, и Юрий понял, что она действительно видит его насквозь. - А если выпрыгнешь, то это будет такое оскорбление, что лучше тебе умереть на месте. Юрий рассмеялся - это снова была прежняя Алена. Та самая Алена, которая однажды помогала ему отбивать болтуна Цыбу у компании каких-то заезжих отморозков. Три раза ее отшвыривали, как котенка, разбили губу, а на четвертый раз она перестала визжать и царапаться, подняла с земли обломок кирпича и с размаху звезданула по ближайшему бритому затылку. Обладатель затылка заорал, рухнул на колени, но тут же вскочил и, виляя, бросился наутек. Это послужило сигналом к отступлению, поле боя мгновенно очистилось, но Филарет еще успел отвесить кому-то хорошего пинка... Именно тогда он поцеловал ее первый раз - прямо в разбитые окровавленные губы, и она на секунду прижалась к нему всем телом. Это была прежняя Алена, и ему было с ней легко, несмотря на ее непрозрачные очки, гоночный автомобиль и дурацкого рыцаря с копьем. Впервые за эти бесконечно долгие дни ему было с ней легко, и в его смехе почти не осталось горечи. Алена сразу уловила эту перемену и радостно засмеялась вместе с ним. Разделительная полоса слева слилась в расплывчатую, стремительно несущуюся мимо зеленую ленту, автомобили на шоссе, казалось, застыли в каменной неподвижности, хотя Юрий ясно видел, как бешено вращаются их колеса. Справа и слева огромными разноцветными крыльями пролетали рекламные щиты, мелькали синие планшеты предварительных указателей направления - на такой скорости на них можно было разобрать только названия, выписанные самыми крупными буквами. Потом машина начала постепенно замедлять свой самоубийственный бег, мало-помалу смещаясь к правому краю дороги, где сразу за кюветом медной с прозеленью стеной стоял сосновый бор, и наконец съехала в мягкую пыль проселка. Юрий вдруг вспомнил, что целую вечность не был в лесу. Алена сосредоточенно вертела податливый руль, объезжая самые глубокие ямы. Приземистая машина тяжело переваливалась на ухабах, время от времени задевая днищем кочки. Тогда Юрий морщился, но Алена даже бровью не вела, и Филатов понял, что ему еще многому предстоит научиться, прежде чем он до конца постигнет смысл древнего афоризма: "Автомобиль - не роскошь, а средство передвижения". Они свернули еще дважды, забираясь все глубже в лес, а когда дорога под колесами окончательно превратилась в две узкие, поросшие высокой травой колеи, Алена остановила машину и заглушила двигатель. По обе стороны дороги тихо шумела прозрачной листвой березовая роща. Впереди и сзади совсем недалеко темнели сосны, но здесь было светло от березовых стволов. Алена сняла темные очки и небрежно бросила их поверх приборного щитка. Она повернулась к Юрию, улыбнулась и положила на его губы узкую прохладную ладонь, не дав заговорить. - Давай помолчим, - сказала она. - Не надо ничего говорить, ты опять все испортишь. Не пытайся сбежать. Теперь я тебя никуда не отпущу.

Глава 9

- У тебя нет ощущения, что вся жизнь прошла даром? - спросила Алена, не открывая глаз. Юрий закурил две сигареты и протянул одну ей. - Есть, - сказал он. - У меня сейчас множество разнообразных ощущений, в том числе и это. Но все-таки не вся жизнь, наверное. Мы ведь, помнится, целовались, на свидания бегали... - Мальчишка, - сказала Лена. - Огромный мальчишка... Что это у тебя? - Где? - Да вот, на груди. Только не говори, что с лестницы упал. - А что? И упал. На гвоздь. - А говорил, что на полковника... Врать ты не умеешь, вот что я тебе скажу. И никогда не умел. - Я не умею?! - возмутился Юрий. - Женька же поверил! - Женька верит всему, что может поднять его в собственных глазах. Особенно когда дело касается тебя... И потом, это еще вопрос, поверил он тебе или нет. - Зря ты на него наговариваешь. Он так обрадовался.., и вообще, нянчится со мной, как с отпрыском королевской фамилии... - Наговариваю? Ну, может, и наговариваю. Где ты видел жену, которая упустила бы случай поперемывать мужу кости, лежа в постели с другим мужчиной? Бицепс, на котором лежала ее голова, вдруг сделался каменным. - Ну, Юрка! Ну, перестань, мне же лежать неудобно. Ты стал твердый, как дерево... Нет, ну нельзя же так! Сама ситуация его не шокирует, а вот описание этой ситуации его почему-то коробит. Ты еще пойди к нему и это.., покайся. Юрий досчитал до десяти. Она права, сказал он себе, когда счет закончился. Каменный бицепс обмяк, и Алена потерлась о него носом. - Что-то я замерзла, - сказала она. - Некому меня приголубить, некому согреть... Не поможете, дяденька? - А чего надо-то? - грубым голосом спросил Юрий. - А поцеловать, - вздохнула она. - Стоп, - сказал Юрий. - Мне надо тебя спросить, а то я опять забуду... Ты почему в юбке? Неудобно ясе, наверное, за рулем. Да еще в мини... - За рулем, может, и неудобно. Зато... Я ведь говорила, что с утра поехала к тебе. Я знала, что найду, потому что ты был мне нужен... Ну и вот... - Ты развратная женщина. - Я женщина. И если меня немедленно не поцелуют, я кого-нибудь убью. Юрий тряхнул головой, отгоняя явившийся без приглашения призрак Арцыбашева, и приступил к спасению своей жизни. Это был довольно увлекательный процесс, и внезапно прозвучавший у него над ухом нестройный хор голосов явился для него неприятной неожиданностью. - О-о-о-о! - с издевательским восхищением протянули голоса. Лена отпрянула от него, вжавшись в угол сиденья и прижав к груди скомканную блузку. Юрий поднял голову, мимолетно порадовавшись тому, что успел натянуть штаны, и увидел пятерых парней призывного возраста - не охотников и не рыболовов, а просто молодых ребят, выбравшихся на природу в погожий майский денек. Девиц при них не было, что само по себе показалось Юрию довольно странным. Впрочем, молодые люди могли прибыть сюда не на прогулку, а по делу - например, украсть что-нибудь в ближайшей деревне. Парни были как парни - в их возрасте Юрий и сам вряд ли удержался бы от протяжного "о-о-о-о!" при виде полуголой парочки в крутой тачке. - Пялиться невежливо, - сказал он негромко. - Вы смущаете женщину. Длинный, худой, как удочка, сопляк в полосатой майке, черных джинсах и линялой пограничной панаме слегка наклонился к нему и с издевательской вежливостью сказал: - Извините, дядя, но это в городе она женщина и даже, - он покосился на правую руку Алены и кивнул, словно только что подтвердились самые худшие его предположения, - и даже чья-нибудь жена. А здесь, в лесу, она.., как бы это вам объяснить... - Б..., - без лишних околичностей вставил губастый молокосос в мотоциклетной кожанке поверх тельняшки навыпуск. Ему было жарко в его наряде, на оттопыренной верхней губе блестели бисеринки пота. Впрочем, потеть он мог и от возбуждения. - На твоем месте я бы извинился, - все так же спокойно сказал Юрий, берясь за ручку дверцы. В тот же миг что-то щелкнуло, и прямо из воздуха в миллиметре от горла Юрия возникло сверкающее узкое лезвие. Парень в пограничной панаме держал нож с разболтанной небрежностью бывалого урки. - Не надо делать резких движений, - сказал он. - Эта штука острая. - А тачка хороша, - сказал еще один парень - огромный, как шкаф, с сонной полудетской физиономией. - И тачка хороша, и девочка ничего, - задумчиво протянул длинный. - Только этот козел мне не нравится. Может, подколоть его? - Пошел вон, недоносок! - неожиданно выкрикнула Лена. Голос ее звенел, как вращающаяся на бешеных оборотах циркулярная пила. - Разорву, как портянку! Она отшвырнула блузку и схватилась за торчавший в замке ключ зажигания. Губошлеп в кожанке одной рукой ухватил ее за волосы, а другой распахнул дверцу. Спустя мгновение она уже лежала на травянистой обочине. Губошлеп по-прежнему держал ее за волосы, а сонный амбал и двое его приятелей, на ходу раздергивая поясные ремни, устремились к ним. У одного из них тоже был нож. Все произошло слишком быстро - настолько быстро, что напоминало дурной сон. Только что вокруг машины стояли дети, с жадностью разглядывающие обнаженное женское тело, и вдруг они словно по мановению волшебной палочки превратились в злобных скотов. Правда, при этом они все равно оставались детьми, у которых молоко на губах не обсохло, но это были рослые, довольно сильные дети, и Юрий решил, что они сами виноваты в том, что должно было с ними произойти. Кроме того, они просто не оставили ему выбора. - Давайте, раскладывайте ее, - распорядился длинный обладатель пограничной панамы. - А я пока побуду с дядей. Посмотреть ведь тоже приятно, правда, дядя? Юрий молча распахнул дверцу, для верности наподдав ее ногой. Сопляк в полосатой майке устоял - удар пришелся слишком низко, - но его отбросило от машины почти на метр. Он широко взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие, линялая панама упала на землю. Реакция у парня была неплохая, он попытался принять некое подобие боевой стойки за долю секунды до того, как Юрий оказался перед ним, но с точки зрения старшего лейтенанта Филатова эта схватка сильно напоминала бой с матрасом. Сходство усиливалось полосками на майке противника. Нож значения не имел - он отлетел далеко в сторону, сверкнув в траве серебряной рыбкой. В последний момент Юрий немного уменьшил силу удара - мальчишку было жаль, да и тащить его в больницу совсем не хотелось. Длинный согнулся пополам, словно пытался отыскать что-то в высокой траве, колени его подогнулись, и он мягко упал на бок, обхватив руками живот. Юрия схватили сзади за лицо, норовя выдавить глаза и разорвать пальцами рот. Чужие пальцы пахли никотином и были солеными на вкус. Вспышка отвращения послужила запалом, воспламенившим дремавший внутри заряд холодной боевой ярости. Филатов коротко рубанул ладонью от бедра назад. Сзади взвыли, и цеплявшиеся за лицо пальцы разжались. Оборачиваясь, Юрий отставил в сторону локоть. Он рассчитал верно: парень в тельняшке и мотоциклетной куртке стоял позади него, согнувшись в поясе и зажимая руками промежность, и твердый локоть Филарета угодил ему по зубам. Теперь перед ним стояли трое. Алену они бросили сразу. Юрий усмехнулся: у парней хватило ума на то, чтобы почуять опасность, но не на то, чтобы оценить ее истинные размеры. У одного из троих был нож - большой, с длинным и широким, хищно изогнутым лезвием, - но теперь Юрий уже вырвался на простор. Он стоял к противнику лицом, и ничто не стесняло его движений. Краем глаза он увидел Алену, которая показалась ему напуганной, но невредимой, и двинулся вперед. Нож мелькнул у самого лица. Юрий легко уклонился от голубой стали и ударил без затей, по корпусу, но зато в полную силу. Один из темных силуэтов пропал из виду, издав на прощанье странный икающий звук. Теперь их осталось двое, но совсем ненадолго. Здоровяк с сонной физиономией задрал ногу, как кобель, намеревающийся пометить столб. Юрий свалил его короткой подсечкой, пнул, уже упавшего, в живот и повернулся к последнему участнику веселья. Тот оказался самым сообразительным. Он уже бежал, поскальзываясь на прошлогодней листве подошвами кроссовок, оглядываясь на Юрия через плечо испуганными, совсем мальчишечьими глазами. Увидев эти глаза, Юрий почувствовал, что начинает остывать, но парень совершил ошибку, пробежав слишком близко от Алены. Она ухватила его за ногу обеими руками, я когда он с размаху рухнул в траву, набросилась, оседлала и принялась полосовать ногтями, как дикая кошка. "Разорву, как портянку", - вспомнил Юрий и понял, что это не было пустой угрозой. Он мимоходом сшиб с ног длинного, который, держась за живот и постанывая, пытался отыскать в траве свой далеко улетевший нож, и не торопясь подошел к Алене. Парень уже перестал отбиваться - теперь он просто визжал, прикрывая руками исцарапанное лицо. В его визге можно было разобрать без конца повторяющееся "не надо". - Не надо? - рычала Алена. - Когда я говорила "не надо", меня почему-то никто не хотел слушать! Все хотели позабавиться, и ты тоже. Как это у вас говорят? Расслабься и постарайся получить удовольствие! Юрий тронул ее на плечо, и острые, покрытые бесцветным лаком ногти немедленно прошлись по его щеке, чудом не зацепив глаз. Алена при этом даже не обернулась. Филатов вздохнул, украдкой перекрестился и, обхватив Алену поперек живота, с трудом отодрал ее от жертвы. Это оказалось труднее, чем отцепить репей от собачьего хвоста, но в конце концов он преуспел. - Беги, дурак, - сказал он незадачливому насильнику, - пока я ее держу. Тот не заставил себя долго упрашивать, живо перевернулся на живот, поднялся на четвереньки и так, с низкого старта, рванул в лес. Разумеется, Алена не была бы Аленой, если бы в последний момент не ухитрилась как-то извернуться и проводить своего "крестника" хорошим пинком под зад. Юрий огляделся. Поле боя очистилось, лишь обладатель охотничьего ножа, придерживая ладонью поврежденные ребра, боком крался к своей собственности. Длинный с сонным амбалом, матерясь и постанывая, волокли под руки "матроса" в мотоциклетной куртке, которому все-таки досталось больше всех. Они были уже далеко. Заметив, что на него смотрят, последний из участников инцидента сильно вздрогнул, попятился и все так же боком бросился догонять приятелей, заметно припадая на левую ногу. Алена стояла в воинственной позе, по-петушиному выставив грудь, что было довольно забавно, если учесть, что из одежды на ней оставалась только коротенькая юбка. К голой спине супруги банкира Арцыбашева прилипли прошлогодние серые листья, в растрепанных волосах было полно мусора, а на левой щеке зловеще голубел похожий на тень воронова крыла синяк. В целом картина получалась вполне комичная, но Юрию почему-то не было смешно. Он взял из машины блузку и протянул ее Алене. - Оденься... Она рассеянно кивнула и принялась натягивать блузку, не попадая руками в рукава. Ноздри у нее все еще раздувались, как у боевого скакуна, глаза метали карие молнии вслед отступившему противнику. Потом она шумно перевела дыхание, наклонилась к боковому зеркалу машины и длинно присвистнула. - Ой-ей-ей, - вздохнула она. - Ну и фотография! А что это у тебя со щекой? - поинтересовалась Алена. Она уже копалась в сумочке, отыскивая пудреницу. - Она еще спрашивает... Бей своих, чтоб чужие боялись. Алена оторвалась от зеркала, некоторое время смотрела на него непонимающим взглядом и вдруг прыснула. Через секунду оба хохотали как безумные, хватая друг друга за руки, и давясь хохотом. - Ужас, - отсмеявшись, сказала Алена, размазывая по щекам слезы. - Хорошо, что эта тушь водостойкая... Садись за руль, таксист, и вези меня к себе. - Это еще зачем? - Ты опять за свое? Прелюбодействовать, вот зачем! Там, где нам никто не помешает. Ты бился за меня как лев, и ты победил. Теперь тебе ничего не остается, как погрузить трофей на круп иноходца и поскорей волочь его в свой замок, пока кто-нибудь не отобрал... - Или пока трофей не порвал кого-нибудь на портянки, - закончил за нее Юрий, и они еще немного посмеялись. Одевшись и приведя свою внешность в относительный порядок, Юрий отыскал в траве оба ножа. На мосту через канал он остановился, включив аварийную сигнализацию, вышел из машины и, подойдя к перилам, один за другим швырнул ножи в воду. - Как в кино, - сказала наблюдавшая за ним из машины Алена, когда он вернулся и сел за руль. - Как в какой-нибудь старой голливудской мелодраме. - Ты зря пытаешься меня обидеть, - сказал Юрий, который на самом деле обиделся. Алена, как всегда, чутко уловила изменение его настроения и мягко сказала: - Да что ты! Я не хочу тебя обидеть. Я просто хочу тебя, вот и все. А ты тут сеешь ножи, засоряешь водоем... Пусти меня за руль, я езжу быстрее. - Зато я доставлю нас домой целыми и невредимыми.., конечно, не считая тех увечий, которые у нас уже есть. Алена снова засмеялась и суеверно подумала, что это к слезам. - Правда, - сказала она. - Я совсем забыла, что теперь мне нужно беречь себя. Господи, сколько лет мы потеряли! Машина тронулась и влилась в широкие вены Москвы одинокой ярко-алой капелькой, двигавшейся немного быстрее, чем другие такие же капельки. Немного погодя, когда она свернула с Ленинградского на Беговую и миновала ипподром, сзади к ней пристроился неприметный серый "форд" - седан. Он проводил красный спортивный автомобиль до самого дома Филатова, а когда тот остановился, припарковался в сотне метров дальше по улице. Теперь сидевшему за рулем "форда" человеку оставалось только ждать, одну за другой куря дорогие сигареты и экономно потягивая охлажденный кофе из предусмотрительно захваченного из дома трехлитрового китайского термоса.

***
Лето промелькнуло огромной сине-зелено-желтой шутихой в фейерверке быстрых гроз и солнечного света - как всегда, слишком скоротечное и чересчур наполненное событиями для того, чтобы кто-нибудь смог по-настоящему отдохнуть. Арцыбашевы провели десять дней на Сейшелах и на обратном пути (заскучавшей к концу отпуска Лене очень понравилось это "на обратном пути", но она, разумеется, промолчала) на несколько дней задержались в Швейцарии. Лена делила свое время между прогулками по берегу Женевского озера и продолжительными набегами на местные магазины, а загорелый и непривычно веселый Арцыбашев то и дело пропадал где-то на полдня, а то и на полный световой день, возвращаясь еще более веселым и оживленным. В конце концов Лене даже стало казаться, что ее муженек слегка тронулся умом из-за обилия впечатлений и солнечной радиации, и она вздохнула с облегчением, когда тяжелый "А-300" оторвался от бетона взлетной полосы, развернулся и, набирая высоту, взял курс на Москву. В Шереметьево вовсю светило солнце. "Как на Сейшелах, - проворчал Арцыбашев, стаскивая с себя пиджак и ослабляя узел галстука. - Какого черта нужно было улетать из Москвы, когда тут такое пекло? Сидели бы на балконе, а купаться бегали бы в ванную... Милое дело!" Лена в ответ рассмеялась, сверкнув белоснежной улыбкой на загорелом лице. Ее смех был искренним впервые за две недели, но она довела искусство притворства до совершенства уже много лет назад, и Арцыбашев не заметил разницы. Машина ждала их на стоянке. Водитель сноровисто начинил просторный багажник разнокалиберными коробками с эмблемами дорогих женевских магазинов, и автомобиль мягко покатился в сторону Москвы. Кондиционер гнал в салон прохладный воздух, радиоприемник бормотал по-русски с напевным московским акцентом, и это было неожиданно приятно. Лене даже захотелось, чтобы для разнообразия пошел дождь, но небо оставалось голубым, и прямо посреди него надраенным пятаком сверкало злое августовское солнце. Арцыбашев покопался во встроенном баре, извлек из прохладных освещенных недр квадратную бутылку и предложил выпить за возвращение. Когда Лена вдруг согласилась, он продемонстрировал некоторое удивление, которого на самом деле не испытывал, и плеснул в стаканы - по-русски, от души. Они чокнулись, думая каждый о своем, и выпили до дна, после чего оставалось либо закурить, либо продолжать пьянку до победного конца. Они выбрали первое, единогласно решив приберечь второе на вечер, и дружно задымили. Он курил "парламент", она - облегченные "ротманс", кондиционер работал на всю катушку, так что в ограниченном пространстве автомобильного салона никто не задохнулся. А потом вокруг них выросла Москва, и облупившийся каменный сифилитик у подъезда улыбнулся им безносым лицом, а охранник в подъезде, просияв, наговорил комплиментов и даже был милостиво допущен Леной к руке, а Евгением Дмитриевичем - к отделению бумажника, в котором хранились мелкие купюры. Охранник принял деньги с благодарностью, но Лена подумала, что иногда Арцыбашев при всем его уме ведет себя как последний парвеню. Замечателен тот факт, что охранник подумал то же самое и почти теми же словами, но говорить об этом по вполне понятным причинам никому не стал. В конце концов, доллар - он и в Африке доллар. Свалив багаж в первый попавшийся угол, не занятый антиквариатом, они приняли ванну - вначале по очереди, чтобы смыть дорожную грязь, а потом, по настоянию Арцыбашева и при минимальном сопротивлении Лены, вдвоем, чтобы, как выразился Евгений Дмитриевич, "почувствовать себя дома". Чтобы почувствовать себя дома, Лене требовалось другое или то же самое, но в другой компании, но она все еще не была готова к этому разговору, а мудрый Цыба, конечно же, не стал задавать наводящих вопросов, хотя отлично знал, откуда дует ветер. Увлечения у Лены Арцыбашевой случались и раньше, но ее современный, лишенный древних предрассудков и с корнем вырвавший почти все комплексы супруг, как правило, не обращал на это внимания. Он сам любил оттянуться в компании веселых и сговорчивых девчонок и не видел, почему бы его жене не делать время от времени то же самое. К чему отказывать себе в удовольствии, когда жизнь и без того коротка и печальна? Человеческая плоть хрупка и недолговечна, а срок, отпущенный ей на то, чтобы получить максимум наслаждения, еще короче, так зачем лишние сложности? Иное дело - семья. Раз уж семья существует, она должна быть крепка и производить впечатление идеально гармоничного и нерушимо крепкого союза хотя бы внешне. Плоть здесь ни при чем, особенно если ее услаждают с соблюдением необходимых мер предосторожности и не рекламируют свои похождения среди широких кругов общественности. Поэтому Евгений Арцыбашев никогда ни словом не упрекнул Лену в супружеской неверности, хотя иногда принимался в своей обычной шутовской манере высмеивать ее избранников. Лена не сердилась, потому что, поднимая на смех ее очередного ухажера, муж чаще всего был прав. Более того, он никогда не начинал язвить до того, как интрижка жены подходила к концу, чтобы, как он однажды признался, не портить ей удовольствия. Лена никогда не рассказывала ему о своих увлечениях, но неизменно оказывалось, что он в курсе всех событий. Как-то раз она даже рискнула проэкзаменовать его. Тогда за ней ухаживал ее инструктор по большому теннису, и она позволила ему один-единственный раз завлечь ее в гостиничный номер. Он был неплохим любовником, умелым и сильным, но с куриными мозгами, и Лена разорвала эту связь. Буквально на следующий день за ужином Цыба вскользь проехался по поводу "мускулистых атлетов с теннисным мячиком вместо мозгов", и Лена, заинтересовавшись, принялась осторожно расспрашивать его. Евгений, естественно, сразу догадался, куда она клонит, напустил на себя таинственный вид, водрузил пальцы на чело, сосредоточился и выдал ей полный отчет о ходе развития ее последнего романа. Лена приняла его информированность как данность, тем более что он не возражал против ее похождений, которые, кстати, случались нечасто. Было совершенно очевидно, что за ней присматривают день и ночь, но наблюдатели не лезли в глаза, не щелкали затворами фотокамер, а если даже и щелкали, то снимков ей никто не показывал. Ее бдительно охраняли как часть личного имущества банкира Арцыбашева, и ей пришлось смириться с этим точно так же, как она смирилась со всем остальным. До недавних пор такое положение вещей вполне устраивало Арцыбашева, но потом появился Филарет. Евгений понял, какую совершил ошибку, приведя этого здоровенного зверя к себе домой, в ту самую секунду, как Юрий и Алена встретились глазами. С этого мгновения Евгений Арцыбашев лишился покоя. Он-то знал, чего ему стоило обойти Филарета в той давнишней гонке, и только такой теленок, как Юрий Филатов, мог этого не понимать. Он даже сопротивлялся какое-то время, отвергая авансы Алены, и Арцыбашев почти успокоился, но очень быстро выяснилось, что старый костер и не думал потухать - жаркие угли тлели под слоем пепла все эти годы. Никто ничего не забыл, и если Филарет какое-то время пытался держать себя в руках, то Алена совершенно сошла с ума и бегала за ним, как старшеклассница за поп-звездой. Правда, у нее хватило ума не вытаскивать все это на поверхность, не сбегать к милому в шалаш и вообще вести себя тихо, но Арцыбашев боялся, что это ненадолго. Несколько раз Филарет сам пытался завести разговор на эту тему, безумно раздражая Евгения своей дурацкой честностью, которая порой казалась ему почти карикатурной. Кому, черт подери, она была нужна, эта его честность?! Во всяком случае, не Евгению Арцыбашеву. Цыба старательно уклонялся от серьезного разговора всякий раз, как Филарет пытался его затеять, и пока что это ему удавалось. Они стали реже видеться, но что-то не давало Арцыбашеву окончательно отпустить Филатова от себя - может быть, старая дружба, а может быть, что-то еще. Он отдавал должное старинному другу и сопернику. Филарет действительно был честен и несколько раз пытался исчезнуть с горизонта, развалив древний любовный треугольник, который теперь, по прошествии стольких лет, принял совершенно немыслимую конфигурацию. Каждое такое исчезновение сопровождалось тяжелым объяснением с Аленой, подробности которого становились известны Арцыбашеву буквально через час. Цыба выжидал день-другой, давая голубкам помучиться, а потом принимал меры. Принимать меры было несложно. Чтобы по-настоящему исчезнуть, нужно иметь опыт в делах подобного рода, определенные связи и довольно крупную сумму наличными. Ничего этого у Филарета не было, и всякий раз, как Арцыбашев садился в свой "ягуар" и ехал по знакомому адресу, Филарет оказывался дома - иногда спокойный, иногда злой, а иногда пьяный до неподвижности. "Привет, пропажа! - весело восклицал Арцыбашев. - Ты куда провалился? Я его по всей Москве ищу, а он дома водку пьянствует!" Пару раз ему казалось, что при этом он сильно рискует схлопотать по сусалам, но воспитанный Филарет, испытывавший к тому же чувство вины перед приятелем, которому наставил рога, так ни разу и не отважился выставить его за дверь. Все-таки он был дурак, и манипулировать им было одно удовольствие. Арцыбашев понимал, что играет с огнем. Филарет был грозным соперником, и, если бы в свое время он не свалял дурака, уехав в это свое военное училище и доверив собственную судьбу и судьбу Алены почтовому ящику, Лена Арцыбашева наверняка была бы сейчас Еленой Павловной Филатовой - однозначно, как любил говорить один знакомый Цыбы. Евгений всю жизнь боролся со своими комплексами и в конце концов избавился от всех, кроме одного: в присутствии Юрия Филатова он всегда чувствовал себя вторым номером. Тут не помогали ни деньги, ни общественное положение, ни стоявшие у камина латы. Он почти не сомневался, что в конце концов Лена попытается уйти к Филарету, а она была если не всей его жизнью, то, по крайней мере, ее большей и лучшей половиной. Умнее всего было бы избавиться от Филарета раз и навсегда, но Евгений не знал, как это сделать, и тысячу раз проклинал тот день и час, когда собственными руками выпустил этого свирепого джинна из бутылки. Разумеется, ему был известен способ, с помощью которого можно было "запечатать" любого джинна. Не нужно было далеко ходить, стоило обратиться к тому же Стасу, который мало-помалу сделался правой рукой Арцыбашева, и передать через него энную сумму человеку по кличке Змей, чтобы Филарет раз и навсегда перестал быть проблемой. Но к этому были определенные препятствия. Во-первых, если бы Лена была дурой, Арцыбашев никогда не женился бы на ней. А поскольку она была умна, нечего было и думать о том, чтобы шлепнуть Филарета. С таким же успехом можно было просто отдать этому ублюдку жену, потому что после его безвременной кончины она бы обязательно ушла, и не просто ушла, а стала бы искать способ отомстить. Во-вторых, у Арцыбашева были на Филарета свои виды, и именно это перевешивало его жгучее желание закопать в землю эту сделавшуюся ненавистной волевую физиономию с квадратным подбородком. За всеми этими интригами, переживаниями и муками ревности Евгений Арцыбашев не забывал о делах. Он провернул несколько выгодных сделок, укрепивших не только его материальное положение, но и репутацию, и между делом все-таки пристроил Филарета инкассатором в свой банк. Помимо того, что тот оказался действительно неплохим инкассатором, ему отводилась немаловажная роль в плане, который начал складываться в уме Евгения Арцыбашева в тот, казавшийся теперь таким далеким, теплый день мая. По прошествии трех месяцев этот план мало-помалу приобрел четкие и законченные очертания настоящего произведения искусства, и Цыба жалел лишь о том, что этим достижением нельзя будет похвастаться - нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах. Разве что написать на эту тему мемуары и наказать родным и близким опубликовать их после смерти автора. Но какой смысл в посмертной славе? В конце концов все было подготовлено. Разработанный план, вылизанный до мельчайших деталей, напоминал любовно вычищенный, смазанный и заряженный пистолет, лежащий в ящике стола: достаточно было лишь вынуть его оттуда, снять с предохранителя и нажать на спусковой крючок. Арцыбашев не торопился с этим: он знал, что ему укажут день, когда нужно будет выстрелить. Тем временем лето почти закончилось, и он, прихватив с собой Алену, улетел на Сейшелы. Там было тепло, там не было Филарета, и, что самое главное, десять дней купания в прозрачном море в окружении загорелых нимф, которые напрочь не признавали лифчиков, послужили неплохим прикрытием для визита в Женеву, который так или иначе было необходимо сделать для того, чтобы план сработал как надо. Лететь в Швейцарию прямиком из Москвы было небезопасно, так как об этом могли ненароком проведать те, кому знать этого не полагалось. Евгений Дмитриевич вернулся в Москву, очень довольный собой и отпуском. Теперь, когда все было готово, он мог со спокойной душой ждать ровно столько, сколько понадобится. Что-то подсказывало ему, что ожидание не слишком затянется. Выбравшись из ванны, он накинул свой любимый полосатый халат, закурил и с сомнением посмотрел на телефон. Стоит снять трубку и набрать номер - любой из тех, что ему известны, - и остановившаяся адская машинка заработает снова. Опять вокруг него запестрит водоворот лиц, в ушах прибоем зашумят знакомые голоса, и немедленно возникнут вопросы, требующие его неотложного вмешательства, и кто-то, наскоро осведомившись, как обстоят дела на солнечных островах, словно бы ненароком намекнет, что есть бумаги, которые необходимо срочно завизировать... Арцыбашев вдруг понял, что соскучился по этой круговерти. Он с большим удобством разместился в кресле, придвинув к себе одной рукой пепельницу, а другой - телефонный аппарат. Сняв трубку, он по памяти настучал на кнопочной клавиатуре номер Воробейчика и стал слушать длинные гудки, с удовольствием наблюдая за одетой в просторную мужскую рубашку Леной, которая расхаживала по комнате, расчесывая мокрые волосы. Трубку сняли после четвертого гудка, и Евгений сказал в нее бодрым голосом: - Привет туземцам! Как насчет того, чтобы выпить огненной воды? Он договорился с Воробейчиком на завтрашний вечер и принялся набирать следующий номер. Подняв глаза на Лену, он увидел, что та перестала расхаживать и причесываться и смотрит на него исподлобья. Губы ее шевельнулись, словно она собиралась что-то сказать, но, встретившись с ним глазами, Лена промолчала и снова принялась расчесывать волосы плавными, размеренными движениями. Теперь она смотрела в сторону, и Арцыбашев позволил себе усмехнуться краешком губ. После двухнедельного тайм-аута все начиналось сначала, но теперь он был готов к схватке и точно знал, каким будет финал.

Глава 10

Загородный дом банкира Арцыбашева был спроектирован и построен таким образом, что в его архитектуре угадывался готический акцент. При этом проектировщик ухитрился не перегнуть палку и не превратить особняк в пародию на средневековый замок или, хуже того, на католический храм. Это было вместительное, красивое и очень современное здание, при всем при том обладавшее таким неоспоримым преимуществом, как удобство. Здесь было все, что могло потребоваться для жизни и досуга на любой вкус. Дом поражал сочетанием компактности с размахом. Здесь, в отличие от загроможденной антикварным хламом городской квартиры, все было продумано до мелочей и размещено с математической точностью. Возможно, именно по этой причине Евгений Арцыбашев не очень любил свой загородный дом и использовал его в основном для неофициальных приемов и сабантуев, как какую-нибудь вульгарную дачу, выстроенную из краденых материалов на шести сотках бесплодной глинистой почвы. Машины стали съезжаться вскоре после полудня, и через полтора часа вся мощенная настоящей гранитной брусчаткой площадка перед домом и часть подъездной дорожки исчезли под сплошным покровом сверкающего отполированной черной эмалью и хромом металла. Здесь были пять "мерседесов", три "вольво" и похожий на часть реквизита к какому-то фантастическому фильму "крайслер" - огромный, черный, приплюснутый, с зализанными очертаниями обточенного морем плоского камешка и непропорционально большими колесами. Чуть поодаль от всего этого черного великолепия стоял "кадиллак" Арчибальда Артуровича - длинный, как товарный вагон, примерно такой же вместительный и белый, как снега Килиманджаро. Он словно слегка сторонился своих железных собратьев, выглядевших по сравнению с ним стаей галок, присевших отдохнуть и поскандалить на берегу пруда с одиноким лебедем. Немного дальше, на полпути от массивных железных ворот, приткнулась "Победа" цвета кофе с молоком с тронутым ржавчиной капотом, узким и длинным, как крышка гроба или пеликаний клюв. Солнце тускло отражалось в ее радужных от старости стеклах и облупившихся хромированных деталях. По горячей округлой крыше "Победы" с независимым видом расхаживал нахальный воробей. Устав бродить из стороны в сторону по раскаленному солнцем пыльному железу, он коротко чирикнул, нагадил и упорхнул. Сразу за домом начинался травянистый косогор, полого спускавшийся к реке. Белоснежный забор, окружавший загородную резиденцию Арцыбашева с трех сторон, вдавался в реку на два метра. В отсутствие хозяев незащищенная забором и телекамерами полоса песчаного пляжа охранялась отставным прапорщиком спецназа и его похожим на бесхвостого теленка ротвейлером. Ротвейлер лаял очень редко, предпочитая молча налетать на незваных гостей из темноты и рвать в клочья, а прапорщик, как правило, не торопился оттаскивать своего зверя от жертвы - в самом крайнем случае труп можно было утопить в реке. Место здесь было тихое, очень уединенное, и Арцыбашев иногда задумывался о том, сколько бомжей и любителей легкой наживы уже пошло на корм рыбам. Отчасти именно это обстоятельство послужило причиной того, что Евгений Дмитриевич никогда не купался в реке. Сейчас на пляже, в двух метрах от воды, дымился большой мангал, возле которого с ловкостью циркового эквилибриста орудовал нанятый Арцыбашевым специально для этой цели армянин. Человек он был проверенный, не впервые жарил шашлык для Арцыбашева и никогда не совал нос в дела хозяина дома. Лена в простеньком летнем платье, стоившем почти тысячу долларов, разносила напитки. Гости, одетые или раздетые в зависимости от настроения и степени алкогольного опьянения, сидели в пестрых шезлонгах. Кое-кто, презрев блага цивилизации, расположился прямо на траве или на песке пляжа. Трава была мягкой, а песок заранее просеяли, удалив из него принесенный рекой и ветром мусор. Ктото шумно плескался в метре от берега - похоже, Воробейчик снова набрался сверх меры. С берега ему призывно махали нанизанным на длинный шампур шашлыком и грозились выловить спиннингом, если он сию минуту не перестанет валять дурака. Все шло как обычно, но Арцыбашева не оставляло приподнятое настроение, сопровождавшееся легкой дрожью в коленях, как будто он собирался вот-вот сигануть с вышки в бассейн. "Сигануть - не проблема, - подумал он, аккуратно давя сигарету в пепельнице, стоявшей на широких каменных перилах балкона, который выходил на реку. - Главное, чтобы бассейн не оказался пустым". - Что вы сказали? - переспросил он, поворачиваясь спиной к пляжу. Позади него была распахнутая настежь стеклянная дверь. В дверном проеме колыхалась от сквозняка прозрачная занавеска. - Я сказал, что у вас неплохая коллекция, - послышалось оттуда. Арцыбашев в последний раз оглянулся на пляж, невольно отыскав глазами двоих гостей, которых он не приглашал: накачанного и оттого казавшегося надувным амбала в тесной голубой майке с изображением головы бульдога в бейсбольной шапочке и худого, похожего на сплетенного из резиновых трубок чертика человека с ненормально вытянутым черепом и печальным лицом дауна, посреди которого кнопкой торчал красноватый носик, придававший человеку клоунский вид. Эти двое старательно делали вид, что не знают друг друга, сильно перегибая палку в этом старании. Амбал в голубой майке вдобавок демонстративно не смотрел в сторону сидевшего в шезлонге у самой воды Филарета, который поигрывал полупустым стаканом и любовался заречными далями. Арцыбашев ухмыльнулся, вспомнив встречу в кафе, и, отодвинув занавеску, вошел в комнату. После яростного солнечного блеска и прогретого воздуха здесь было прохладно и сумрачно. Подошвы глухо постукивали по скользким каменным плиткам пола, на грубо оштукатуренных стенах чуть поблескивало развешенное в живописном беспорядке оружие. Укрепленная над выложенным диким камнем камином медвежья голова скалила огромные желтоватые клыки, с потолка на прочной цепи свисала люстра из кованого железа, меди и искусственно состаренного дерева. Узкие окнабойницы начинались от самого пола, и при желании можно было легко вообразить себя защитником старинной крепости. - Впечатляюще, - сказал Арчибальд Артурович, проводя длинным суховатым пальцем вдоль слегка изогнутого клинка. - Это ведь самурайский кинжал? - Не кинжал. - поправил Арцыбашев. - Меч. Малый самурайский меч, вакидзаси. Пятнадцатый век, между прочим. - Это вам продавец сказал? - поинтересовался Арчибальд Артурович. Выражение его черепашьего лица при этом оставалось утонченно-ироничным, но Арцыбашев вскользь подумал, что по-настоящему воспитанный человек, каким, вне всякого сомнения, пытался выглядеть его собеседник, никогда не позволил бы себе такого замечания, если бы не собирался нанести хозяину оскорбление. - Нет, - спокойно ответил он, - я проверил по каталогу и проконсультировался с экспертом. - Вакидзаси, - повторил Арчибальд Артурович, словно пробуя слово на вкус. - Изящная штука. Он ведь применялся для.., э-э-э. - Совершенно верно, - Арцыбашев кивнул и улыбнулся: - Для харакири. - Восхитительный обычай, - Граф снова провел пальцем по спинке лезвия, словно лаская экзотическое животное. - Какая утонченная жестокость! - Да, - согласился Арцыбашев, - у нас все это как-то проще, грубее.. - Он постучал ногтем по висевшему справа от него шестоперу. - И потом, религия... У христиан во все времена самоубийство считалось смертным грехом. Я, знаете ли, православный, поэтому харакири - не мой стиль. Тому, кто захочет от меня избавиться, придется изрядно попотеть. - Гордыня, - вздохнул Граф. - Суета сует, все суета... Что мы такое? Смертная пыль, из праха восстали и в прах уйдем. Жутковатая у вас коллекция. Я, например, в детстве собирал марки. - А я всегда любил оружие, - признался Арцыбашев. - В нем есть сила. Посмотрите, какое оно красивое" Вы заметили, кстати, что уродливое оружие начали делать только во второй половине нашего века? Да и то, если присмотреться, в нем можно увидеть скрытую красоту - красоту смертоносной силы и стопроцентной целесообразности Ведь, если разобраться, тот же носорог уродлив, как смертный грех. А приглядишься - красавец! - Может быть, - равнодушно согласился Арчибальд Артурович, - но я как-то никогда об этом не задумывался. Оружие - это оружие. Просто инструмент для убийства и нанесения увечий. Но не кажется ли вам, что наш разговор принимает несколько странное направление? - Это была ваша инициатива, - твердо ответил Арцыбашев, глядя прямо в выцветшие глаза Графа. - Мне почему-то показалось, что вы зачем-то пытаетесь меня припугнуть. - Я? Да Господь с вами, Евгений Дмитриевич! Вы как-то превратно меня истолковали... - Худощавая, с головы до ног затянутая в белое фигура Графа прошлась взад-вперед вдоль увешанной оружием всех времен и народов стены и остановилась у окна. - Я хотел поговорить о деле. Вы помните наш уговор? Сердце Арцыбашева гулко толкнулось в груди, выплескивая лошадиную дозу адреналина. "Вот оно, - понял сообразительный Цыба, - начинается! Точнее, уже началось". - Я никогда не забываю ничего, что имеет отношение к делам, - подчеркнуто сухо ответил он. - Ваши деньги находятся в полной сохранности и могут быть выданы вам в любой момент. - Даже сейчас? - Ну уж... То есть какая-то часть, несомненно, может быть выплачена сию минуту, но на то, чтобы собрать всю сумму наличными, потребуется пара дней. Завтра у нас воскресенье, так что.., три дня. - Я примерно так и думал, - сказал Граф. - Именно поэтому я и обратился к вам заранее. Даже не за три дня, а за четыре. По дню на миллион. Надеюсь, этого времени вам будет достаточно. - Более чем, - сказал Арцыбашев и не отвел глаза, когда Граф вперился прямо в них своими блекло-голубыми стекляшками. Если бы на свете существовали голубоглазые крокодилы, они смотрели бы именно так - в этом Евгений был уверен на все сто. - Это время на то, чтобы собрать деньги, - с напором произнес Граф, сверля его взглядом. В его голосе больше не осталось ни малейшего намека на интеллигентную мягкость. Теперь в нем лязгал металл. - Собрать деньги и подготовить их к транспортировке, а не свалить с ними в какую-нибудь нору. Вы умный человек и наверняка навели обо мне справки. Вам должно быть известно, что спрятаться от меня невозможно. Евгений независимо заложил руки за спину, сплел пальцы в замок и стиснул их до хруста в суставах. Это помогло ему сохранить бесстрастное выражение лица и не отвести глаза. Некоторое время они стояли молча, играя в гляделки, потом Граф не спеша перевел взгляд на окно и кашлянул в кулак. Арцыбашев расслабился. Первый раунд закончился если не победой, то, по крайней мере, почетной ничьей. Когда дерешься с крокодилом, ничья - не самый худший из вариантов. Граф все еще стоял, повернувшись к окну. Евгений посмотрел на его седой, аккуратно подстриженный затылок, перевел взгляд на шестопер и снова на затылок Графа. Это было очень заманчиво и доставило бы ему ни с чем не сравнимое удовольствие, но такие твари, как Граф, обычно живут стаями и жестоко мстят за своего вожака. "Заказать" Графа тоже вряд ли удастся, просто никто не захочет связываться.., да что там связываться! Сразу же снимут трубочку и накапают: так, мол, и так, Граф, один банкир тебя заказал, так не хочешь ли узнать, кто именно? ...Когда Евгений вернулся к гостям, Воробейчика уже выудили из реки. Оказалось, что надежда и опора молодого российского бизнеса купалась прямо в костюме и между делом утопила в реке золотой "паркер". За "паркером" полезли, но, конечно же, ничего не нашли, кроме нескольких ракушек. Воробейчик немедленно выразил желание продемонстрировать всем присутствующим, как нужно по всем правилам есть устриц, начисто забыв о своей драгоценной ручке. Его с трудом оттащили в сторону, "устриц" выбросили обратно в реку. Гости натянуто посмеивались, предчувствуя приближение вечера, когда пьянка достигнет апогея и многие из них попытаются превзойти скандалиста Воробейчика. Некоторые уже осторожно шарили глазами по фигурам присутствующих женщин, присматривая себе партнерш. Арцыбашев, который был кристально трезв, печален и взвинчен до предела, крепко взял Воробейчика под локоть и, мужественно выполняя роль гостеприимного хозяина, повлек слабо упирающегося "утопленника" вверх по косогору к дому. С Воробейчика лило, в ботинках у него хлюпало и чавкало, он непрерывно мучительно икал и время от времени принимался тяжело мотать головой, веером рассыпая тяжелые прохладные брызги. От него пахло коньяком и илом. По дороге он дважды упал, причем второе падение пришлось прямиком на клумбу. Там он принялся ползать по-пластунски, показывая Арцыбашеву, как его учили делать это в родном мотострелковом полку, переломал цветы, расковырял всю клумбу и до неузнаваемости перемазался землей, так что впору было волочь его обратно к реке и отмывать там, а не в ванной, куда первоначально направлялся Евгений. Арцыбашев покрыл коллегу трехэтажным матом, воровато огляделся по сторонам и быстро пнул под ребра. Дом был уже рядом, и он все-таки поволок Воробейчика именно туда. Спускаясь в подвал, они едва не переломали себе шеи, потому что на середине лестницы Воробейчику приспичило обниматься. Стиснув зубы от нечеловеческого напряжения, Арцыбашев удержался на узкой ступеньке, высвободил одну руку и от души врезал приятелю в солнечное сплетение. Воробейчик пискнул, задохнулся и обмяк, прекратив свои поползновения. Евгений протащил его мимо обитой лиственными дощечками двери в сауну, спустил по коротенькому лестничному маршу, проволок, постанывая от натуги, по узкому, освещенному пыльной лампочкой коридорчику с голыми неоштукатуренными стенами и наконец с облегчением опустил на бетонный пол в пустом квадратном закутке как раз под расположенным на уровне пояса водоразборным краном, неизвестно по какой причине врезанным в трубу. Тугой вентиль со скрипом провернулся, уступая его усилиям, и пошел вертеться все легче и легче с каждым оборотом. Из тронутого ржавчиной патрубка с винтовой нарезкой на конце потекла тонкая струйка ледяной воды, через мгновение превратившаяся в настоящий водопад, который с высокой точностью обрушился Воробейчику на грудь. Воробейчик замычал и стал отмахиваться руками, словно отгоняя пчел. Он все еще ничего не соображал, да Евгений и не ожидал этого: он просто хотел смыть с Воробейчика землю, прежде чем тащить его наверх. Вся эта возня пришлась очень не ко времени, но Воробейчик был нужен Евгению трезвым, причем немедленно. Пока директор Мытищинского филиала, шлепая губами и совершая непонятные движения руками, плавал в растущей луже на полу, отмокая под ледяной струей, Арцыбашев сходил в предбанник и вернулся оттуда с пустым стаканом и флаконом нашатырного спирта. Он наполнил стакан водой, подставив его под хлещущую из ржавого крана струю, и капнул туда немного нашатыря. Размешав эту адскую смесь пальцем, он отставил стакан в сторону, перекрыл воду и с некоторым трудом придал Воробейчику сидячее положение, привалив его спиной к стене. - Ну и шторм был, - пробормотал Воробейчик, вяло отплевываясь. - Девять баллов, - серьезно подтвердил Арцыбашев и, присев на корточки, протянул приятелю стакан. - Надо принять стопочку за тех, кто в море - Мл'дец, боцман, - пробормотал Воробейчик, вцепляясь в стакан обеими руками. - Прральна мыслишь... Евгений поддержал стакан и помог коллеге донести его до рта. Воробейчик жадно припал к стакану и сделал огромный глоток. Арцыбашев предусмотрительно отскочил, спасая и без того перепачканные брюки. Воробейчик закашлялся, плюясь во все стороны продирающим мозги коктейлем, посинел, как удавленник, выронил стакан и схватился обеими руками за лицо, мучительно скорчившись у стены. Глаза его выкатились из орбит, покраснели, и из них хлынули слезы. Арцыбашев отошел в сторонку, нащупал в кармане сигареты и закурил, с интересом наблюдая за приятелем. С этим способом протрезвления он был знаком лишь понаслышке, и теперь ему было очень любопытно, что из всего этого выйдет. "Не окочурился бы", - подумал он с беспокойством. Воробейчик не окочурился. Прокашлявшись, прохрипевшись и как следует просморкавшись в два пальца, он обвел мрачный застенок красными, как у кролика, слезящимися глазами и перехваченным, но почти трезвым голосом спросил: - Боже, что это было? - Шоковая терапия, - сказал Евгений. - Ты уже очухался? Воробейчик встал, придерживаясь обеими руками за стену. Вода потекла с его одежды журчащими струйками. Евгений ожидал вопросов, но Воробейчик, который с завидной регулярностью вырубался задолго до конца каждой пьянки, в которой ему доводилось принимать участие, сам сообразил, что к чему. - Мать моя, мамочка, - пробормотал он, вытирая дрожащей мокрой ладонью мокрое лицо. - Вот это да... - С тобой уже можно разговаривать? - Да погоди ты, какие разговоры... Выпить дай. Арцыбашев сделал шаг вперед и отвесил ему звонкую пощечину. Воробейчик вздрогнул и неуверенно схватился за щеку, но глаза у него прояснились. - У меня нет времени, Володя, - сказал Евгений, - так что извини. К среде мешки должны быть готовы. - Какие мешки? Арцыбашев снова занес руку, и Воробейчик испуганно закивал. - Все, все, я понял. Что ты, в самом деле? Что за энкаведешные замашки? Я понял. - Повтори, пожалуйста, что ты понял. - Мешки к среде... - И никому ни слова. Помни про пятьсот тысяч. Если все будет в порядке, они твои. Воробейчик тряхнул головой, прогоняя остатки пьяной мути. - А если не будет? - спросил он. - Будет, - заверил его Арцыбашев. - Должно быть, а значит - будет. А про то, что случится, если все пойдет коту под хвост по твоей вине, тебе лучше не знать. Ты меня понял? Воробейчик кивнул, механически выжимая воду из лацканов раскисшего, потерявшего форму пиджака. - Отступать некуда, - сказал ему Арцыбашев. - Все уже завертелось, так что теперь либо пан, либо пропал. Пойдем, тебе надо переодеться.

***
Юрий сидел в полосатом шезлонге у самой линии воды, и мелкие волны касались подошв его кроссовок. Он курил, полузакрыв глаза и стараясь не смотреть туда, где между гостями расхаживала с уставленным запотевшими бокалами подносом загорелая, неуловимо изменившаяся Алена. Это было трудно, и порой их взгляды все равно встречались. Тогда Алена чуть заметно приподнимала уголки губ, отчего ее лицо на мгновение теплело, озаряясь внутренним светом, который так любил Юрий. Двухнедельная разлука помогла ему разобраться в своих чувствах. Это был необходимый перерыв в затянувшемся марафоне безумия, но Юрий понял это лишь к концу первой недели, когда тоска немного улеглась, сделавшись привычной и потому не такой острой, как вначале. Он осознал, что прожил три месяца как во сне, ни о чем не думая и ничего не ощущая, кроме постоянного головокружения и щемящего восторга. Ее руки, волосы, глаза, теплые губы и нежное опытное тело заслонили весь мир. Когда их не стало рядом, он огляделся и вспомнил о Цыбе, Алена не раз утверждала, беззаботно смеясь, что Цыба наверняка в курсе их отношений. Юрий этому не верил. Кто, как не Цыба, третий месяц подряд опекал его и пресекал все его слабые попытки исчезнуть с горизонта? Если бы Арцыбашев был осведомлен о том, что творилось за его спиной, он повел бы себя иначе. Юрий затруднялся сказать, как именно, но иначе. Еще Алена говорила ему, что любовь не бывает грязной. В этом он тоже сомневался. Во всем, что они делали, в каждой их встрече, в каждой минуте счастья ему чудился едва уловимый душок чего-то нечистого, наподобие запаха прогорклого жира, который издает забытая неряшливой хозяйкой немытая сковорода. Если бы его губы могли произнести эти слова, он постарался бы объяснить Алене, что ворованное счастье не бывает долгим, а любовь украдкой не может с полным правом называться любовью. Теперь, когда она вернулась, он чувствовал, что объяснить ей это придется. Она не собиралась уходить от Арцыбашева. Юрий, в отличие от своего старинного приятеля Цыбы, отлично видел, что Алену устраивает существующее положение вещей и она не намерена что бы то ни было менять в расстановке сил. Зачем, собственно? С Юрием ей было хорошо, а с Арцыбашевым - спокойно. - Выпьешь что-нибудь? - внезапно услышал он ее голос над самым ухом. Алена стояла рядом с шезлонгом, держа у плеча нагруженный поднос, и улыбалась ему одними глазами. Юрий показал ей свой стакан, в котором было еще глотка на три прозрачной смеси, и отрицательно покачал головой. - Ты останешься ночевать? - едва слышно спросила она, протягивая ему поднос. Он снова покачал головой, и свет ее глаз немного померк, словно где-то внутри передвинули бегунок реостата, уменьшив напряжение в ее персональной сети. - Значит, встретимся у тебя? - Нет, - сказал он. - Прости меня, если сможешь, но.., нет. Ее глава сделались совсем темными. - Что случилось? Впрочем, здесь не место. Мы еще поговорим об этом. Юрий хорошо знал, чем закончится такой разговор. Он уже сто раз пытался говорить с ней "об этом", но все его "так нельзя" разбивались вдребезги о ее "хочу", а потом в дело шли аргументы совсем иного порядка, и остатки его решимости летели в тартарары от одного прикосновения ее губ. Поэтому он твердо сжал губы и снова покачал головой. - Нет. Мы больше не станем об этом говорить. Глядя на то, как задрожал ее рот, и слушая мелодичный перезвон бокалов, на вдруг потерявшем устойчивость подносе, Юрий думал о том, что здесь действительно не время и не место для подобного разговора. Но он знал и другое: иного времени и места у него просто не будет. Стоит дать себе отсрочку на час, и все опять закружится в сумасшедшем водовороте опасливого счастья и отчаянного, изнуряющего душу вранья. "Да, - с горечью подумал он, - на Казанову я не тяну. Пожалуй, не стоило и пытаться..." Лена хотела что-то сказать, но в это время ее сильно толкнули. Мимо них, сильно шатаясь и во всю глотку распевая: "Лучше лежать на дне, в синей прохладной мгле...", промаршировало лицо некоренной национальности с огромным горбатым носом, шапкой кучерявых волос, окружавшей круглую аккуратную лысину на макушке, в очках с золоченой оправой и в строгом деловом костюме. Не переставая фальшиво петь, лицо вошло в реку по колено, взмахнуло руками, как ветряная мельница, по-бабьи взвизгнуло, ухнуло и с громким плеском погрузилось в воду. На берегу немедленно образовалась небольшая толпа заинтересованных зрителей, и Юрий с облегчением понял, что разговор окончен. Алена с усилием взяла себя в руки и отошла в сторону. Юрий одним глотком осушил свой стакан, ввинтил его донышком в песок у ножки шезлонга, поднялся и тоже отошел в сторонку, присев прямо на землю. Незаконченный разговор оставил на дне души мутный осадок. Хотелось догнать Алену, как-то оправдаться, что-то объяснить, сгладить невольную и незаслуженную обиду... "Нет, - решил он. - Все вышло именно так, как нужно. Пусть ее последним воспоминанием обо мне будет обида. Она гордая, она не простит... И не надо. Постепенно пыль уляжется, и тогда она тоже поймет, что все было правильно. И хватит об этом, а то так и до психушки недалеко". От толпы болельщиков, пытавшихся посулами и угрозами выманить из воды барахтавшегося в метре от берега пловца, отделился представительный господин лет пятидесяти или пятидесяти пяти. У него было толстое холеное лицо с жирным подбородком и гладкими белыми щеками, обширная лоснящаяся лысина и выпирающее из-под короткой летней рубашки круглое, как глобус, волосатое брюхо, нависавшее над жилистыми узловатыми ногами. Свои брюки и ботинки он нес в руке. Приблизившись к Юрию, он с кряхтением опустился на землю и принялся старательно обметать песок с босых ступней, поминутно теряя равновесие. Только теперь Юрий заметил, что его сосед изрядно пьян. - Черт знает что, - ворчал тот, с брезгливой гримасой расправляя носки. - Каждый раз одно и то же... Хоть бы морду кому-нибудь набили. Одни и те же люди, одни и те же места.., тоска! Говоря, он смотрел то на реку, то на свои носки, и Юрий решил, что можно не отвечать - собеседнику, похоже, было абсолютно безразлично, перед кем произносить свой монолог. Спустя секунду выяснилось, что он ошибся. - Кстати, - сказал представительный господин, замерев в неудобной позе с наполовину натянутым на ногу носком, - что же это я говорю? Передо мной совершенно новое лицо, а я... Простите великодушно и позвольте представиться. - Он выпустил свой носок и сел прямо. - Аркадий Игнатьевич Самойлов, Георгиевский кавалер. Юрий от неожиданности поперхнулся дымом и окинул Аркадия Игнатьевича удивленным взглядом. Меньше всего тот был похож на кадрового военного, принимавшего непосредственное участие в боевых операциях. - Так вы военный? - осторожно спросил он. - Я? Военный? Неужели похож? Надо бросать пить... Нет, молодой человек, я писатель. Член Союза и лауреат чего-то там такого... А вы, если не секрет, по какой части? - По банковской, - после короткой заминки ответил Юрий. - Юрий Филатов, - спохватившись, представился он. - Этого вы могли бы и не говорить, - возвращаясь к своему носку, заявил лауреат и Георгиевский кавалер. - Все равно через две минуты забуду к чертовой матери... - М-да, - сказал Юрий, испытывая острое желание взять Георгиевского кавалера за холку и обмакнуть мордой сначала в воду, а потом в песок. - Да вы не обижайтесь, юноша, - добродушно сказал лауреат. - На писателей нельзя обижаться. Говорить правду - наш горький удел.., наш тяжкий крест, если хотите. Что же делать, если правда порой неприглядна? А она, черт бы ее побрал, всегда неприглядна. Никогда не говорите правды, молодой человек, особенно друзьям и знакомым, я уж не говорю о жене... Вас никто не будет любить, и на каждом углу вас станут бить камнями... Юрий пригляделся, но так и не заметил на упитанном теле Георгиевского кавалера следов побоев. Кавалер доблестно сражался со вторым носком. В метре от покинутого Юрием шезлонга шумная компания тащила из воды совершенно размокшего купальщика в деловом костюме. Тот слабо отбивался и требовал вернуть ему золотой "паркер". Кто-то полез обратно в реку и принялся искать пропажу, шаря руками по дну и отплевываясь от попадавшей в рот взбаламученной воды. Юрий встал и медленно пошел вдоль пляжа. Навстречу ему попался Арцыбашев, торопившийся к месту спасения утопающего. Он дружески улыбнулся Юрию, хлопнул его по плечу, сунул в руки шашлык на длинном шампуре и заспешил дальше. Шашлык оказался хорош, и можно было не опасаться того, что он когда-то лаял и вилял хвостом. Юрий немного постоял возле закопченного, пропахшего дымом, обильно потеющего армянина-шашлычника, наблюдая за его работой, неторопливо жуя и спрашивая себя, какой черт принес его сюда. "Пора начинать общаться с приличными людьми", - сказал ему Цыба по телефону. Юрий огляделся. Приличные люди в большинстве своем были уже основательно на взводе, хотя солнце едва перевалило зенит. Алена наконец перестала бегать с подносом. Она куда-то исчезла, и Юрий опять испытал острый укол вины за нанесенную ей обиду. Народ, казалось, не заметил исчезновения хозяйки, преспокойно перейдя на полное самообслуживание. На границе травы и песка в тени одинокого пляжного зонтика стоял зверски распатроненный картонный ящик, из которого рядами торчали закрытые алюминиевыми колпачками горлышки. Кто-то, спотыкаясь и падая, пытался играть в бадминтон, кто-то с пеной у рта доказывал, что Женька - молодец, потому что "Сейшелы - это круто, а вот Канары твои - фуфло для лохов". Речь, судя по всему, шла об Арцыбашеве. Юрий прислушался было, но дальше пошел узкоспециальный разговор о кредитах, процентах и офшорных зонах, из которого Юрию были понятны только непечатные эпитеты. Слева от него две аппетитного вида дамы увлеченно делились впечатлениями от последнего показа моделей, на котором одна присутствовала лично, а другая, менее удачливая, смогла лишь посмотреть запись. "Но эксклюзивно, - с большой экспрессией вещала она. - уверяю тебя, эксклюзивно! Он клялся, что я первый зритель..." Ее собеседница, снисходительно улыбаясь, размеренно кивала головой в такт ее словам, держа приоткрытый рот наготове, чтобы при первой же возможности вклинить в разговор свою реплику. - Кунсткамера, - произнес вдруг кто-то немного левее Юрия. - Дурдом. Голос был тихий, женский и очень молодой, но Юрию послышалась в нем такая ненависть, что вдоль спины пробежал зябкий холодок. Он обернулся немного резче, чем позволяли приличия, и увидел высокую, пропорционально сложенную девушку с длинными темными волосами и нежным овальным лицом, которое, казалось, светилось изнутри. Этот внутренний свет был сродни тому, которым иногда озарялось лицо Алены, но здесь его не заслоняли ни возраст, ни косметика, и смотреть на это лицо с немного вздернутым носом и полными, не тронутыми помадой губами было удивительно приятно. Цвет ее глаз было невозможно различить, поскольку они сузились в две темные недобрые щелочки, смотревшие на бурлящее вокруг веселье с выражением, которое живо напомнило Юрию засевший в засаде танк - подбитый, горелый, но готовый к бою и очень опасный. Краем глаза она засекла его резкое движение и повернула к нему.., нет, не башню, конечно же, а голову. Глаза открылись немного пошире и оказались темнокарими. В них был вызов. - Вы со мной не согласны? - спросила она. - Я в гостях и вынужден сохранять нейтралитет, - ответил Юрий. - Надеюсь, вы тоже пришли сюда не для того, чтобы подложить под хозяина бомбу. Ее взгляд потеплел, но ровно настолько, чтобы перестать казаться откровенно враждебным. Зажатый в тонкой, почему-то незагорелой руке высокий стакан поднялся вверх, коснувшись полных губ, и снова опустился на уровень груди. Губы слегка увлажнились, и Юрий поймал себя на том, что пялится на эти губы, как папуас на стеклянные бусы. - Нет, - сказала она после короткой паузы. - По крайней мере, не сегодня. Ее губы тронула легкая тень улыбки, Юрий напрягся и отвел от них взгляд, сфокусировав его над левым плечом девушки. Краем глаза он заметил, как ее бровь на мгновение удивленно приподнялась, и понял, что счастливо избежал ловушки. - Дайте закурить, - потребовала девушка. Юрий протянул ей открытую пачку и щелкнул зажигалкой. - Вы кто? - Честно говоря, я просто школьный приятель хозяина, - признался он и тоже закурил. Наполовину съеденный шашлык мешал ему, но сунуть дурацкий шампур было некуда. - Вот не думала, что у этого.., что у него могут быть школьные приятели. Но я не об этом спрашиваю. Чем вы занимаетесь? На чем зашибаете монету? - Черт, я совершенно не готов к допросу... Впрочем, отвечу, чтобы у вас пропал ко мне интерес. Я инкассатор. Я не зашибаю монету, а занимаюсь ее перевозкой. - Надо же... Кто бы мог подумать! Слушай, - она вдруг перешла на "ты", - а это не твоя "Победа" там, во дворе? Юрий развел руками. - Н-ну... - Точно, твоя! Так ты кто? Юрий с огорчением понял, что его собеседница не намного трезвее остальных. - Инкассатор, - сказал он. - Вот дурак! Зовут тебя как? Инкассатор... Впрочем, и так сойдет. А я Таня. Ну, и как тебе это сборище? Юрий пожал плечами. - Я уже высказался на эту тему. - Ах, да... Нейтралитет и все такое. Ну и черт с тобой! Инкассатор - это банк, банк - это Швейцария, а Швейцария - это нейтралитет.., и наемники. - К черту нейтралитет и наемников, - приняв решение, сказал Юрий. Эта девушка начинала ему нравиться. - Может, выпьем? Ему показалось, что она вздрогнула, и он украдкой оглядел свою одежду, пытаясь понять, что могло ее так напугать и шокировать. Одежда была в полном порядке, и оставалось лишь предположить, что Таню напугало предложение выпить, и даже не столько само предложение, сколько содержавшийся в нем подтекст. - Нет, - сказала она тем же тоном, каким отвечала на вопрос, не собирается ли она взорвать резиденцию Арцыбашева. - Нет. Не сегодня. Она отступила на шаг, и тут на пляж обрушилась оглушительная, как артобстрел, музыка. Говорить стало невозможно, а в следующее мгновение к Тане, пританцовывая, приблизился лауреат и Георгиевский кавалер и жестами дал понять, что приглашает ее на танец. Он уже успел надеть штаны и даже обуться, не хватало разве что лауреатского значка и Георгиевского креста на нагрудном кармане рубашки. Его слегка качало, он выделывал ногами какие-то странные, явно собственного изобретения, танцевальные па, комично отставляя обтянутый светлыми брюками зад. Юрию захотелось дать ему пинка. Он представил, как будет выглядеть на этой светло-бежевой лауреатской корме темный след его подошвы, и, чтобы уберечься от греха, перевел взгляд на Таню. Он был шокирован. Таня волшебно преобразилась, и это было недоброе волшебство. Ее глаза широко и наивно распахнулись, губы приоткрылись, суля райские утехи изголодавшейся "плоти, и весь этот океан желания и соблазна был направлен в сторону господина лауреата. Она жеманно кивнула, сделав что-то вроде книксена, повисла на жирной шее Георгиевского кавалера, повторяя своим телом каждый изгиб его похожего на глобус брюха, обвилась, прижалась и утанцевала с ним в неизвестном направлении, даже не взглянув на Юрия. - Ну что, Филарет, упустил девочку?! - почти неслышно за грохотом музыки проорал кто-то у него над ухом. - А девочка хороша! Юрий обернулся и увидел Арцыбашева. Тот был весел и тоже казался нетрезвым. Юрий пожал плечами, все еще не в силах оправиться от пережитого потрясения, и, вспомнив что-то, прокричал в ответ: - Слушай, а этот, который с ней... Он правда лауреат и Георгиевский кавалер? Арцыбашев посмотрел вслед удаляющейся паре. - Самойлов? - переспросил он. - Правда! Георгиевский крест со всеми бумагами нынче стоит две с половиной штуки, а лауреатство - три... Хочешь, тебе устрою? Юрий глубоко затянулся сигаретой и подумал, что пора бы уже ко всему привыкнуть. - И он действительно писатель? Арцыбашев изобразил губами лошадиное фырканье. - Да какой он писатель! - Тут музыка смолкла. - Обыкновенная проститутка! - проорал он в наступившей тишине. На них оглянулись, но Арцыбашев ничуть не смутился. - Все проститутки, - упавшим голосом закончил он. - Зря ты за всех расписываешься, Женька, - сказал Юрий, сунул Арцыбашеву в руки шампур с остатками мяса и стал не спеша подниматься по косогору. - Может, и зря, - сказал Арцыбашев, но Юрий его не услышал, потому что снова началась музыка. Арцыбашев не глядя сунул шампур в мангал, прямо в пышущие жаром угли, повернулся спиной к дому, поймал за мягкий бок одну из дамочек, недавно споривших о показе моделей, и потащил ее танцевать, держа правую ладонь сантиметров на пятнадцать ниже ее талии. Когда ладонь неожиданно сжалась, глубоко зарывшись пальцами в податливую плоть, дамочка тихо ахнула и прижалась к Арцыбашеву всем телом, запрокинув голову, полузакрыв глаза и разомкнув густо накрашенные губы в гримасе сладкой истомы. От нее густо пахло вином и - совсем чуть-чуть - рвотой. К нижней губе пристала белая крошка, на глаз казавшаяся мягкой и влажной. Цыба подавил рвотный рефлекс, покрепче прижал к себе партнершу, немного отвернул лицо, чтобы глотнуть свежего воздуха, и продолжал танцевать, загребая подошвами горячий белый песок пляжа.

Глава 11

Ветер поднялся в, воскресенье и с неослабевающей силой дул третьи сутки подряд, словно вознамерился сровнять город с землей и унести обломки за горизонт вместе с тучами пыли и потерявшими направление косяками перелетных птиц. На одной из тихих улочек, в стороне от шумного Центра, где глухие кирпичные заборы механических заводиков и ремонтных мастерских перемежались с не менее глухими стенами гаражных кооперативов, а редкие жилые дома уныло смотрели пыльными окнами на узкую полосу исковерканного асфальта, которую здесь именовали дорогой, ветер нашел себе игрушку. Он забрался невидимыми длинными пальцами в мусорную урну, пошуршал там чем-то и выбросил на тротуар скомканную обертку от мороженого. В том месте, где улица упиралась в заброшенную железнодорожную ветку и переползала через нее по разбитому, почти непроезжему переезду без шлагбаума и с мертвым светофором без линз и лампочек, стоял кирпичный ангар с высокими гаражными воротами. Это уродливое строение без окон, сплошь исписанное названиями футбольных команд, рок-групп, маловразумительными воззваниями и откровенной похабщиной, углом выдавалось на проезжую часть. Именно в этот выпирающий угол и уткнулась обертка от мороженого, которую гнал по тротуару ветер. Поблизости не было никакого движения, лишь где-то вдали железными голосами перекликались маневровые тепловозы да на заросших травой рельсах позади ангара стоял ржавый товарный вагон, груженный слежавшейся за долгие годы щебенкой, сквозь которую тоже проросла неистребимая лебеда. В отдалении с озабоченным видом пробежала пыльная дворняга, взъерошенная галка уселась на верхушку покосившегося столба, но ветер столкнул ее оттуда, и она улетела, обиженно каркнув и тяжело взмахивая черными крыльями. Место казалось заброшенным и нежилым, а кое-кто из обитателей зеркально-неонового Центра, ненароком попав сюда, вообще не поверил бы, что находится в Москве, но здесь тоже шла своим чередом малозаметная жизнь. Если бы кто-то подкрался к железным воротам ангара, немного приоткрыл их и как-нибудь исхитрился заглянуть в щель, оставаясь при этом незамеченным, он увидел бы, что в захламленном помещении горит свет. Внутри стояло несколько автомобилей в разной стадии разукомплектованности и валялось множество пыльных, заросших мохнатой грязью и блеклой ржавчиной железяк, которые когда-то были запасными частями. Приглядевшись, можно было узнать ржавую дверцу от старой "Волги", брошенную поверх груды лысых покрышек, какие-то пружины, рессоры и разобранные остовы двигателей. Все это вместе сильно напоминало последствия мощного взрыва или набега луддитов, громивших станки и машины на заре научнотехнической революции. Кроме этого железного и резинового хлама, в ангаре находились трое мужчин. Одеты они были без шика, но прилично, что не мешало им почти полностью сливаться с общим ржаво-серым фоном. Самый старший, коренастый темноволосый крепыш с приметным шрамом на подбородке, курил сигарету, сидя на захламленном верстаке. Внешне он казался спокойным, но по тому, как часто его взгляд падал на часы, было Ясно, что он нервничает. Второй, худой и жилистый субъект с похожим на лезвие пилы острым лицом, наполовину скрытым старомодными темными очками и козырьком низко надвинутой бейсбольной шапочки, флегматично жевал спичку, гоняя ее языком из угла в угол своего узкого рта. Его нижняя челюсть размеренно двигалась, а темные очки зловеще поблескивали, отражая тусклый электрический свет, растянутые джинсы пузырями свисали с колен и костлявого зада. Третий, казалось, нервничал больше всех, хотя он ни за что не отвечал и не имел причин для волнения. Его выбритый до блеска череп мелькал в разных углах ангара, то пропадая из виду, то появляясь вновь, и в конце концов крепышу со шрамом это надоело. - Не мельтеши, Змей, - сказал он бритому. - Что ты бегаешь, как наскипидаренный? Кому от этого легче? - Мне, - честно ответил Змей, останавливаясь на краю осмотровой ямы. У него было подвижное лицо с длинным, сильно выдающимся вперед носом и насмешливым ртом, который все время норовил растянуться в широкой улыбке, демонстрируя прекрасные зубы. - Мне от этого легче. А кому от этого плохо? - Мне, - ответил человек со шрамом. - И мне, - поддержал его узколицый, выплюнув изжеванную спичку. - Мотаешься, как дерьмо в проруби." Надоело. - Тогда вопросов нет, - легко сдался Змей. - Двое против одного - это же большинство в пятьдесят процентов голосов! Демократический централизм - великая вещь. - Самое место для демократии, - фыркнул крепыш. - А главное, время подходящее. Так и будем действовать, Валек: как на дело идти, так сразу голосование. - Точно! - подхватил узколицый Валек, - А Змея выберем этим.., спикером. Молоток ему дадим, пускай по столу стучит, порядок наводит. Правильно, Стас, так и сделаем. Змей с размаху плюхнулся на стоявшее у стены пыльное драное водительское сиденье от "Жигулей" и закурил, не переставая при этом улыбаться. - Насели на младшего, - сказал он, укоризненно вертя головой. - Справились, да? Черт с вами, получайте удовольствие. Зато перестали сидеть с похоронными рожами. Глядеть на вас тошно, ей-Богу. Придет ваш Мудя, куда он денется? А не придет, так нам же лучше. Без него как-нибудь справимся. Стас растер подошвой окурок и немедленно закурил следующую сигарету. Валек окинул Змея пустым взглядом черных линз и сунул в угол рта новую спичку. - Между прочим, - не унимался Змей, - спички грызть очень вредно. Их пропитывают всякой дрянью, чтобы лучше горели. - А чем тебя пропитали, что ты все время... - Валек запнулся, - коптишь? - Грубо, - сказал Змей. - Грубо и совершенно не по делу. Вы злитесь на Мудю, а достается мне. Вот обижусь... Никто так и не узнал, что произойдет, если Змей обидится, потому что по ту сторону железных ворот рыкнул и заглох мотор и чей-то кулак уверенно забарабанил в гулкую жесть. - Он что, сучара, на такси прикатил? - процедил Валек. Рука Стаса нырнула под небрежно брошенную на верстак тряпку и сомкнулась на рукоятке пистолета. Змей моментально и бесшумно занял позицию слева от дверей, присев за штабелем старых покрышек. Оттуда донесся скользящий лязг автоматного затвора. Стоявший ближе всех к дверям Валек, убедившись, что все заняли боевые места, откинул в сторону длинный стальной крюк, на который была заперта прорезанная в правой створке ворот калитка, Калитка распахнулась, и Стас сделал безотчетное движение рукой, словно намереваясь всадить-таки в стоявшего на пороге человека парочку пуль из спрятанного под грязной ветошью пистолета. Все-таки они ждали мордатого недоумка Мудю и, несмотря на принятые меры предосторожности, рассчитывали увидеть именно его, так что сплошь затянутая в черную кожу фигура с глухим непрозрачным шлемом на голове, оседлавшая звероподобный "харлей", явилась для них полной неожиданностью. - Эл-Эй-Пи-Ди, - непонятно произнесла фигура и тут же перевела: - Департамент полиции Лос-Анджелеса. Никому не двигаться! Стреляю без предупреждения, - и сделала жест правой рукой, словно стреляя из указательного пальца. Стас сплюнул под ноги и вынул руку из-под ветоши, оставив пистолет лежать на месте. Стоявший у двери Валек громко харкнул и потянул за козырек свою бейсбольную кепку. Змей медленно распрямился, показавшись из-за груды покрышек, поставил автомат на предохранитель и невразумительно, но с большим чувством выдохнул: - Блин-на... - Что, гангстеры, наложили в штаны? - весело спросил мотоциклист, стаскивая с головы шлем. Несмотря на жизнерадостный тон, лицо у Евгения Дмитриевича Арцыбашева было напряженным, а глаза казались усталыми. - Ну, Митрич, - сказал Стас, - ну, елы-палы... А вот засадил бы я тебе с перепугу промеж глаз из "тэ-тэшки", вот было бы смешно! - Смешно было бы, если бы пуля отскочила, - ответил Арцыбашев и закатил мотоцикл в ангар, поставив его на подножку между рябым от шпатлевки кузовом древнего "фольксвагена" и серой "девяткой", которая выглядела единственным автомобилем, способным самостоятельно передвигаться. Валек и Змей налегли на створки ворот и с лязгом захлопнули их. Змей ногой загнал стопоры в гнезда и задвинул засов, а Валек снова накинул крюк на калитку. - Как настроение, орлы? - спросил Арцыбашев. Он аккуратно поставил шлем на пыльный капот "фольксвагена" и с удовольствием закурил, щурясь от дыма и недосыпания. - Готовы? Стас бросил осторожный взгляд на часы. Мудя уже не задерживался, а опаздывал, и это было из рук вон плохо. - В общем, готовы, - сказал он. - Мне не нравится слово "в общем". - Арцыбашев огляделся и нахмурил брови. - Я так понял, что вас должно быть четверо. Змей уставился в потолок и принялся насвистывать какой-то жалобный мотивчик, Валек шепотом матерился, а Стас, на которого смотрел Арцыбашев, виновато развел руками. - Думаю, этот козел сейчас подойдет, - сказал он. - Мало ли, что с ним могло случиться. На дорогах пробки, и вообще... - Это у вас в ушах пробки, ребята, - зловещим тоном произнес Арцыбашев. - Я же ясно сказал: в шестнадцать ноль-ноль. Сейчас шестнадцать ноль-две, а двадцать пять процентов бригады не то засело в дорожной пробке, не то, как вы выражаетесь, вообще... - Демократический централизм, - пробормотал Змей, поглаживая длинными пальцами казенник автомата. Валек свирепо оглянулся на него, но Змей сделал невинное лицо. - Не нервничайте, Евгений Дмитриевич, - тоном доброй няни, увещевающей капризного ребенка, сказал Стас. Он даже сделал над собой усилие и произнес отчество Арцыбашева полностью. - Он придет. А если не придет, справимся без него. Делов-то... - А вот это еще хуже, - сказал Арцыбашев. - Не стоит недооценивать противника. Может случиться так, что вам все-таки придется вступить в перестрелку, и тогда лишний ствол может решить исход дела. - Это все понятно, - кивнув, согласился Стас, - только все равно вы напрасно волнуетесь. Он же без году неделя в нашей конторе, не понимает ни хрена. Так, ездит в машине, как еще один мешок... Здоровый, конечно, но пуле-то все равно, здоровый или вообще дистрофик. - Он очень прилично стреляет, - не совсем уверенно напомнил Арцыбашев. - Так то в тире, - презрительно парировал Стас. - Оно и понятно. Все-таки бывший офицер. Хреновый, кстати, офицер, раз к тридцати пяти годам только до старлея дослужился. А настоящего пороха он наверняка не нюхал. - Кто его знает, что он там нюхал... Можно подумать, вы - крутые коммандос. - Коммандос не коммандос, но вот Змей у нас срочную тащил в Чечне, снайпером, а Валек одно время на разборки похаживал. А там, Митрич, покруче Чечни бывает. Так что ни хрена твоему крестнику против нас не светит. Можешь ехать в похоронное бюро заказывать венок от скорбящих товарищей по работе. Змей шмыгнул носом, провел ладонью по гладко выбритому черепу и с сомнением покосился на свой автомат. То, что говорил про него Стас, было правдой, но Змею не слишком улыбалось снова лезть под пули, и он пообещал себе, что постарается не дать противнику шанса нажать на спуск. Он знал, что может это сделать, потому что до сих пор ему не встречался человек, который обращался бы с оружием так же ловко, как он. - Ладно, - сказал Арцыбашев, глядя на часы. - Все равно отменить уже ничего нельзя, придется справляться с тем, что есть. Повтори, как будете действовать. Стас пожал плечами, давая понять, что в устном экзамене нет никакой необходимости, но все-таки прочистил горло и стал говорить. - Прибываем на указанное место к семнадцати часам, занимаем удобную позицию и ждем. Потом берем мешки и привозим их сюда. Вы встречаете нас здесь, дальше действуем по вашей команде. Это все. - И еще одно, - сказал Арцыбашев. - Даже два. Первое: не вздумайте совать нос в мешки. На это у вас не будет времени, и вообще я не люблю получать поврежденный груз. Деньги поделим на месте, никто не будет в обиде. И второе: постарайтесь обойтись без этих ваших лохотронных штучек. Если мне придется вас искать.., в общем, лучше не надо. Учтите, номера купюр переписаны, а у меня большие связи в финансовых кругах, так что рано или поздно вы все равно попадетесь. Лучше не надо, ребята. - Обижаете, Митрич, - ответил за всех Стас. - Куда нам бежать с такими бабками? Идти на большое дело без надежного тыла - дохлый номер, по опыту знаю. В общем, на этот счет можете быть спокойны. - Ладно, - снова сказал Арцыбашев и тщательно раздавил окурок о капот "фольксвагена". - Время, ребята. А этого вашего.., как его? - Мудю, - фыркнув, подсказал Змей. - Мудю... Ну и погоняло! Так вот, Мудю вашего придется.., того. Если он не в деле, то он - живой свидетель. Не отдавать же его долю ему только потому, что он много знает! Или он вам дорог как память? В общем... Змей. Если ты снайпер, то тебе и карты в руки. По крайней мере, рука не дрогнет. Возьмешь себе сорок процентов от его доли, а нам останется по двадцать. Устраивает? Змей кивнул и деловито выволок откуда-то тяжелую спортивную сумку. Стас одобрительно посмотрел на него и спрыгнул с верстака. Валек уселся за руль "девятки". В это время в ворота ангара снова забарабанили. Арцыбашев поиграл бровями и открыл налитку. В ангар ввалился потный и запыхавшийся Мудя. - Коз-зел, - сказал Змей. - Ты мне ответишь за "козла"! - вскинулся Мудя, но Стас молча врезал ему по шее, и он заткнулся. Арцыбашев осуждающе покачал головой и, повернувшись к Змею, развел руками: не судьба. Змей скорчил скорбную мину, забросил свою сумку на заднее сиденье "девятки" и пошел открывать ворота. - Ни пуха, - пожелал Арцыбашев, когда машина, выехав из ангара, на секунду притормозила. - К черту, Митрич, - ответил Стас. - Ждите, мы мигом. Глядя вслед удаляющейся "девятке", Арцыбашев подумал, что все ведут себя так, словно собрались на пикник, но в последнюю минуту вспомнили, что не купили водки, и отправились за ней. Он закурил, вернулся в ангар, закрыл ворота и, подойдя к своему мотоциклу, с натугой снял с багажника средних размеров кожаную сумку. Прежде чем открыть ее, он докурил сигарету до конца и тщательно затоптал окурок. Был конец августа. Часы на запястье Арцыбашева показывали четверть пятого. До перестрелки возле банковского броневика оставалось чуть больше часа.

***
Напарником Юрия был ворчливый толстяк, похожий на втиснутый в форменные брюки винный бочонок. На верхнем торце бочонка помещался розовый шар головы, увенчанный жидкой рыжеватой прической и обрамленный короткой клочковатой бородкой того же оттенка, что и шевелюра. Зубы у него были трех разновидностей: собственные, основательно подпорченные и пожелтевшие от никотина, а также железные и золотые. Когда напарник Юрия вдруг хотел улыбнуться, его рот становился похожим на небывалую радугу, от вида которой Филарета неизменно бросало в дрожь. Впрочем, улыбался он редко, предпочитая молча курить с самым недовольным видом или ворчливо бормотать себе под нос, с одинаковым раздражением комментируя все - от событий международной политики до собственной изжоги. Все звали его просто Борей, и он, казалось, не имел ничего против, хотя ему уже основательно перевалило за пятьдесят. Проходя по коридорам банка в компании Бори, Юрий частенько ловил на себе насмешливые взгляды. Боря был ворчун и растяпа, которому никогда не доверяли ничего более ответственного, чем сбор выручки с овощных магазинов, и Юрию потребовалось время, чтобы осознать простую истину: коллеги невольно отождествляли его самого с напарником. Так сказать, скажи мне, кто твой друг... Уяснив для себя этот неутешительный факт, Юрий только пожал плечами: в конце концов, все было правильно. Куда еще послать новичка? Боря был чем-то вроде пробного камня, и водитель броневика, который обслуживал крупные перевозки, добродушный зубоскал Мишка Сафонов, однажды прямо сказал Юрию: "Ты, браток, не бери в голову. Просто у нас порядок такой. Если ты в одной упряжке с Борей полгода продержишься, значит, работать тебе у нас до пенсии. Всему свое время. Тем более, стреляешь ты классно, и с Арцыбашевым, как говорится, не разлей вода". Юрий пропустил широкий кожаный ремень сквозь петли на кобуре и рывком затянул его на талии. Тяжелая кобура привычно легла на бедро. Рядом с ним Боря с лязгом захлопнул дверцу шкафчика и стал звенеть связкой ключей, что-то невнятно бормоча и поминутно поминая чью-то мать. - Что? - спросил Юрий, которому это надоело. Он уже успел хорошо изучить Борю и знал, что, если заставить того два или три раза повторить тирады, толстяк окончательно раздражится и наконец замолчит. - Я говорю, пойду проверю машину, - более внятно повторил Боря. - Не тянет ни хрена, мать ее. Это же надо было додуматься - "Ниву" бронировать! Она и так еле ползает, а тут еще столько лишнего железа. Козлы, мать их, нормальную машину не могут купить, а мы из-за них должны жизнью рисковать... Юрий уже знал, что Боря проработал инкассатором двадцать пять лет и за все это время ни разу не подвергся нападению. Поэтому он с легким сердцем пропустил Борины слова мимо ушей и принялся поправлять галстук перед укрепленным внутри шкафчика осколком зеркала. - Кстати, - сказал Боря перед тем как уйти, - в разбитое зеркало смотреться нельзя. Говорят, плохая примета. Помереть можно. Юрий сплюнул. Ну что за человек! Там, в Грозном, он знал одного такого. Тот был майором спецназа, профессиональным воякой, бесстрашным человеком и ворчуном, который шел через огонь и смерть, недовольно бормоча, и оставался целым там, где не выживал никто. Как будто смерть специально обходила его стороной. Майора сторонились, идти с ним на задание считалось плохой приметой, и примета эта, к сожалению, чаще всего оказывалась верной. Справедливости ради стоит заметить, что в бою майор не щадил себя и всегда делал все, чтобы вытащить своих товарищей из огня, а когда они все-таки оставались там, ходил чернее тучи. В конце концов он подорвался на мине, да так, что от него мало что нашли, и Юрий часто думал потом: а было ли это случайностью? Быть может, хмурый майор просто устал? Он запер шкафчик и вышел из раздевалки, напоследок приветственно махнув рукой в сторону окошка оружейной комнаты. До выезда на маршрут оставалось еще минут сорок, и можно было немного посидеть в комнате отдыха рядом с гаражом, наблюдая, как ребята режутся в домино, а то и успеть обставить кого-нибудь в шахматишки. Было бы неплохо выпить кофе, но на днях какой-то умник спер из комнаты отдыха кофеварку. Случай был совершенно дикий, и все ужасно возмущались и размахивали руками, грозясь вычислить злоумышленника и оборвать ему все на свете. Шум стоял примерно полчаса, а потом все как-то незаметно улеглось, забылось, и любители кофе начали таскать из дому термосы. О кофеварке больше не вспоминали, словно ее и не было. Юрий не очень удивился: он видел, как крали танки, и воров никто не пытался найти. В длинном коридоре, где не было ни одного окна, под потолком жужжали и подмигивали лампы дневного света, а подошвы звонко постукивали по кафельной плитке, Юрия перехватил Мишка Сафонов. Филатову нравился этот низкорослый и щуплый, похожий на черного жучка парень, относившийся легко и весело ко всему, кроме своей работы. В том, чтобы головой отвечать за чужие деньги, Михаил Сафонов не находил ничего веселого и тем более интересного. Еще меньше веселья вызывала в нем перспектива погибнуть за несколько матерчатых мешков с разрисованной водяными знаками бумагой, и потому на работе Мишка всегда был внимателен, осторожен и готов к любым неожиданностям. Юрий находил, что это единственно правильный подход, и не понимал Борю, который мог, поджидая ушедшего за деньгами напарника за рулем машины, жевать хот-дог, сжимая булочку с сосиской в правой руке, а левой ловя вытекающий кетчуп. Правда, Сафонов, в отличие от Бори, пережил два нападения и собственноручно уложил одного из грабителей наповал. - Заворачивай оглобли! - весело закричал он Юрию вместо приветствия. - Придется твоему Боре сегодня кому-нибудь другому мозги компостировать. - Не шути святыми вещами, - сказал Юрий, и Сафонов разразился довольным хохотом. - Какие шутки! У меня горе. Михей тухлых консервов нажрался, час назад из больницы позвонил - так, не поверишь, будто с того света, еле языком ворочает... Михей был напарником Сафонова. Оба они были Михаилами, так что для удобства их окрестили Михеем и Мишкой. Если же кто-то имел в виду не какогонибудь отдельного Михаила, а их экипаж в целом, говорили просто: М2. Они ездили на неуклюжем с виду, похожем на коробку из-под обуви броневике "рено", вызывая черную зависть коллег. Броневик, на взгляд Юрия, действительно был хорош: этакий сейф на колесах, который так сразу, с налету, не очень-то и возьмешь, да еще в городе, где навалом милиции, спецназа и Бог знает кого еще. - Ну, а я здесь при чем? - спросил Юрий. - Ас кем, по-твоему, я должен в Мытищи ехать? - Погоди, а как же Боря? - А ты что, уже соскучился? Боре тоже кого-нибудь дадут, не переживай. - Постой, - сказал Юрий, - я не совсем понял: это чей-то приказ или ты сам так решил? - Это не я решил, - ответил Сафонов, - это твой друг-приятель, их величество Арцыбашев соизволил распорядиться. - Арцыбашев? Он что, рехнулся? Что он сказал? - Он сказал, что поездка очень ответственная и что он не может доверить четыре миллиона баксов кому попало. А тебе он верит. Насколько я понял, он тебе доверяет больше, чем мне. Так что, по идее, ты и за мной должен присматривать, чтобы я ненароком не уехал вместе с бабками в какую-нибудь Швамбранию прямо на броневике. - Бред какой-то, - искренне сказал Юрий. - Четыре миллиона? - Тише, не ори. Это военная тайна, доверенная мне под большим секретом. Не четыре, а четыре с половиной. Я вот тут все думаю, думаю: может, все-таки махнем в Швамбранию? С такими деньгами все телки будут наши. - С такими деньгами наши будут не телки, а быки, - ответил Юрий. - И ровно столько времени, сколько нужно, чтобы хорошенько прицелиться. А почему он мне сам не сказал? - Спешил куда-то. Велел найти тебя, проинформировать, проинструктировать и вообще поменять подгузники. Да, и еще пожелать удачи. - М-да?.. Черт возьми, это довольно волнительно! - А ты не мог бы волноваться на ходу? Нам выезжать пора, так что давай двигаться. С повышением, напарник! - Ну уж, напарник, - проворчал Юрий, идя с ним по коридору к гаражу. - На одну поездку! - А хоть бы и на одну, - сказал Мишка. - И потом, это еще как сказать. Поездка ответственная, а Михей в последнее время что-то спекся. Керосинит почерному, два раза его Арцыбашев на работе "под банкой" ловил. Он и сегодня, сдается мне, не консервами отравился, а просто не смог с похмелюги из кровати выбраться. Так что шанс у тебя есть. Дерзай! - Дерзай - это как? - спросил Юрий. - Бежать с автоматом впереди машины и палить во всех подряд? - В воздух, - с видом знатока поправил его Сафонов. - И только в исключительных случаях - во всех подряд. Это если чья-нибудь морда не понравится, - уточнил он для полной ясности. В гараже выяснилось, что Борю уже кто-то ввел в курс дела. Он выставил багровое от прилившей крови лицо из-под задранного капота "Нивы", что-то проворчал и снова нырнул под капот. - Что? - переспросил Юрий. Боря снова разогнулся, уперся короткопалыми руками в переднее крыло своей машины и внятно произнес: - В танкисты, говорю, записался? Давай, давай, мать твою. А мы уж какнибудь сами - потихоньку, полегоньку... Только танки ведь тоже иногда горят. - Козел ты, Боря, - сказал ему Сафонов. Садясь в машину, Юрий подумал, что кофеварку из комнаты отдыха наверняка украл Боря. В кабине бронеавтомобиля ветер, конечно же, не ощущался, но его можно было видеть: высаженные вдоль дороги деревья не размахивали ветками, а нагнулись в одну сторону под одинаковым углом, как солдаты на утренней зарядке, которым скомандовали "и-раз!", но забыли добавить "и-два!". Женщины на троллейбусных остановках благоразумно придерживали обеими руками норовящие задраться выше головы подолы, а вывешенные над проезжей частью дорожные знаки пьяно плясали на своих проволоках. Сотрудники ГИБДД в белых портупеях отворачивали от ветра сердитые лица и поглубже натягивали фуражки, заставляя мстительного Сафонова подпрыгивать от восторга на водительском сиденье и жалеть, что в Москве не бывает дождей из дерьма. Кузов бронеавтомобиля был пуст, и дорога в Мытищи больше напоминала увеселительную прогулку. В кабине вовсю грохотала музыка, что было строжайше запрещено введенными лично Арцыбашевым дополнительными правилами. "В законе важен дух, а не буква, - объявил по этому поводу неунывающий Мишка, вынимая из принесенной с собой сумки магнитолу и кустарным способом подсоединяя ее к аккумулятору. - Мы же идем порожняком. Загрузимся - никакой дискотеки". Для этого им пришлось ненадолго остановиться в каком-то переулке. Прохожие глазели на банковский броневик, заставляя Юрия нервничать, но даже ему было известно, что на инкассаторов нападают гораздо реже, чем могли бы, из-за их обыкновения стрелять в нападающих. Опасаться было нечего, но он все равно передвинул кобуру с бедра на живот. - Это правильно, - одобрил его действия ковырявшийся под приборным щитком Сафонов. - Инкассатор должен быть как пионер, он же бойскаут - всегда готов. А вдруг на меня нападет стая поклонниц? Юрий фыркнул и убрал ладонь с кобуры. - Теперь я понимаю, почему Михей запил, - сказал он. Сафонов расхохотался и врубил музыку. В Мытищинском филиале их встретил суетливый человек с великолепным еврейским носом и аккуратной круглой плешью, окруженной кучерявым волосяным нимбом. Юрий без особого удивления узнал в нем купальщика, потерявшего на даче у Цыбы золотой "паркер" и наверняка угробившего очень дорогой костюм, не говоря уже о туфлях. Еще меньше он удивился, когда купальщик его не узнал. Юрию почемуто казалось, что, если бы директор Мытищинского филиала в тот день познакомился со своей потерянной много лет назад и наконец отыскавшейся мамой, на следующее утро он не узнал бы и ее. Сейчас этот субъект был кристально трезв, излишне суетлив, деловит и озабочен. Он лично понаблюдал за тем, как в кузов бронированного микроавтобуса загрузили пять матерчатых, туго набитых мешков, с умным видом проверил на каждом из них пломбы, вежливо подсадил Юрия под локоток, когда тот вслед за мешками залез в кузов, сам закрыл за ним дверь и собственноручно опечатал ее личным пломбером. Юрий уселся на тянувшуюся вдоль железного борта неудобную скамью. Окон в кузове не было, и он стал смотреть в узкую зарешеченную амбразуру, прорезанную в перегородке, отделявшей кузов от кабины. В случае необходимости эту амбразуру можно было закрыть стальной заслонкой, после чего кузов окончательно превращался в неприступную крепость, а точнее - в сейф. - Ну все, - сказал Сафонов, оборачиваясь к амбразуре, - понеслась. Теперь не спи. Чуть что, опускай заслонку и стреляй в каждого, кто попытается открыть дверь. - Я в курсе, - коротко ответил Юрий. - Он в курсе, - проворчал Сафонов, выруливая из двора банка на улицу. Тяжелая пластина ворот медленно отъехала в сторону, выпуская их машину, и сразу же поползла назад. - Он у нас грамотный... Ты в людей стрелял когда-нибудь, профессор? - Доводилось. Да что ты так трясешься? С чего ты взял, что на нас нападут? - Это я трясусь?! Да я тебя, чайника, успокаиваю. А вообще-то, если честно, то да, трясусь. Сам не знаю почему. Мандраж у меня.., ну, вроде предчувствия. Два раза на меня наезжали, и оба раза вот так же трясло. - Типун тебе на язык, - сказал ему Юрий, и Сафонов засмеялся. - Ладно. Все, инкассатор, шутки в сторону. Меня сейчас нельзя отвлекать, да и тебя тоже. Смотри в оба. Юрий хотел спросить, куда ему смотреть, если здесь нет окон, но промолчал: Сафонов полностью сосредоточился на управлении машиной, и даже затылок у него выражал собранность и деловитость. Магнитолы нигде не было видно, и Юрий понял, что Мишка убрал ее в сумку. Непонятно было только, когда он успел это сделать. Юрий отвернулся от окошка и закурил. Увесистые мешки с деньгами тихонько ерзали по полу, когда броневик подпрыгивал на неровностях дороги. Юрий смотрел на них равнодушно: это был просто груз, за который они с Сафоновым отвечали и сохранность которого должны были обеспечить. Конечно, сумма внушала уважение, но не более того. Чтобы немного развлечься, Юрий представил себе, что он мог бы сделать, окажись эти деньги в его распоряжении. Через десять минут подобных размышлений выяснилось, что четыре с половиной миллиона - вовсе не такая огромная сумма, как могло показаться вначале. Юрий улыбнулся, покачал головой и, вытянув ногу, прикоснулся носком ботинка к туго набитому мешку. - Мелочевка, - вслух сказал он. - Чего? - переспросил из кабины Сафонов. - Да так, - ответил Юрий, - фантазирую. - А, - откликнулся Мишка, который понял его с полуслова, - ясно. Поначалу эти мешки действительно будят фантазию. Потом привыкаешь, успокаиваешься, и начинает казаться, что не деньги возишь, а так, макароны какие-нибудь или вообще белье из прачечной... Они были почти в Центре. Ехать до банка оставалось не более пятнадцати минут. Предзакатное солнце пробивалось в кузов броневика через зарешеченное окошко, на полу лежал, подрагивая, косой прямоугольник света, расчерченный тенью решетки. Сафонов тоже закурил и принялся негромко насвистывать. Внезапно броневик резко затормозил и остановился, клюнув носом. Юрий с трудом удержался на скамье, нагнулся к окошку и заглянул в кабину. - Вот козел, - сказал Сафонов, указывая на перегородивший дорогу автофургон. - Пьяный он, что ли? Он потянулся рукой к кнопке звукового сигнала, и в это мгновение раздался взрыв.

Глава 12

Юрий тряхнул головой, пытаясь избавиться от надоедливого звона в ушах. Через окошко в перегородке в кузов вползали клубы едкого дыма. Филатов с трудом поднялся на ноги и опустил стальную заслонку, окончательно закупорив себя в кузове. "Гранатомет, - понял он. - Вот отморозки! Из этой штуки ничего не стоит спалить танк, а они пользуются ею как отмычкой... Значит, сейчас засадят еще одну гранату - в заднюю дверь. Наделав столько шума, никто не станет тратить время на возню с замком". На то, чтобы окончательно прийти в себя после взрыва, ему потребовалось всего несколько секунд. Выхватив из кобуры пистолет, он снова бросился на пол, поспешно соорудив из мешков с деньгами что-то вроде баррикады. Нападавшие действовали очень решительно и не собирались церемониться. Сафонов наверняка погиб, и теперь судьба Юрия стала неотделимой от судьбы денег: он не мог ни отсидеться, ни откупиться, ни сдаться в плен. Он мог только победить, отразив нападение и перестреляв нападавших, или умереть в этой жестянке, как умер Сафонов. Он лежал, зажав ладонями уши и широко открыв рот. Секунды ожидания тянулись, как часы, но в конце концов грабители повели себя именно так, как ожидал Юрий: фургон подбросило, раздался страшный грохот, и на месте задних дверей броневика образовалось широкое квадратное отверстие, наполненное светом и клубящимся серым дымом. Оттуда, из крутящегося серого облака, простучала автоматная очередь. Пули с тупым стуком ударили по матерчатым мешкам с деньгами, чудом не зацепив Юрия. Потом дым немного поредел, и в дверном проеме возникла рослая фигура в черной маске с прорезями для глаз. В руках у бандита был короткоствольный автомат, и он поводил стволом из стороны в сторону, пытаясь сообразить, куда же подевался инкассатор. Юрий уведомил его о своем местонахождении, нажав на спуск. Он сделал это автоматически, не задумываясь: перед ним был враг, которого следовало немедленно уничтожить. Пуля, как всегда, нашла цель с такой точностью, словно Юрий положил ее рукой. Между прорезями черной маски появилось еще одно отверстие, словно у бандита вдруг прорезался третий глаз, он широко взмахнул руками, будто намереваясь взлететь, и спиной вперед выпал из кузова. Юрий вскочил и бросился к выходу. Если он хотел уцелеть, следовало немедленно сменить позицию. Кузов броневика превратился в мышеловку, из которой был только один выход - вперед, под пули. Юрий успел выскочить из стальной коробки за мгновение до того, как туда, кувыркаясь, влетел темный предмет, похожий на камень. Филатов нырнул под прикрытие борта, ища глазами противника. В следующее мгновение броневик снова тяжело подпрыгнул, в его кузове громыхнуло, оттуда выплеснулось грязно-белое облако дыма. Юрий выстрелил, и коренастый крепыш в вязаной маске, прижав ладони к простреленному горлу, медленно опустился на колени. Юрий не стал смотреть, как он падает: этого противника уже можно было сбросить со счетов. Где-то все еще звенело, падая на асфальт, выбитое взрывом оконное стекло, на разные голоса завывали и улюлюкали сигнализации припаркованных вдоль дороги автомобилей, но натренированный слух старшего лейтенанта Филатова без труда выделил из этой какофонии тихие, осторожные шаги и шорох одежды, трущейся о металлический борт фургона, - кто-то крался вдоль машины, надеясь застать его врасплох. Юрий спокойно ждал и, когда из-за угла кузова высунулась голова в черной маске, снова выстрелил. У грабителя оказалась отменная реакция - он успел юркнуть в укрытие. - Сука! - донеслось до Юрия, и он понял, что все-таки зацепил этого подонка. Что-то подсказало ему, что надо бы поберечь ноги, и он быстро сменил позицию, став так, что колесо броневика прикрыло его щиколотки и ступни. Это было сделано вовремя, потому что в следующее мгновение под кузовом фургона один за другим прозвучали три выстрела. Воздух со свистом рванулся наружу из простреленного колеса, броневик тяжело осел на левый бок. - Коз-зел, - пробормотал Юрий. Его подмывало ответить тем же, но бандит мог все еще поджидать его там, внизу, застыв в неудобной позе, и тогда, наклонившись, Юрий рисковал получить пулю в голову. Потом сквозь заполнявшие улицу гам и улюлюканье до Юрия донесся звук запускаемого мотора и негромкий скрежет коробки передач. Он сразу понял, в чем дело: если кто-то пытался уехать с места перестрелки, рискуя схлопотать случайную пулю, это мог быть только один из участников событий, решивший, что с него довольно. - Стой, сволочь! - надсадно заорали с той стороны фургона, подтверждая догадку Филатова. Он высунул голову из-за кузова броневика и увидел, как темно-серая "девятка" с открытым багажником, задним ходом выбралась со стоянки, круто развернулась посреди улицы, зацепила бампером крыло припаркованной рядом "Волги" и с ревом устремилась вверх по улице. Следом за ней, размахивая руками, бежал человек в маске и пестрой летней рубашке. Юрий навел пистолет на его голову и выстрелил, краем глаза зафиксировав номер улепетывающей машины. Грабитель в пестрой рубашке резко вильнул в сторону, и выпущенная Юрием пуля безобидно просвистела мимо, выбив фонтанчик серой пыли из стены ближайшего дома. Бандит кувырком перекатился через капот вишневого "Москвича", упал на четвереньки и юркнул за ствол дерева. Юрий еще раз выстрелил ему вслед, но расстояние было уже слишком велико для пистолета, и он попал не в бандита, а в дерево. Он видел, как посыпалась кора, а потом человек в пестрой рубашке стремительно бросился наутек, сильно припадая на одну ногу. Юрий внимательно осмотрелся, еще не в силах поверить, что все кончено. Автомобильные сигнализации выли и крякали на разные голоса, в нескольких окнах маячили бледные пятна прильнувших к стеклу лиц. Дым понемногу рассеивался, на мостовой неподвижно лежали тела, застыв в тех позах, в которых их настигла смерть. Было похоже на то, что поле сражения очистилось. Первым делом Юрий подошел к Сафонову. Одного взгляда на его тело было достаточно, чтобы понять: веселый инкассатор мертв, и никакое чудо не способно вдохнуть жизнь в этот искалеченный труп. Тем не менее Юрий зачем-то опустился на корточки и попытался найти пульс на скользкой от крови шее Михаила Сафонова. Кожа убитого была еще теплой, и Юрий снова испытал знакомое чувство непоправимой утраты, которое здесь, в центре Москвы, было гораздо более острым и горьким, чем в разрушенном, смердящем гарью и разложением Грозном. Он встал и снова двинулся к развороченной задней дверце броневика. Он все еще отвечал за груз. Скоро здесь будет не протолкнуться от толп любопытных бездельников, и среди них непременно окажется пара-тройка предприимчивых ребят, которые не прочь подобрать то, что плохо лежит. Юрий предполагал, что после взрыва ручной гранаты прямо в кузове автомобиля там многое плохо лежит. Он не ошибся. Мостовая возле заднего борта машины была устлана бумажными прямоугольниками, некоторые из них слабо шевелились на ветру, а иные, лениво вращаясь, порхали над дорогой. Юрий подумал, что теперь здесь нужен не сторож, а дворник с метлой, причем это должен быть очень шустрый дворник, потому что вид летающих над улицей денег может свести с ума очень многих честных граждан. В этой связи сам собой возникал вопрос: что делать, если прямо сейчас из ближайшей подворотни выскочит стайка пацанов и начнет хватать разбросанные по земле бумажки? Стрелять в них, что ли? "Дудки, - подумал Юрий. - Похоже, придется бегать и размахивать руками, одновременно следя, чтобы папаши этих детишек не подкрались сзади с топорами и кухонными ножами". Было что-то еще, смутно беспокоившее Юрия, пока он неторопливо двигался вдоль борта бронированного микроавтобуса, и мгновение спустя он вдруг сообразил, что это было. С его глаз словно упала пелена, и он осознал то, что наблюдал уже некоторое время и на что сразу не обратил внимания: у валявшихся на мостовой бумажек был не тот цвет. Он бросился вперед, кляня себя за невнимательность. Любой другой на его месте в первую очередь позаботился бы о деньгах и уж во всяком случае заметил бы, что с ними что-то не так. Какая-то ошибка? Он сгреб с асфальта горсть прямоугольных бумажек. Вряд ли это могло быть ошибкой. Банковские служащие не могут по ошибке положить в мешок вместо стодолларовых купюр несколько десятков килограммов резаной оберточной бумаги. "Кто-то безумно долго орудовал ножницами, - подумал Юрий, заглядывая в кузов, где громоздились лохматые бумажные сугробы - сплошь серо-коричневые, без единого зеленого пятнышка. - И если подумать, орудовал не напрасно. Четыре с половиной миллиона - неплохая оплата за такой надомный труд". Он чувствовал себя так, словно с разбегу налетел лицом на кирпичную стену. В голове царил такой же хаос, как в кузове броневика, - сплошные лохматые обрывки, распотрошенные остатки мыслей и чувств, груды бесполезного хлама, дым, неразбериха... Ясно было одно: тот, кто спланировал эту операцию, меньше всего рассчитывал на то, что нападение будет отбито. Оба инкассатора должны были погибнуть в перестрелке. Давно украденные деньги преспокойно лежали бы в тайнике, а нападавшие, спалив пять мешков бумаги в первой попавшейся печке, разошлись бы в разные стороны, как ни в чем не бывало, предоставив органам следствия переворачивать город вверх дном. Вдали послышался нарастающий вой милицейской сирены. Юрий оглянулся, отыскав глазами труп Сафонова. Мишка погиб, даже не успев узнать, что защищает некоторое количество макулатуры, цена которой - копейки... Филатов наклонился и снял маску с головы автоматчика, который первым залез в кузов. Залитое кровью лицо было молодым и незнакомым. Сирена приближалась. Юрий подошел ко второму грабителю, который, скорчившись, лежал на боку, все еще зажимая мертвыми ладонями простреленное горло, и не очень удивился, обнаружив под маской знакомое лицо. Они разговаривали пару раз в вестибюле банка и даже сыграли однажды в шахматы в комнате отдыха. Фамилия этого парня была, кажется, Кузнецов, и работал он охранником в банке Арцыбашева. Пальцы Юрия разжались, выпустив край трикотажной маски, и она криво легла на место, до половины закрыв мертвое лицо с остекленевшими глазами. Незакрытыми остались только утолок искривленного от боли рта и подбородок с приметным белым шрамом, похожим на тот, что был у Юрия на лбу. "Между нами много общего, - подумал Юрий, медленно выпрямляясь во весь рост и безотчетным движением кладя руку на кобуру. - Оба офицеры, оба прошли через горячие точки, оба работали в одном и том же банке и в одно и то же время пришли сюда, чтобы поиграть в салочки со смертью. И нет ничего удивительного в том, что смерть перепутала, запятнав не того: умный упал на асфальт с простреленным горлом, а дурак остался жить. Недаром говорят, что дуракам везет. Жаль, что у умного нельзя теперь спросить, кто его послал. Но здесь были и другие умники, и их необходимо отыскать раньше, чем до них доберется тот, кто их нанял". Сирена выла уже совсем рядом, где-то за углом. Мир вокруг внезапно сделался четким и контрастным, цвета резали глаз, звуки со всех сторон водопадом хлынули в уши. Тот, кто затеял эту игру, наверняка обладает огромными возможностями и обширнейшими связями, и он заинтересован в том, чтобы пропавшие деньги никто никогда не нашел. Ситуация такова, что единственный уцелевший инкассатор неминуемо будет задержан хотя бы на какое-то время - ровно настолько, сколько потребуется организатору налета на то, чтобы окончательно замести следы и подготовить по возможности тихое и мирное отбытие Юрия Филатова в мир иной. А потом на исчезнувшего инкассатора можно будет с чистой совестью списать эти четыре с половиной миллиона - украл и лег на дно, обычное дело... Юрий передвинул кобуру на бедро и быстрым шагом пересек улицу. Впереди маячила полутемная пасть проходного двора, из которой волнами наплывали запахи жареного картофеля и кошек. Она приближалась с каждым шагом. Юрий не бежал, пытаясь хотя бы в эти последние секунды сообразить, правильно ли поступает. Вой сирены рос и ширился, заполняя собой весь мир, а потом за спиной у Филатова завизжали тормоза, и властный голос крикнул: "Не двигаться! Милиция!" Юрий побежал и совсем не удивился, когда позади него один за другим ударили два выстрела. Одна пуля чиркнула по асфальту возле его правой ноги, другая влепилась в стену, пролетев в сантиметре от уха. Он резко вильнул влево, оттолкнувшись от шершавой стены подворотни, и третий выстрел преследователей тоже не попал в цель. В следующее мгновение Юрий уже нырнул в заросший старой корявой сиренью лабиринт проходного двора и бросился бежать, перепрыгивая через скамейки, путаясь в развешенных влажных простынях, стараясь беречь дыхание и краем сознания четко фиксируя окружающее: толстяка в тренировочном костюме, с рослым и очень злобным на вид доберманом на коротком поводке, шмыгнувшую через дорогу полосатую кошку, женщину с мусорным ведром, которая испуганно шарахнулась в сторону, выставив ведро перед собой и округлив глаза, полуразобранный "Запорожец" в глубине двора, у которого вместо левого переднего колеса была подпорка из трех сложенных стопкой кирпичей... Проходной двор закончился высоким забором из проволочной сетки, за которым до самого верха громоздились штабеля почерневших от непогоды деревянных ящиков. Юрий с разбегу взлетел на забор, ободрав ладони о его верхний край и оставив на торчащих проволочных остриях часть одежды, перемахнул на другую сторону, с грохотом развалив ящики, кубарем ссыпался вниз в вихре пыли, потемневшей стружки и трухлявых обломков, приземлился па обе ноги и оказался во дворе какого-то магазина - судя по устоявшемуся запаху сырой земли и гнили, овощного. Посреди дворика стоял старый "мерседес" яичного цвета, сверкающий потускневшим хромом. Его передняя дверца была распахнута, и плотный краснолицый мужчина, одетый в очень дорогой старомодный костюм, собирался выбраться из машины. Юрий помог ему в этом, сильно рванув за лацкан пиджака. Толстяк вылетел из машины, как пробка из бутылки, не успев даже вскрикнуть, и тяжело приземлился на пыльную землю. Брелок с ключом, звякнув, отлетел в сторону. Юрий подобрал ключ и прыгнул за руль. Изношенный двигатель взревел, выбросив из выхлопной трубы облако черного дыма, машина круто развернулась, зацепив задним бампером полуразвалившийся штабель ящиков, и выехала на улицу.

***
Воробейчик не находил себе места четвертый день подряд. Снедавшее его беспокойство не только не утихло после того, как пять мешков с резаной бумагой были с соблюдением всех необходимых формальностей загружены в кузов присланного Арцыбашевым броневика, но даже, казалось, усилилось. Друг Евгений замыслил какую-то немыслимую аферу, наверняка смертельно опасную для всех ее участников, и Воробейчик слишком поздно сообразил, что взялся за очень грязную работу, согласившись на мизерную оплату. Согласно документам, в мешках должно было быть четыре с половиной миллиона, из которых ему причиталось жалких пятьсот тысяч. В то же время мешки грузил именно он, и, значит, именно он рисковал сделаться крайним в тех разборках, которые непременно начнутся вокруг миллионов, неожиданно превратившихся в оберточную бумагу. Теперь, когда изменить что бы то ни было не представлялось возможным, Воробейчик затосковал. Аргументы, с помощью которых Арцыбашев убедил его принять участие в этом деле, больше не казались ему столь убедительными, как раньше. Пятьсот тысяч - не такие уж огромные деньги, а собранный Арцыбашевым компромат грозил Воробейчику скандалом, разводом и лишь в самом крайнем случае - несколькими годами тюрьмы. Тоже, конечно, не сахар, но все-таки лучше, чем умереть в расцвете сил, на пике карьеры... Воробейчик расхаживал по кабинету, грызя ногти и нервно поглядывая на часы. До назначенной Арцыбашевым встречи оставался еще час. Когда они увидятся, станет ясно, как обстоят дела.., если, конечно, раньше этого времени в кабинет не ввалится группа захвата или, того хуже, бандиты. В том, что здесь замешаны криминальные структуры, можно было не сомневаться: где деньги, там и они, и наоборот. Он даже хотел было помолиться Богу, но с огорчением вспомнил, что его осторожные родители вырастили его атеистом. Даже если там, над облаками, кто-то живет, он вряд ли захочет прислушаться к лепету напуганного до смерти атеиста Воробейчика. Наконец он заставил себя сесть за стол и успокоиться - хотя бы внешне. Что толку бегать из угла в угол, заламывая руки? Лучше попытаться подумать, что делать дальше. Если до него доберутся, отпираться бессмысленно. На сопроводительных документах стоит его подпись, он сам суетился вокруг, помогая грузить чертовы мешки.., кретин! С другой стороны, для всякого разумного человека такое поведение Владимира Воробейчика послужит свидетельством его невиновности. Кто же станет копать себе такую яму? Да, гражданин следователь, я виноват. Должен был проверить мешки, но не проверил. У нас никогда не происходило ничего подобного, и мне просто в голову не могло прийти... Да, господа уголовники, так все и было. Евгений Дмитриевич велел грузить мешки, я и погрузил. А что в мешках - это, знаете ли, совершенно не мое дело. А тот, кто часто сует нос не в свое дело, долго не живет - ну, вам ли объяснять, вы же сами все отлично понимаете... Это стратегия. А насчет тактики будет видно после встречи с Арцыбашевым. Если он начнет финтить и просить подождать с деньгами, можно будет осторожненько разузнать, кого именно он нагрел на четыре с половиной миллиона, и, может быть, осторожно капнуть: так, мол, и так... Воробейчик посмотрел на часы. Пора было ехать к Арцыбашеву. Пусть отдаст деньги, и тогда можно будет просто исчезнуть, оставив друга Женю расхлебывать кашу, которую он заварил. Главное, смотреть в оба. Как бы он не выкинул какуюнибудь подлость... Зеркальная дверь мягко отворилась, выпуская Воробейчика на крыльцо. Ветер немедленно рванул полы его незастегнутого пиджака и швырнул в лицо пригоршню пыли, словно дело происходило не в Мытищах, а в каком-нибудь Техасе. Воробейчик поморщился, пряча от ветра лицо, и торопливо сбежал по ступенькам к своему "мерседесу", пренебрежительно смотревшему на непрезентабельный пригородный пейзаж сдвоенными овальными фарами. Через четверть часа он уже остановил машину на обочине Ярославского шоссе неподалеку от Кольцевой. Слева виднелась автозаправка, справа, за жилыми кварталами, шумела железная дорога. Воробейчик закурил, включил музыку и стал ждать, изредка поглядывая на часы. Арцыбашев опаздывал. Когда задержка составила десять минут, Воробейчик взял трубку мобильного телефона, нерешительно подержал ее перед собой и положил на сиденье. Он поймал себя на том, что боится звонить, и решил не торопить события. Внезапно закравшееся подозрение заставило Воробейчика мгновенно покрыться холодной испариной. Четыре с половиной миллиона - это же бешеные деньги... Возможно, Арцыбашева уже нет в городе. Возможно, он как раз в эту минуту гонит свой черный "ягуар" в сторону границы, подпевая магнитоле, постукивая пальцами по рулю в такт музыке и ухмыляясь во весь рот. Ему есть от чего ухмыляться: багажник его машины до отказа набит деньгами, а одураченный Воробейчик ждет его на обочине Ярославского шоссе в двух шагах от собственной смерти... Кто-то постучал в стекло слева. Воробейчик взглянул в окно и рефлекторно вздрогнул: рядом с "мерседесом" остановился с головы до ног затянутый в пыльную черную кожу байкер на огромном "харлее". В образ дикого мотоциклиста не вписывался только шлем с непрозрачным забралом, полностью скрывавший лицо. Байкер снова протянул руку в тонкой кожаной перчатке и постучал в стекло, жестом предлагая Воробейчику открыть окно. Воробейчик осторожно потянулся к ключу зажигания, кляня себя за то, что в свое время не удосужился купить хотя бы газовый пистолет. Хотя вряд ли такая игрушка спасла бы его от киллера... Байкер перестал барабанить в окошко и поднял забрало шлема. Воробейчик с шумом выдохнул воздух и пробормотал невнятное ругательство, потому что из глубины черного шлема на него глянуло смеющееся лицо Арцыбашева. Рука директора Мытищинского филиала сама собой протянулась к кнопке стеклоподъемника и нажала ее раньше, чем тот успел осознать это. Стекло с негромким жужжанием поехало вниз. - Что за маскарад? - спросил Воробейчик в открывшуюся щель. - Чуть до инфаркта не довел, честное слово. - Это не маскарад, - ответил Арцыбашев, запуская руку в перчатке за отворот кожаной куртки, - а маскировка. Воробейчик хотел сказать, что не улавливает разницы, но тут в руке Арцыбашева появился огромный черный пистолет, казавшийся неимоверно длинным изза навинченного на ствол глушителя. Пистолет нацелился Воробейчику в лицо с расстояния двадцати сантиметров. Воробейчик успел еще раз ткнуть пальцем в кнопку стеклоподъемника, заставив стекло поехать вверх, и открыл рот, чтобы крикнуть, но пуля крупного калибра вбила крик обратно вместе с осколками двух передних зубов. Отброшенный силой удара Воробейчик завалился на соседнее сиденье. Приведенное в движение тонированное стекло поднялось до самого верха, закрывая труп от любопытных взглядов. Тяжелый "харлей-дэвйдсон" с одетым в черную кожу седоком вклинился в промежуток между двумя грузовиками, взял левее, скрываясь за их пыльными бортами, и, набирая скорость, пошел в сторону Центра.

***
Узколицый Валек бросил угнанную накануне "девятку" в каком-то глухом дворе, где сзади возвышался глухой кирпичный забор с протянутой поверху ржавой колючей проволокой, а слева медленно разрушался выселенный трехэтажный дом. Первый этаж этого дышащего на ладан строения до половины скрывался в густых зарослях какого-то кустарника и грудах гнилого строительного мусора. Отсюда до ангара, служившего базой группе Стаса Кузнецова, было не более получаса неторопливой ходьбы. Валек не спеша закурил, выбрался из душного салона "девятки", неплотно прикрыл за собой дверь и зашагал прочь, ни разу не оглянувшись. Ключ зажигания остался торчать в замке. Выходя из двора, Валек разминулся с группой подвыпивших молодых людей, явно искавших тишины и уединения, чтобы без помех дойти до нужной кондиции. Он посторонился и пониже надвинул козырек кепки, усиленно дымя сигаретой. Теперь о судьбе брошенной во дворе машины можно было не волноваться. Если о чем-то и стоило волноваться, так это о судьбе молодых людей: угнав эту машину, они могли нажить массу неприятностей, но Валька это уже не касалось. Кроме того, он полагал, что если встретившиеся ему парии не полные идиоты, то машина в ближайшие несколько часов будет разобрана и распродана по запчастям. Он сам не так давно был молодым и хорошо помнил те веселые времена. Валек шел вдоль улицы, никуда не торопясь. Он не боялся преследования: из кольца оцепления ему удалось вырваться раньше, чем оно было установлено, а в способность сытых московских ментов найти кого-то, кто умеет соблюдать осторожность и не ищет неприятностей, он не верил. У него было два желания: выпить водки за упокой души приятелей, а потом взять за яйца этого мерзавца из банка и крутить до тех пор, пока у того глаза не вылезут на лоб. К сожалению, взять за яйца Стаса нельзя: его знакомый, о котором он так пренебрежительно отзывался перед тем, как пойти на дело, действительно очень прилично стрелял и на деле доказал недоверчивому Кузнецову, что ему приходилось нюхать порох. Валек действительно несколько раз бывал на разборках и даже собственноручно завалил одного из солнцевских быков, но он никогда не видел, чтобы кто-нибудь стрелял с такой убийственной точностью, находясь в столь незавидной ситуации. Такое можно было увидеть разве что в голливудском боевике. Но жизнь, какой ее знал Валек, очень сильно отличалась от боевика: она была гораздо более жестокой и корявой. Чтобы убить человека, недостаточно было пальнуть в его сторону из пистолета: стрелять надо было в упор и, как правило, не один раз. А если он при этом еще и отстреливался, задача, по мнению Валька, становилась почти невыполнимой. Чертов инкассатор не то родился в рубашке, не то плевать хотел на удачу и действовал наверняка, как настоящий профессионал. Валек не собирался убивать Арцыбашева - во всяком случае, до тех пор, пока тот не отстегнет обещанные бабки. То, что взять броневик так и не удалось, дела не меняло: свою работу Валек выполнил, а его вмешательство в перестрелку вряд ли что-нибудь бы изменило. Он понимал, что слегка кривит душой, и его беспокоил тот факт, что он бросил Змея под дулом инкассаторского пистолета, когда вдалеке уже выли ментовские сирены, но Змей наверняка уже валялся мордой на асфальте и не мог предъявить Вальку никаких претензий. Валек шагал пыльной улицей, слегка сутулясь на ветру и немного косолапя. Ветер трепал его незаправленную футболку, под которой за поясом джинсов торчал пистолет, и срывал дым с тлеющего кончика сигареты. Улица по-прежнему была пуста, и на всем пути до ангара Вальку повстречался только какой-то худой, засаленного вида мужичонка, с натугой крутивший педали дребезжащего велосипеда. Валек был равнодушен к красотам пейзажа, но эта улица нравилась ему своим вечным безлюдьем: это было чертовски удобно во всех отношениях. Если Арцыбашев все еще сидит в ангаре, дожидаясь возвращения посланных им на убой идиотов, уединенность этого места окажется весьма кстати: некому будет услышать поросячьи вопли взятого в оборот банкира и позвонить в ментовку. Скоро этот холеный ублюдок окажется лицом к лицу с собственной незавидной судьбой - точно так же, как оказались Стас, Мудя и Змей. И если он подохнет во время разговора, эти трое наверняка будут поджидать его на той стороне, потирая руки от предвкушения. Даже если на том свете нет ничего, кроме пустоты и темноты, они как-нибудь ухитрятся задержаться и все-таки дождаться этого козла - в этом Валек почему-то не сомневался. Приблизившись к ангару, он убедился, что этот день был днем сплошных сюрпризов, неверных расчетов и невероятных ошибок. Когда до железных ворот оставалось не более трех метров, из-за угла ангара, путаясь подошвами потертых кроссовок в пыльной траве и сильно прихрамывая, медленно вышел Змей. Щека у него была расцарапана и перепачкана полузасохшей кровью, глаза смотрели с нехорошим прищуром, а в опущенной правой руке покачивался обрезок ржавой водопроводной трубы. Под мышками пестрой летней рубашки выступили темные полукружья пота, на бритом черепе тускло поблескивало вечернее солнце. Смешливый рот Змея на этот раз был сжат в прямую линию, а костяшки лежавших на трубе пальцев побелели от напряжения. - Оба-на, - сказал Валек, замедляя шаг. Он не боялся Змея, но получить железякой по черепу ему совсем не хотелось. - Ты живой или это.., привидение? - Привидение-, твою мать, - процедил Змей, беря трубу в обе руки и начиная медленно поднимать ее к плечу, как бейсбольную биту. - Тебе виднее, привидение я или нет. Когда ты когти рвал, а я за тобой следом под пулями бежал - я тогда живой был или нет? Знаешь, что мы в Чечне с такими тварями делали? - Спокойнее, Змей, - сказал Валек, отступая на шаг. - Брось металлолом, что ты, как пионер. А что мне было делать? Дожидаться, пока нас обоих шлепнут? - Ты знаешь, что тебе надо было делать, - со зловещим спокойствием ответил Змей, упрямо хромая к нему с занесенной для удара трубой. - А ты вместо этого в штаны навалил. На разборки он ходил... То-то я смотрю, что тебя братва на выстрел к себе не подпускает. Пидор гнутый, туз дырявый, дерьмо... Он замолчал, потому что Валек вынул из-под футболки пистолет и передернул затвор. - Дешевка ты, Змей, - сказал он, - Цирк посреди улицы устроил, как шлюха, которой три рубля недоплатили. А ну, хромай отсюда, убогий! Если бы ты хотел мне по кумполу врезать, ты бы меня в ангаре дождался. Чего ты от меня хочешь? Мое дело - баранку крутить. Вас трое было, стрелков, и всех троих один инкассатор уделал, как малолеток. Так я-то здесь при чем? Ладно, кончай цирк, пошли в ангар. - Да заперто там, - проворчал Змей, опуская трубу. Он отвернулся в сторону и бросил на Валька быстрый взгляд исподлобья. Валек перехватил этот взгляд, и он ему очень не понравился. - Заперто? - удивился Валек и подергал дверь. - Действительно... Куда же наш Женечка подевался? Вот к кому у меня есть вопросы... Говоря, он запустил руку в щель между кирпичами немного правее ворот и выудил запасной ключ от двери. Вставляя его в замочную скважину, он услышал, как за спиной щелкнул отлетевший в сторону камешек, и резко пригнулся, нырком уйдя влево. Ржавая труба с грохотом обрушилась на гулкое железо ворот, Змей зашипел с досады и от боли, а в следующее мгновение Валек уже врезал ему в солнечное сплетение, да так, что Змея согнуло пополам и отшвырнуло на шаг от ворот. Он выронил трубу, которая со звоном откатилась в сторону, и обхватил руками живот, пытаясь вздохнуть. - Шмонок, - презрительно сказал Валек, поворачивая ключ и кладя ладонь на дверную ручку. - Очухаешься - заходи! Побазарить надо. Он потянул дверь на себя и моментально исчез в черно-оранжевой вспышке взрыва, который сорвал ворота с петель и бросил их на землю, только чудом не накрыв оглушенного, распластавшегося по земле и успевшего проститься с жизнью Змея. Выплеснувшееся из пасти ворот пламя опалило одежду бритоголового и лизнуло горячим языком незащищенную кожу. Сверху на него посыпались обломки кирпича и какой-то мусор, среди которого Змей с ужасом и отвращением заметил оторванную кисть руки с обведенными траурной каемкой въевшейся грязи ногтями. На безымянном пальце этой бесхозной руки поблескивал золотой перстень-печатка. Рука лежала открытой ладонью кверху у самого лица Змея, и он, не соображая, что делает, принялся вращать и дергать перстень, стаскивая его с мертвого пальца. Никаких особенных эмоций он при этом не испытывал: ему уже доводилось заниматься этим во время срочной службы. Там, в развалинах, иногда попадался неплохой улов... - Бог не фраер, Валек, - прохрипел Змей, выплевывая кирпичную крошку и с трудом поднимаясь на ноги. Испачканный кровью перстень тускло поблескивал на безымянном пальце его левой руки. - Бог не фраер, понял? Он все видит. Кто корешей под пулями бросает, тот долго не живет. Это закон природы. Понял ты, сука? Он зачем-то протер перстень полой своей пестрой рубашки, потом вытер грязь со вспотевшего лица, повернулся спиной к ангару, из которого все еще валил густой дым, и, хромая, побежал вдоль заросшей лебедой железнодорожной ветки туда, где перекликались железными голосами маневровые тепловозы.

Глава 13

Евгений Арцыбашев в тот вечер спешил, как одноногий, пытающийся дать соседу пинка. Это сравнение, вычитанное из какой-то книги, пришло ему в голову, когда он загнал горячий, нервно взрыкивающий "харлей" в гараж под своим загородным домом и припарковал его рядом с "ягуаром", едва не зацепив подножкой мотоцикла сверкающую дверцу своей дорогой машины. С удовольствием содрав с головы пыльный шлем, он торопливо поднялся наверх по винтовой лестнице, сваренной из черного чугуна. Пропыленная, нагретая солнцем кожаная экипировка поскрипывала в такт его шагам, хромированная фурнитура на куртке мерно позвякивала, и так же размеренно стучал пульс в висках. Евгений смертельно устал, а дело было еще не завершено. Оно было чересчур хлопотным, это дело, но четыре с половиной миллиона требовались ему позарез: эти деньги открывали новые перспективы, с ними он мог расширить дело до совершенно немыслимых размеров и со временем сделаться современным российским Рокфеллером. Он отдавал себе отчет, что удержать состояние будет труднее, чем нажить, но на крайний случай у него всегда оставался запасной вариант: ему очень понравилось этим летом на Сейшелах, да и вообще в мире существовала масса приятных местечек с климатом Эдема и бездной возможностей для делового энергичного человека. Оказавшись в комнате, стены которой были увешаны оружием разных времен и народов, он быстро огляделся по сторонам и, не обращая никакого внимания на всевозможные экзотические орудия убийства, широкими шагами пересек помещение по диагонали, направляясь в дальний угол. Здесь он открыл замаскированный высокий шкафчик, задумчиво осмотрел его содержимое и выбрал армейскую снайперскую винтовку с оптическим прицелом и длинным глушителем. Винтовка, как и несколько автоматов, тоже являлась частью его коллекции. Арцыбашев вовсе не готовил военный переворот: он просто любил оружие и имел возможность его приобретать. Потакание этой полудетской страстишке постепенно превратило его в обладателя солидного оружейного склада. Но до сих пор ему не приходило в голову, что оружие может пригодиться. Он открыл стоявший в нижнем углу шкафчика цинковый ящик и сноровисто зарядил винтовку. Разумеется, он не мог похвастаться умением виртуозно фехтовать на мечах, орудовать булавой и шестопером или вышибать из противника мозги с помощью австралийского бумеранга, но считал своим долгом обладать хотя бы минимальными знаниями о каждом из экспонатов своей коллекции. Что же касалось снайперской винтовки с глушителем, то с ней Евгений Арцыбашев время от времени тренировался, стреляя из окна то по пластиковым бутылкам, а то и по живым воронам, не желавшим признавать границ частных владений и периодически нарушавшим покой хозяев готического особняка. Глушитель Арцыбашев приобрел для того, чтобы не беспокоить соседей и пореже объясняться с милицией по поводу стрельбы на своем участке. Убитых ворон с аппетитом жрал ротвейлер охранника. Но сейчас, разумеется, речь шла вовсе не о воронах. Отставив заряженную винтовку к стене, Арцыбашев со стуком распахнул балконную дверь и рывком отодвинул занавеску. С балкона открывался отличный вид на косогор, пляж и реку, превратившуюся в сплошной поток расплавленного золота под лучами закатного солнца. Евгений слегка поморщился: солнечный блеск резал глаза, мешая целиться. Он посмотрел на часы. У него было еще минут пятнадцать до условленного времени - целых пятнадцать минут, в течение которых никуда не нужно было спешить. Арцыбашев развернул складное кресло-качалку, установил его на балконе и уселся, положив винтовку на колени. По всему телу сразу же поползло предательское ощущение блаженного покоя, глаза начали слипаться. Он встряхнулся, пошарил по многочисленным карманам куртки и вытащил пачку "парламента" и зажигалку. Курить ему не хотелось, но проспать появление нужного человека он не мог. Он губами вытянул из пачки сигарету, со щелчком откинул крышку зажигалки и крутанул колесико. Ароматный дымок поплыл параллельно выложенному каменными плитками полу, на мгновение задержался, зацепившись за перила, и растаял в вечернем воздухе. Евгений проводил его взглядом, рассеянно заталкивая пачку обратно в карман, и блаженно потянулся, хрустнув суставами. Он был доволен, потому что оказался пригодным для осуществления того безумного плана, который сочинил, играя сам с собой в некое подобие запутанной игры, состоявшей из вопросов и ответов. "Если я так, - спрашивал он себя, - тогда как они?.. А если они так, тогда я что?" Постепенно все ответы слились в один: делай, как считаешь нужным, только действуй быстро, без оглядки и убери всех исполнителей до единого. Из этого следовало, что ему лично придется убить несколько человек, и это волновало его больше всего: он не знал, как поведет себя в решительный момент. "Это необходимо, - уговаривал он себя. - Иначе все рухнет.., точнее, рухнешь ты сам, и с таким треском, что слышно будет на твоих любимых Сейшелах". Он усмехнулся, забрасывая ногу на ногу и поправляя винтовку, чтобы та ненароком не съехала с колен. На деле все оказалось просто. Сложно было выстрелить в лицо Воробейчику, но он справился с этим - просто нажал, где надо, и Воробейчик упал, заливая кровью сиденье своего новенького "мерса". А Стаса и его придурков он словно бы и вовсе не убивал: просто соединил проводки так, как было написано в нацарапанной от руки инструкции, зацепил петельку за крючок, как на рисунке, аккуратно запер дверь и ушел... Теперь оставалось выстрелить всего один раз, и все будет кончено. Тем более что на таком расстоянии, в общем-то, безразлично, в человека ты стреляешь, в ворону или в пластиковую бутылку. Человек, которого он собирался застрелить сейчас, почти ничего не знал, но Арцыбашев не сомневался, что даже такой недоумок, как его последняя жертва, сможет догадаться, что к чему, как только узнает свежие новости. А в том, что он их узнает, можно было не сомневаться: о нападении на броневик и гибели двух инкассаторов через несколько часов будет шуметь половина Москвы. Арцыбашев ждал Михея - заболевшего напарника Мишки Сафонова. Разумеется, Михей и не думал травиться консервами. Подозрения Сафонова отчасти были оправданны: Михей мог бы уйти в запой, не помешай ему Арцыбашев. Когда Евгений изложил ему свое предложение, Михей тяжело замотал кудлатой спросонья головой. - Это что же, Митрич, - хрипло спросил он, - ограбление, что ли? Сам себя обуть хочешь? - Ты дослушай до конца, - посмеиваясь, сказал ему Арцыбашев. - Служба у ребят в последнее время спокойная, не грабили нас уже давненько - тьфу, тьфу, тьфу! - и замечаю я, что некоторые - вот ты, к примеру, - начинают расслабляться. Михей дернулся и протер глаза тяжелым кулачищем. Разговор состоялся на кухне, где по углам пыльно поблескивала стеклотара, а по подоконнику нагло гулял рыжий таракан. - Обижаете, Митрич, - дыша перегаром, сказал он. - Я не обижаю, а привожу пример, - продолжая улыбаться, сказал Арцыбашев. - Не все расслабляются так, как ты. Но добром это не кончится. Так вот, я решил устроить что-то вроде учений... Тренировка такая, понимаешь? - Тренировка? - переспросил Михей, озабоченно хмуря клочковатые брови. - Да. Я заплатил людям, они организуют что-то вроде налета... У наших ребят будут холостые патроны, но им об этом скажут потом, когда все кончится. - Холостые? - снова переспросил Михей. На его лице медленно проступило что-то вроде настоящего испуга. - Митрич, а как же... А вдруг настоящий налет? Разве ж можно? - Да какой налет, чудак! В мешках будет резаная бумага, - для разнообразия сказал правду Арцыбашев. - Не веришь - спроси у Воробейчика, хотя он, конечно, тебе ничего не скажет. В общем, все это фуфло, но ребята об этом знать не должны. Особенно наш новичок. Парень он хороший, я ему доверяю, но проверить, сам понимаешь, не помешает. - Крутите вы чего-то, Митрич, - с внезапной вспышкой проницательности пробормотал Михей. - Проверки какие-то... Сроду у нас никаких проверок не было, кроме финансовых. - Жизнь не стоит на месте, Михей, - сказал Арцыбашев, - времена меняются. Взрывов в метро у нас тоже раньше не было, и организованной преступности... И алкоголики, между прочим, банки не охраняли. Михей снова вздрогнул, но на сей раз решил промолчать. Он с грохотом ударил горлышком пивной бутылки о край стола, сбивая колпачок, и присосался к ней, как клоп. Некоторое время Арцыбашев, брезгливо морщась, наблюдал за тем, как он жадно глотает, обливаясь пенящейся жидкостью, потом протянул руку и силой отобрал у Михея бутылку. - Хватит, - сказал он. - Так ты достанешь машину? Сделаешь - двести баксов, считай, твои. - Двести тугриков? - переспросил Михей. - Это, конечно, хорошо, только что-то многовато... - Дело важное, - объяснил Арцыбашев. - И потом, секретность. Строго между нами. Только ты и я. Ну, и еще Воробейчик. За деньгами приедешь ко мне на дачу. Знаешь, где это? Он объяснил, как добраться до дачи, посоветовал взять лодку в деревне выше по течению реки. - Не хочу, чтобы соседи тебя видели, - сказал он. - А так подплывешь на лодке - тихо-мирно, чинно-благородно, с удочкой, вроде ты рыбак... Коньячку тебе накапаю, денежки отдам... Заодно и проветришься, а то на тебе скоро плесень вырастет. - Ох, Митрич, - снова с сомнением повторил Михей, - чего-то вы.., того. - Двести баксов, - с нажимом повторил Арцыбашев. - А триста? - спросил сообразительный Михей. Арцыбашев ухмыльнулся. Он спокойно мог пообещать этому кретину хоть триста тысяч, но тогда тот непременно догадался бы, что дело нечисто. Он был алкоголиком, но, кроме этого, он был еще и профессиональным охранником и мог запросто поделиться своими подозрениями с начальником охраны, а то и с милицией. Поэтому Арцыбашев резко погасил улыбку и спросил, немного подавшись вперед: - А коленом под зад? За прогулы, а? За систематическое пьянство на рабочем месте и полное служебное несоответствие... Как тебе такой вариант? - Да разве ж это вариант? - развел руками Михей. - Это ж чистое убийство. Тренировка, говорите? Ха! Это вы здорово придумали. Ладно! Говорите, когда? - А машина? - Да что машина! У брательника, у двоюродного, свой фургон - ну, вроде хлебного, что ли... Он, когда в отпуск уезжает, всегда его мне оставляет: подкалымить там, да мало ли что еще... В общем, есть машина, не беспокойтесь. Арцыбашев, которому все было известно и без Михея, рассеянно кивнул и встал, собираясь уходить. Они условились о времени и месте проведения "тренировки" и расстались, довольные друг другом. И вот теперь, сидя на балконе своего особняка, Арцыбашев поджидал Михея, который должен был приплыть по реке. Он как раз успел докурить сигарету и раздавить окурок о каблук своего высокого ботинка с приклепанной к носку стальной пластинкой, когда между темнорыжими берегами появилось черное пятно. Арцыбашев бросил окурок за перила (привычка, за которую его постоянно пилила Алена), не спеша поднял винтовку и припал глазом к прицелу. Сквозь перекрестие река уже не так слепила глаза, и он без труда разглядел остроносую плоскодонку, в которой сидел вооруженный вместо весел кривым березовым колом Михей. Отсутствие весел говорило о том, что этот кретин попросту украл лодку, а значит, в деревне его никто не видел. Это была удача, на которую Арцыбашев не рассчитывал. Конечно, если бы плыть пришлось не вниз по течению, а вверх, Михей не добрался бы: он пытался отталкиваться своей дубиной от дна, но здесь было довольно глубоко, а в качестве весла его кол тоже выглядел весьма сомнительно. Лодка дрейфовала по течению боком, постепенно разворачиваясь кормой вперед. Михей ожесточенно орудовал дубиной, пытаясь направить ее к берегу, и сквозь оптический прицел было отлично видно, что он пьян как сапожник. Некоторое время Евгений просто рассматривал его сквозь прицел, положив ствол винтовки на перила балкона. Дом был пуст, и участок был пуст, и соседние дачи, до которых отсюда было не докричаться, тоже пустовали по случаю буднего дня и сильного ветра, и на мгновение Арцыбашев ощутил себя всесильным. Он мог вершить судьбы, карать и миловать по собственному усмотрению, строить грандиозные планы и претворять их в жизнь. Он сознавал, что мыслит как маньяк, но знал, что, в отличие от маньяка, способен остановиться, когда цель будет достигнута. А сейчас, когда он вынужден действовать именно так, а не иначе, почему бы ему не получить от этого максимум удовольствия? Грести толстым березовым поленом, сидя на скамье в плоскодонке, было неудобно, и Михей встал во весь рост, пытаясь нащупать своим бревном дно реки. Арцыбашев навел перекрестие прицела на его покрасневшее от натуги лицо, но передумал, побоявшись промазать, прицелился в грудь и нажал на спуск. Винтовка коротко подпрыгнула у него в руках, издав негромкий хлопок. Михей покачнулся, выронил свою дубину и схватился за левое плечо. Он все еще стоял, ошеломленно вертя головой во все стороны и пытаясь сообразить, что это его укусило. На мгновение их глаза встретились - во всяком случае, Арцыбашев готов был поклясться, что Михей смотрит прямиком в линзу прицела. Испитое лицо Михея исказилось гримасой ужаса - он понял, что происходит, и даже, наверное, заметил засевшего на балконе снайпера по блеску линзы. Арцыбашев холодно улыбнулся ему и послал пулю по линии этого затравленного взгляда. Он словно видел этот призрачный пунктир, протянувшийся от его правого глаза к заплывшим глазам Михея, и пулю, которая двигалась вдоль него, как по нитке. Теперь он точно знал, что не промажет, и посланная им смерть точно нашла цель, ударив лишь немного ниже и левее переносицы, прямо в уголок левого глаза. Михей взмахнул здоровой рукой и кувыркнулся за борт. Взметнулись подсвеченные солнцем брызги, мелькнула вздувшаяся пузырем на спине защитная рубаха, и труп Михея медленно погрузился в воду. Арцыбашев встал, тяжело опираясь на винтовку. Кожаная одежда негромко скрипнула, и кресло-качалка издало короткий скрип, и даже его усталые от непривычно долгого сидения в седле мотоцикла кости, казалось, заскрипели, выражая протест, но он заставил себя двигаться быстрее - нужно было спешить. Через десять минут из ворот загородного дома выехал черный "ягуар", за рулем которого сидел гладко причесанный, благоухающий дорогой туалетной водой, одетый в белоснежную рубашку и легкомысленный галстук банкир Евгений Дмитриевич Арцыбашев. Он курил сигарету и чему-то улыбался, глядя на дорогу.

***
Желтый "мерседес" пришлось бросить - в нем кончилось горючее, да и все равно он был слишком заметен. Выходя из машины, Юрий снял свою форменную куртку и отцепил от ремня кобуру, чтобы не бросаться в глаза на улице. Получилось не Бог весть что, но альтернативы не было. Он завернул кобуру в куртку, затолкал пистолет в глубокий карман брюк, скатал куртку в тугой ком и вышел из автомобиля, с удовольствием подставив ветру вспотевшее лицо. На улице еще было светло, и Юрий от души посетовал на то, что летние дни так безобразно длинны. Раньше он любил лето именно за долгий световой день и ласковые неторопливые сумерки, но теперь ситуация в корне изменилась. "Темнота - Друг молодежи", - вспомнил он старую поговорку и невесело усмехнулся. Денег в бумажнике как раз хватило на такси. Таксист попался незнакомый, да и машина, судя по номеру, была совсем не из того парка, в котором недавно работал Юрий. Теперь, когда все так неожиданно, в одночасье запуталось и перевернулось, он вспоминал свою работу в таксопарке с умилением. Тогда все было просто и ясно и не надо было прятаться от всех на свете. Он вышел из машины за два квартала до своего дома, решив, что полезнее будет прогуляться пешком и осмотреться. Конечно, оставаться на месте перестрелки означало попусту терять драгоценное время, давая противнику шанс перегруппировать силы и ударить снова, но побег сильно осложнил его собственное положение. Теперь его наверняка внесли в список подозреваемых, и возле дома могла поджидать засада. "Надо бы Цыбе позвонить, что ли, - с легкой досадой подумал он. - Объяснить, что к чему, сообщить, что это не я украл "бабушкино варенье"... Поверит? Конечно, поверит. Должен поверить, он же меня всю жизнь знает. Ну а если не поверит? Нет, если уж звонить, то из автомата - просто так, на всякий случай. Вдруг у него телефон прослушивается, и вообще, не стоит попусту рисковать. Так что позвоню попозже. Может быть, к тому времени удастся что-нибудь нащупать. Начать надо, конечно, с этого носатого... Как его - Воробейчик? Мешки отправлял он, и если уж он не в курсе, кто все это затеял, тогда не знаю... Но он наверняка в курсе, недаром все бегал вокруг, как курица, и просил не повредить упаковку. Еще бы! Если бы мы обнаружили это прямо там, в Мытищах, мы бы его, гада, самого в мешок упрятали..." Возле дома, казалось, никакой засады не было. Юрий внимательно осмотрелся, но не заметил во дворе никого, кроме галдящих детей и густо обсевших скамейки старух. Немного поодаль, под кустами акации, с громким стуком резались в домино, но доминошники были знакомы Юрию все до единого, и ни один из них не служил в милиции. Припаркованные возле дома автомобили были пусты. Юрий понимал, что, если засада все-таки есть, она, скорее всего, выставлена в таком месте, где ее невозможно обнаружить - на чердаке соседнего дома, например, а то и в его собственной квартире. Однако он не мог расхаживать по городу в форменной одежде инкассатора. Нужно было переодеться, взять деньги, машину, просто поесть, в конце концов. Поднимаясь по лестнице, Юрий подумал, как было бы здорово, если бы все случившееся ему просто привиделось в нехорошем сне. Замок, как всегда, тоненько позвенел пружиной, приветствуя возвращение хозяина. В прихожей Юрий поморщился: несмотря на все его старания, крохотная квартирка все-таки основательно провоняла застоявшимся табачным дымом из-за его привычки курить где попало в любое время суток. Он снова подумал о том, что с этим нужно что-то делать - например, отвести себе место для курения под форточкой на кухне, - но в данный момент эта проблема не казалась актуальной, и он просто вошел в комнату, тщательно заперев за собой дверь. Некоторое время он колебался, решая, принимать ему душ или нет. Все тело было липким от пота, и на языке, когда Юрий провел им по губам, остался соленый привкус. Он озадаченно почесал затылок: времени на то, чтобы предаваться роскоши, в общем-то, не было. Первое место, где станут искать любого беглеца, - это его дом. Это может показаться странным, но беглецы, кроме самых опытных, осторожных и хитрых, как правило, первым делом бегут домой, словно захваченные оттуда зубная щетка и пара носовых платков смогут спасти их от всех невзгод. Там их чаще всего и берут - иногда без особых хлопот, целыми и невредимыми, а порой с криками и пальбой, не всегда целыми, а иногда даже мертвыми... Обдумав все это, Юрий достал чистый комплект белья, джинсы, рубашку и кроссовки и отнес все это в ванную. Туда же последовали все имевшиеся в наличии деньги и оба пистолета - табельный "Макаров" и длинноносый, похожий на раскормленного комара "маузер" вместе с запасными обоймами. Юрий включил душ и, пока вода постепенно превращалась из ледяной в теплую и, наконец, в почти горячую, перезарядил "Макаров", загнал в "маузер" обойму и сложил оружие в небольшую спортивную сумку. Затем он разделся и быстро принял душ, не переставая при этом мысленно обзывать себя идиотом. Одевшись, он сунул в карман деньги, забросил за плечо сумку и вышел в прихожую. Перед тем как открыть дверь, Юрий прильнул к ней ухом и прислушался. За дверью было тихо. Он повернул барабанчик замка, сжимая в другой руке ключ от квартиры, и осторожно приоткрыл дверь. Когда он ступил на лестничную площадку, внизу бухнула дверь подъезда, и по бетонным ступенькам зашаркало множество ног. Эти ноги очень торопились, и сквозь их топот Юрий различил отрывистые слова команды. Вряд ли эта компания могла быть группой спортсменов, решивших заняться бегом по лестницам. Проклиная себя за задержку, Филатов метнулся обратно в квартиру, торопливо запер за собой дверь и бросился в комнату. У него за спиной гнусно задребезжал дверной звонок, и почти сразу в дверь забарабанили кулаком. "Откройте, милиция!" - услышал он, яростно раскачивая измазанные присохшей краской оконные шпингалеты. Наконец шпингалеты уступили, и рама с треском распахнулась, впуская в квартиру ветер. На улице все еще было светло, и Юрий без труда разглядел тремя этажами ниже двоих одетых в штатское оперативников, которые стояли на тротуаре и, задрав головы, смотрели на него. Один из них повернулся в сторону подъезда и что-то крикнул, а другой быстро сунул правую руку под лацкан пиджака, и в этот момент Юрий оттолкнулся от подоконника и полетел вниз, прямо на них, группируясь в воздухе и крепко сжимая в правой руке ремень сумки, словно это была парашютная стропа. Отправляясь в полет, он успел услышать, как позади него, в прихожей, с грохотом и треском рухнула дверь. Оперативники, не ожидавшие от него такой прыти, шарахнулись в стороны, но недостаточно быстро. Юрий приземлился между ними, успев резким ударом сумки сбить одного из них с ног. Инерция прыжка заставила его присесть, но он сумел удержаться на ногах, блокировать удар второго оперативника и перебросить его через себя. Из-за угла, от подъезда, топали торопливые ноги, из окна его квартиры кто-то надсадно орал, предлагая сдаться и не усугублять, но стрельба все еще не началась, и Юрий бросился бежать, опрокинув человека в штатском, который пытался встать, держась рукой за ушибленное сумкой ухо. Он все-таки не совсем удачно приземлился: раненая нога снова принялась ныть, но Филатов приказал ей заткнуться, и она послушно заткнулась, как бывало уже не раз. Позади начали стрелять, но для тех, кто палил из окна, он был уже чересчур далеко, а тем, кто стрелял на бегу, было трудно целиться, и пальба прекратилась раньше, чем кто-нибудь из невинных зевак успел пострадать. Юрий бежал, прислушиваясь к топоту преследователей и ожидая рева мотора, а пожег быть, и не одного. Наконец мотор действительно взревел, но здесь, в лабиринте старых, заросших высокими деревьями, заставленных скамейками, беседками и детскими грибками дворов, который Юрий знал с детства и мог нарисовать с закрытыми глазами, преследователям было мало проку от машины. Они могли попытаться отрезать ему путь, но для этого нужно было знать, куда он направляется. Наперерез ему метнулись трое. "Откуда, черт подери?" - подумал Юрий, без затей опрокидывая переднего навзничь прямым ударом в челюсть и ныряя под боковой удар второго. Это были рослые, молодые и здоровые офицеры, и Юрий очень надеялся, что не причинит им большого вреда. Он подставил набитую железом сумку под чей-то молниеносный удар и, не глядя, двинул локтем туда, где шипели от боли и трясли расшибленной кистью. Последний из оставшихся на ногах попытался отпрыгнуть в сторону, выставив перед собой пистолет. Юрий ударил ногой, пистолет, кувыркаясь, взлетел в вечернее небо, оперативник на секунду скорчился, зажав между колен ушибленную руку, и попытался было принять боевую стойку. Юрий ударил его в лицо, отправив в нокдаун, и тут сзади налетели те, что топали за ним от самого дома. К счастью, не все они бегали быстро, и, когда двое самых быстроногих повалились в пыльную траву, до остальных было еще метров десять. Юрий повернулся к ним спиной, перепрыгнул через молодого человека в светлом пиджаке, который как раз пытался встать, и снова побежал. Позади раздался выстрел, пуля дзынькнула о толстый железный столб, к которому была привязана бельевая веревка, заставив его мелодично зазвенеть и выбив из него сноп острых белых искр. - Вот козлы, - пробормотал Юрий, сигая через низкий забор детского сада. Отстреливаться от милиции он не собирался, но настойчивость преследователей стала его утомлять. Внизу, в лабиринте дворов, уже сгущались синие сумерки и начали загораться укрепленные над подъездами фонари. Теперь до полной темноты оставалось совсем мало времени, но у Юрия не было даже этой малости: преследователи упорно шли за ним по пятам, а нога болела все сильнее. Он пересек территорию детского сада по диагонали, ныряя под низко свисающие ветви старых корявых яблонь и поскальзываясь на твердых кругляшах опавшей антоновки. Время от времени позади раскатисто хлопали выстрелы, пули с тупыми щелчками стукались о стволы, осыпая беглеца щепками и кусочками коры. Он бежал, четко осознавая, что вокруг всего района уже стягивается непроницаемое кольцо оцепления и все новые машины, сверкая мигалками, спешат занять свои места в этом кольце. Где-то звучали команды, и сосредоточенные люди в бронежилетах горохом сыпались из распахнутых настежь дверей автофургонов на теплый от дневного солнца асфальт. Их было много, и у каждого был автомат, и тот, на кого они охотились, был обречен. Скоро в этом районе прочешут каждый подвал, каждый чердак, заглянут в каждую щель и переворошат каждую кучу мусора. Если им не удастся взять беглеца живым, они его застрелят, и найденное при нем оружие послужит прямым доказательством его вины. Исчезнувшие деньги вяло поищут еще месяц или два, и после этого все уляжется. Пройдя Чечню, обидно умирать вот так - посреди родного города, без вины, без смысла, не сделав ни единого выстрела и даже не узнав, в кого нужно стрелять... Он снова перемахнул через забор и с разгону взлетел на кирпичную стену, вцепившись пальцами в крошащийся край крытой рубероидом крыши. Юрий подтянулся, забросил послушное тело на шершавую теплую крышу и, не поднимая головы, отполз подальше от края, волоча за собой сумку. Спустя несколько секунд преследователи с топотом, треском и громкими окликами пронеслись мимо, затем вернулись, угодив, по всей видимости, в тупик, протопали в обратном направлении и затихли где-то вдалеке. Юрий поднял голову, огляделся, вскочил и, пригибаясь, побежал по слегка пружинящему под ногами рубероиду в другую сторону. Он знал, что находится на территории гаражного кооператива, и примерно представлял себе, как здесь расположены ряды гаражей. Можно было не сомневаться в том, что в ближайшие несколько минут кооператив будет наводнен вооруженными людьми, часть которых пойдет понизу, а другая - по крышам. Отсюда нужно уходить. "Черт меня дернул убегать, - уже в который раз подумал Юрий, мягко спрыгивая с крыши последнего в ряду гаража и озираясь по сторонам. - Сидел бы сейчас в камере, как белый человек, давил клопов, а менты шили бы дело, вместо того чтобы бегать за мной в потемках и тратить казенные патроны..." Он снова огляделся по сторонам. Он находился в узкой, заваленной каким-то вонючим хламом щели между стеной кооператива и шеренгой приткнувшихся к ней жестяных гаражей, до которых не добрались руки рачительных чиновников из мэрии. Осененный внезапной идеей, он присел на корточки и принялся разбрасывать наваленный у ржавой железной стенки гаража мусор, расчищая фундамент. Он надеялся, что под нижним краем жестянки обнаружится какая-нибудь щель или хотя бы выемка, в которой можно будет спрятать безумно мешавшую сумку с оружием. Ему повезло даже больше, чем он мог надеяться: нижний угол жестяной стенки совсем проржавел и даже был слегка отогнут, словно в гараж уже пытались проникнуть таким путем. Юрий бесшумно отогнул крошащееся железо, немного подумал, вынул из сумки "Макаров" и затолкал его за пояс джинсов. Сумку с "маузером" он пропихнул в темноту гаража, снова разогнул жесть и засыпал свой тайник мусором. Он выбрался из-за гаражей, посмотрел вокруг, чтобы получше запомнить место, и быстрым шагом двинулся через дворы в сторону шумевшей неподалеку улицы. Смешанный с пылью пот подсыхал на лице шершавой серой корочкой, и Юрий некстати припомнил, что вся эта беготня началась именно из-за его не ко времени возникшего желания принять душ. "Зато теперь я точно знаю, на каком я свете", - утешил он себя. Выйдя из-за угла очередной пятиэтажки, он увидел в глубине темного двора какой-то автомобиль, освещенный лишь слабыми отблесками, падавшими из окон второго этажа. У автомобиля были громоздкие, хорошо знакомые очертания, и прежде, чем мозг Юрия успел подать команду, его рука метнулась за спину, выхватив из-за пояса пистолет. Негромко лязгнул затвор, а в следующее мгновение на притаившемся в темноте милицейском "уазике" вспыхнула фара-искатель. Ослепительный луч света метнулся справа налево, высвечивая скамейки и лохматые кусты, нащупал Юрия и уперся ему в лицо. Усиленный громкоговорителем голос прогрохотал: - Не двигаться! Оружие на землю! Юрий выстрелил. Зазвенело стекло, и ослепительный луч погас. Почти ничего не видя, кроме плававших перед ослепленными глазами зеленоватых кругов, Юрий метнулся вдоль стены дома. На вездеходе вспыхнули фары, но там, куда они светили, уже никого не было. Зацепившись ногой за какую-то проволоку, Юрий растянулся на земле, и тут же на спину ему обрушилось что-то тяжелое, шумно пыхтящее, остро-пахнущее потом и чесноком, навалилось, прижало и принялось выкручивать руки, явственно позвякивая металлом наручников. Юрий наугад ударил затылком, двинул локтем, оседлавший его оперативник коротко взвыл и ослабил хватку. Филатов сбросил его с себя, увидел мелькнувшие слева светлые металлические пуговицы и встретил набежавшего сержанта ударом ноги. Сержант с треском обрушился в кусты. Опрокинув еще одного украшенного лычками преследователя, Юрий выбежал со двора и оказался на освещенной улице. Пешеходов было немного, поодаль мягко светилась витрина открытого гастронома, а еще дальше Юрий увидел красно-синие вспышки милицейских мигалок. Повернувшись к ним спиной, он бросился бежать, стараясь не обращать внимания на боль в ноге и упорные мысли о полной бесполезности всей этой беготни. Пробегая мимо темного выезда из какого-то двора, Юрий едва успел остановиться, чтобы не угодить под колеса выскочившего оттуда джипа. Они затормозили одновременно, но Юрий по инерции все-таки врезался в дверцу автомобиля вытянутыми вперед ладонями. Соседняя дверца распахнулась, и из подсвеченной зеленоватым мерцанием приборной панели темноты раздался добродушный хрипловатый голос: - Куда бежишь, чудак? От мусоров, что ли? Залезай, подброшу! Юрий разглядел, что водитель в кабине один, и решил рискнуть. Он запрыгнул на переднее сиденье и захлопнул за собой дверцу. Водитель нажал какую-то кнопку, и центральный замок мягко щелкнул, заперев все четыре дверцы. - Куда поедем, бродяга? - спросил водитель. - А черт его знает... Поехали куда-нибудь, лишь бы подальше отсюда. - Угу, ясно... Джип тронулся, повернул налево и стал набирать скорость. Водитель закурил, бросив на Юрия любопытный взгляд. - Ну что, братан, - сказал он после недолгого молчания, - расскажи, как дошел до жизни такой? Юрий пожал плечами, собираясь дать какой-нибудь более или менее уклончивый ответ, но тут за его спиной раздался тихий вороватый звук. Он рванулся к водителю, уже понимая, что опоздал, и совсем не удивился, когда вслед за слепяще-болезненным ударом в основание шеи на него обрушилась темнота.

Глава 14

Первым, что он почувствовал, была боль в плечах и запястьях. Это было странно, потому что одновременно с этим боль располагалась где-то вверху, гораздо выше головы. Какое-то время ушло у него на то, чтобы разобраться, где у него на самом деле верх, а где низ, и наконец он понял, что висит на скованных или связанных над головой руках, едва касаясь земли носками кроссовок. Судя по нестерпимой рези в запястьях, руки у него были все-таки скованы наручниками. Он постарался попрочнее утвердиться на носках, чтобы уменьшить давление на запястья, невольно застонал и открыл глаза. Он находился в сыром и плохо освещенном квадратном помещении с грубо побеленными стенами из газосиликатных блоков. Больше всего это помещение напоминало подвал какого-то гаража. Руки у него действительно были скованы наручниками. С потолка свешивалась одинокая сорокаваттная лампочка на грязном витом шнуре. Свет от нее был жиденький, желтоватый, неспособный рассеять затаившиеся в углах черные тени. - Доброе утро, - приветствовал его сидевший напротив на заляпанном побелкой дощатом топчане человек. Это был плечистый тип, у которого из узкой облегающей майки так и перла во все стороны прикрытая тонким слоем жирка накачанная мускулатура. Глазки у него были маленькие, поросячьи, физиономия широкая, курносая и губастая. Это лицо показалось Юрию смутно знакомым, но он никак не мог припомнить, где они встречались. - Ну, чего моргаешь? Не признал? А помнишь, как ты мне в кафе глазки строил? Теперь Юрий вспомнил и этого типа, и его благообразного работодателя со странным именем Арчибальд. "При чем здесь этот старик? - подумал он. - Неужели его послал Цыба?" - Хватит, Губастый, - послышалось из другого угла. Юрий повернул голову и увидел костлявого мужика примерно одного с собой возраста, который курил сигарету, потирая синий от проступившей щетины подбородок. Голос у него был знакомый, хрипловатый, и, хотя теперь в нем не осталось даже намека на прежнее добродушие, Юрий узнал по этому голосу водителя подобравшего его джипа. - Мне наплевать, кому он глазки строил. Или ты сожалеешь об упущенных возможностях? Пусть скажет, где деньги, некогда нам с ним возиться. - Где деньги, козел? - спросил Губастый, легко соскакивая с топчана и приближаясь к Юрию. В руке у него покачивалась милицейская дубинка. - Это вы не по адресу, ребята, - сказал Юрий. - Все деньги, которые у меня были, лежали в кармане. Так вы же их, наверное, уже приватизировали. - Вот козел, - сказал Губастый и неожиданно огрел его дубинкой по ребрам. - А если так? Юрий с шипением втянул воздух сквозь зубы, подпрыгнул, повиснув на соединявшей наручники стальной цепочке, и обеими ногами ударил Губастого в грудь. Это был не лучший из его ударов, но качок все равно послушно отлетел назад, ударился ногами о свой топчан, кувыркнулся через него и плашмя рухнул на пол, задрав кверху грязные подошвы кроссовок. - Я же говорил, что это крутой парень, - сказал водитель джипа, обращаясь к этим подошвам. - Из этого парня ментовским демократизатором ничего не выбьешь, кроме лишних неприятностей. Но если он так же хорошо умеет соображать, как и махаться, мы обязательно договоримся. А соображать он умеет, иначе не рискнул бы в одиночку провернуть такое дело. Задумка была что надо, и исполнено красиво. Вот только он не знал, на чьи бабки руку поднял.., правда? Последний вопрос был уже прямо обращен к Юрию. Он пожал плечами, насколько ему позволяла поза. - Мужики, - сказал он, - вам не кажется, что нам было бы проще договориться, если бы я знал, о чем идет речь? - Вот же козел, - пробормотал Губастый, с трудом поднимаясь на ноги и подбирая свою дубинку. Юрий ухватился кончиками пальцев за нижний выступ балки и угрожающе согнул в колене правую ногу. Губастый нерешительно остановился. Юрий понимающе улыбнулся ему и одобрительно кивнул. - Вот там и стой, - посоветовал он. - Целее будешь. - Перестань дурачиться, инкассатор, - спокойно сказал костлявый. - Что ты, как маленький? Ну, пнешь ты его еще раз, ну, от силы два, ну и что? - Это смотря как пнуть, - ответил Юрий. - Может ведь и помереть. - Ну и что? - повторил костлявый, заслужив злобный взгляд напарника. - Одним трупом больше, одним меньше... Кому от этого легче? Поверь, что не тебе. Давай поговорим о деле. - Висеть больновато, - пожаловался Юрий. - Это отвлекает. - А ты сосредоточься, инкассатор. Надо сосредоточиться. Отвлекаться тебе не резон. Ты, как я понимаю, в нашем деле человек новый, неопытный. Согласен, что для новичка действовал ты просто классно. Сделал все без сучка без задоринки... Домой ты, конечно, зря сунулся, но это и к лучшему: не пришлось тебя долго искать. В общем, операция получилась красивая, и от ментовки ты, считай, ушел, так что даже жалко кайф тебе ломать. Но одного ты по неопытности не учел: нельзя вот так, с наскоку, взять большую сумму и лечь на дно. Нельзя, понимаешь? Большая сумма - она не сама по себе, она всегда кому-нибудь принадлежит, и тот, кому она принадлежит, за здорово живешь ее не отдаст. А тут еще менты... Ты хоть знаешь, что твой портрет каждый час по телевизору всей стране показывают? Инкассатор Филатов, вступив в сговор с директором филиала банка Воробейчиком и группой неустановленных лиц, похитил четыре с половиной миллиона долларов, убил сообщников и скрылся. Личности убитых устанавливаются... Да за тобой теперь вся московская братва охотится, не считая чеченов и прочих зверей! Четыре с половиной лимона - это, братец ты мой, такой приз, с которым далеко не убежишь. Скажи еще спасибо, что к нам попал, а то визжал бы сейчас, как недорезанный... - Почему "как"? - хмуро спросил Губастый. - Действительно, почему? - подхватил костлявый. - Именно недорезанный, безо всяких "как" и "если". - Ага, - сказал Юрий, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица, хотя новость ошеломила его. - Вот, значит, как дело было. Значит, я договорился с Воробейчиком, он припрятал деньги, мы загрузили в броневик "куклу", сами организовали это нападение, и я перебил подельников, чтобы увеличить свою долю... И Воробейчика, значит, тоже... Ребята, вы время по часам узнавать умеете? Где я, а где Воробейчик. Или его шлепнули не в Мытищах? - Рядом, - сказал костлявый, - на Ярославском. Только дела это не меняет. Какая разница, кто его шлепнул, этого жида? Вопрос не в этом, а в том, где сейчас деньги. Если они не у тебя, ты наверняка знаешь, у кого они. А если не знаешь, то, по крайней мере, догадываешься... Ну? - Что - "ну"? - огрызнулся Юрий. - Пальцем в небо вы попали! Вот и все. Меня кто-то подставил, а вы и рады... Он замолчал, решив, что вовсе ни к чему откровенничать с этими людьми. Пусть сами ищут свои деньги, а он им помогать не станет, даже косвенно. Главное - выбраться из этого застенка живым, а там посмотрим... - Ты зря упираешься, - миролюбиво начал костлявый. - Ты, конечно, сильный парень, тренированный и все такое, но у каждого организма есть предел прочности, за которым он просто ломается. И есть люди, которые умеют организм до этого предела доводить. Поверь, я всякого навидался, но смотреть, как работает наш Клоун, это... - Он пощелкал пальцами, подбирая слово, покачал головой и повернулся к напарнику. - Вот Губастый, к примеру, в прошлый раз заблевал все на свете. Даже до середины не досмотрел, спекся. Так что ты все равно скажешь, где деньги. Придется сказать. Понимаю, ты работал, рисковал, и расставаться с заработанным не хочется, но.., захочется, поверь. Еще как захочется! Только наш Клоун - маньяк. Если он начнет работать, его уже не остановишь - будет резать, пока вся кровь не вытечет. Пойми, инкассатор, деваться некуда! Ты же игрок! А игрок должен уметь проигрывать. На этот раз у тебя на руках один мусор, а все козыри у нас. Подумай об этом. - Красивая речь, - сказал Юрий. - Аж мурашки по коже. Долго репетировал? - А ты, оказывается, дурак, - констатировал костлявый. - Сами вы недоумки, - пренебрежительно ответил Юрий. - Даже если вы с меня живьем шкуру снимете, я не смогу сказать того, чего не знаю. Костлявый развел руками. - Ну, извини, - сказал он. - Это придется проверить. Пошли, Губастый. Он повернулся спиной и направился к шаткой лесенке, которая вела наверх из подвала. Губастый, напоследок наградив Юрия злобным взглядом, двинулся за ним. - Эй, - позвал Юрий, - а наручники? Руки же оторвутся к чертовой матери! - До утра не оторвутся, - пообещал костлявый. - И вообще, чем ты недоволен? Захочешь посидеть - возьми топчан. Если, конечно, дотянешься. Я даже подвину его поближе, чтобы тебе было, чем заняться. Он действительно подвинул топчан на полметра в сторону Юрия, небрежно поддев его ногой. Юрию показалось, что сделал он это даже чересчур небрежно, и топчан случайно попал в пределы досягаемости. Естественно, он не стал указывать костлявому на его ошибку. - Желаю вам попасть под машину, ребята, - напутствовал он своих тюремщиков. - Ни дна вам ни покрышки. - Вот козел, - прошипел Губастый, не отличавшийся, судя по всему, широтой словарного запаса. Костлявый промолчал. Шаткая лестница заскрипела под их шагами, стукнул люк. Юрий расслышал, как наверху щелкнул выключатель, и в подвале стало темно. Некоторое время он стоял неподвижно, чувствуя, как затекают напряженные лодыжки и немеют задранные кверху руки. Глаза постепенно привыкли к темноте, и вскоре он мог различить смутно белеющие в полном мраке стены. На большее он рассчитывать не мог - источников света в подвале не было. Если он собирался хоть что-то предпринять, ему следовало немедленно браться за дело, пока измученное тело не отказалось работать. Юрий вытянул вперед правую ногу, повиснув на наручниках. Это было чертовски больно, но дотянуться до топчана так и не удалось. Он снова встал на цыпочки, давая немного отдохнуть рукам, и повторил попытку, вытянувшись так, что, казалось, вот-вот не выдержат натянутые сухожилия и лопнут. Он стиснул зубы и потянулся еще сильнее. На этот раз ему удалось слегка коснуться носком кроссовка чего-то твердого и увесистого. Это мог быть только топчан. Слегка постанывая от напряжения и боли в запястьях, Юрий продолжал тянуться вперед, шевеля ступней и пытаясь подцепить край топчана. Наконец ему показалось, что топчан немного сдвинулся. Он снова подался назад, пережидая боль, и возобновил свои попытки. На этот раз дело пошло немного легче - видимо, ему все-таки удалось немного подвинуть топчан. Раз за разом вытягивая вперед ногу, он по миллиметру двигал тяжелую деревяшку на себя, пока не почувствовал, что край топчана надежно лежит на носке кроссовка, доставая почти до подъема стопы. Тогда он согнул ступню крюком, зацепился ею за крестовину, соединявшую между собой ножки топчана, и подтянул его к себе. Топчан был довольно высоким, и, усевшись на него, Юрий испытал огромное облегчение. Это была победа, и через несколько минут Юрий почувствовал, что способен одержать еще одну - не столь значительную, но совершенно необходимую ему в его теперешнем состоянии. Он забрался на топчан с ногами, скорчившись в три погибели под низким потолком, и перекинул через балку левую руку, что дало правой относительную свободу действий. Ему удалось без особых проблем забраться в нагрудный карман рубашки и выудить оттуда сигареты. Добыть из кармана джинсов зажигалку оказалось намного сложнее, но через несколько минут ему удалось справиться и с этим. Юрий закурил, стоя в неудобной позе и с наслаждением чувствуя, как постепенно утихает острая резь в запястьях, превращаясь в тупую ноющую боль. Пока сигарета тлела, озаряя мрак подвала равномерными красноватыми вспышками, он попытался обдумать ситуацию, на первый взгляд казавшуюся безвыходной. Тот, кто послал его на смерть, ошибся в своих расчетах, но этот человек умел соображать быстро и мгновенно принимал решения. Когда пули подосланных им убийц не достигли цели, он моментально подсунул следствию другую версию, сразу превратив Юрия в законную дичь для всякого, у кого было при себе оружие и кто не побоялся бы пустить его в ход. Костлявый водитель джипа был прав: за четыре миллиона инкассатора Филатова могли разорвать в клочья в любой момент и где угодно. Обращаться за помощью в милицию или искать себе бандитскую "крышу" было одинаково бесполезно. Безопасности для него теперь не существовало. Докурив сигарету до фильтра, Юрий с сожалением уронил окурок вниз, в темноту, и затоптал тлевшую возле правой ноги оранжево-красную точку. Экономно светя зажигалкой, он осмотрел наручники - знакомиться с заплечных дел мастером по кличке Клоун у него не было никакой охоты. Наручники выглядели обыкновенно - во всяком случае, Юрию, который до сегодняшнего дня видел это приспособление только издалека, они показались вполне исправными и надежными. Это был неутешительный вывод, Юрий попробовал цепочку на разрыв и сокрушенно покачал головой: времена легендарных героев древности миновали, да и неизвестно было, справились ли бы с такой задачей былинные богатыри. Единственным слабым местом в этой конструкции ему показалась цепочка, но и та была сделана отнюдь не из алюминия. Просто порвать ее было невозможно, но у Юрия внезапно возникла идея. Заранее морщась от боли, он принялся вращать запястьями, закручивая цепочку жгутом. Цепочка была короткой, и очень скоро браслеты перестали вращаться, словно они соединялись не цепочкой, а железным ломом. Юрий стиснул зубы и изо всех сил напряг мускулы, пытаясь закрутить цепочку еще больше. Это было так больно, что он с трудом сдержал стон. Тем не менее ему показалось, что, прежде чем заклиниться окончательно, цепочка слегка поддалась, уступая его усилиям. Тяжело дыша, он размотал цепочку и снова засветил зажигалку. Оба запястья были перечеркнуты глубокими красно-синими бороздами, но Юрий не смотрел на них: его интересовала только цепочка. Среднее звено было чуть-чуть деформировано, хотя эта деформация могла быть и раньше. Юрию очень хотелось выкурить еще одну сигарету, но он не позволил себе расслабиться. Вдохнув поглубже, он начал оборот за оборотом закручивать цепочку в обратном направлении. На этот раз было больнее и терпеть боль пришлось дольше, но, когда Юрий снова чиркнул зажигалкой, среднее звено цепочки было согнуто в другую сторону и гораздо сильнее, напоминая теперь восьмерку. ...Ночь показалась ему очень долгой и полной боли, но за два часа до рассвета цепочка наручников, издав почти неслышный щелчок, лопнула и развалилась пополам. Юрий сел на топчан, выкурил еще одну сигарету, на ощупь отыскал в темноте лестницу и поднялся по ней только для того, чтобы обнаружить, что крышка люка над его головой надежно заперта.

***
Потратив около часа на бесплодные попытки выбраться из подвала, Юрий вернулся к топчану и снова закурил. Он думал о мертвом Воробейчике, которого так и не успел расспросить. Похоже было на то, что директора Мытищинского филиала не успел расспросить никто и, судя по словам костлявого, смерть его не была несчастным случаем. Юрий очень сожалел о том, что ему не удалось поговорить с носатым суетливым директором: тот наверняка знал очень многое. Кто-то позаботился о том, чтобы Воробейчик унес эти сведения в могилу. Искать исполнителей было бесполезно: ни один из двоих оставшихся в живых грабителей не показался ему знакомым. Не станешь же бродить по Москве, заставляя примерять трикотажную маску каждого встречного мужчину! Он растер окурок подошвой и закурил новую сигарету, отметив про себя, что в пачке стало очень много пустого места. Беспокойство по поводу кончающихся сигарет заставило его усмехнуться: возможно, жить ему осталось от силы два часа, а вот поди ж ты... Экономно затягиваясь теплым дымом, он попытался восстановить последовательность событий. Сначала Сафонов остановил броневик, чтобы не врезаться в борт внезапно выползшего на проезжую часть фургона. На борту фургона, кажется, была реклама бульонных кубиков... И почти сразу кто-то из приятелей Стаса влепил в дверцу гранату - видимо, по касательной, иначе вместо вскрытого броневика ребята получили бы костер. Если все было так, то стрелял наверняка мастер своего дела. Но речь сейчас не об этом. Что было бы, если бы броневик не остановился? Гранатометчику пришлось бы стрелять по движущейся мишени, что снизило бы его шансы вдвое. Граната могла угодить в борт, в бензобак, вообще куда угодно... Значит, фургон с рекламой бульонных кубиков оказался там не случайно. За его рулем сидел кто-то, кто был в курсе событий и кому в этих событиях была отведена определенная роль. У него затекла спина, и он, поерзав, кое-как разместился на топчане полулежа. Глаза слипались, и казалось совершенно бессмысленным таращить их в полной темноте. Чтобы не забыть, Юрий встал, нащупал под потолком лампочку, вывернул ее из патрона и зашвырнул в дальний угол. Лампочка взорвалась с глухим хлопком, зазвенело стекло. Он вернулся на топчан, попыхивая сигаретой, и снова принялся ерзать, устраиваясь поудобнее. Во всем этом деле была еще одна неясность. Что за беда приключилась с напарником Сафонова, Михеем, и почему его место занял не кто-нибудь, а Юрий? На вопрос "почему" существовало два ответа: во-первых, тот, который дал ему Сафонов, заключавшийся в безграничном доверии Женьки Арцыбашева к школьному приятелю Филарету, дураку по определению, неспособному даже на то, чтобы стырить четыре миллиона, когда они прямо-таки падают в руки; второй же ответ, при всей его очевидности, очень не нравился Юрию. Согласно этому ответу, Цыба сознательно послал его на смерть, надеясь на его неопытность. А значит, он и был организатором нападения. Он, наверное, к тому же догадывался об их с Аленой взаимоотношениях... К черту, сказал себе Юрий, снова принимаясь шарить в сигаретной пачке. Зачем Цыбе эти дурацкие миллионы? Чего ему не хватает? Миллионы у него наверняка имеются свои - таким, как Цыба, никакие кризисы не страшны... И потом, мешки отправлял все-таки Воробейчик. И недаром он так суетился - знал, видимо, что на броневик нападут, переживал за судьбу операции... Мы с ним виделись на даче у Женьки - пусть мельком, но виделись все-таки. Может быть, они обо мне разговаривали как-нибудь: дурак, мол, честный неудачник и вообще с лестницы свалился... Он мог решить, что я - наиболее подходящая кандидатура на роль покойника. Во всяком случае, гораздо более подходящая, чем опытный Михей. Оставалось только вывести Михея за скобки и как-нибудь подтолкнуть Цыбу к верному решению: ты, мол, ему доверяешь, парень честный... И вообще, зачем так усложнять? Цыба мог принять такое решение сам, безо всяких толчков и понуканий, рассчитывая именно на то, что я костьми лягу, но груз не отдам. А кто же тогда шлепнул Воробейчика? Ну, перестань, сказал он себе. Ну не Цыба же это сделал! Собственноручно, так сказать. Скорее всего, это один из тех, кому удалось удрать с места перестрелки. Обозлился, поехал выяснять отношения, ну и шлепнул ненароком. Долго ли умеючи? Или эти.., которые с Клоуном. Взяли парня в оборот, но переусердствовали, помер он у них, ничего не успев сказать, - бывает и такое. Надо как следует поговорить с Михеем и обязательно позвонить Цыбе, решил он наконец. Строить версии, сидя в темноте, - пустая трата времени и нервных клеток. А Цыбе сейчас, наверное, несладко: эти бандиты, скорее всего, и на него наезжают. Тронут Алену - перебью как собак, решил Юрий. Вот только выберусь из этого уютного местечка... Снова потянулись минуты, показавшиеся годами. Когда наверху залязгал металл и послышались шаги нескольких человек, Юрий поначалу не поверил своим ушам: ему уже стало казаться, что сюда вообще никто не придет. Он бесшумно вскочил и занял позицию в центре подвала, держа на весу тяжеленный топчан. Крышка люка со скрежетом поднялась, и в темноту упал столб света, показавшегося Юрию нестерпимо ярким. На верхней ступеньке лестницы возникли ноги в знакомых замызганных кроссовках, и голос Губастого недовольно произнес: - Темно, как у негра в ж... Свет включите, братва! - Да включили уже, - отозвались сверху и принялись щелкать выключателем. - Ну что, горит? - Да хрен оно горит! - ответил Губастый. - Лампочка, наверное, накрылась. Сто раз ему говорил: поменяй ты патрон, он же лампочки жрет, как обезьяна бананы... Шарься теперь в потемках. Да еще этот козел лягается... Э, козел, ты живой? Юрий издал негромкий болезненный стон и поднял топчан повыше. - Мычит, - удовлетворенно сообщил Губастый. - Радуйся, кончилась твоя неволя! Щас начнется сплошной праздник. Мы тебе Клоуна привели - во, посмеешься! Только лягаться не вздумай, а то я тебя так лягну... Ляжешь, блин, и не встанешь. Фонарик дайте кто-нибудь! Его ноги спустились еще на одну ступеньку, и теперь Юрий мог видеть его колени. Он смотрел на них, борясь с искушением подойти и как следует дернуть ублюдка за ноги, но наверху их было еще как минимум двое, а то и трое. Губастому красочно ответили, что фонарика нет и быть не может, поскольку на дворе день, а подвал, насколько известно присутствующим, электрифицирован. Губастый беззлобно обматерил "долбаных умников", засветил огонек зажигалки и решительно полез вниз. Юрий видел его превосходно: для его привыкших к темноте глаз света было более чем достаточно. Когда качок спрыгнул с последней ступеньки на сырой земляной пол и выпрямился, подняв над головой зажигалку, Юрий взмахнул топчаном и от души вмазал им по круглой губастой физиономии. Что-то затрещало - то ли дерево, то ли нос, - Губастый издал невнятный вопль и отлетел к стене. Зажигалка погасла, упав на пол. На лестнице немедленно появилась еще одна пара ног, а секунду спустя рядом с ногами возникло незнакомое лицо. - Ты чего там. Губастый? - спросило лицо. Юрий быстро шагнул вперед и вонзил кулак в самую середину этого лица. Обладатель лица молча рухнул вниз, на секунду застряв в люке. Юрий перепрыгнул через него и бросился вверх по скрипящим ступенькам, вскинув над головой левое предплечье, чтобы защититься от неминуемого удара. Защититься полностью не удалось, потому что били монтировкой, Юрий сумел лишь немного отклонить стремительно рванувшееся сверху вниз сизое железо, и оно, скользнув по предплечью и пронзив нестерпимой болью локоть, с глухим стуком врезалось в дощатый пол. В следующее мгновение Юрий уже выбросил из люка свое послушное тело, упал спиной на замасленные доски и нанес беспощадный режущий удар ногой в живот. Бандит, пятясь и согнувшись пополам, пролетел через весь гараж, наткнулся на стену, отскочил от нее, как мячик, и воткнулся головой в пол. На полпути между люком и местом, где он упал, остались лежать монтировка и короткоствольный автомат. Юрий вскочил на ноги и повернулся к последнему оставшемуся в гараже бандиту. Это было странное создание, словно кое-как связанное из резиновых трубок, с бледным, невыразительным, сильно вытянутым лицом, посреди которого неуместно краснела круглая картофелина носа. Лицо казалось еще длиннее из-за обширной лысины, начинавшейся от самых бровей и кончавшейся на затылке. Торчавшие над ушами неопрятные пучки волос довершали сходство: перед Юрием стоял вылитый клоун. Юрий сразу понял, кем его пугали вчера вечером, и опасная бритва, блестевшая в руке у этого субъекта, подтверждала его догадку. Клоун несколько раз махнул бритвой в сторону Юрия, потом взвизгнул, как затравленная крыса, и опрометью выскочил из гаража. Юрий подхватил с пола автомат, еще раз пнул в живот начавшего подниматься бандита и вернулся к люку как раз вовремя, чтобы обрушить крышку на возникшую чуть выше уровня пола макушку Губастого. Губастый удержался на месте и даже схватился руками за край люка. Это была роковая ошибка. Юрий подпрыгнул и обрушил на крышку весь свой вес. Крышка с грохотом захлопнулась, и из-под нее донесся дикий звериный вой. Только теперь Юрий заметил восемь фаланг пальцев, которые торчали из щели между краем крышки и рамой люка. Юрий пожал плечами, сморщившись от боли в ушибленном локте, передернул затвор автомата и вышел на улицу. Перед гаражом стоял вчерашний джип, а перед джипом Юрий заметил весьма живописную группу: незабываемый седовласый джентльмен Арчибальд Артурович стоял, загородившись от него какой-то стройной темноволосой девицей, а из-за его плеча выглядывала еще больше удлинившаяся от испуга физиономия Клоуна. К виску девушки был плотно прижат ствол плоского вороненого пистолета, что само по себе не нуждалось ни в каких комментариях. Юрий навел на эту скульптурную композицию ствол автомата, что заставило Клоуна снова взвизгнуть и окончательно спрятаться за Арчибальда Артуровича, который, в свою очередь, немного подвинулся, сместившись так, чтобы в него невозможно было попасть, не продырявив при этом девушку. - Пат, - сказал он, на мгновение выглянув из-за ее плеча. - Мексиканская ничья. Бросай автомат, парень. - Ишь, чего захотел, - ответил Юрий, делая шаг вперед. Арчибальд встряхнул девушку, плотнее прижав к ее голове пистолет. - Не глупи, старик, - продолжал Юрий. - Тебе меня не достать, даже если я брошу автомат. А вот я тебя достану, будь у тебя хоть три пистолета. Можешь мне верить, я не хвастаю. Но ты мне не нужен. Денег твоих я не брал, и делить мне с тобой нечего. - Я тебе не верю, - сказал Арчибальд Артурович. - Больше взять деньги было некому. И ты их отдашь, иначе я продырявлю этой девчонке башку. Теперь Юрий узнал девушку. Это была Таня - та самая, с которой он познакомился на даче у Арцыбашева и которая умела с такой непостижимой легкостью превращаться из очаровательнейшей собеседницы в уличную девку. Она смотрела на него со страхом и надеждой, и Юрий невольно отвел глаза. - Если бы я взял деньги, то девчонка меня не остановила бы, - сказал он. - И если ты не перестанешь валять дурака, мое терпение может лопнуть. Ты ведь не уверен, что успеешь выстрелить, правда? Да и жить, наверное, хочется. - Ты тоже ни в чем не уверен и тоже хочешь жить, - сказал Арчибальд. - Я же говорю, что это ничья. Разойдемся? Ты бросаешь автомат, я отпускаю девчонку, и мы расстаемся. Но учти: я найду тебя. - Не пойдет, - сказал Юрий. - Делаем так: меняемся местами. Ты становишься спиной к гаражу, входишь внутрь и отпускаешь девушку. Мы с ней садимся в машину и уезжаем, а ты собираешь по частям своих ублюдков. Продолжая говорить, он начал двигаться, обходя Арчибальда справа и заставляя его поневоле разворачиваться, все дальше отступая от джипа. Повизгивающий Клоун продолжал прятаться за спиной своего хозяина. В конце концов они действительно поменялись местами. Клоун первым бросился в гараж и оттуда принялся тянуть Арчибальда Артуровича за полу пиджака. Седой джентльмен немного медлил. - А ты хитер, инкассатор, - сказал он, оттолкнул Таню и скрылся за железными воротами гаража. - Быстрее в машину! - скомандовал Юрий, держа дверь гаража под прицелом на тот случай, если неугомонный старик решит пару раз пальнуть из укрытия. Помедлив какую-то долю секунды, Таня бросилась к джипу, обежала его сзади и забралась на переднее сиденье. Юрий попятился к машине, услышал, как щелкнул позади открывшийся замок и все так же, пятясь, сел на водительское место. - Ключ в замке? - не оборачиваясь, спросил он. - Ключ? Да, в замке. - Заводи. Таня повернула ключ, и мотор джипа ожил. Юрий быстро захлопнул дверцу, сунул автомат под ноги, включил передачу и резко тронулся с места, подняв тучу пыли. - Спасибо, - негромко сказала Таня, когда джип выкатился из ворот гаражного кооператива и поехал по незнакомой Юрию улице, где справа утопали в зелени довольно ветхие с виду девятиэтажки, а слева шумел под порывами ветра какой-то парк. - Если бы не вы... - Если бы не я, вас, наверное, вообще никто не тронул бы, - довольно хмуро ответил Юрий. - Так что благодарить меня не за что. И вообще, каким ветром вас туда занесло? - Я... У меня там гараж, - сказала она. - Шла в гараж, увидела знакомое лицо, а он... Может, надо обратиться в милицию? - Может, и надо, - Юрий пожал здоровым плечом, - а может, и нет. У этого старого хрыча сейчас хлопот полон рот, ему не до вас. Просто прокатитесь куданибудь, чтобы вас не было в городе какое-то время... Вы в этом году на море были? - Какой вы, - медленно сказала Таня, проигнорировав его последний вопрос. - Какой? - Да вот.., такой. А что это за деньги, про которые вы там говорили? - А черт его знает... Старик почему-то решил, что я украл у него крупную сумму... - А вы не крали? Ой, это же про вас говорили по телевизору! Вы же тот самый инкассатор! Мы же с вами знакомы, помните? - Еще бы не помнить. И что же про меня говорят по телевизору? - Просят всех, кому известно ваше местонахождение, срочно сообщить в милицию или прямо на Петровку. - Как мило... Сейчас по всем законам жанра я просто обязан остановить машину и начать вас душить. - Ужас... Хотя я не против, чтобы вы меня придушили.., слегка, не до смерти. Она покопалась в сумочке, раскурила две сигареты и протянула одну Юрию. Он принял сигарету, благодарно кивнув. - Куда вас отвезти? - Да никуда. Можете высадить прямо здесь. И не бойтесь, я не стану звонить в милицию. - А я и не боюсь, - слегка покривив душой, сказал Юрий. - Вот и молодец. Давайте, я вас поцелую, что ли... Ой, а вы что же, так и поедете по городу? - Как - так? - Да в наручниках же! Юрий посмотрел на свои запястья, на которых все еще болтались перепачканные кровью браслеты. - Вот черт... А что я могу с этим поделать? - Эх вы, мужчина... Погодите-ка. Таня снова полезла в сумочку, извлекла оттуда длинную булавку с крупной белой головкой, покопалась ею в замках, и браслеты один за другим разомкнулись, словно по волшебству. - Ото! - искренне удивился Юрий. - Так-то. Держите на память. Таня наклонилась к нему, обдав запахом парфюмерии, и аккуратно воткнула булавку в уголок его воротника. - Даст Бог, пригодится. - Ну спасибо, - поблагодарил Юрий. - Удачи вам, Таня. Да, и лучше все-таки поезжайте на море. - Только с вами! - крикнула она, когда машина уже тронулась. Проводив взглядом удаляющийся джип, Таня покачала головой и тихо добавила: - Вот дурак... Через минуту она поймала проезжавшее мимо такси, сунула водителю сто долларов и велела гнать прямо. Когда впереди замаячила высокая корма джипа, она знаком приказала таксисту снизить скорость, показала на джип и коротко скомандовала: - Будешь пасти его. Таксист покосился на нее поверх плеча, и она показала ему еще две бумажки того же достоинства, что и первая. - Все сделаем! - обрадованно ответил таксист и увеличил скорость, следуя за ехавшим в сторону центра джипом.

Глава 15

Евгений Арцыбашев мрачно курил, сидя в своей украшенной картинами старых мастеров и антикварными безделушками гостиной, и недовольно косился в сторону квадратной бутылки, на три четверти наполненной янтарной жидкостью. Арцыбашев думал о том, что никогда ему не хотелось выпить так сильно, как сейчас, И даже не просто выпить, а надраться до полного беспамятства, чтобы бревном повалиться на пушистый ковер, захрапеть и проснуться уже после того, как все закончится. Прежде чем на город окончательно опустилась ночь, Арцыбашев успел узнать множество неприятных вещей, которые изрядно поколебали его самомнение. Если, наводя снайперскую винтовку на ничего не подозревающего Михея, он чувствовал себя равным Богу, то теперь, когда древние напольные часы с боем, которые так ненавидела Лена, показывали начало второго ночи, Евгений Дмитриевич напоминал загнанную в угол крысу, слушающую, как роет землю, добираясь до нее, распаленный охотой терьер. Он горько усмехнулся и с усилием отвел взгляд от бутылки. Терьер... Стая терьеров - так будет вернее. И во главе этой стаи, конечно же, старая зверюга по кличке Граф - большой любитель перекусывать хребты крысам и вообще всем подряд. У старого пса отобрали его кость, и теперь он будет рвать всех направо и налево, пока не вернет украденное. "А вот это - дудки, - подумал Арцыбашев, раскуривая очередную сигарету и рисуя ее кончиком в воздухе недолговечные дымные узоры. - Хрен ты что теперь найдешь, старый ублюдок. Я теперь в центре внимания, ментовка возле меня круглые сутки вертится, и не так-то просто будет привязать меня к кровати и изрезать на куски, как ты это сделал с Шубиным. И потом, при чем тут я? Деньги украл Воробейчик, Воробейчика шлепнул Филарет - логично, красиво и всех устраивает, даже ментов. Правда, Филарет поступил бы гораздо умнее, просто подохнув там, возле броневика, как я планировал с самого начала... Впрочем, тогда и менты, и Граф стали бы искать таинственного сообщника нашего Воробейчика и могли бы докопаться до правды. А теперь Филарет по собственной воле подставил им свою кандидатуру - вот он, я! И Стаса подвалил, что тоже очень хорошо. Получилась отличная преступная группа: Воробейчик в Мытищах, а здесь, у нас, - Стас и Филарет. Оба - бывшие офицеры, обоих за что-то там поперли из армии... Таким сам Бог велел снюхаться и что-нибудь затеять!" Он глубоко затянулся и скорчил рожу стоявшим у камина рыцарским латам. С некоторых пор латы стали раздражать его не меньше, чем Лену, постоянно напоминая о Филарете. Это была ассоциация первого порядка, примитивная и неглубокая: Филарет на первый взгляд казался таким же инфантильным идиотом, как и те средневековые парни, которые, нацепив на себя такие вот жестянки, целыми толпами отправлялись умирать в пустыне, надеясь отвоевать у язычников Гроб Господень. Неодобрительно разглядывая латы, Арцыбашев попытался представить, что теперь станет делать Филатов. Приходилось признать, что Филарет оказался не таким уж теленком, каким его привык считать Евгений. Уже одно то, что тот ухитрился выжить, уложив на месте Стаса и этого придурка с идиотской кличкой Мудя, многого стоило. Пуля между глаз и пуля в горло... Человек с Петровки, который разговаривал с Арцыбашевым, был довольно откровенен - надо полагать, от обалдения. Ну, еще бы! Такая пальба в самом центре города, пропали четыре с половиной миллиона, а инкассатор, который, можно сказать, отразил нападение, взял да и убежал, оставив позади развороченный броневик, три трупа и груду резаной оберточной бумаги. То, что Филарет скрылся, было, с одной стороны, очень удобно, поскольку делало его подозреваемым номер один, а с другой - очень опасно, потому что Филатов умнел на глазах. Оставалось только надеяться, что он поумнеет недостаточно быстро и совершит еще какую-нибудь ошибку. Арцыбашев картинно отсалютовал латам дымящейся сигаретой. Оказавшись на месте Филатова, невозможно совершить ничего, что не было бы ошибкой. Он обложен со всех сторон, и каждый шаг чреват если не смертью, то арестом, который все равно рано или поздно закончится гибелью: если до Филарета не доберется Граф, то со временем сам Арцыбашев что-нибудь придумает... Он обернулся и через плечо посмотрел на часы. Те немедленно пробили один раз, словно только и дожидались, чтобы на них обратили внимание. Гулкий медный удар прокатился по всем закоулкам огромной пустой квартиры, поднялся к высокому потолку гостиной и где-то там заглох, растворившись в ночной тишине. Половина второго... Половина второго, а мадам Арцыбашевой, между прочим, до сих пор нет дома. Опять шляется по кабакам или чешет язык в компании себе подобных. А может быть, завела очередного дружка? Арцыбашев мысленно пожал плечами. Да на здоровье... Только ее сейчас здесь и не хватало - с ее истериками по поводу происшедшего и с ее вопросами по тому же поводу. Уж она-то точно не верит, что деньги украл Филарет. В перспективе это сулило определенные сложности, но Арцыбашев решил разбираться с проблемами по мере их возникновения. Он небрежно сунул окурок в переполненную пепельницу, с сомнением подержал в руке полупустую пачку сигарет и бросил ее обратно на стол. От табачного дыма мутило, кружилась голова и, как это ни парадоксально, клонило в сон. Арцыбашев встал и, с хрустом разминая затекшие руки и ноги, вышел на широкий балкон. В доме напротив было темно, светилось только окошко культуриста, который каждое утро выбегал на балкон со своими гантелями и между делом строил Лене глазки. Свет в его окне был приглушенным, красноватым, и Арцыбашев усмехнулся: культурист наверняка был не один. Евгений знал то, чего не знала его жена: культурист пытался подмигивать через улицу не только ей, но и ему тоже. Внизу, на своем обычном месте, лоснился и поблескивал полированной крышей черный "ягуар". Арцыбашеву вдруг захотелось сделать то, чего он не делал уже очень давно, со времен своей самой первой машины: спуститься вниз, сесть за руль и отправиться кружить по городу, подбирая случайных пассажиров, болтать с ними ни о чем и обо всем на свете, а потом, когда наскучат болтовня и огни города, выбраться за Кольцевую и долго мчаться по прямой, все время наращивая скорость, пока машина не превратится в бомбу, в управляемый снаряд, в смерч... Если бы в этот момент Евгений Арцыбашев догадался посмотреть вверх, на видневшийся в пяти метрах над его головой край покатой крыши, он увидел бы нечто гораздо более интересное, чем окошко бисексуального культуриста или его собственный автомобиль. Задрав голову достаточно высоко, он увидел бы прямо над собой подошвы старых, видавших виды кроссовок, до которых было метра три. Но он не стал смотреть вверх. Вместо этого он глубоко вдохнул ночной воздух, повернулся спиной к улице и вернулся в квартиру, оставив балконную дверь открытой. Из последних сил цеплявшийся онемевшими пальцами за прутья ограждения крыши человек едва слышно втянул воздух сквозь судорожно сжатые зубы и разжал руки. Подошвы его кроссовок с глухим стуком ударились о керамическую плитку, которой был выложен балкон, колени согнулись, и он неловко упал на четвереньки, но тут же вскочил, быстрым движением запустив руку в задний карман джинсов. Отблеск горевшей в квартире Арцыбашева настольной лампы заиграл на его бритом черепе. Потревоженный шумом, Арцыбашев обернулся, но спрыгнувший с крыши человек уже был в комнате. Банкир смотрел на него расширенными глазами, словно увидел привидение: испачканные линялые джинсы, пестрая летняя рубашка, которая на первый взгляд казалась слегка обгоревшей, бритый череп чем-то перемазан, глаза сузились до едва заметных щелочек, смешливый рот сердито поджат, слева на челюсти вздулся здоровенный синяк... - Не ждал, Митрич? - спросил Змей, со щелчком открывая пружинный нож. Тонкое лезвие угрожающе заблестело в свете настольной лампы. - Змей? - Арцыбашев усилием воли подавил дрожь в голосе. - Живой? - Вот черт, - сказал Змей, подходя ближе. Арцыбашев попятился, сохраняя первоначальную дистанцию. - По-моему, я это сегодня уже слышал. Ты не первый меня хоронишь, а я, как видишь... Ты ничего не хочешь мне рассказать? Может быть, объяснишь, как это все вышло? Арцыбашев понял, что если его и будут резать, то не сразу, немного расслабился, уселся в кресло и неторопливо закурил. Змей наблюдал за его действиями суженными глазами, похожими на амбразуры артиллерийского дота. Сходство это усиливалось бритой макушкой, которая могла при некоторой доле воображения сойти за бетонный купол. - Объяснить? - медленно переспросил Арцыбашев. - Я? Мне почему-то казалось, что объясняться должны вы со Стасом. Вы прогадали верное дело, и после этого у тебя хватает наглости вламываться сюда и требовать объяснений, угрожая ножом. Вот, смотри, - он вытянул перед собой указательный палец и демонстративно опустил его под крышку журнального столика, - видишь? Теперь он лежит на кнопке. Если я ее нажму, здесь через две минуты будет полно ментов. Понимаю, две минуты - это много, но охрана снизу прибежит гораздо раньше. И где ты окажешься со своим ножиком? - Не надо пудрить мне мозги. - Змей подошел к столу, схватил квадратную бутылку и жадно отхлебнул прямо из горлышка. Арцыбашев следил за ним, слегка подавшись назад и не снимая палец с кнопки сигнализации. - Если меня заметут, я сразу начну говорить - прямо здесь, не отходя от кассы. Ты ведь грамотный мужик, Митрич, должен понимать, что тебе, как организатору, впаяют на всю катушку. Так что нажимай, если есть охота. Арцыбашев и без него понимал щекотливость своего положения. Понимал он и другое: попав за решетку, он не проживет и трех дней. Когда Змей начнет говорить, Граф узнает обо всем очень быстро, и тогда... Тюремное радио работает со скоростью света, и нигде не умеют так ловко заметать следы, как в тюрьмах и следственных изоляторах. Умер от сердечной недостаточности, тело в интересах следствия не может быть возвращено родственникам... Да и кому оно нужно, его тело? Ленка только вздохнет с облегчением: был и нету, и черт с ним... Тем не менее руку с кнопки он не убрал: в руке у Змея был нож, а умирать Арцыбашев не торопился. - Чего ты хочешь? - спросил он. Змей, который все еще сжимал в одной руке нож, а в другой бутылку, плюхнулся в кресло напротив хозяина и снова приложился к горлышку. - Правды, - слегка осевшим от спиртного голосом сказал он. - Правды? - переспросил Арцыбашев. - Ты уверен? И прекрати, пожалуйста, хлебать виски из горлышка. Вот стаканы. Ты тут не один, в конце концов. - Резонно, - согласился Змей, наполняя стаканы. - И насчет виски резонно, и насчет правды, если подумать, тоже. На кой хрен она мне сдалась, эта правда? Мы люди маленькие, умишка небольшого - что нам с ней делать, с правдой? Кому ее продашь? Правда, я знаю одного человечка, который мог бы ее купить... - По-моему, я тоже его знаю, - сказал Арцыбашев. - Сколько ты хочешь? - Н-ну-у, так сразу даже и не скажешь... Тысяч пять меня бы устроили.., на первое время. Арцыбашев остро поглядел на него поверх стакана. - Это шантаж, - сказал он. - Сегодня пять, завтра десять... Змей ухмыльнулся. - А что делать-то? Куда деваться? Ты ведь, Митрич, если подумать, настоящий бандит. Банк грабануть пытался - раз. Бомбу в ангар подложил - два... - Какую еще бомбу? - без особого энтузиазма, а скорее для порядка возмутился Арцыбашев. - Да ладно, - лениво отмахнулся Змей и приложился к стакану. - Это ты ментам расскажи, а я этих сказок уже во как наслушался. - Он резко провел по кадыку тупой стороной лезвия. - И слушать больше не хочу... Я, Митрич, подрядился для тебя работу делать, а не умирать за здорово живешь. Хватит, наумирался уже! Честно тебе скажу: я при Стасе кормился, и неплохо кормился, а теперь кормилец мой в морге отдыхает. Что мне, сироте, теперь делать, куда податься? Ведь всегото пять тысяч у тебя прошу, а ты жмешься, как целка... Ну, допустим, резать я тебя не стану, а просто пойду и брякну ментам. Анонимно. Что тогда? Ты ведь даже имени моего не знаешь, не говоря уже о фамилии и прочей географии. Тебе же сдать некого, Митрич! Один ты, как хрен в проруби. - Тоже верно, - медленно проговорил Арцыбашев. Казалось, его посетила какая-то неожиданная мысль. - Слушай, Змей... Пять тысяч - это ладно, это не вопрос... Стас говорил, что ты неплохой стрелок? - Допустим. - А ты не мог бы еще немного пострелять для меня? - Мог бы, Митрич. Но за деньги. За живые бабки, а не за обещания. И, опять же, смотря в кого. - Допустим, в того инкассатора... Змей подлил виски в свой стакан, не сводя с Арцыбашева снова превратившихся в щелочки глаз. - В инкассатора? Хочешь честно, Митрич? Я его, козла, даже даром завалил бы, но только наверняка. В прятки с ним играть у меня никакой охоты нету, наигрался уже, насилу жив остался. Я снайпер, а не ковбой. А вот он - да, он-то как раз ковбой и есть. Лупит без промаха из любого положения, так что один на один с ним я второй раз не выйду, хоть убей. - Боишься, снайпер? Змей презрительно улыбнулся. - А ты пробовал с паровозом бодаться? Наверное, не пробовал, раз до сих пор живой. Так что же - боишься? Нет, не боишься, а соображаешь, что у него лоб потверже твоего. То же самое и тут. И как это ты ухитрился в такой ответственный рейс такого зверя послать? Он же, гад, все дело нам завалил. Арцыбашев раздраженно поморщился. - Да не знал я... Хотел одним выстрелом двух зайцев ухлопать, а получилось наоборот. - Да, - сказал Змей, - за двумя зайцами погонишься - от обоих в рыло схлопочешь. В общем, если ты мне этого своего инкассатора аккуратненько подставишь" - Можешь не сомневаться. Идти ему некуда, так что скоро, наверное, объявится. Тоже объяснений требовать. Вот тут ты ему все и изложишь - коротко и убедительно. Змей допил виски и встал. - Ладно, Митрич, - сказал он, - считай, договорились. Только не надо больше этих штучек с бомбами и прочим дерьмом... Второй раз этот номер со мной не пройдет. Я тебя, конечно, не виню, сам такой же, но - не надо. Вот тебе визиточка, позвони, когда этот твой инкассатор объявится. Я буду у телефона. - А ты не.., того? Змей понял его с полуслова. Убирая в карман пружинный нож, он покачал головой и улыбнулся. - На работе не пью.

***
Арцыбашев лег спать, так и не дождавшись Алену. День выдался долгий и очень утомительный, впереди его ждало множество таких же долгих и утомительных дней, и бороться со сном, поджидая загулявшую супругу, не было никаких сил. Кроме того, Евгений сильно сомневался в том, что она оценит его бдение: скорее всего, окинет равнодушным взглядом и молча пройдет мимо. Она понемногу переставала быть его личной вещью, и он знал, кто в этом виноват. С Филаретом пора было кончать, м Арцыбашев уснул, мечтая о том, как это будет. Его разбудил телефонный звонок. Не открывая глаз, Арцыбашев промычал невнятное ругательство и попытался спрятать голову под подушку, но чертов аппарат ни в какую не желал умолкать. Он требовательно орал над самым ухом, разбивая сон вдребезги, разрывая застилавшую сознание теплую уютную пелену, поднимая со дна вчерашнюю тревожную муть. Арцыбашев вдруг совершенно ясно и трезво подумал, что звонит наверняка Филарет - Филарет, звонка которого он ждал и боялся весь вчерашний вечер и половину ночи. Не дозвонившись, он может явиться с личным визитом, и тогда вызывать Змея будет поздно. Подушка полетела в одну сторону, одеяло - в другую. Арцыбашев резко сел на кровати, но телефон, курлыкнув в последний раз, замолчал. - А, чтоб тебя... - начал Евгений, и звонок раздался опять. Несколько секунд Арцыбашев сидел неподвижно, с недоверием разглядывая телефон. Это был современный, очень удобный, надежный и дорогой беспроводной аппарат фирмы "Панасоник", но сейчас он сильно напоминал Арцыбашеву изготовившуюся к броску королевскую кобру. Он снял трубку радиотелефона с подставки и осторожно поднес ее к голове, словно она и впрямь могла внезапно отрастить зубы и вцепиться ему в щеку. - Слушаю, - сказал он. Он ожидал услышать голос Филарета и потому невольно вздрогнул, когда гладкий, как шелк, уверенно-вальяжный, хорошо поставленный баритон Арчибальда Артуровича пророкотал ему в ухо: - Доброе утро, Евгений Дмитриевич. Как вам спалось? "Черт возьми, - с досадой подумал Арцыбашев, - утро могло бы начаться и получше". - Благодарю вас. - сказал он. - Принимая во внимание обстоятельства, спалось мне удовлетворительно... Простите, доброе утро. - Есть какие-нибудь новости по нашему делу? - поинтересовался Граф. Голос у него по-прежнему был бархатный, но сейчас он напоминал Арцыбашеву мурлыканье кошки, когда та играет с пойманной мышью. - А какие могут быть новости? - не слишком вежливо откликнулся Евгений. - Следователь обещал держать меня в курсе, но, сами понимаете... Вы знаете, это смешно, но он, по-моему, и меня подозревает. От бессилия, наверное... - Это не смешно, - вежливо возразил Граф, - и подозревает вас не только он. Смешно другое, дорогой мой Евгений Дмитриевич. Смешно, батенька, находясь в вашем положении, кивать в сторону милиции и разводить руками: ищут, мол, но пока ничего не нашли. Они и не найдут, смею вас уверить. И не надо, чтобы они что-то нашли. Найти должны вы, Евгений Дмитриевич. Вы потеряли, вам и искать. Вы помните, сколько вы мне должны? Арцыбашев, который хоть и ждал разговора, выслушал эту тираду с нарастающим страхом и сделал слабую попытку возразить, постаравшись придать своему голосу как можно более растерянное звучание: - Но позвольте, Арчибальд Артурович... Мне даже как-то странно слышать ваши намеки. Неужели вы тоже думаете, что я мог... Да Господь с вами! И потом, что я могу предпринять в подобной ситуации? Мне негде добыть такую сумму, поверьте. "Время, - подумал он. - Надо выиграть немного времени. Бежать нельзя, изпод земли достанет. Вся надежда на Змея. Ему все равно, в кого стрелять, лишь бы сумма была побольше. Черт меня дернул прикарманить эти деньги!" - Ну, голубчик, - почти снисходительно протянул Граф, - вы же сами понимаете, что это не деловой разговор. Я ведь судиться с вами не стану, даже не надейтесь. Я вас обо всем предупредил еще давным-давно... Про меня никто не может сказать, что я прощаю долги. Это, конечно, было бы по-христиански, но для делового человека такое поведение недопустимо. Так что извольте думать сами. Не хотелось бы на вас давить, но мне нужны мои деньги. Кстати, как поживает очаровательная Елена Павловна? Арцыбашев автоматически покосился на кровать. Подушка Лены осталась нетронутой. "Опять спала отдельно, - подумал он. - Или вообще не ложилась, случается с ней иногда такая блажь..." - Благодарю вас, - сказал он. - С ней все в порядке. - Да?! - с веселым изумлением воскликнул Граф. - Вы так полагаете? А вот она сама так не считает. Не далее как полчаса назад она жаловалась мне, что провела одну из самых отвратительных ночей в своей жизни. Я, право, не знаю, чем я не угодил... - Постойте, - сказал Арцыбашев внезапно онемевшими губами. Он зажал телефонную трубку между щекой и плечом, схватил с тумбочки сигареты, сломал две штуки, рассыпал остальные, трясущейся рукой поднял одну с пола и наконец закурил, с силой втянув в себя дым. - Что это вы несете? - Извольте выбирать выражения, - строго сказал Граф. - Я вижу, вы такой же никудышный супруг, как и банкир. Это очень огорчительно - как для вас, так и в первую очередь для Елены Павловны. Ведь она-то наверняка ни при чем? Нетвердо ступая слегка заплетающимися спросонья ногами, Арцыбашев выбежал из спальни, продолжая прижимать к уху телефонную трубку. - Я вам не верю, - сказал он. - Дайте ей трубку. В гостиной Елены не было, в ее спальне - тоже. Квартира молчала, и в этом молчании ему чудился гулкий отголосок пустоты. - Даже не подумаю, - ответил Граф. - Вы не верите мне, я не верю вам... Так мы с вами ни к чему не придем. Найдете деньги - получите жену. Не найдете - пеняйте на себя. Ей будет очень больно, и последними ее словами, которые вы услышите, будут проклятия в ваш адрес. - Но что я могу сделать?! - уже во всю глотку гаркнул Арцыбашев. - Деньги украл Воробейчик, а он мертв. Его наверняка шлепнул один из сообщников, скорее всего тот инкассатор, который скрылся... - Официальная версия мне известна, Евгений Дмитриевич. Она очень логична, но имеет тот существенный недостаток, что ни на шаг не приближает меня к моим деньгам. Поэтому она меня не устраивает. И потом, я совсем недавно имел беседу с этим вашим инкассатором. Он утверждает, что не брал денег. - Мало ли, что он утверждает, - боясь поверить услышанному, проворчал Арцыбашев. - Вы что, верите ему? - Я никому не верю, - отрезал Граф, - и только поэтому до сих пор живу на свете. Впрочем, об этом я вам, кажется, уже говорил. Этого вашего знакомого надо поподробнее расспросить... - Так расспросите! - снова срываясь на крик, рявкнул Арцыбашев. - Зачем было хватать Елену? - Как зачем? Чтобы быть уверенным в вашей лояльности. И потом, ваш инкассатор оказался прытким парнем. Он сбежал. Представляете? Первый подобный случай в моей обширной практике. Возможно, он появится у вас. - Он немного помолчал: - Вы меня понимаете? - Да, черт возьми! Я сразу же сообщу вам... Дернула же меня нелегкая с вами связаться! - Жадность фраера сгубила, - в несвойственной ему манере заметил Арчибальд Артурович и неожиданно бросил трубку. Арцыбашев обнаружил, что стоит в одних мятых трусах у камина, ссутулившись и жадно присосавшись К обслюнявленному окурку, как какой-нибудь алкаш наутро после грандиозной попойки. Он раздраженно швырнул окурок в камин и зачем-то набрал домашний номер Филарета. Как и следовало ожидать, ему никто не ответил, и после десятого или одиннадцатого протяжного гудка он нажал клавишу разрыва связи. Евгений рассеянно положил трубку на каминную полку, снял, привстав на цыпочки, с крюка один из шестизарядных "кольтов" и немного пощелкал курком, следя за тем, как послушно вращается барабан. Это, конечно, не оружие - и скорострельность не та, и патроны к такой штуковине в наше время на вес золота. Да и не в оружии дело... На даче этого оружия навалом, но Граф - это тебе не Михей и даже не Воробейчик, его так запросто не шлепнешь. Он нигде не появляется без охраны, и под пиджаками у охранников не водяные пистолеты... И подписать кого-то из профессионалов на такое дело не получится - пошлют подальше, как только узнают, о ком идет речь. Вот разве что Змей... Позвонить ему? Нет, не сейчас. Сейчас старый мерзавец будет ждать чего-нибудь в этом роде. Потом, немного позже... Он бросил громоздкий револьвер на полку рядом с телефонной трубкой и побрел в спальню, шлепая по паркету босыми ногами. Натягивая брюки, он думал о Елене. Как быть с ней? Старый стервец уверен, что полностью держит его в кулаке, только потому, что захватил его жену. Ну-ну. Это было бы верно полгода назад, а теперь времена изменились. Точнее, изменились не времена, а сама Елена. С того дня, как в ее жизни снова возник Филарет, она постепенно стала уходить от Арцыбашева. Так ползет вниз по склону снежная лавина, пока не достигнет критической массы и не сорвется с горы, сметая все на своем пути. Арцыбашев затянул поясной ремень и принялся собирать рассыпавшиеся по полу и кровати сигареты. Сигарет было восемь штук, и он сложил их обратно в пачку, привычным жестом сунув одну в зубы. Он почему-то надеялся выиграть эту схватку, не понеся при этом потерь, но ведь так не бывает, не правда ли? Когда идет война, кто-то обязательно погибает или попадает в плен. Этого не избежать и не исправить, с этим надо смириться и идти дальше, чтобы победить. Он нашел откатившуюся далеко от кровати зажигалку и чиркнул колесиком, высекая бледное на фоне солнечных лучей пламя. Да, решил он, это правильный подход. Более того, это единственный возможный подход к сложившейся ситуации. В конце концов, он знал, что на него станут давить, и приготовился к тому, чтобы выдержать давление. Главное, чтобы старый вурдалак поверил в его невиновность. А Алена? Ну что ж, она ведь все равно собиралась уйти. По крайней мере, Филарету она теперь не достанется. Он невольно ухмыльнулся, подумав о том, каково было Графу, когда Филарет каким-то чудом вырвался из его когтей. Вот старик удивился, наверное... Но каков наш Филарет! От бабушки ушел и от дедушки ушел... Никак ему не умирается! О жене он больше не думал, со спокойным сердцем занеся ее в список потерь, как украденную шапку или выпавший из кармана ключ. Если ее удастся как-нибудь выручить, он будет рад, а если нет... Что ж, никто не гнал ее из дома прямо в руки головорезам Графа! Да и что он, Евгений Арцыбашев, банкир со средними физическими данными и без специальной военной подготовки, может для нее сделать? Погибнуть за нее? Ну, и много ли ей будет от этого толку? Женщине можно сколько угодно обещать, что отдашь за нее жизнь, но это вовсе не значит, что ты обязан умирать вместе с ней. Вместо нее - это еще куда ни шло, в этом есть какая-то логика, но вместе-то зачем же? Да и вместо, если честно, не стоит, Женщин на свете столько, что за всех не наумираешься... Тем более что она была неверной женой дома и никем в общественной жизни - так, красивая безделушка в кармане у банкира Арцыбашева... Он выбросил из головы роскошные волосы и темные глаза Лены и стал думать о том, что ему предпринять. Убежавший от смерти Филарет спутал ему все планы, он торчал посреди продуманной, тщательно разработанной системы мероприятий, как гвоздь в подошве, и этот гвоздь следовало как можно быстрее приспособить к делу. То, что за ним, тратя время и силы, охотилась милиция, было превосходно, но Филарета необходимо было прикончить, получив от этого максимальную выгоду. Но сначала его нужно было найти. Эх, если бы под рукой был Стас! Насколько все было бы проще... Он вздрогнул, потому что в гостиной на каминной полке снова заверещал телефон. Горячий пепел с кончика сигареты упал на его голую грудь, и он зашипел от боли. Телефон звонил, и нужно было брать трубку, но сделать это было все равно, что поднести к виску заряженный пистолет. Что еще придумал старый негодяй? Телефон снова обманул его: звонил не Граф, а долгожданный Филарет. - Здравствуй, - без обычных казарменных шуточек сказал он. - Юрка?! - очень натурально изумился Арцыбашев и тут же перешел на заговорщицкий шепот. - Слушай, ты где? Что произошло? - А ты почему шепчешь? - спросил Филарет. - Ты что, не один? - Да один я, один, - более или менее нормальным голосом сказал Арцыбашев. - Просто ситуация такая... Послушай, что ты там наворотил? Ментовка тебя ищет, блатные мне весь телефон оборвали - подавай своего инкассатора, и весь разговор... Ты что, очумел? На кой черт тебе понадобились эти деньги? Он услышал, как Филатов со свистом втянул воздух через стиснутые зубы. Чтобы невзначай не выдать себя неосторожным словом, отныне нужно было валять дурака всегда и везде, даже перед зеркалом: ничего не знаю, такое горе, такой удар по репутации банка.., да, делаем все возможное, чтобы вернуть деньги нашим клиентам, но, сами понимаете... В принципе, почему бы банку и не выплатить Графу его деньги, хотя бы и по частям? Банк просто обязан это сделать, и нечего путать банковское хранилище с карманом директора... - Слушай, - сказал между тем Филатов, - может быть, хотя бы ты не станешь вешать мне на уши лапшу? Ты-то должен понимать, что это вовсе не моя работа. - Должен? - Арцыбашев подпустил в голос лошадиную дозу яда. - По твоей милости я теперь должен четыре с половиной миллиона, и их из меня уже начали выбивать. Для меня это все было как гром с ясного неба, так что я теперь могу поверить всему. А что, в мешках правда была резаная бумага? Филатов пару секунд помолчал. - Правда, - сказал он наконец. - А ты разве не знал? - Если бы я знал, это означало бы, что всю эту заварушку организовал именно я, - слегка оскорбленным тоном ответил Арцыбашев. - Я что, похож на психа? - А кто похож? - вопросом на вопрос ответил Филатов, и в его голосе прозвучала горечь. - Вкладчик, который должен был получить свои бабки, похож, - уведомил его Арцыбашев. - А-а, этот... Да, похож, - Филатов среагировал именно так, как ожидал Евгений. - Виделись мы с ним сегодня утром... Черт его знает, может, зря я его не пристрелил? - А ты мог?! - Арцыбашев на секунду закрыл глаза, чтобы переждать этот удар в темноте. Этот кретин мог замочить Графа, но не стал этого делать! Да чтоб вы сдохли оба, подумал Евгений, стискивая зубами фильтр сигареты. Чтобы вас похоронили на помойке, сволочей... Он перевел дыхание и с трудом разжал челюсти. - Ты мог убить эту сволочь и не убил? - Непосредственной угрозы для моей жизни не было, - ответил этот болван. - И вообще, зачем тебе понадобилась его голова? "А он умнеет, - подумал Арцыбашев. - Он действительно умнеет. Вот он уже и меня подозревает. Ничего, это мы сейчас поправим..." - А ты не догадываешься? - горько спросил он. - Во-первых, он бандит. Вовторых, он твердо намерен выбить из меня все свои деньги до последнего цента, а у меня таких денег нет и никогда не было. И в-третьих, он похитил Алену - - Чтоо?! И ты об этом так спокойно говоришь? - А у меня уже не осталось сил на эмоции, дружок. Меня долбят со всех сторон, а я ничего не понимаю. Этот старый кретин обещает отдать Ленку за четыре с половиной миллиона, а где я их возьму? - У тебя же друзья, связи... Ну, одолжи! - Ты что, совсем спятил? Одолжить четыре с половиной миллиона баксов? А, да что там... Ты знаешь, что тебя ищут? Мой тебе совет: беги на все четыре стороны, а я уж тут как-нибудь сам. В крайнем случае, обращусь к ментам. Как он и ожидал, предложение бежать подействовало на Филарета, как красная тряпка на быка. Он буквально видел, как Филатов хмурится и раздувает ноздри, стоя в телефонной будке, и едва удержался от нервного хихиканья: все складывалось так, что лучше и не придумаешь. - Кр-р-ретин, - сказал Филатов. - Сиди дома, я сейчас приеду. Он бросил трубку. Арцыбашев закурил еще одну сигарету, задумчиво водя антенной радиотелефона под подбородком. Он думал, не позвонить ли Змею прямо сейчас, но в конце концов решил повременить: у него возникла другая идея, и он уже надеялся, что сможет хотя бы отчасти обойтись без помощи бритоголового снайпера.

Глава 16

Выйдя из телефонной будки, Юрий не спеша прошел полквартала и свернул во дворы. При свете дня все здесь выглядело иначе, чем вчера вечером, но он знал этот район как свои пять пальцев и без труда отыскал двор, граничивший с гаражным кооперативом. Вдоль кирпичной стены кооператива выстроился короткий ряд металлических гаражей. Некоторые из них имели довольно ухоженный, обжитой вид, иные же давно просились на слом, и оставалось только гадать, как этот похожий на колонию поганок "самстрой" до сих пор не снесли. Вокруг гаражей, за гаражами и даже на гаражах толклись и галдели ребятишки, вооруженные разномастными игрушечными пистолетами и автоматами. Здесь азартно палили, хватались за живот и падали в бурьян, оглашая всю округу дикими воплями, гиканьем и топотом. Юрию пришлось отыскать спрятавшуюся в кустах полусгнившую скамейку, закурить и не менее сорока минут ждать, пока боевые действия не сместились куда-то за угол кирпичной стены. Тогда он встал, быстро огляделся по сторонам и нырнул в щель между стеной и крайним в ряду металлическим гаражом. В темноте пробираться здесь было едва ли не легче, чем при дневном свете. Казалось совершенно невозможным пройти через завалы хлама и мусора, не переломав при этом ноги. С невнятными ругательствами прошагав по всей этой дряни, Юрий достиг нужного места. Мусор здесь выглядел непотревоженным, но он точно запомнил, под какой по счету гараж затолкал свою сумку, и приступил к раскопкам, морщась от вони и стараясь не поранить и без того израненные руки о битое стекло, которого было здесь навалом. Отогнув проржавевшую насквозь жесть, Юрий запустил руку в дыру, пошарил там и нащупал свою сумку. Конечно, у него был автомат с полным рожком, но он чувствовал, что ему предстоят масштабные боевые действия, в которых проверенный "маузер" с двумя запасными обоймами не будет лишним. Кроме того, расхаживать по городу с автоматом под мышкой было бы неудобно. Он забросил ремень сумки на плечо и выбрался из вонючей щели на свежий воздух, отряхивая ладони и колени. Здесь он сразу же почти налетел на сухонькую старушку в поношенном и застиранном ситцевом сарафане, линялой белой панаме и детских сандалиях на босу ногу. На сгибе левой руки у нее висела хозяйственная сумка, в которой что-то предательски позвякивало, а в правой она сжимала алюминиевую лыжную палку без ограничительного кольца, отчасти заменявшую ей трость, а в основном, как догадался Юрий, служившую для того, чтобы ворошить мусор в поисках стеклотары. - Ну что, опростался, мерин здоровенный? - сварливо спросила пожилая дама. - Ходят тут всякие... Весь двор обмочили, а все ходят, как коты помойные... Говоря, она смотрела мимо Юрия, привычно выискивая глазами бутылочный блеск. Юрий немного постоял, обдумывая ответ, а затем просто извинился, обошел старуху и двинулся своей дорогой. Сумка с "маузером" успокаивающе оттягивала плечо, а то, что его приняли за любителя мочиться в чужих дворах, было даже отчасти приятно - это свидетельствовало о том, что жизнь продолжается и что большинству его земляков глубоко до лампочки банковские броневики, чьи-то исчезнувшие миллионы и беглые инкассаторы. Он нарочно шел неторопливо, чтобы не привлекать к себе внимания, старательно загоняя вглубь снедавшее его беспокойство. Алене нельзя было помочь ни лишней суетой, ни заламываньем рук, ни слезами или криком. Она нуждалась в конкретной помощи, и оказать ей эту помощь, судя по всему, мог лишь один человек. Садясь за руль бандитского джипа, где пахло дорогими сигаретами к еще более дорогим одеколоном, а прямо под ногами лежал короткоствольный автомат, Юрий закурил и подумал о том, что весь этот телефонный разговор мог быть ловушкой. Арцыбашев - Друг, но он же и банкир, а для банкира деньги - это альфа и омега всего сущего. Он вполне мог заподозрить Юрия в краже и заманить его в капкан, сказав, что Алена попала в беду. Он рассчитал верно: подозревая подвох, Юрий все же собирался добраться до Арцыбашева и посмотреть, правду ли тот говорил. И если тот наврал... Что ж, тогда опять придется уходить с боем, и даже, может быть, стрелять. Сдаваться сейчас не имело никакого смысла: судя по всему, бандиты не собирались оставлять его в покое, а от них ни в какой тюрьме не спрячешься. Почти не скрываясь, он подъехал к дому Арцыбашева, запер машину, подмигнул безносому атланту у подъезда и набрал единицу и семерку на панели домофона. Динамик знакомо хрюкнул, и голос Арцыбашева спросил: - Кто? - Я, - коротко ответил Юрий. В динамике воцарилось удивленное молчание, а затем замок открылся с громким щелчком, похожим на лязг автоматного затвора. Охранник за своим столиком выкатил на Юрия испуганные глаза, но промолчал. Юрий подумал, что приходить сюда было ошибкой: надо было назначить Цыбе встречу где-нибудь на лоне природы. Даже если Женька не позвонил в милицию сам, это непременно сделает охранник. Уж он-то, в отличие от старушки с бутылками, наверняка смотрит телевизор и не упустит случая помочь родным "внутренним органам" в поимке особо опасного преступника. Глаз у него наверняка наметанный, так что... Юрий резко обернулся с середины лестничного марша и увидел, что охранник, не сводя с него глаз, тянется за телефонной трубкой. Перехватив взгляд Юрия, дородный мужчина в полувоенной форме выронил бесполезную трубку, резво вскочил, опрокинув стул, и схватился за кобуру, которая, оказывается, висела у него на поясе. Юрий боком прыгнул на гладкий дубовый поручень перил и стремительно соскользнул вниз на пятой точке, наконец-то выполнив данное самому себе еще в первый визит сюда обещание. Стол охранника стоял возле самой лестницы, и тот, вскочив, занял удобное положение. В самом конце спуска Юрий просто выбросил вперед ногу, и охранник с грохотом впечатался спиной в двери лифта. Револьвер, который он успел вытащить только до половины, от толчка вывалился на пол и, весело бренча, волчком закрутился на гладких мраморных плитах. Юрий наступил на него ногой и увидел, что он газовый. Охранник пребывал в глубоком нокауте. Челюсть у него стала опухать, и Юрию оставалось надеяться, что она не сломана. Он оборвал телефонный шнур, взвалил охранника на плечо и вошел в лифт. Дверь квартиры Арцыбашева была открыта. Хозяин стоял в дверях. Увидев Юрия с его ношей, он негромко выматерился и посторонился, давая ему пройти. - Ты рехнулся, Филарет, - сказал он, запирая дверь. - Зачем ты его сюда приволок? - Что же ему теперь, на лестнице валяться? - сердито спросил Юрий, аккуратно сваливая охранника на диван в гостиной. - Давай какие-нибудь веревки, а по ходу дела рассказывай, что к чему. - Нет, ты точно рехнулся, - качая головой, сказал Арцыбашев. - Теперь нас обоих упекут" только меня в тюрьму, а тебя в сумасшедший дом. - Вот когда упекут, тогда и будешь ныть, - отрезал Юрий. - Так есть у тебя веревки или нет? Вздыхая и бормоча, Арцыбашев удалился в недра квартиры и вскоре вернулся, неся в руке моток капронового шнура. - Пойдет? - Пойдет, - сказал Юрий, разматывая шнур и принимаясь сноровисто вязать охранника по рукам и ногам. - Ну, что ты молчишь? Излагай, что тут было. - Да что было... - начал Арцыбашев, но вдруг запнулся и пристально уставился на Юрия. - Что у тебя с руками? - спросил он. - Да какая разница... Ну, наручники сломал. - Ага... Тут, видишь, какое дело... Как бы тебе, понимаешь... Продолжая бубнить и мямлить, он осторожно покосился сначала через одно плечо, потом через другое, убедился, что их никто не видит, и, вытянув палец, почти коснулся им воротника испачканной голубой рубашки, которую Юрий надел вчера вечером. - Ты чего? - не понял Юрий. Вид у Арцыбашева был совершенно сумасшедший: глаза выпучены, слегка дрожащий палец вытянут вперед, губы что-то беззвучно шепчут... - Эй, Цыба, очухайся! Глаза Арцыбашева приняли осмысленное выражение. Он посмотрел на Юрия, прижал палец к губам и покачал головой: молчи. Потом встал с корточек, легонько хлопнул Юрия по плечу и потащил за собой в ванную. Здесь он открыл воду в душе, снова потянулся к воротнику Юрия, одним ловким движением выхватил оттуда подаренную Таней булавку и, не успел Юрий ничего возразить, как булавка с легким всплеском упала в унитаз. - Ой, - сказал Арцыбашев громким и почему-то очень довольным голосом, - утонула... Какая жалость! - Да ты что, совсем офонарел? - воспользовался свободой слова Юрий. - Что за конские игры? Нашел время... Арцыбашев ухмыльнулся, хотя веселья в его ухмылке не было ни на грош. - Ты где это взял? - спросил он, коротко кивнув в сторону унитаза. - Да так, знакомая подарила. Помнишь, она у тебя на даче была. Таня, кажется. Я ее сегодня у твоего Арчибальда отбил, ну и вот... - Он ее отбил, - с горькой иронией передразнил Арцыбашев. - Это из-за нее ты не смог этого старого козла пристрелить? Можешь не отвечать, все ясно... Теленок, ох и теленок же ты, Филарет! Она у него живет, понял? Не знаю точно, просто у него или, может быть, с ним, но это его баба. А подарочек твой - микрофон-транслятор. Действует в радиусе километра, хотя под водой, по-моему, все-таки не фурычит... Прежде чем влезать в здешние дела, следовало бы побольше узнать о мире, в котором живешь. - Да не влезал я ни во что! И вообще, что за паранойя? Микрофоны какие-то... Где Алена? - Мне не доложили... Я сказал тебе все, что знаю. Не понимаю вообще, зачем ты сюда приперся? Я же сказал: беги. Где Алена, мы не знаем, а если бы и знали, толку нам с этого никакого, потому что армии у нас с тобой нет и, главное, не предвидится. А ты сам приехал и хвост за собой притащил. Теперь с меня точно шкуру спустят, прямо живьем. - Да что ты заладил: шкура, хвост... Где он, твой хвост? - А ты посмотри в окошко, - предложил Арцыбашев. - Только осторожненько. Может, увидишь знакомое лицо. Юрий пожал плечами и подошел к окну. Осторожно раздвинув планки жалюзи, он посмотрел вниз. Внизу все было как всегда: на своем обычном месте, впритык к фонарному столбу, "парился" на августовском солнце "ягуар" Арцыбашева. Через две машины от него немного косо торчал у тротуара брошенный Юрием джип, а на противоположной стороне улицы поблескивала новенькая "Волга" вызывающего василькового цвета. Эта машина буквально резала глаз своей расцветкой, и только благодаря этому внимание Юрия задержалось на ней немного дольше, чем требовалось для беглого осмотра. Как раз в тот момент, когда он уже собирался отвернуться от окна, переднее окно "Волги" стало опускаться, и Юрий увидел за рулем человека, который показался ему знакомым. - Оптика есть? - не оборачиваясь, спросил он. Через несколько секунд Арцыбашев сунул ему что-то продолговатое, имевшее странно сложную форму. Юрий опустил глаза и увидел, что держит в руке оптический прицел. - Карл Цейсс, - на глаз определил он. - Ого! - Дерьма не держим, - гордо ответил Арцыбашев. Юрий прильнул к прицелу и сразу же убедился в своей правоте: за рулем машины сидел тот самый костлявый тип, который вместе с Губастым приковал его в гараже. Пока Юрий вел наблюдение, костлявый вдруг открыл дверцу и вышел на дорогу. Он направился прямо к джипу, на котором приехал Юрий, осмотрел его со всех сторон, попытался заглянуть в салон через затемненное сверх всякого предела боковое стекло, махнул рукой кому-то, оставшемуся в "Волге", пересек тротуар и скрылся в мертвой зоне, где его уже нельзя было разглядеть. Вместо него в поле зрения возник, выбравшись из "Волги", угрюмый здоровяк с черной, как головешка, шевелюрой и быстрым шагом двинулся за костлявым, нащупывая что-то за отворотом джинсовой куртки. - Убедился? - спросил у Юрия над ухом Арцыбашев. - Убедился, - сказал Юрий. - Только это, приятель, никакой не "хвост". У нас это называлось "язык". Ты меня понял? Быстро намочи полотенце! Он принял из рук встревоженного Арцыбашева мокрое холодное полотенце, махнул ему на прощанье рукой и выскочил на лестничную площадку. В шахте гудел и лязгал лифт. Юрий стремглав бросился на пятый этаж и затаился там, осторожно поглядывая вниз, на площадку перед квартирой Арцыбашева. Вопреки его ожиданиям, лифт не остановился на четвертом этаже. На площадку пятого не выходило ни одной двери, и Юрий понял, что ошибки быть не может: в лифте ехал костлявый с приятелем, решивший для разнообразия поиграть в профессионала. Юрий улыбнулся и встал напротив дверей лифта, держа в правой руке взведенный газовый револьвер охранника, а в левой - мокрое полотенце. Когда двери начали открываться, Юрий бросил в освещенную кабину короткий взгляд, чтобы окончательно исключить возможность ошибки, прижал к лицу полотенце, поднял ствол повыше, чтобы выпущенная с небольшого расстояния газовая струя не наделала лишних бед, и спустил курок. Черноволосый здоровяк, кашляя и задыхаясь, попытался выбраться из моментально превратившейся в газовую камеру кабины, но Юрий коротко врезал ему ногой в промежность. Здоровяк выронил пистолет на площадку, рухнул обратно в кабину, едва не сбив с ног костлявого, и двери с характерным лязгом закрылись. Юрий выждал несколько секунд, прижав к слезящимся глазам прохладный край полотенца и стараясь дышать через раз, а затем задержал дыхание и нажал кнопку вызова лифта. Двери распахнулись, выпустив на лестничную площадку облако невыносимо едкого смрада. Доносившиеся из запертой кабины надсадный кашель и сдавленные крики теперь стали слышны в полную силу. Юрий нырнул в этот тускло освещенный ад, схватил за волосы костлявого, которого обильно рвало на все четыре стороны, и рывком выбросил из кабины. После этого он направил револьвер в угол лифта и нажимал на курок до тех пор, пока барабан не опустел. Двери закрылись. Юрий отбросил револьвер, снова схватил за волосы корчившегося на полу костлявого и поволок его за собой, как мешок с костями. Он остановился всего один раз, чтобы отобрать у пленника оружие - тяжелый вороненый "ТТ". Примерно на полпути к первому этажу костлявый перестал хрипеть и стонать. Юрий без лишних церемоний распахнул дверь подъезда его головой, протащил пленника через тротуар, подвел его к джипу, врезал свободной рукой в солнечное сплетение, заставив тяжело упасть на колени, нащупал в кармане ключ, отпер машину и забросил обмякшее тело в салон. Затем он уселся за руль, краем глаза заметив, что несколько человек на безопасном расстоянии наблюдали за происходящим, запустил двигатель и рванул с места так, что завизжали покрышки.

***
Когда костлявый перестал хрипеть и корчиться и уселся более или менее прямо, Юрий резко свернул к обочине и ударил по тормозам, заставив своего пленника с размаху ткнуться головой в стекло. Он так и остался сидеть, уткнувшись лбом в переднюю панель, но Юрий не собирался предоставлять ему время для отдыха. Он снова схватил костлявого за волосы и рывком заставил сесть прямо. - Ну.., хватит уже, - с некоторым усилием выговорил костлявый. - Не увлекайся, инкассатор. Вместо ответа Юрий ударил его по лицу тыльной стороной ладони, разбив губы. При этом его передернуло от отвращения: губы у костлявого были безвольные, холодные и липкие от слюны и рвоты, и сквозь их податливую плоть Юрий ощутил крупные твердые зубы. Удар отбросил костлявого на спинку сиденья, темная кровь побежала по подбородку. - Уймись, скотина, - невнятно пробормотал он. - У меня сердце... - Че-го-о?! Сердце? Кто бы мог подумать! - с иронией воскликнул Юрий. - Уймись, говорю, - повторил костлявый. Он полез дрожащей перепачканной рукой во внутренний карман пиджака, и в висок ему немедленно уперся твердый и холодный ствол "маузера". Костлявый покосился на Юрия, как на последнего идиота, вынул из кармана клетчатый носовой платок и принялся вытирать подбородок и губы, осторожно прикладывая к ним ткань, которая сразу покрылась темно-красными пятнами. Юрий испытывал сильнейшее искушение нажать на спуск. Такое было с ним впервые в жизни: на войне он убивал в силу необходимости, и чаще всего те, кого он убивал, находились на приличном расстоянии и больше напоминали движущиеся мишени, чем конкретных живых людей. Они были врагами, и он ненавидел их всех вместе, скопом, но этого ему хотелось разорвать в клочья - именно этого, именно здесь и сейчас. - Короче, - сказал Юрий, убирая "маузер" и снова запуская двигатель, - куда поедем? Учти, от правильного ответа многое зависит. - Что именно? - спросил костлявый сквозь прижатый к разбитому рту платок. Юрий снова посмотрел на него, и костлявый ответил ему прямым, почти насмешливым взглядом. Это было так странно, что Юрий немного растерялся. - Твоя жизнь, например, - угрюмо буркнул он. - Ладно, - сказал костлявый, - поехали. - Куда? - Пока что прямо. Надо поговорить, Юрий Алексеевич. Обращение по имени-отчеству было настолько неожиданным, что Юрий невольно вздрогнул. Он снова посмотрел на костлявого, и костлявый ответил ему окровавленной улыбкой. Юрий даже испугался, что его "язык" ненароком сошел с ума. Если так, то толку от него теперь не добьешься. Джип тронулся и неторопливо покатился по прямому, как стрела, проспекту, застроенному огромными циклопическими сооружениями. В ту пору, подумал Юрий, любили и умели строить так, чтобы здания были мощными, а дороги широченными и прямыми. Невелика хитрость, подумал он, пробираясь в третий ряд и увеличивая скорость. Рабочей силы было сколько угодно, а главное, даром. Он тряхнул головой, отгоняя неуместные мысли. - Ну, - сказал он, - ты хотел говорить. Говори. И начни с того, куда вы упрятали Алену. - Какую Алену? Ах, Арцыбашеву... А тебе-то что до нее? Юрий повернул голову и окинул пленника тяжелым взглядом. - Не твое собачье дело. Где она? - Да у Графа. Где ж ей еще быть-то... Но... - У какого Графа? - А вот это не твое собачье дело, - мстительно сказал костлявый. - И кто ты такой, что во все влезаешь и все портишь? Юрий хотел врезать ему еще разок, но сдержался. Костлявый, похоже, уловил его желание, потому что вдруг беспокойно заерзал и отодвинулся к самой дверце. Это движение кое о чем напомнило Юрию, и он, спохватившись, запер центральный замок. - Поверни налево, - скомандовал костлявый. - Остановись. Я понимаю, что ты торопишься, но поговорить действительно надо. Юрий остановил машину. - Слушай, ты, рожа, - сказал он, - мне с тобой разговаривать не о чем. Хочешь жить - показывай дорогу к своему Графу. Не хочешь - неволить не стану. Твой дружок, наверное, до сих пор в лифте отдыхает, так что выбор у меня пока что есть. - Нет у тебя никакого выбора, инкассатор, - спокойно сказал костлявый. - Выбор твой кончился, когда ты от броневика побежал. Посмотри в зеркало, дурак. У тебя же мишень на лбу. Ты сам ее нарисовал, так что жаловаться не на кого.., товарищ старший лейтенант. Юрий снова вынул "маузер". - Дорогу, - сказал он. - Или я тебя шлепну. - Да отстань ты от меня со своей бабой! - рявкнул костлявый. - Неужели не понятно, что все гораздо сложнее? - Нет, - сказал Юрий, - непонятно. И чем дальше, тем непонятнее. Поэтому, если мы пряма сейчас не поедем к Графу, я прострелю тебе колено, понял? - Понял, - ответил костлявый и без дальнейших проволочек назвал адрес. Юрий включил передачу, машина тронулась. - Ну что, - спросил пленник, - теперь ты можешь меня выслушать? - Попытаюсь, - ответил Юрий. Он был слегка обескуражен поведением костлявого: тот, казалось, совсем не беспокоился о своей судьбе, что было необычно. Юрию как-то не приходилось слышать о бандитах, действующих из идейных соображений, если не считать всевозможных исламских революционеров и прочих фанатиков, на которых костлявый не тянул. А если он не идейный фанатик, то откуда такое спокойствие? И разговаривает он совсем не так, как вчера вечером... Не только слова и тон, но и сама манера речи изменилась до неузнаваемости. - Ты знаешь Графа, - начал костлявый. - Виделся с ним сначала у Арцыбашева на даче, а потом еще раз - сегодня утром... Крупнейший авторитет, причем, в отличие от прочих, очень хорошо маскируется. С виду - просто богатый чудак, коллекционер, покровитель искусств с непонятным прошлым. Мы его уже два года разрабатываем... - Мы? - переспросил Юрий. Переспросил просто на всякий случай, потому что уже начал догадываться, с кем имеет дело. Желание пристрелить костлявого прошло, сменившись другим, не менее сильным: теперь Юрию хотелось вытащить своего пленника из машины и избить до полной неподвижности. - Майор Разгонов, управление по борьбе с организованной преступностью, - представился костлявый. Во взгляде, которым он теперь смотрел на Юрия, легко читалось снисходительное превосходство: ну что, герой, перетрусил? Будешь знать, как органы по морде бить... - Майор, - задумчиво повторил Юрий. - Ну, ничего. В прошлый раз это был полковник. - Что?.. - начал было Разгонов, но Юрий заставил его замолчать, нанеся серию коротких, но сильных ударов кулаком и локтем правой руки. Машина при этом продолжала двигаться ровно и плавно, словно водитель был целиком сосредоточен на управлении. Напоследок Юрий сильно ударил майора Разгонова лицом о переднюю панель. Что-то хрустнуло, и крышка бардачка, негромко задребезжав, упала майору под ноги. - О, - сказал через некоторое время майор Разгонов сквозь прижатые к лицу ладони. - О, мать твою... - Ты что-то хотел предложить, - напомнил ему Юрий. - О-о, - по инерции повторил майор. - Больно? - участливо поинтересовался Юрий. Разгонов опустил руки. Его лицо теперь сильно напоминало тарелку с винегретом. Он внимательно осмотрел свои окровавленные ладони, брезгливо поморщился и отвернулся к окну. - Этим ты ничего не докажешь, - глухо сказал он через некоторое время. - Ты можешь забить меня до смерти, но от этого ничего не изменится. У тебя только два выхода: сдохнуть или работать с нами. - Звучит немного декларативно, - заметил Юрий. Они остановились на светофоре, и он позволил себе немного отвлечься на то, чтобы раскурить сигарету. - Поясни. - Мне больно говорить, - напомнил Разгонов. Юрий пожал плечами и включил первую передачу. - Хорошо, - продолжал майор, - если ты настаиваешь. На тебе висит обвинение в нескольких убийствах и похищении четырех с половиной миллионов долларов. Каждый, у кого есть хоть капля мозгов, понимает, что ты, скорее всего, просто попал как кур во щи, но для того, чтобы закрыть дело, сгодится даже такой хилый подозреваемый, как ты. Особенно если ты будешь мертв и не сможешь оправдаться. А мертвым ты станешь очень скоро. Ты проходишь по категории "вооружен и очень опасен", так что для любого мента ты просто удобная мишень, чтобы попрактиковаться в стрельбе. Я уж не говорю о блатных, беспределыциках и даже "зверях".,. Это первая возможность. Вторая заключается в том, что ты сдаешь нам Графа вместе с деньгами, и мы про тебя забываем... - И надолго? - насмешливо спросил Юрий. Разгонов не ответил, возобновив свои манипуляции с носовым платком. - Хорошо, - сказал Юрий, когда молчание затянулось. - И как, по-твоему, я могу вам помочь? - Операция разрабатывается, - быстро ответил майор. - Подробный план будет готов не позднее завтрашнего дня. Ну, максимум послезавтрашнего... До тех пор мы дадим тебе надежное убежище, и... - А Алена? - спросил Юрий, понимая, что этого вопроса можно было бы и не задавать. - Арцыбашева? Ну, посидит денек-другой. Там с ней прилично обращаются, и сам видел. Конечно, можно направить туда штурмовой отряд, но будет стрельба, погибнет много наших, а твою Алену за это время десять раз успеют разрезать на куски. Думаешь, я врал насчет Клоуна? Слушай, дай закурить. Ты мне все сигареты переломал, медведь психованный. - Перетопчешься, - рассеянно сказал Юрий. Он все больше замедлял ход машины, о чем-то напряженно размышляя. Ситуация по-прежнему была неясна, с каждым шагом запутываясь все сильнее. Но теперь, по крайней мере, он мог четко определить свое место в пространстве: в пятидесяти метрах от линии окопов, на голом вытоптанном пятачке, с кирпичной стеной за плечами и с мишенью на лбу. Это была привычная ситуация, и он знал, как надо действовать, чтобы выбраться живым. Шансов маловато, но оставаться на месте значило умереть наверняка. Он остановил джип. - Вот что, майор, - сказал он. - У меня есть встречное предложение. Извини, конечно, что я тебя немного помял, но уж больно руки чесались... Так вот: ждать, пока кто-то где-то сочинит какой-то план, я не могу. Там Алена, понял? Поэтому сначала я отобью ее, а потом буду действовать по вашему плану.., может быть. И я тебя спрашиваю, как офицер офицера: ты мне поможешь? - Ты уже давно не офицер, - снова отворачивая к окну распухшее, сочащееся кровью лицо, ответил Разгонов. - Не понял, - сказал Юрий, - так да или нет? - Я потратил год на то, чтобы внедриться, - по-прежнему любуясь чугунной решеткой сада, возле которой они остановились, заговорил майор. - Я насмотрелся такого, что... Я сам убил четверых - слава Богу, это были бандиты, отморозки... И я просто не могу швырнуть все это псу под хвост ради самоубийственной попытки спасти человека, которому и так ничто не угрожает. - Ты врешь, майор, - сказал Юрий. - Я видел Графа, я видел Клоуна, я видел остальных - не всех, но мне хватило. Я не верю, что ей ничто не угрожает. - Это ничего не меняет, - сказал майор. - Я не имею права. Юрий нажал кнопку, открывая центральный замок, перегнулся через Разгонова, распахнул дверцу с его стороны и снова сел прямо. - Тогда будь здоров, - сказал он. - И не пытайся за мной следить. Поймаю - убью. - Что ты затеял? Вместо ответа Юрий уперся ладонью в его плечо и толкнул изо всех сил. Разгонов вывалился из джипа на пыльный асфальт, разбив правый локоть и сильно ободрав ногу. Дверца за ним захлопнулась, и джип сорвался с места, подняв облако пыли. Разгонов медленно сел, поддерживая левой рукой локоть правой, и тяжело помотал головой, приходя в себя. Глядя вслед удаляющемуся джипу, он залез в карман пиджака и вынул трубку сотового телефона. Корпус трубки треснул, и табло оставалось мертвым, сколько майор ни давил на кнопки. Отчаявшись добиться хоть какого-то результата, он отбросил бесполезный телефон и сел, упершись локтями в колени и спрятав в ладонях разбитое лицо. Все тело болело, словно майор побывал между жерновами камнедробилки, к горлу подкатывала тошнота, лицо под пальцами было скользким, липким и имело непривычную, чужую форму. Майору вдруг подумалось, что, возможно, это бугристое месиво и есть его настоящее, истинное лицо. Мысль тоже была непривычная, чужая, и Разгонов мог поклясться, что знает, кому она принадлежит. Он убрал ладони от лица, с трудом поднял голову и, глядя в конец пустынной улицы, где еще не улеглась поднятая джипом пыль, чуть слышно прошептал: - Вот идиот...

Глава 17

Особняк наполовину скрывали кроны разросшихся лип, в которых даже на первый взгляд можно было заметить пятна золотисто-желтого цвета, предвещавшие скорое наступление осени. Крытый потемневшей от времени красной черепицей дом, в отличие от загородной резиденции Арцыбашева, был стар, как эти липы, а может быть, и еще старше. Его построили в те времена, когда в Москве вовсю орудовали архитекторы-конструктивисты, и даже с тротуара, отделенного от участка узорчатой чугунной решеткой высоких ворот, было видно, что здание изобилует множеством замысловатых архитектурных изысков, начиная от круглых, похожих на корабельные иллюминаторы окон верхнего этажа и кончая бездной прихотливо изогнутых коридоров и навесных переходов. Справа от ворот в кустах сирени белела затейливая беседка с острым шпилем на крыше, а слева, на относительно свободном участке земли, возвышалась громадная черно-зеленая ель. Здесь все дышало уютом и покоем и было устроено именно так, как того хотелось теперешнему хозяину особняка. Даже монументальный каменный забор трехметровой высоты, гребень которого был декорирован острыми осколками бутылочного стекла, не портил картины, поскольку был живописно увит плющом - достаточно густым, чтобы быть приятным глазу, но недостаточно прочным, чтобы выдержать вес хотя бы десятилетнего ребенка. Поговаривали, что в этом особняке собрана одна из богатейших в Москве коллекций антиквариата и живописи, не говоря уже о книгах, среди которых, по слухам, попадались настоящие раритеты. Завистники из числа соседей ждали, что особняк со дня на день посетят либо грабители, либо сотрудники правоохранительных органов, но назло им за высоким каменным забором не происходило ничего, что могло бы послужить пищей для сплетен и пересудов. Иногда узорчатые ворота величаво распахивались, и тогда во двор особняка въезжали автомобили. Иногда автомобили выезжали со двора, в чем тоже не было ничего удивительного или противозаконного. Порой со стороны особняка доносилась музыка, но она никогда не была чересчур громкой. Звучала в основном классика: Бах, Чайковский, иногда Григ или Шопен. Музыку обычно включали в тех редких случаях, когда Клоун работал прямо в подвале особняка. Хозяин ничего не имел против воплей тех, кого обрабатывал его любимец, но опасался, что соседи его не поймут. Соседи были людьми приличными - по крайней мере, сами они называли себя именно так, - и по их вызову милиция прибыла бы на место происшествия в течение полутора минут. Сегодня в особняке было тихо, лишь ветер шумел в кронах вековых лип да изредка проезжала мимо, рокоча двигателем, дорогая заграничная машина. Дешевых машин в этом районе не держал никто. Пиявка выложил на белоснежную поверхность стола бубнового короля и с ухмылкой посмотрел на Узбека. Узбек вздохнул, почесал в затылке и сгреб карту со стола. - Взял? - спросил Пиявка. - Взял, взял, - проворчал Узбек. - Давай, чего там у тебя... Пиявка с оттяжкой хлестнул по столу козырным королем, затем накрыл его козырным же тузом и в довершение триумфа с треском налепил на каждое плечо Узбека по шестерке. - Погоны! - объявил он. - Теперь ты, Узбек, вылитый мусор. Беги скорей, а то построение пропустишь. - Да пошел ты, - вяло огрызнулся Узбек, убирая с плеч "погоны". Он смешал карты и лениво перетасовал колоду. - Надоело это фуфло. Кто бы видел, как мы с тобой в "дурака" играем. Братва бы со смеху передохла. Вот если бы в "очко"... - Если бы да кабы, - сказал Пиявка, - да росли во рту бобы... Граф сказал конкретно: никаких азартных игр. По-моему, все ясно без базара. - А кто базарит? - откликнулся Узбек и бросил засаленную колоду на стол. - Просто надоело. У тебя дури нету? - А может, тебе еще ведро водяры притаранить? - поинтересовался Пиявка. - Или бабу в целлофановом пакете? Узбек перегнулся назад и длинно сплюнул через перила беседки. - Бабу, - повторил он, словно пробуя слово на вкус. - Бабу можно и без целлофана. Фартит Клоуну. - Чем это ему фартит? - Пиявка облокотился на белоснежные перила, запрокинул кверху бледное лицо и принялся разглядывать хитрое переплетение брусьев, которые поддерживали шатровую кровлю беседки. - А ты не в курсе? - удивился Узбек. Он вытянул руку, сорвал лист сирени, задумчиво пожевал, скривился и выплюнул за перила. - Ну и дерьмо... Ты что, не слышал? Хотя да, ты же на рынок ездил, откуда тебе... Граф сказал, если этот фраер из банка не поторопится с бабками, он отдаст его бабу Клоуну. - Да, - сказал Пиявка и вынул из кармана пачку сигарет. - Дуракам всегда фарт. С этой телкой можно было бы реально оттянуться, а этот баран ее разделает, как в гастрономе, и все удовольствие. - А ты кинь ему пару стольников, он тебе, как брату, с черного хода титьки вынесет, - тоном провокатора предложил Узбек. - Полтинничек накинешь - глядишь, и еще чего-нибудь перепадет. Положишь в холодильник... - Фу ты, дрянь какая, даже блевать потянуло... Шутки у тебя, боцман, - ответил Пиявка. - Фильтруй базар, братка. - Какой базар? - поспешно спросил Узбек. - Как думаешь, - продолжал он после паузы, - отрыгнет банкир бабки? - А куда он денется с подводной лодки? - вопросом на вопрос ответил Пиявка. - Отрыгнет и еще сверху добавит, чтоб дальше не прессовали. - А может, это не он? - задумчиво спросил Узбек. - Я бы на его месте не рискнул. - Он не он - никакого дифферента, - блеснул недавно подслушанным словечком Пиявка. - Бабки кому отдали? Ему. Вот ему и возвращать, а не вернет". Да нет, вернет, куда он денется. Он сунул сигарету в угол рта и чиркнул зажигалкой. Узбек вынул из наплечной кобуры тяжелый армейский "кольт" и прицелился в приземлившегося на дорожке воробья. - Кх, - сказал он, имитируя сильную отдачу. Воробей сорвался с места и упорхнул. - Мимо, - прокомментировал Пиявка, раскуривая сигарету. - Не будет из тебя путного быка. И в карты ты играешь, как тетя Дуся... Что ты в зоне будешь делать, а, Узбек? Очком торговать? - Не, - лениво ответил Узбек, нисколько не обидевшись на оскорбительные намеки приятеля. - Я буду по вечерам на шконке пахану романы травить, как Клоун баб полосовал. Он все еще вертел в руках вороненый "кольт", любуясь игрой солнечных бликов на его плоскостях и гранях. В тот момент, когда он собрался вернуть оружие в кобуру, от ворот донесся какой-то шум. Охранники выскочили из беседки без лишней спешки, но достаточно быстро: Граф не любил незапланированных инцидентов и нерасторопных подчиненных. К решетке ворот со стороны улицы приклеился какой-то тип, с виду напоминавший бомжа. Это был довольно крупный, но совершенно опустившийся мужик в рваном, когда-то бежевом плаще, от которого несло так, словно он год провалялся в бачке с пищевыми отходами. На голове, почти полностью скрывая лицо, криво сидела невообразимо грязная фетровая шляпа. Обладатель этого "костюма", по всей видимости, просто потерял равновесие, проходя мимо ворот, и теперь пытался вернуть утраченное, судорожно цепляясь ободранными руками за прутья и чугунные завитки. От этих попыток ворота ходили ходуном, издавая грохот и лязг, становившиеся все громче по мере того, как чертов алкаш продолжал упорно сопротивляться земному притяжению. - Во, блин, явление, - удивленно протянул Пиявка. - Я думал, такие козлы уже повывелись. Как его сюда занесло? - На джипе приехал, - сказал Узбек, не подозревая, что угадал. - Щас разборки клеить будет. Услышав их голоса, пьяный встрепенулся, приподнял голову, окинул их долгим расфокусированным взглядом из-под обвисших полей шляпы и вдруг принялся хрипло орать. Пиявка даже не сразу сообразил, что бродяга пытается петь. - Я ухожу!.. - надсадно вопил он. - Сказал мальчишка!.. Ей! Сквозь грусть... - Эй, - предостерегающе сказал Пиявка, торопливо направляясь к воротам. - Эй, мужик, вали отсюда! - Но ненадолго! - не обращая на него никакого внимания, продолжал надрываться пьяный. - Я обязательно вернусь! На последнем слове он снова потерял равновесие, пальцы, сжимавшие прутья решетки, разжались, и он тяжело рухнул на землю, скрывшись из виду за нижним краем ворот, закрытым сплошным металлическим листом. Ворота содрогнулись, издав громкий лязг. - Ушел совсем, - послышалось откуда-то снизу. - Не встретив первую.., весну... Охранники наконец добежали до ворот и остановились в нерешительности. Граф приказал быть начеку и ни под каким видом не открывать ворота - ни почтальону, ни участковому, ни черту, ни дьяволу. Тем не менее этот кошачий концерт нужно было как-то прекратить: вряд ли он доставит Графу удовольствие, да и соседи снова начнут шептаться". Покрытые коркой грязи пополам с засохшей кровью ладони появились из-за нижнего края ворот и вцепились в прутья. Пальцы напряглись, ворота снова заходили ходуном, и между вцепившимися в решетку ладонями неторопливо взошла сначала грязная шляпа, а за ней и серая от въевшейся грязи небритая физиономия. Подбородок у бомжа был квадратный, волевой, и Пиявка, в свое время обожавший книги Джека Лондона, болезненно поморщился: он не любил конченых людей. - Домой пришел, - миролюбиво сообщила физиономия заплетающимся языком и немедленно снова перешла на крик. - В солдатском!.. Цинковом!.. Гр-р-робу!!! - Ну ты, козел, - сказал Пиявка, когда вокалист по ту сторону ворот сделал паузу, чтобы немного подышать и окончательно утвердиться на подгибающихся ногах. - Давай, вали отсюда. Чего разорался? На вот, возьми и проваливай, - он просунул сквозь прутья несколько смятых купюр, - попей пивка. Пьяный уставился на деньги так, словно видел их впервые. - Мне? - спросил он. - Деньги? Я в Афгане... Я кровь проливал, а ты мне - пиво?! - он опять орал во всю глотку. - У меня душа песни просит, а ты мне - пиво?! Наши ребята.., там.., все!!! А вы тут.., пиво?! А ну выходи, душманская харя, я тебе зубы посчитаю! - Слышь, мужик, - вмешался в разговор Узбек, - кончай гнилой базар. Бери бабки и иди. Хозяин не любит, когда шумят. Тебе что, неприятности нужны? - Неприятности? Какие неприятности? Я петь хочу! У них, видите ли, ххозяин... За кого я кровь проливал?! Раздражительный Пиявка потянул из кобуры пистолет. Узбек схватил его за руку. - Ты что, охренел? Среди бела дня, на улице... На хрена нам жмурик? Что мы с ним делать будем? Пьяный снова принялся орать какую-то чушь. Пиявка в бессильной ярости покосился через плечо на дом, ожидая, что вот-вот откроется окно хозяйского кабинета и Граф ледяным тоном осведомится, что происходит. Ворота громыхали и лязгали. Ситуация складывалась неприятная и, более того, унизительная. Какой-то вонючий бомж вытворял что хотел, пользуясь своей безнаказанностью. - Уйди отсюда, мужик, - все еще довольно миролюбиво, но уже с оттенком угрозы сказал Узбек. - Я сейчас в ментовку позвоню, будешь, блин, на нарах песни петь. - Ну и звони, - прервав очередную руладу, неожиданно спокойно сказал бомж. - У меня там все ребята знакомые, они меня уже и не берут... И он снова принялся орать. - Вот козел, - сказал Узбек Пиявке. - Чего с ним делать-то? - Я знаю, что с ним делать, - решительно заявил Пиявка, отпирая замок. - Урою сучару, по земле размажу... - Погоди, - испугался Узбек, - Граф же не велел ворота открывать! - Он не велел никого пускать, - отмахнулся Пиявка. - Что же нам теперь, целый день это кукареканье слушать? - И будете слушать, - сказал пьяный. - Голубые береты!.. И крылья парашютов!.. Пиявка с лязгом отпер замок и потянул на себя тяжелую створку ворот. Пьяный поехал на него вместе со створкой, неожиданно выпустил прутья, покачнулся, взмахнул руками, пытаясь восстановить равновесие, и в следующее мгновение Пиявка вдруг с мучительным хрипом повалился на асфальт подъездной дорожки, обхватив руками сломанную гортань. Он судорожно перебирал ногами в новеньких кроссовках и вдруг затих. Узбек выпучил глаза и нерешительно потянулся к кобуре. Он все еще не мог поверить в происходящее. Оно казалось ему какой-то нелепой случайностью, миражом, небылицей из разряда тех, что рассказывают после второй бутылки, когда уже никто никого не слушает и все за столом галдят вразнобой, стараясь перекричать друг друга. Пьяный бомж не мог представлять никакой опасности для двоих здоровых, накачанных, вооруженных, уверенных в себе боевиков, привыкших наводить трепет на пол-Москвы. Легче было поверить в то, что с Пиявкой случился какой-то странный припадок. - Ты чего, мужик? - растерянно спросил Узбек. - Погоди... "Бомж" быстро шагнул вперед. В руке у него неизвестно откуда появился огромный пистолет с длинным тонким стволом - кажется, древний, времен гражданской войны "маузер", - странно гармонировавший с рваным плащом и обтрепанной шляпой. Рука с пистолетом описала в воздухе короткую стремительную дугу слева направо, и тяжелая округлая рукоятка с хрустом опустилась на висок Узбека. Узбек упал на асфальт в полуметре от начавшего понемногу остывать Пиявки. "Бомж" убрал пистолет куда-то в недра своего необъятного плаща, ухватил одной рукой за шиворот Пиявку, другой - Узбека и волоком потащил их к окружавшим беседку кустам сирени. Приоткрытая створка ворот, когда из-под нее убрали служившую своеобразным упором ногу Пиявки, сама собой вернулась на место. Замок сработал с легким щелчком, и у ворот снова стало тихо. Неизвестный в плаще и шляпе вместе со своей ношей скрылся в кустах за секунду до того, как раздраженный Граф выглянул в окно третьего этажа, чтобы поинтересоваться, когда, наконец, его охрана перестанет ковырять в носу и уберет от ворот надоедливого певца. Он увидел пустую подъездную дорожку, по которой ветер гонял несколько желто-зеленых листьев, и удовлетворенно кивнул. Охрана сделала свое дело и вернулась на место, как ей и было положено. Граф не любил, чтобы вооруженные люди слонялись по двору, портя пейзаж и мозоля глаза. Он вообще не очень любил людей: с ними было скучно.

***
- А вы заметили, что ваш муж, в сущности, довольно скучный тип? - спросил Арчибальд Артурович, отходя от похожего на корабельный иллюминатор окна и неторопливо, с большим достоинством опускаясь в глубокое кожаное кресло. - Я это заметила, - ответила Лена Арцыбашева, беря из лежавшей на столике пачки длинную шведскую сигарету и поднося ее к губам. - Но я удивлена, что это заметили вы. Обычно посторонние считают его душой любой компании. Она выжидательно посмотрела на собеседника, и тот галантно чиркнул перед ее лицом зажигалкой, - Евгений Дмитриевич и есть душа любой компании, - сказал он. - Но все компании по сути своей скучны и однообразны. Следовательно, душа компании точно так же скучна, особенно если она - душа абсолютно любой компании, от бригады грузчиков до совета директоров крупного банка... - Парадоксами развлекаетесь, - сказала Лена. - Только это, простите, довольно банальный парадокс. И вообще, долго вы еще собираетесь держать меня взаперти? - Уже недолго, - пообещал Арчибальд Артурович. - Уже совсем недолго, очаровательная Елена Павловна. И потом, какая вам разница, где сидеть взаперти? Смею надеяться, что условия в моем доме не хуже тех, к которым вы привыкли. Или вы соскучились по мужу? - Разве в этом есть что-то удивительное? - спросила Лена. Эта игра словами утомила ее, и ей приходилось прилагать все большие усилия для того, чтобы казаться спокойной и слегка ироничной. На самом деле никакого спокойствия не было и в помине - Лена ужасно боялась и подозревала, что Арчибальд Артурович догадывается об этом. - Не стоит так волноваться, - сказал Арчибальд Артурович, словно подслушав ее мысли. - Отнеситесь к этому как к небольшому забавному приключению. Осмелюсь предположить, что вы искали именно приключений, сидя в одиночестве в том баре, где вас нашли мои люди. - Боюсь, это не ваше дело, - довольно резко ответила Лена. - Это касается только меня. Чего вы от нас хотите? - От вас лично я хочу только одного: чтобы вы успокоились и получили, удовольствие от пребывания в моем доме. Вы ведь не бывали здесь раньше? Полюбопытствуйте. Здесь попадаются крайне интересные вещицы, достойные самого пристального внимания. Что же касается Евгения Дмитриевича... Мне очень неприятно об этом говорить, но он оказался не совсем добросовестным партнером. Я вложил в его банк деньги, а он их, представьте, потерял... - На него это непохоже, - возразила Лена. - Уверяю вас, я тоже так думал. Более того, он клянется, что совершенно непричастен к пропаже денег, и я склонен ему верить. Но поймите, дорогая моя: это мои деньги, и они срочно мне нужны. Поставьте себя на мое место: вы приходите в банк, чтобы снять со своего счета некоторую сумму, а вам заявляют, что денег нет, они, видите ли, украдены. Кем украдены - неизвестно, но все клянутся, что они не имеют к этому никакого отношения, и валят все на нескольких мертвецов и какого-то беднягу инкассатора, который тоже уже наполовину мертвец... - Инкассатора? - переспросила Лена. Она ничего не понимала, кроме того, что Арцыбашев наконец-то допрыгался, но слово "инкассатор" оставило в сознании глубокую царапину. - Да, - небрежно сказал Арчибальд Артурович, - какой-то не то Филонов, не то Федотов.., ах, пардон, Филатов! Вы что же, телевизор не смотрите? Городские новости только об этом и жужжат. Лена заметила, что уже несколько секунд сидит неподвижно, слепо уставившись на тлеющий кончик сигареты, и с трудом взяла себя в руки. Она глубоко затянулась, изящно стряхнула пепел в массивную хромированную пепельницу и придала лицу выражение слабой заинтересованности. Годы, проведенные в пустой светской болтовне, полной завуалированных выпадов и тщательно замаскированных контратак, не прошли даром: натренированные мышцы лица послушно сложились в гримаску скучливого любопытства. - Ненавижу телевизор, - сказала она. - Расскажите, что случилось. Арчибальд Артурович окинул ее откровенно оценивающим взглядом. - Однако, - сказал он. - Вообще-то, у меня масса дел, но отказать гостье.., это просто невозможно. Воспитание, знаете ли, не позволяет. - Вот именно, - поддакнула Лена, глядя мимо него в круглое, ничем не занавешенное окно. Ей были видны только густая крона старой липы и кусочек пронзительно-голубого неба. - В сущности, - начал Арчибальд Артурович, - произошла глупейшая история. На банковский автомобиль, который перевозил предназначавшиеся мне дьньги, кто-то напал. Один инкассатор погиб сразу, а другой - этот самый Федотов или Филатов - перестрелял нападавших и почему-то убежал с места происшествия. А самое удивительное произошло дальше: когда в машину заглянули, мешки были разорваны, а в них вместо денег оказалась резаная бумага. Просто куча резаной бумаги, и никаких денег... - Какая-то чепуха, - ровным голосом произнесла Лена. Это стоило ей огромных усилий, но она справилась с задачей. Сигарета догорела до фильтра и обожгла ей пальцы, заставив сильно вздрогнуть. Лена бросила окурок в пепельницу и сразу же закурила снова. - Вы много курите, - заметил Арчибальд Артурович, с негромким стуком кладя на стол зажигалку. - Но я с вами абсолютно согласен: это действительно какая-то чепуха, и разобраться в ней предстоит вашему супругу, поскольку мешки с бумагой загрузили в автомобиль в одном из подчиненных ему филиалов банка. Именно поэтому я пригласил вас немного погостить у меня: присутствие такой красивой женщины неминуемо отвлекло бы Евгения Дмитриевича от его первоочередной задачи. Вы меня понимаете? - Я вас отлично понимаю, - сказала Лена, думая о своем. - Вы взяли меня в качестве заложницы, не так ли? - Ну, я бы не стал так выражаться, - Арчибальд Артурович усмехнулся и тоже закурил, - но суть вы ухватили верно. - И что будет, если мой муж в ближайшее время не.., не найдет ваши деньги? Лена хотела сказать "не вернет", но в последний момент решила немного изменить формулировку. Для нее в этом деле не было никаких темных мест, хотя она и слышала о нем впервые: деньги, вне всякого сомнения, взял Арцыбашев, и взял совсем не для того, чтобы на следующий день вернуть владельцу. А Филарет... Он еще жив, наверное, но спасти его уже невозможно. Лене хотелось заплакать - по-бабьи, в голос, - но плакать было нельзя. - А вы считаете, что такое возможно? - вкрадчиво спросил Арчибальд Артурович. Занятая своими мыслями, Лена не сразу поняла, что он имеет в виду, но потом спохватилась: ну да, конечно же, он опять про свои деньги... - Откуда мне знать? - равнодушно сказала она. - Я никогда не лезу в дела мужа. Единственное, что я знаю точно, это что он - не волшебник. Если сумма настолько велика, что он не сможет покрыть ее из собственного кармана... - Это вряд ли, - вставил Арчибальд Артурович. - ..Тогда, может быть, и не найдет, - закончила она. - Именно поэтому я хочу знать, что вы намерены предпринять в таком случае. - А вы уверены, что действительно хотите знать? - Арчибальд Артурович на секунду замолчал, прислушиваясь к раздавшемуся где-то в глубине здания глухому шуму, но шум не повторился, и он снова повернул к Лене насмешливое лицо. - Боюсь, что в таком случае мое гостеприимство может показаться вам несколько.., э.., обременительным и даже, я бы сказал, болезненным. Если к вечеру деньги не отыщутся, вас ждет много неприятных минут, уважаемая Елена Павловна. И вас, и вашего супруга. Лена молчала, стиснув зубами фильтр сигареты и глядя прямо перед собой. Ей пришло в голову, что сигарета похожа на тлеющий бикфордов шнур. Еще она подумала, что это было бы отличным выходом из создавшегося положения: голубой дымок, искры, негромкое шипение, а потом - яркая безболезненная вспышка и темнота, в которой уже не будет ни этого лощеного убийцы, ни Арцыбашева с его деньгами, оружием и камином - совсем ничего... Она понимала то, чего никак не мог понять Арчибальд Артурович: Евгений Арцыбашев не расстанется с деньгами, ради которых он так или иначе убил несколько человек и подставил своего школьного друга. Лена была его вещью, но нет такой вещи, которую нельзя было бы заменить, имея достаточно денег. Теперь у Арцыбашева было сколько угодно денег, и он, пожалуй, даже рад будет заменить бывшую в употреблении жену на новенькую, более позднего года выпуска... Она как раз хотела изложить Арчибальду Артуровичу эти неутешительные соображения, когда в глубине дома снова раздался шум, в природе которого на сей раз не приходилось сомневаться: где-то в лабиринте роскошных комнат и запутанных переходов хлестко ударил пистолетный выстрел и сразу вслед за ним прогремела автоматная очередь. Арчибальд Артурович вскочил с неожиданной для его возраста прытью, и Лена увидела то, чего ей не доводилось видеть ни разу в жизни: бездонный зрачок направленного прямо ей в лицо пистолетного дула. Граф взвел большим пальцем сухо щелкнувший курок и негромко сказал: - Сиди тихо, сука. Вякнешь - вышибу мозги. Поняла? Лена кивнула, глядя на пистолет взглядом загипнотизированного кролика. Это было по-настоящему острое ощущение - не страх, а какой-то высший, граничащий с экстазом испуг. Адреналина в крови было столько, что он оказывал обратное воздействие: вместо того чтобы заставить жертву сломя голову бежать от убийцы, он заморозил мышцы, лишив их всякой подвижности. Продолжая держать пистолет направленным в ее сторону, Арчибальд Артурович скользнул к двери, торопливо запер ее на ключ и вернулся к столу. Лена поразилась, увидев его лицо: в нем ничего не осталось от прежней маски светского льва. Теперь перед ней была ощеренная волчья морда, состоявшая из костей, жестких хрящеватых мышц и сухой кожи. Пистолет, казалось, прирос к бледной безволосой ладони, на скулах играли желваки, а большие хрящеватые уши заметно шевелились, ловя звуки усиливавшейся пальбы, которые доносились из коридора. - Однако, Елена Павловна, я вынужден признать свою ошибку, - медленно процедил этот оборотень, не сводя сузившихся глаз с запертой двери. - Ваш супруг оказался вовсе не таким скучным типом, как можно было подумать поначалу. Вы можете гордиться: он к вам неравнодушен... Но не обольщайтесь: у него ничего не получится. Чтобы взять этот дом штурмом, ему понадобилась бы целая армия. Где-то в глубине дома с новой силой вспыхнула пальба. Стреляли так густо, что можно было подумать, будто дом и вправду штурмует армейское подразделение. Арчибальд Артурович нервно облизал губы. Это был признак слабости, и Лена поспешно отвела взгляд: он мог выстрелить в нее просто для того, чтобы доказать свою силу. Стрельба внезапно прекратилась, словно ее выключили. Через несколько секунд в коридоре послышались торопливые шаги, и в дверь забарабанили. Арчибальд Артурович многозначительно повел пистолетом в сторону Лены и навел его на дверь. Лежавший на спусковом крючке палец не дрожал. - Граф! - послышался из-за двери запыхавшийся голос. - Граф, это я. Соленый! - Что там у вас? - спросил Арчибальд Артурович, не делая попытки подойти к дверям и не опуская пистолета. - Какой-то отморозок... Вломился, как танк, замочил Гуся, Семена и Промокашку... - Наглухо? - Хоть сейчас закапывай... - Один? - Один, мать его... - Вы его убрали? Соленый не успел ответить, потому что где-то за его спиной опять вспыхнула стрельба. - Мы его зажали! - орал Соленый, перекрикивая треск автоматных очередей и редкие хлопки пистолетных выстрелов. - Загнали в угол, теперь не уйдет! Посидите здесь, он сюда не прорвется! Я просто хотел узнать: живым его брать или как? - Мочите эту тварь! - приказал Граф. - Да поаккуратнее с картинами... Пидоры мокрожопые, вши лобковые, - пробормотал он, слушая, как топает Соленый. Лена смотрела в окно, кусая губы. Она почти не сомневалась в том, кто стал виновником всего этого шума. В отличие от мужа, она видела Филарета в деле - там, в березовой роще. Она видела шрамы на его сильном, словно вырезанном из камня, теле и знала, что только такое самовлюбленное ничтожество, как Арцыбашев, могло поверить байке о падении с лестницы в пьяном виде - байке, рассказанной невзначай, просто для того, чтобы что-нибудь сказать, когда говорить правду не хочется. Юрий хотел оборвать затянувшуюся связь, но, конечно же, стрельбу в доме Графа устроил именно он - просто потому, что никто другой не пошел бы на это. Вот и все, подумала Лена, не замечая, что плачет медленными тяжелыми слезами. Вот так, Юрка. Каждому книжному мальчику с вычитанными в пухлых романах принципами рано или поздно приходится столкнуться с тем, что жизнь совсем не такова, какой ее видели классики приключенческой литературы. И чем честнее мальчик, тем жестче оказывается столкновение. А жизнь - очень большая и очень твердая штуковина, и если удариться о нее достаточно сильно, можно умереть. А на ее поверхности не останется даже царапины... - Вот так, - бесцветным голосом сказала она, когда стрельба на втором этаже стихла окончательно. - Вот так. Вот... Арчибальд Артурович подошел к ее креслу, взял Лену за плечо и грубо встряхнул. - Кто это был? - заглядывая ей в лицо, спросил он. - Кто это был? Говори, шлюха! - Я не знаю, - безразлично сказала она и дернула плечом, пытаясь освободиться. Рука Графа сжалась, заставив ее вздрогнуть от боли. - Какая разница? - переставая сопротивляться, спросила Лена. - Тогда почему ты плачешь? Кто он? - Правда? Я правда плачу? Надо же... Неважно, кто он. Важно, что его больше нет. - Возможно, ты права. Граф выпустил ее плечо, зачем-то подошел к окну и окинул быстрым внимательным взглядом пустой двор. Теперь, когда он знал, что в дом проник посторонний, ему удалось заметить то, чего он не смог разглядеть раньше: из кустов сирени, что росли вокруг беседки, торчала чья-то нога в белоснежном кроссовке. Граф покивал головой, отвечая собственным мыслям, и вынул из кармана домашней куртки трубку мобильника. Нужно было позвонить Арцыбашеву и сообщить, что его попытка потерпела провал. Разумеется, нужно будет приплюсовать к сумме долга стоимость поврежденных экспонатов коллекции и ремонта мебели и стен, но это могло подождать. Сначала следовало сорвать злость. Он покосился на свою пленницу. На Лене было узкое платье, довольно короткое, высоко открывавшее красивые ноги. Если прострелить одну из этих безупречных лодыжек, агонизирующие женские вопли послужат неплохим звуковым фоном для последующего разговора. Или начать с пальца? Так можно растянуть удовольствие надолго, а воплей будет не меньше, чем если бы он начисто отстрелил ей обе ноги. В коридоре послышались тяжелые, уверенные шаги. Кто-то шел сюда, с грохотом распахивая по дороге все двери подряд. Граф ждал Соленого с докладом, но Соленый ходил совсем не так. И какого дьявола он ищет в пустых комнатах? Неужели этот стрелок-камикадзе ускользнул от охраны и где-то прячется? Граф увидел, что Лена настороженно прислушивается, повернув голову в сторону двери. Лицо ее светилось безумной надеждой, и тут Граф понял, кто идет по коридору. В это было невозможно поверить, так же как и в то, что прикованный наручниками к стальной балке человек может освободиться, разбросать и искалечить вооруженную охрану и невредимым покинуть место своего заточения. Это было чудовищно и напоминало кошмарный сон. Медленно, как во сне. Граф поднял пистолет обеими руками и навел его на дверь. Когда ручка двери дернулась и начала поворачиваться, Арчибальд Артурович тщательно прицелился немного выше и левее замка и трижды быстро нажал на спуск.

Глава 18

Сидя в кустах сирени за беседкой, Юрий озабоченно осмотрел костяшки пальцев на правой руке - ему показалось, что он их оцарапал. На пальцах действительно были свежие ссадины, но были ли они получены только что или явились результатом соприкосновения кулака с костистым лицом майора Разгонова, сказать было трудно. На окровавленный висок Узбека с жужжанием опустилась крупная сине-зеленая муха с красивым металлическим отливом. Юрий снял с головы замызганную фетровую шляпу, вытер ею вспотевший лоб, прогнал муху и зачем-то накрыл шляпой лицо мертвого бандита. Муха сделала несколько стремительных кругов, раздраженно жужжа, и уселась на открытый глаз Пиявки. Юрий рассовал по бездонным карманам купленного у бомжа на Киевском вокзале вонючего плаща отобранное у бандитов оружие и осторожно двинулся к дому в обход беседки и окружавших ее кустов. Граф, судя по всему, не очень любил садоводство, предпочитая ему прелесть запущенных парков, в которых так удобно назначать свидания и хоронить покойников под покровом ночи. Сирень разрослась широко и привольно. Между старыми, искривленными чешуйчатыми стволами вся земля была густо утыкана молодыми побегами, спешившими отвоевать место под солнцем. Эти заросли тянулись почти до самого дома, мало-помалу подбираясь к подножиям исполинских старых лип. Ширина открытого пространства составляла здесь не более трех метров, и Юрий пересек его без каких бы то ни было проблем, подумав мимоходом, что Граф, должно быть, чувствует себя в полной безопасности: в таких джунглях можно спокойно укрыть целый взвод автоматчиков и парочку ротных минометов. С того места, где стоял Юрий, ему был отлично виден парадный вход - семь широких ступеней, глубокий сводчатый портик с двумя стилизованными под глубокую старину фонарями по бокам и в глубине его - высокая застекленная дверь красного дерева, обитая понизу сверкающей красноватой медью. Пока Юрий наблюдал, дверь внезапно открылась, и на крыльцо вышел похожий на борца-тяжеловеса гражданин с жирным стриженым затылком, одетый в кричаще-разноцветный спортивный костюм и кроссовки. Под мышкой он держал тупорылый израильский "узи", казавшийся на фоне его бочкообразной туши совсем игрушечным. Стало ясно, что этот путь закрыт: поднимать шум пока что не хотелось. Значит, нужно было искать другой вход. По крайней мере, наличие вооруженной охраны доказывало, что он на правильном пути. Он бесшумно двинулся вдоль стены, огибая дом по периметру, и вскоре оказался на заднем дворе. Здесь все было организовано иначе: открытые настежь широченные ворота гаража выходили на просторную площадку, покрытую гладким, как черное зеркало, асфальтом. Сходство с зеркалом усиливалось тем, что залитый водой асфальт ослепительно блестел, отражая полуденное солнце. Посреди площадки стоял длинный, как морская яхта, и такой же белоснежный "кадиллак". Полуголая татуированная личность в закатанных до колен спортивных брюках и легкомысленной пляжной шапочке с ярко-красным прозрачным козырьком из целлулоида поливала сверкающий борт "кадиллака" из шланга, напевая какой-то уголовный романс и притопывая в такт босой ногой. Юрий внимательно осмотрелся, не заметил нигде часовых и тихо двинулся вперед. Ему не хотелось нарушать идиллию, и он бесшумно проскользнул за спиной у водителя "кадиллака", нырнув в душную полутьму гаража. Здесь приятно пахло бензином и смазкой, от сложенных в углу зимних покрышек исходил резкий запах разогретой резины. Справа, в глубине гаража, поблескивали лакированными боками два джипа и "мерседес". Юрий завертел головой в поисках двери во внутренние помещения особняка, и тут позади него удивленный голос произнес: - Э, мужик! А ну, стой. Ты откуда тут нарисовался? Юрий остановился, послушно разведя в стороны руки. Сзади зашлепали босые ноги. - Я это... - промямлил он, не оборачиваясь. - На пиво не одолжите? Или бутылочек пустых... Трюк, который сработал не один раз, не подвел его и на этот раз. - Охренел ты, что ли? - спросил водитель Графа, подходя к нему со спины. Настороженность исчезла из его голоса, и теперь в нем слышалось только снисходительное презрение. - Какое пиво? Какие бутылочки, козел? Как ты вообще сюда пролез? А ну, чеши, откуда пришел, пока тебе здесь пулю в брюхо не вкатили.., е-н-ть. Он взял Юрия за шиворот и развернул лицом к себе. Они стояли на краю осмотровой ямы. Юрий коротко ударил его левой в солнечное сплетение, добавил правой по челюсти, и водитель послушно кувыркнулся в яму. Яма значительно уступала по ширине Большому Каньону, и голова водителя с неприятным треском ударилась о металлический уголок, тянувшийся по ее противоположному краю. Тело с шумом упало на дно ямы. Юрий заглянул туда и решил, что человек не может одновременно лежать в такой позе и оставаться живым. Дверь обнаружилась в углу гаража. Юрий открыл ее и оказался в узком коридоре с голыми стенами и единственным стрельчатым окном в торце. Под окном стоял стул с гнутыми ножками и высокой прямой спинкой, а на стуле сидел охранник, держа на коленях громоздкий АКМ с деревянным прикладом. - Привет, - сказал ему Юрий. Охранник вскочил со стула и получил сокрушительный удар в подбородок. Он был крепким парнем, но имел о боксе самое общее представление, потому что послушно уронил автомат и спиной вперед с грохотом и звоном вывалился в окно. Его кроссовки в последний раз мелькнули в оконном проеме, и в следующий миг верхняя половина сломанной оконной рамы с рассыпчатым грохотом свалилась следом. Напротив была еще одна дверь. Юрий подхватил с пола автомат и метнулся в эту дверь. За дверью оказалась лестничная площадка. Справа уходил вверх лестничный марш, слева точно такой же марш спускался вниз, в подвал, а прямо перед Юрием был короткий сводчатый коридорчик, за которым он увидел роскошную прихожую и двоих охранников, которые таращились на него, замерев в странных, позах. Он не стал тратить время на разговоры и бросился вверх по лестнице. Позади него раздались возмущенные крики, а спустя секунду внизу хлопнул пистолетный выстрел, и пуля со щелчком влепилась в штукатурку чуть левее его головы. Юрий обернулся и от бедра выпустил вниз длинную очередь. Один охранник сплясал короткий, но энергичный танец смерти и упал у подножия лестницы, а второй живо юркнул в коридорчик, из которого только что появился. Юрий понял, что охота началась, и пожалел, что у него нет с собой ни одной гранаты. Картины здесь висели даже вдоль лестницы, а на площадке между первым и вторым этажами он заметил огромную фарфоровую вазу, покрытую затейливой тонкой росписью - похоже, китайскую. Гранаты были бы здесь как нельзя кстати. Он взял устье коридорчика на прицел и несколько раз топнул ногами, изображая шаги бегущего вверх по лестнице человека. Охранник клюнул на эту примитивную уловку и выскочил из коридорчика, держа пистолет в вытянутой руке. Юрий срезал его, как в тире, и побежал наверх. С третьего этажа навстречу ему, грохоча по ступенькам, сыпалось сразу трое. Одна из посланных ими пуль расколола-таки стоявшую на площадке китайскую вазу. Юрий остудил их пыл еще одной длинной очередью. Снизу тоже кто-то топал по лестнице, и, взятый в классические клещи, Юрий поневоле бросился в коридор второго этажа. Навстречу ему сверкнула бледная вспышка, пуля вспорола ветхую ткань плаща, чиркнув по левому плечу. Он нырнул под второй выстрел, нажал на спусковой крючок и услышал сухой щелчок упавшего на пустой патронник бойка. Юрий сделал выпад автоматным стволом, как штыком, отступил на шаг и врезал услужливо сложившемуся пополам бандиту по затылку прикладом. На лестнице азартно перекликались преследователи, в конце длинного коридора топотали чьи-то бегущие ноги. Юрий сплюнул на пол, высвобождая из-под плаща короткоствольный автомат, захваченный утром в гараже. Бандиты не спешили, уверенные, что он у них в руках, но это была игра, в которую он умел играть гораздо лучше них. Теперь, когда его обнаружили, ему оставалось лишь идти напролом, и он испытывал от этого странное облегчение: больше ни о чем не надо было думать и волноваться, все отступило на второй план перед простой логикой боя на выживание. Он помнил, что пришел сюда за Аленой, но это было единственное, о чем он позволял себе беспокоиться. Остальное перестало существовать, заслоненное этим узким светлым коридором с темными пластинами дверей по обеим его сторонам. Юрий прижался спиной к стене, держа в правой руке автомат, а в левой "кольт" Узбека. Противник появился одновременно с двух сторон, и старший лейтенант Филатов открыл огонь. Со стороны это было похоже на взрыв, и бандиты, не привыкшие встречать такой массированный отпор со стороны одного человека, отступили, оставив в коридоре два мертвых тела. Еще один боевик поспешно уполз за угол коридора, волоча за собой простреленную ногу и оставляя на блестящем паркете широкий красный след. Судя по цвету и ширине кровавой полосы, пуля перебила бедренную артерию. Юрий сомневался, что у кого-нибудь в этом доме в ближайшее время дойдут руки до того, чтобы наложить ему жгут, а это означало, что парень истечет кровью и умрет. Не теряя времени, он плечом открыл одну из выходивших в коридор дверей и оказался в помещении, напоминавшем библиотеку. Юрий не был ни большим специалистом в области книжных раритетов, ни фанатиком-библиофилом, но даже на первый взгляд было видно, что здесь собраны бесценные сокровища. Меньше всего ему хотелось бы принять бой в этой комнате, да он и не собирался этого делать. Окно, к счастью, открылось легко. Не раздумывая, Юрий выпрыгнул в него и приземлился почти там же, откуда начал свой штурм, - в нескольких метрах от парадного входа. Держа автомат наготове, он потянул на себя дверь красного дерева и оказался в пустом, роскошно обставленном вестибюле. Прямо перед ним была широкая парадная лестница, которую никто не охранял. - Козлы, - сказал он и в три огромных прыжка взлетел на площадку между первым и вторым этажами. Здесь он остановился и разведал дорогу, но на площадке второго этажа тоже никого не было, кроме того самого раненого, который уполз за поворот коридора. Бедняга лежал у стены, закатив глаза, казавшиеся неестественно огромными на разом осунувшемся и побледневшем лице, и из-под него по гладкому полу расползалась большая ярко-алая лужа. - Козлы, - повторил Юрий, перешагивая через нее. Раненый открыл глаза и шевельнул губами, но тут же бессильно уронил голову. Юрий выглянул в коридор и увидел крадущихся вдоль стены бандитов. Их внимание было сосредоточено на приоткрытой двери библиотеки. Здесь, в коридоре, их было двое, и еще двое или трое наверняка подходили со стороны той лестницы, что вела в гараж. "Четыре или пять человек, - подумал Юрий. - Семечки". Он шагнул в коридор, поднял автомат на уровень глаз, прицелился и в две коротких очереди срезал тех двоих, что стояли к нему спиной. Из-за угла коридора послышались крики и топот. Юрий отбросил автомат с опустевшим магазином и стал ждать, держа в каждой руке по пистолету. Через несколько секунд он дождался. Бандитов было не двое и даже не трое, а четверо. Они ударили вдоль коридора в четыре ствола, и Юрию пришлось поспешно отступить, чтобы не быть изрешеченным пулями. Прежде чем он скрылся за ведущей на лестницу дверью, еще один бандит распластался на полу коридора, выронив автомат. Пятясь вверх по лестнице, он ненароком наступил на непомерно длинную полу плаща и покачнулся, на секунду потеряв равновесие. Эта секунда спасла ему жизнь - выпущенная Соленым пуля прошла мимо, пробив аккуратную круглую дырку в полотне голландского пейзажа. Дырка пришлась на сантиметр правее нарисованного на холсте закатного солнца, придав картине странный сюрреалистический вид. Юрий быстро обернулся. Они с Соленым выстрелили одновременно. В рваном плаще Филатова появилась еще одна прореха, а Соленый тряпичной куклой покатился по ступенькам. Юрий бросил в лестничный пролет ставший бесполезным "кольт" и вытащил изпод плаща свой последний козырь - тяжелый длинноносый "маузер". В обойме трофейного "ТТ" оставалось еще четыре патрона, и десяток остроносых смертей дожидался своего часа в "маузере". Бандиты не спешили, и Юрий воспользовался заминкой, чтобы сбросить надоевший плащ - теперь, когда не нужно было прятать под ним целый арсенал, вонючая тряпка только мешала, стесняя движения. Он быстро поднялся еще на несколько ступенек, держа дверь под прицелом. В дверном проеме мелькнула быстрая тень, Юрий выстрелил из "ТТ" и сразу понял, что промахнулся. Он взял немного правее, направив ствол пистолета на середину дверного проема, и сделал еще один осторожный шаг назад. Охранник выпрыгнул из дверей, боком упал на пол и, скользя по гладкому кафелю, выпустил в Юрия половину обоймы. Стена слева от Филатова вспенилась известковой пылью, во все стороны полетели куски штукатурки, на ступеньки, звеня разбитым стеклом, упал сбитый эстамп. Что-то сильно ударило Юрия по ноге чуть выше колена. Ощущение было, как от удара железным ломом. Юрий почувствовал, что падает, стены сдвинулись и косо пошли вверх, и секунду спустя каменные ступеньки больно ударили его по спине. Лежать оказалось неожиданно удобно. Локти уперлись в ступеньку, затылок лег на что-то мягкое. Юрий не сразу понял, что под головой у него не подушка, а нога убитого охранника. Это открытие оставило его равнодушным - сейчас было не до брезгливости. Он поднял оба пистолета и одновременно спустил курки. Шустрый охранник, умудрившийся его подстрелить, уже начал подниматься на ноги. Это была ошибка: ему следовало сначала стрелять, а уж потом затевать свою возню. Пуля из "ТТ" ударила его в плечо, опрокинув навзничь. Падая, он получил вторую пулю, которая раздробила его левую скулу. Еще один охранник выскочил на площадку и упал, накрыв собой тело товарища. Его автомат, дребезжа по ступенькам, скатился по лестнице вниз. Внезапно стало очень тихо, и в этой тишине Юрий хорошо расслышал топот убегающих по коридору ног. Спустя какое-то время на первом этаже гулко ахнула входная дверь, и снова наступила тишина. Для верности Юрий выждал еще несколько секунд. В доме было тихо, и он осторожно положил оба пистолета на ступеньки. Ждать дольше он просто не мог: в голове и без того начинало мутиться от потери крови. Он наспех осмотрел ногу. Кость, слава Богу, была цела, и артерия осталась неповрежденной. Пуля прошла навылет, расслоив мышцы. Он вытащил из джинсов ремень и туго перетянул бедро чуть выше раны. Позже, когда будет время, он займется раной вплотную. Он встал, придерживаясь за исклеванную пулями стену, подобрал "маузер", перешагнул через тело Соленого и захромал по лестнице вверх. Ему не у кого было спросить, где содержат Лену, но Разгонов говорил, что условия ее заключения вполне комфортные. Это позволяло более или менее исключить подвал. Тот тип, что напал на Юрия с тыла, шел сверху, с третьего этажа, и можно было предположить, что нужное Юрию помещение находится там. Так или иначе, осмотр нужно было откуда-то начинать. Юрий поднялся наверх и двинулся по длинному изломанному коридору, заглядывая во все двери. Дверей было не так уж много, и находившиеся за ними просторные, роскошно обставленные комнаты были пусты. Впереди показался тупик, а в нем - еще одна, последняя верь. Юрий вдруг почувствовал, что это та самая дверь, которую он ищет. Для такой уверенности не было никаких оснований, но интуиция редко подводила Юрия. В любом случае, прислушавшись к ней, он ничего не терял, а проигнорировав тихий шепоток подсознания, мог потерять все. Он подошел к двери, даже не пытаясь ступать тихо, прижался спиной к стене справа от косяка и осторожно подергал ручку. В ответ за дверью трижды громыхнуло, и в гладкой темной поверхности дверного полотна одна за другой появились пробоины, через которые в полутемный коридор ударили три похожих на золотистые клинки солнечных луча.

***
После первого выстрела Графа Лена вздрогнула и зажмурилась. Измочаленные, натянутые до предела нервы были не в состоянии вынести резкий шум, производимый палящим над самым ухом пистолетом. Она зажала руками уши, но это не помогло, и ей пришлось еще дважды вздрогнуть, прежде чем в комнате стало тихо. Она открыла глаза и посмотрела на пробитую в трех местах дверь, ожидая услышать за ней тяжелый шум падения, а то и предсмертный стон. Вместо всего этого в дверь негромко, вежливо постучали. В ответ Граф снова выстрелил, и обозначенная пулевыми пробоинами геометрическая фигура превратилась из треугольника в косой четырехугольник. Она заставила себя перевести взгляд на Графа и снова вздрогнула: он был страшен. Ей невольно вспомнился фильм о Дракуле: перемены, происходившие с лицом Арчибальда Артуровича, были сродни тем, что на видела на экране. Но главная перемена заключалась вовсе не в зверином оскале ироничного рта и не в том, что седеющая благообразная шевелюра Арчибальда Артуровича растрепалась, предательски обнажив проклюнувшуюся на темени плешь. Сквозь сдержанную ярость готового к смертельному прыжку хищника, как сквозь грязное стекло, Лена отчетливо видела, что Граф напуган - возможно, впервые за многие годы, а может быть, и за всю жизнь. Честно говоря, ей и самой было страшно, потому что то, что сделал Юрий, не укладывалось в голове. Воображение против ее воли рисовало Лене стоящий за дверью изрешеченный пулями, истекающий кровью, держащийся только на стальной воле полутруп, который рухнет в комнату, как только дверь откроется, и умрет прямо на пороге. За дверью грохнул выстрел, в замке что-то звякнуло, и его сердцевина заметно подалась назад, почти выпав из гнезда. Граф грязно выругался и выпустил в дверь еще три пули. Похоже было, что он утратил контроль над собой, и Лена очень боялась, что следующая пуля достанется ей. Теперь в дверной филенке не хватало довольно приличного куска. По краям неровного отверстия торчали острые щепки. Потом в отверстии что-то мелькнуло, Граф опять выстрелил, взяв левее и выше дыры. Лена поняла, что он стреляет на упреждение, и снова замерла в ожидании шума падающего тела, но вместо этого в дверь с треском ударили ногой, и она распахнулась, с силой отскочив к стене. Изза дверного косяка на мгновение показалась чья-то голова и часть плеча. Граф выстрелил, и голова исчезла. В наступившей тишине по полу со звоном покатилась выброшенная отсечкой-отражателем медная гильза и остановилась, ударившись о ножку кресла. - Бросай оружие, старый козел, - послышалось из коридора. Арчибальд Артурович шагнул к креслу, в котором сидела Лена, грубо рванул ее за шиворот, заставив подняться на ноги, и заслонился ею, как щитом. - Только сунься, сопляк, - сказал он, - и мозги этой бабы полетят тебе прямо в морду. Глядя по телевизору на подобные сцены, Лена каждый раз думала, что, окажись она на месте жертвы, с ней немедленно случится обморок. На деле, однако, ничего подобного не произошло. Ей было страшно, но вместе со страхом росло бешенство. Да как он смеет?! Обтянутое шершавой тканью пиджака костлявое предплечье Арчибальда Артуровича больно давило ей на горло, горячий ствол пистолета жег кожу за правым ухом, и от него остро разило пороховой гарью. Этот запах странно контрастировал с сильным ароматом дорогой туалетной воды, исходившим от одежды Графа. Руки у нее были свободны, да и ноги тоже, и она лихорадочно пыталась придумать способ воспользоваться этой свободой. Крутые героини телебоевиков знали множество таких способов, но Лена в одночасье забыла их все. Выбить у старого бандита пистолет? Ударить его в пах ребром ладони? Лягнуть каблуком? Теплый от недавних выстрелов пистолетный ствол, упиравшийся в выемку между концом челюсти и шеей как раз под правым ухом, недвусмысленно намекал, что от экспериментов лучше воздержаться. - Пусти.., горло.., больно, - с трудом просипела она. - Молчи, сука, - ответил Граф, - не до тебя. Его рука сильнее надавила на гортань. Лена даже обрадовалась: еще немного, и она действительно отключится, и не от страха, а от обыкновенного недостатка кислорода, и тогда ей будет наплевать, что с ней делают и в какую именно сторону полетят ее мозги. Она вцепилась обеими руками в предплечье Графа, хрипя и задыхаясь, и он немного ослабил хватку, в то же время сильнее прижав к ее коже ствол пистолета. - Ну, - сказал он, - что же ты, герой? Так и будешь прятаться? Лена не поверила своим глазам: Юрий вдруг бесшумно шагнул из укрытия и остановился на пороге. Тяжелый "маузер" смотрел в пол. Несколько секунд Юрий разглядывал Лену и Графа, потом зачем-то пошарил глазами по полу, словно искал оброненную пуговицу, и наконец устало сказал: - Все то же солнце ходит надо мной, но и оно не блещет новизной... Отпусти ее, фуфлыжник, пока я тебе ноги не повыдергивал. - Отойди от двери, - напряженным голосом скомандовал Граф. - Мы с Еленой Павловной уходим. - Никуда вы не уходите, - не двигаясь с места, сказал Юрий. - Я ее с тобой не отпущу, даже если она сама будет проситься. И учти: попробуешь спустить курок - тебе не жить. Это я тебе твердо гарантирую. Слово офицера. - Ах, офицера! - Граф рассмеялся сухим скрипучим смехом. - Ты уже покойник, - сказал он, перестав смеяться. - У тебя еще есть шанс спастись, если ты сейчас бросишь свою пушку и как следует попросишь прощения. Я дам тебе шанс оправдаться. Вернешь мне мои деньги - будешь жить. И она тоже, раз тебя это так волнует. Ну что, договорились? - Да что с тобой разговаривать, если ты считать не умеешь? - пренебрежительно сказал Юрий и двинулся вперед. - Стоять!!! - закричал Граф, рефлекторным движением так стиснув Лене горло, что та чуть не задохнулась. - Стою, стою, - лениво ответил Юрий, продолжая неторопливо идти вперед. Страшный "маузер" в его руке начал понемногу подниматься. Лена поняла, что сейчас произойдет, и попыталась крикнуть, но крик застрял в передавленном горле, и она смогла издать лишь полузадушенный хрип. Ей вдруг стало совершенно ясно, что Филатов так же безумен, как и Граф, и ему сейчас наплевать на нее, Лену Арцыбашеву. Он видит только врага и не остановится ни перед чем в своем стремлении стереть его с лица земли. Перед Леной был тупой робот, запрограммированный на убийство, и еще один такой же робот стоял у нее за спиной, готовый спустить курок и отнять последнее, что у нее осталось, - жизнь... Лена отчаянно рванулась, наугад ударив Графа локтем, и попыталась вцепиться зубами в сжимавшее ее горло предплечье. Рука Графа напряглась, на мгновение приобретя твердость титанового сплава, нацеленный ему в солнечное сплетение локоть безобидно скользнул по ребрам, и почти одновременно с этим Арчибальд Артурович спустил курок своего пистолета. Выстрела Лена не услышала. Боли тоже не было. Раздался отчетливый сухой щелчок, и сразу вслед за ним - еще один. Лена услышала невнятный возглас, открыла глаза, увидела все ту же комнату и то же осунувшееся от усталости лицо на фоне дверного проема и с удивлением поняла, что все еще жива. - Болван, - сказал Юрий. - Восемь в обойме, один в стволе, всего получается девять. Я ведь тебя предупреждал. Ну?! Лена наконец осознала, что происходит, и поверила в то, что все еще жива. Более того, теперь она точно знала, что не умрет - не здесь, не сейчас и не от руки этого старого мерзавца. Все вдруг сделалось просто и понятно, совсем как там, в березовой роще. Ни о чем больше не думая и ни в чем не сомневаясь, она вывернула голову влево так, что хрустнули шейные позвонки, и все-таки вцепилась зубами в руку Графа чуть пониже локтя. Одновременно ее острый каблук с силой обрушился на носок его лакированного ботинка, а ребро ладони со снайперской точностью ударило Арчибальда Артуровича в промежность. Граф с проклятием отшвырнул ее в сторону, бросил пистолет в Юрия и почти неуловимым движением выхватил откуда-то пружинный нож. В свое время он мастерски владел этим оружием, и немало дураков, считавших, что пистолет в руке дает им неоспоримое преимущество, поплатились жизнью за свои заблуждения. Рука Графа, не забывшая ничего, качнулась вперед, готовясь послать двенадцать сантиметров тускло сверкающей стали в короткий смертельный полет, но старый "маузер" глухо рявкнул, выбросив сноп бледного огня, и коронный бросок Графа так и не состоялся. Пуля ударила Арчибальда Артуровича в грудь, заставив выронить нож и сделать шаг назад. Выстрелы грохотали один за другим, пока в "маузере" не кончились патроны. Некоторые пули прошли навылет, и одна из них выбила стекло в огромном, похожем на корабельный иллюминатор круглом окне. Стекло рухнуло вниз с оглушительным рассыпчатым звоном. Часть осколков, задевая стену и отскакивая от ее неровностей, упали наружу, усеяв дорожку перед крыльцом сверкающими блестками, а остальные остались внутри, осыпав лежавший под окном труп хозяина особняка стеклянным дождем. Юрий не спеша выбросил из "маузера" пустую обойму и со щелчком загнал на место новую. В комнате синеватыми прядями плавал пороховой дым, на полу поблескивала россыпь стреляных гильз. Юрий шагнул к лежавшей на полу у стены Лене и вдруг с негромким стоном присел на подлокотник кресла. Только теперь Лена заметила импровизированный жгут на его левом бедре и намокшую от крови штанину голубых джинсов. Она с трудом поднялась на ноги и бросилась к нему. - Ты ранен? - Укусила пчелка собачку, - с вымученной улыбкой процитировал он детскую песенку, - за больное место, за пятку... Лена хотела рассмеяться, но всхлипнула. - Отставить, - сказал Юрий. - Что это ты выдумала? Давай-ка отсюда выбираться, пока есть возможность. Ты в порядке? - Если это можно так назвать, - честно ответила Лена и помогла ему подняться. От него исходил тяжелый запах пота, пороховой гари и какой-то непонятной гнили, словно он ночевал в бачке для пищевых отходов, и сквозь все эти ароматы пробивался неистребимый запах одеколона "Русский лес". Не удержавшись, Лена недовольно потянула носом. - Да, - сказал Юрий, - запашок от меня, наверное, еще тот. - Запашок как запашок, - ответила она и снова непроизвольно всхлипнула, - вот только твой одеколон... Юрий рассмеялся сухим каркающим смехом. Они уже спускались по лестнице, и Лена вдруг остановилась, глядя вперед расширенными от ужаса глазами. - Ну, что такое? - спросил Юрий. - Надо идти, Алена. Просто перешагивай через них и иди. Если очень противно, можешь зажмуриться. Я скажу, когда надо будет поднять ногу повыше. - Я... Ты пришел сюда один? - Как перст. - Зачем? - Странный вопрос. - Они уже миновали завал из мертвых тел и начали спускаться на первый этаж. - Не мог же я оставить тебя здесь! Лена снова остановилась. - Что теперь? - спросил Юрий, на всякий случай поглядывая вниз через перила. - В чем дело? - Филарет, - сказала она, глядя прямо ему в лицо огромными сухими глазами, - ты дурак. - Пошли, умная, - коротко ответил он и, отвернувшись от нее, захромал вниз, тяжело опираясь о перила.

Глава 19

Змей никогда не загадывал наперед больше, чем на один день, и считал, что это единственно верный способ прожить если не долго, то счастливо и беззаботно. Точно так же он относился и к прошлому: то, что было, уже мертво, и место ему в лучшем случае под обложкой фотоальбома. Если те, с кем он еще вчера штурмовал банковский броневик, рассчитывая сорвать фантастический куш, были настолько неосмотрительны, чтобы дать себя убить, туда им и дорога. Змей был молод, здоров, неглуп, обладал неплохой реакцией, стрелял без промаха и не собирался подставлять кому бы то ни было спину. Теперь он стал волком-одиночкой: все, кто., знал, где его искать, отправились парить землю, а банкира он не боялся. "Митрич" был у него в руках, потому что только Змей мог помочь ему в его отчаянном положении. Только под прикрытием его безотказного ствола банкир мог довести задуманное до конца и при этом сохранить в целости и сохранности свою нежную банкирскую задницу. Конечно, держать в руках такую скользкую ядовитую змею, как Арцыбашев, - дело тонкое и небезопасное. Змей отдавал себе в этом отчет и с той минуты, как вышел из квартиры банкира накануне вечером, смотрел по сторонам с удвоенным вниманием. Он не расставался с мобильником, ожидая звонка: инкассатор мог возникнуть на горизонте в любой момент, и тут интересы Змея полностью совпадали с интересами Арцыбашева. Жизнь тем не менее шла своим чередом. Змей переночевал в своей квартире - не в той, которая служила ему постоянным местом обитания, а в той, которую он полгода назад приобрел на всякий пожарный случай через подставное лицо. Квартира была расположена у черта на рогах, в Бескудникове, и представляла собой самую настоящую нору, годную разве что для того, чтобы провести там несколько ночей, скрываясь от тех, кто слишком горячо желал с ним повидаться. Такое случалось редко, и потому обстановка здесь была самая что ни на есть спартанская: скрипучая древняя тахта, в которой только по счастливой случайности не завелись клопы, древний кухонный стол с изрезанной пластиковой крышкой, пара-тройка табуретов, скудный набор посуды и двухстворчатый платяной шкаф, наверняка помнивший годы послевоенного восстановления народного хозяйства. В шкафу, как правило, было пусто. Иногда Змей хранил там оружие - дом был панельный, и устроить настоящий тайник в бетонной норе, похожей на внутренность нескольких составленных вместе обувных коробок, было практически невозможно. Здесь не было даже полов в привычном понимании этого слова: находчивые строители положили линолеум прямо на бетон. Впрочем, сейчас в шкафу было пусто. Предусмотрительный Змей никогда не ночевал в одном помещении со своим арсеналом во избежание досадных случайностей наподобие милицейских проверок. Змей валялся на тахте, курил, смотрел в потолок и слушал, как у соседей сверху работает телевизор. Передавали выпуск новостей. Голос дикторши слышался громко, но недостаточно четко, и разобрать, о чем она говорит, можно было с пятого на десятое. Речь вроде бы опять шла о нападении на броневик: Змей расслышал слова "перестрелка" и "долларов". Он выпустил в потолок толстую струю дыма и скорчил невидимой дикторше рожу. Безделье не угнетало Змея: он никак не мог отделаться от приобретенной в армии привычки ценить каждую минуту покоя на вес золота. Он мог бы пролежать на тахте и сутки, и трое, вставая только для того, чтобы поесть или сходить в туалет. Мысли его при этом текли неторопливо и плавно, подолгу застревая на одном месте. В такие минуты ему даже начинало казаться, что жизненные процессы в его теле тоже замедляются, наподобие того, как это происходит у спящей на дне замерзшего пруда лягушки. В данный момент Змей развлекал себя тем, что воображал, как влепит пулю в инкассатора. Ему так и не удалось увидеть своего противника хотя бы издали, но он не сомневался, что это румяный пузан лет сорока или сорока пяти, обожающий закусывать водку огромными ломтями сала с мясными прослойками и имеющий в голове не больше одной извилины. - Собаке - собачья смерть, - вслух сказал Змей, отвечая собственным мыслям. Он написал эти слова в воздухе дымящимся кончиком сигареты и с интересом наблюдал, как тают в воздухе синеватые завитки дыма. Дым был немного похож на тот, что вьется над стволом винтовки после выстрела, и Змей опять представил, как взовьется дымок и остроконечная винтовочная пуля прошьет похожее на туго набитый мешок тело инкассатора. Пять тысяч - это, конечно, не деньги за такую работу, но надо быть наивным, как первоклассница, чтобы думать, будто Змей на этом остановится. У Арцыбашева большое вымя, и его можно доить до бесконечности. Надо только шлепнуть инкассатора. Змей подоткнул под спину скомканную подушку и принял полу сидячее положение. На полу рядом с тахтой стояли бутылка водки и чайная чашка с отбитой ручкой. Он плеснул из бутылки в чашку и стал пить медленными экономными глотками, словно в чашке и впрямь был горячий чай. Эту привычку он тоже приобрел в армии - водки там хватало не всегда, в то время как недостатка в желающих никогда не было. Прихлебывая обжигающую дрянь по чуть-чуть, можно было растянуть удовольствие, а кроме того, для достижения желаемого эффекта требовалось гораздо меньшее количество горючего. В чашке оставалось еще на пару хороших глотков, когда лежавший на полу рядом с бутылкой телефон издал мелодичную трель. Змей не спеша поставил чашку на пол, двигаясь с замедленной грацией полусонной от холода ящерицы, и взял трубку. - Да, - невнятно сказал он, затягиваясь сигаретой. Трубка принялась тараторить. Губы Змея медленно искривились в пренебрежительной улыбке: его собеседник наложил в штаны с перепугу, что делало общение с ним особенно приятным. Дослушав до конца, он небрежно кивнул, снова затянулся сигаретой и сказал, обдавая трубку густыми клубами дыма: - Хорошо, хорошо. Я все понял. Еду. Да, уже еду. Дав отбой, он бросил телефон на тахту и вскочил. От его ленивой медлительности не осталось и следа. Сборы были недолгими: сорвав с гвоздя в прихожей джинсовую куртку, он накинул ее на плечи, сунул в один карман ключ от машины, в другой - "ругер" двадцать второго калибра, бывший такой же неотъемлемой деталью его туалета, как носовой платок, пересчитал оставшиеся в пачке сигареты, вогнал пробку в горлышко водочной бутылки и вышел из квартиры. Десять минут ушло у него на то, чтобы добраться до платной стоянки, где скучал, поджидая хозяина, белый "порше-911", и еще десять минут занял переход от места, где он припарковался, до дома Арцыбашева. Между этими двумя пешими прогулками уместилось полчаса аккуратной, с соблюдением всех правил езды по забитым транспортом магистралям Москвы, так что через пятьдесят с небольшим минут после того, как в его норе прозвучал телефонный звонок, Змей уже переступил порог квартиры Арцыбашева. Хозяин открыл ему дверь, прижимая к уху трубку радиотелефона, и жестом предложил войти. Змей переступил порог, сжимая в кармане куртки удобно изогнутую рукоятку "ругера" и настороженно озираясь: партнерство партнерством, а с шантажистами во все времена поступали одинаково. Если бы Арцыбашев захотел тихо пришить зарвавшегося киллера, в этом не было бы ровным счетом ничего удивительного. Змей даже не стал бы осуждать его за подобное намерение: на месте Арцыбашева он поступил бы именно так. Он вошел в гостиную, краем уха прислушиваясь к телефонному разговору, и без приглашения повалился в удобное кожаное кресло. На стеклянном столике, как всегда, стояла квадратная бутылка, но пить Змей не стал: ему предстояла работа. Он так и не услышал ничего интересного: заперев за ним дверь, Арцыбашев сказал: "Хорошо" - и дал отбой. Через секунду он появился в гостиной, задумчиво играя антенной радиотелефона и покусывая нижнюю губу. Брови его шевелились, как две мохнатые гусеницы, совершая сложные движения вверх-вниз и заставляя высокий лоб то собираться горизонтальными морщинами, то снова разглаживаться. - Ты напрасно сел, - сказал он, рассеянно кладя трубку на каминную полку. - Сидеть некогда, Змей. - Что так? - лениво спросил Змей, еще больше разваливаясь в кресле и закидывая ногу на ногу. - Он едет сюда, - сказал Арцыбашев. - Другого случая может не представиться. Я понимаю, что все происходит второпях, но обстоятельства таковы, что ждать нам с тобой нечего, кроме неприятностей. - С такой организацией дела - да, - согласился Змей. - Что вы торопитесь, как голый на бабу? Подготовимся, вычислим этого фраера, а потом - щелк, и нету... - Щелк! - передразнил его Арцыбашев. - Один раз ты его уже щелкнул. Хочешь еще попробовать? И учти: я знаю, ты намерен получить с меня больше, чем пять тысяч. Так вот, если ты не уберешь этого гада прямо сейчас, ты можешь вообще ничего не получить. - Пугаете? - Змей ухмыльнулся. - Я бы не советовал.., фокусничать. - Какие фокусы, кретин! Просто получить свои деньги тебе будет не с кого. Боюсь, что теперь он много знает и наверняка захочет узнать еще больше. В общем, так. Видишь дом напротив? Тебе надо выбрать позицию где-то там - на чердаке, а может быть, в одной из квартир. Я постараюсь вывести его на балкон, и тогда... - Выбрать позицию, - недовольно проворчал Змей и встал. - А стрелять через улицу я буду из рогатки? - Момент, - сказал Арцыбашев. Он вышел из гостиной и через несколько секунд вернулся, неся какой-то длинный сверток. - Вот, - он протянул сверток Змею и зачем-то отступил на шаг. Змей откинул край мешковины и удивленно хмыкнул. - Да, - сказал он, - это несколько меняет дело. Она исправна? - Вчера пользовался, - ответил Арцыбашев и твердо взглянул ему в лицо. - А вот это мне нравится, - сказал Змей, снова заворачивая мешковину и беря сверток на плечо, как пику. - Люблю откровенность. - Я тоже, - провожая его до дверей, сказал Арцыбашев, - но в меру. Змей быстрым шагом пересек улицу, нырнул в подворотню и вошел в подъезд дома, расположенного напротив резиденции Арцыбашева. Он торопился, и отсутствие домофона на двери подъезда очень его обрадовало. Лифта здесь, правда, тоже не оказалось, но на здоровье Змей не жаловался. Шагая через две ступеньки, он поднялся на верхний этаж, почти не запыхавшись по дороге. Остановившись на площадке, он окинул критическим взором ведущую на чердак железную лестницу и обитый жестью люк, створки которого были заперты на огромный висячий замок. Покойный Валек, перстень которого красовался на пальце у Змея, открывал такие замки за двенадцать секунд с помощью обыкновенного гвоздя, но сам Змей как-то не удосужился освоить эту полезную премудрость. Он думал, что, повозившись, сумеет совладать с этим простеньким механизмом, но возиться было некогда. Змей подергал себя за кончик длинного острого носа, пожевал насмешливыми губами, что-то прикидывая, и позвонил в дверь квартиры по правую руку от себя. По его расчетам, квартира была расположена окно в окно с квартирой Арцыбашева и представляла собой гораздо более удобную огневую позицию, чем чердак или крыша. Оставался открытым только один вопрос: как туда проникнуть и как быть с жильцами, если они окажутся дома? Прислушиваясь к тому, как заливается за дверью звонок, Змей испытал приступ раздражения, направленного против Арцыбашева. Это задание здорово напоминало ему какую-то сумасшедшую игру без правил, и он с тоской подумал о тех грядущих временах, когда приобретет такую известность, что сможет сам выбирать себе клиентов. За дверью было тихо, и Змей мысленно проклял все на свете. "Ну и что, спрашивается, я теперь должен делать? - со злостью подумал он. - Вскрывать замок пальцем или стрелять в него из "ругера"? Черт знает что!" Он наудачу позвонил в обе соседние квартиры и даже не удивился, когда ему никто не открыл. Был разгар рабочего дня, и даже старушки-пенсионерки, если такие здесь водились, наверняка грели свои кости на скамейке в расположенном неподалеку сквере, ловя последние теплые деньки уходящего лета. Змей позвонил во все три двери еще раз и с минуту постоял, настороженно прислушиваясь. На площадке было тихо как в гробу, сюда не долетал даже шум с улицы. "Умели строить, сволочи", - подумал Змей, отступил на шаг и сильно ударил по двери ногой, целясь в замок. Дверь с громким треском распахнулась настежь, отколовшаяся от косяка длинная щепка пролетела через всю прихожую, отскочила от стены и завертелась на полу как волчок. Змей замер, прислушиваясь и стискивая вспотевшей ладонью рукоятку револьвера, но в подъезде по-прежнему царила тишина. Он шагнул в квартиру и бесшумно прикрыл за собой дверь, подумав между делом, что при такой толщине стен можно было бы поставить более или менее приличные двери взамен той фикции, через которую он только что прошел. В полутемной прихожей он сильно ушиб палец на ноге, сослепу налетев на стоявшие посреди дороги полуторапудовые гири. Зашипев от боли, он подумал, как это удачно, что хозяина нет дома, - на возню с обозленным спортсменом у него не было времени. Слегка прихрамывая, он прошагал в большую комнату и осторожно отодвинул занавеску на балконной двери. Его расчет оказался верным: прямо напротив виднелся этот чертов полигон, который Арцыбашев называл своим балконом. На таком балконе мог бы заниматься строевой подготовкой взвод мотострелков, а вместо этого там стоял дачный столик и пара легких кресел, чтобы банкир Арцыбашев с супругой могли сидеть, прихлебывая чай и сплевывая косточки из вишневого варенья на головы прохожим. Балконная дверь в квартире Арцыбашева была открыта настежь, и отсюда можно было видеть часть гостиной и даже угол стеклянного столика со стоявшей на нем квадратной бутылкой. Змей непроизвольно сглотнул набежавшую слюну и удовлетворенно кивнул: огневая позиция была такой, что лучше не придумаешь. Он открыл балконную дверь, поставил перед ней стул и уселся, положив на колени свой сверток. Легкая прозрачная занавеска скрывала его от посторонних взглядов. Разворачивая мешковину, Змей заметил, как Арцыбашев зачем-то выглянул на балкон, но тут же, словно спохватившись, юркнул обратно и больше не показывался. Бритоголовый снайпер ухмыльнулся: Митрич явно побаивался того оружия, которое сам дал ему в руки. Мешковина соскользнула на пол, открыв взгляду армейскую снайперскую винтовку с оптическим прицелом и длинным глушителем. Змей любовно провел ладонью по лоснящемуся вороненому стволу. Вид этой смерто-убойной штуковины будил приятные воспоминания. В жизни Змея был один день, когда он познал что-то вроде настоящего триумфа. Он тогда в одиночку выследил, переиграл и расстрелял три знаменитые чеченские "тройки", каждая из которых состояла из снайпера, пулеметчика и гранатометчика. Помнится, его даже представили к ордену, но наградной лист, как и следовало ожидать, затерялся где-то по дороге. Вспомнив об этом, Змей поморщился: конечно, орден - всего лишь побрякушка наподобие собачьей медали, но генералы-то получали и получают свои награды без задержек, а Змею объявили благодарность перед строем, и все дела... В который уже раз Змей подумал, что стрелял не в тех, и дал себе слово исправить ошибку, если бородатые чеченские душманы опять затеют заварушку. Одним плавным движением вскинув винтовку к плечу, он на пробу прицелился в открытую балконную дверь арцыбашевской квартиры. Перекрестие медленно ползло по стенам и мебели, на секунду замерло на квадратной бутылке и пошло дальше. Арцыбашев был прав, не желая попадаться Змею на глаза: пожалуй, искушение было бы чересчур велико. Ветер играл полупрозрачной занавеской, то вталкивая ее в комнату и заставляя развеваться наподобие белого флага, то вытягивая наружу с ловкостью бомжа, решившего умыкнуть простыню с бельевой веревки. Змей проверил магазин винтовки, передернул затвор и аккуратно положил оружие на пол возле стула. Спохватившись, он вынул из кармана куртки телефон и позвонил Арцыбашеву. - Как дела, Митрич? - весело сказал он. - Ты ждешь, Лизавета, от друга привета? - Какая я тебе Лизавета? - отрывисто огрызнулся Арцыбашев. - Ты где? - В Караганде, - ответил Змей. - Сижу, разглядываю твой балкон. Хочешь - выйди, я тебе ручкой помашу. - А, - сказал Арцыбашев, - ясно. А этот где... культурист? - Какой культурист? - не понял Змей, но тут же спохватился, вспомнив про гири в прихожей. - А, этот... А хрен его знает! Нет его, и ладно. В общем, докладываю: позицию занял, жду в полной боевой готовности. Между прочим, попасть сюда было непросто, так что с тебя причитается. - Ладно, - буркнул Арцыбашев. - Ты, главное, дело сделай, а все, что с меня причитается, я заплачу сполна. - Ловлю на слове, - сказал Змей и дал отбой. Убирая трубку обратно в карман, он насторожился: ему показалось, что в прихожей скрипнула половица. Он вслушивался в тишину до звона в ушах, но больше ничего не услышал. "Показалось, - решил Змей. - Дом старый, полы скрипучие.., мало ли что. Может, это вообще на чердаке или в другой квартире. Нервы, нервишки..." Тем не менее смутная тревога не проходила. Он вспомнил, что дверь осталась незапертой, потому что замок был сломан. Само по себе это не было веским поводом для тревоги, но беспокойство продолжало глодать его как червь. Змей понял, что не успокоится, пока не проверит все сам. В конце концов, за те полторы-две минуты, что он потратит на осмотр квартиры, ничего существенного произойти не может. Он посмотрел на лежавшую рядом со стулом винтовку, вынул из кармана револьвер, бесшумно встал и крадучись двинулся к двери. По дороге его посетило очень неприятное ощущение: ему показалось, что так уже было, причем совсем недавно. Буквально вчера он вот так же крался с пистолетом в руке вдоль нагретого солнцем, слегка запыленного борта банковского бронеавтомобиля, не зная, что ждет его впереди. Змей отогнал посторонние мысли, взвел курок револьвера и тенью выскользнул в прихожую, сразу же резко повернувшись влево и выставив оружие перед собой. Слева никого не было. Начиная успокаиваться. Змей так же резко развернулся на сто восемьдесят градусов и почти столкнулся с высокой, в полумраке показавшейся ему не правдоподобно огромной фигурой, бесшумно выросшей на том месте, где мгновение назад было абсолютно пусто. Змею нужна была всего лишь доля секунды на то, чтобы спустить курок, но он опоздал. Он ощутил мгновенную вспышку боли в подбородке, перед глазами полыхнуло белое зарево, и стало совсем темно. Змей медленно поплыл через эту темноту, наслаждаясь покоем, и не почувствовал боли, когда всем телом впечатался в стену прихожей и мешком съехал на пол.

***
Ключей ни в одном из стоявших в гараже автомобилей не оказалось. - Ерунда, - сказал Юрий. - Пошли. Он нарочно повел Лену в обход осмотровой ямы, но она все равно заглянула туда, вздрогнула и пошла неестественно прямо, избегая смотреть по сторонам. Юрий заметил, что она побледнела еще сильнее и удивился тому, сколько, оказывается, оттенков имеет белый цвет. Похожий на морскую яхту "кадиллак" все так же поблескивал посреди двора белоснежными бортами. Он уже обсох, да и лужи вокруг него уменьшались чуть ли не на глазах, обнажая сухой серый асфальт - солнце и ветер выпивали воду с фантастической скоростью. Из брошенного водителем шланга все еще текла, поблескивая, тугая струя, давая начало струившемуся вдоль беленого бордюра ручейку. Окно со стороны водителя было открыто. Юрий заглянул в салон, удовлетворенно хмыкнул и скомандовал Лене: - Садись за руль. - Я? Ты с ума сошел! Я не смогу управлять этой громадиной! - Нет, - возразил Юрий, стараясь говорить спокойно. - Это я не смогу ею управлять. Извини, но это так. Я почти не чувствую ноги, а у этой штуковины вряд ли предусмотрено ручное управление. - Мы разобьемся, - беспомощно сказала Алена. - Раньше ты этого не боялась. И потом, чем больше машина, тем меньше шансов убиться. В общем, давай. Он распахнул дверцу, и Лена снова вздрогнула, увидев на белой эмали кровавые полосы, оставленные его пальцами. - Тебя надо перевязать, - сказала Лена, нерешительно берясь за дверцу. Она заметила, что ее рука сама собой легла на теплый металл гораздо ниже кровавых отпечатков, и устыдилась этого. - Надо, - ответил Юрий, хромая вокруг длинного капота к соседней дверце, - но не здесь. Я вообще не понимаю, почему здесь до сих пор нет ОМОНа, СОБРа и спецназа с парочкой бронетранспортеров. Все-таки я наделал столько шума... Он немного кривил душой. Некоторые догадки на этот счет у него были, и не последнее место в них занимал бравый майор Разгонов, выброшенный им из машины в получасе езды отсюда. "Главное, чтобы они не попытались закрыть все дела одним махом, - подумал Юрий, усаживаясь на широченное, как диван-кровать, сиденье, обтянутое белой кожей, и с огорчением косясь на широкую кровавую полосу, оставленную на этом великолепии его ногой. - Вот как перехватят они нас по дороге да как превратят в решето... А на мертвого, как справедливо заметил наш майор, можно списать все, что угодно. Очень удобно, черт бы их всех побрал..." Двигатель завелся почти бесшумно, и тяжелый "кадиллак" плавно тронулся с места, неуверенно огибая дом по обсаженной кустами асфальтовой дорожке. Лена вела машину, сильно подавшись вперед и закусив нижнюю губу от напряжения. Смотреть на нее было одно удовольствие, и Юрий с трудом заставил себя оторваться от этого приятного зрелища. Время любоваться женскими профилями еще не наступило, даже если это был самый красивый и любимый профиль в мире. - Ворота, - сказала Лена. - Они заперты. Таранить? - Ого, - ответил он. - Пожалуй, не стоит. Это все-таки не танк. Пробьешь радиатор, и на этом наша поездка закончится... Притормози, я открою. - Я сама. Лена остановила машину возле ворот и вышла. Возясь с замком, она оглянулась и заметила, что Юрий стоит, тяжело опираясь локтем о крышу "кадиллака", и в руке у него тускло поблескивает его огромный пистолет. Филарет не смотрел в ее сторону: глаза его упорно обшаривали двор и фасад дома, испачканное лицо окаменело от напряжения. Таким Лена его еще не видела и очень надеялась, что больше не увидит: зрелище было захватывающим и страшным одновременно. Отведя взгляд от его усталого лица, Лена опять вздрогнула, хотя, казалось бы, уже должна была привыкнуть ко всему; из окружавших беседку кустов сирени торчали чьи-то ноги в белых кроссовках. Ворота наконец распахнулись настежь. Лена бегом вернулась к машине и села за руль. Они с Юрием одновременно захлопнули дверцы, и "кадиллак" величественно двинулся вперед, как отчаливающий от пристани океанский лайнер. Когда Лена уже принялась вертеть неожиданно податливое рулевое колесо, вписываясь в поворот, порыв ветра захлопнул одну из тяжелых створок, и она с ужасным грохотом ударила по багажнику "кадиллака". Лена вскрикнула, но не выпустила руль, - Ты не правильная женщина, - с усмешкой заметил Юрий, копаясь в бардачке. - Как это? А какая женщина правильная? - Правильная женщина на твоем месте бросила бы баранку, закрыла ладонями глаза и изо всех сил надавила на газ, - сказал Юрий. - Ага, вот она... Лена покосилась в его сторону и увидела, что он держит в руках автомобильную аптечку. - Женоненавистник, - проворчала она. - Что ты теперь намерен делать? Юрий с треском разорвал вощеную бумагу, в которую был упакован бинт. - Если бы я знал, что теперь делать, - со вздохом сказал он. - Надо как-то искать эти чертовы деньги, пока меня не засадили на исторически значимый срок... Но сначала, конечно, я отвезу тебя домой. Он задумался, держа на весу пузырек с йодом, снова вздохнул и щедрой рукой вылил все содержимое пузырька прямо на штанину в том месте, где в ней зияла страшная прореха, открывавшая черно-бордовое месиво полусвернувшейся крови. Шипя и невнятно ругаясь, он принялся бинтовать ногу поверх джинсов. Лена искоса наблюдала за этой операцией, болезненно-морщась и кусая губы. - Прямо так и поедем ко мне домой? - спросила она. - Прямо так и поедем. А ты что, хотела заехать по дороге в магазин? Теперь вздохнула Лена. - Прости, Юрка, но ты все-таки дурак. Я обязательно подарю тебе Женькины латы, если ты до этого доживешь. Кто, по-твоему, украл эти деньги? Юрий поднял на нее сосредоточенный взгляд, на секунду прервав свое сражение с запутавшимся бинтом, - Воробейчик, - сказал он. - Ему кто-то помогал, и я этого "кого-то" обязательно найду, только пока не знаю как... Погоди, погоди... А почему ты об этом спрашиваешь? И таким тоном?.. - Вот, - горько сказала Лена, спугивая клаксоном сунувшуюся на проезжую часть старуху с туго набитым полиэтиленовым пакетом. - Наконец-то. - Извини, - пробормотал он, - я что-то туго соображаю. Наверное, от потери крови. Что - "наконец-то"? Ты имеешь в виду что-нибудь конкретное или просто издеваешься? Поворачивая направо, Лена не правильно рассчитала радиус поворота, и "кадиллак" тяжело подпрыгнул, наехав задним колесом на бордюр. - Твою мать, - в несвойственной ей манере почти прорычала она, выравнивая тяжелую машину. - Хорошо. Кто тебе сказал, что я у этого... Графа? Это был Арцыбашев, правда? А знаешь, на что он надеялся? Что тебя там шлепнут, и ты умрешь, не успев оправдаться. А может быть, перед этим успеешь застрелить Графа. Это было бы просто превосходно, ты не находишь? - У тебя больное воображение, - сухо сказал Юрий. - Зачем Цыбе надо, чтобы меня шлепали? Просто он волновался за тебя, не знал, что делать... - За деньги он волновался - яростно выкрикнула Лена. Машина двигалась по довольно оживленной улице, и Лена кричала, глядя прямо перед собой. - За те самые, которые украл! А тебя он просто подставил! Неужели тебе это до сих пор не понятно? Некоторое время Юрий упорно молчал, сосредоточившись на своей повязке. - Такие вещи надо доказать, - наконец глухо сказал он, не поднимая головы. - Ты что-то знаешь или это только твои предположения? - Я знаю Женьку! А ты не знаешь, потому что ты - просто большой теленок в розовых очках... Но если тебе нужны доказательства - давай, поехали к нам домой! Я думаю, доказательства ждут не дождутся. Получишь пулю между лопаток, вот тебе и все доказательства. Юрий закрыл глаза и откинулся на мягкую спинку сиденья. Под веками жгло, словно туда сыпанули по лопате песка, но спать почему-то не хотелось. Обрывки недодуманных мыслей и отвергнутых подозрений чехардились в мозгу. Он попытался проиграть ситуацию, исходя из чисто теоретического предположения, что налет организовал Арцыбашев, и сделал очень неприятное открытие: если допустить такое предположение, все остальное выстраивалось само собой в четкой последовательности. Каждая минута последних тяжелых и страшных суток прошла перед его мысленным взором, представая в совершенно новом свете. Дурак, значит, прыгал, бегал, стрелял и ломал шеи, а умный подсчитывал барыши, хихикая в кулак и потирая ладони... - Черт возьми, Алена, - сказал он, - как ты можешь? Ведь вы же вместе - сколько - лет пятнадцать, наверное? - Потому и могу, - грубо ответила Лена. - Я его наизусть выучила, вдоль и поперек, от корки до корки. У него души нет. Одни деньги да желеаки... - Какие железки? - Ты даже этого не знаешь... Оружие. У него такая коллекция... От каменного топора до пулемета, и все в а-а-атличном состоянии, хоть сейчас в дело. Ружье и два револьвера над камином видал? - Я думал, это муляжи. - Муляжи... Вот как засветит он тебе из этого муляжа... Хотя он, конечно, не рискнет делать это сам. Наймет, наверное, кого-нибудь. Стаса своего... - Стаса не наймет. - Ах, вот как... Ну, кого-нибудь еще... Ты же, наверное, не всех перестрелял. Ну, так куда поедем, командир? Вместо ответа Юрий принялся шарить по карманам. Выудив из полуоторванного нагрудного кармана рубашки сигаретную пачку, он заглянул вовнутрь, скомкал пачку в кулаке и бросил ее под ноги. - Ладно, - сказал он. - Я все равно в это не верю, но... - Так куда едем? - повторила Лена. - К тебе домой... Погоди-ка. Останови здесь. Телефон видишь? Подгони поближе к будке, неохота народ пугать. Лена сделала даже больше, чем он просил, целиком загнав огромную машину на тротуар и почти притерев ее дверцей к будке телефона-автомата. Юрий тяжело выбрался из салона под недоумевающими взглядами прохожих. - Хулиганка! - возмущенно сказала какая-то солидная дама, заглянув в открытое окно машины со стороны водителя. Лена молча нажала на кнопку стеклоподъемника, и стекло с жужжанием отрезало ее от возмущенной дамы. Дама задохнулась и ударила по крыше машины сумочкой. - Я с вами полностью согласен, мадам, - сказал ей Юрий, снимая телефонную трубку. Дама развернулась к нему, открывая рот для резкой отповеди, заметно вздрогнула и поспешно покинула место происшествия, несколько раз испуганно обернувшись. Юрий выудил из заднего кармана джинсов магнитную карточку, вставил ее в прорезь автомата и набрал номер Арцыбашева. Услышав его голос, Цыба, казалось, был счастлив. Юрий сообщил ему, что они с Леной едут домой, и велел накрывать на стол. Он повесил трубку, оборвав на полуслове изъявления благодарности, и тяжело опустился на сиденье "кадиллака". - Поехали, шеф, - сказал он. ...На самом дне бардачка отыскалась почти полная пачка "Мальборо", и прежде, чем выйти из машины, Юрий выкурил две сигареты подряд. Это не прибавило ему ни сил, ни спокойствия, но, по крайней мере, исчезло сосущее ощущение под ложечкой. Тяжело поднимаясь по лестнице, Юрий поймал себя на том, что пытается вспомнить, когда он ел в последний раз. Получалось, что давненько, и это было правильно: в бой лучше идти на пустой желудок. Тем не менее есть хотелось зверски, и он удивленно покачал головой: похоже, желудку было наплевать на его переживания, он настойчиво требовал своего. На четвертом этаже дома напротив Цыбиного Юрий остановился. Здесь лестница кончалась, выше был только запертый на висячий замок чердак. Удобная позиция для снайпера, но вот замок... Конечно, можно было попасть на чердак и из другого подъезда, но тут Юрий заметил справа от себя неплотно прикрытую дверь и свежий скол на косяке, непристойно белевший на фоне коричневой масляной краски. Он медленно запустил руку за спину и вынул из-за пояса джинсов "маузер". Он не испытывал ни злости, ни азарта - ничего, кроме горького разочарования. Повторенное на разные лады слово "дурак" снова и снова звучало в ушах, чужие губы шевелились, выплевывая это слово ему в лицо. Он бесшумно открыл дверь и проскользнул в полутемную прихожую. Напротив была дверь в комнату, и перед Юрием предстала недвусмысленная картина: на фоне открытой балконной двери стоял стул, а на стуле спиной к прихожей сидел человек. Солнечные блики играли на его гладко выбритом черепе, колыхалась полупрозрачная занавеска, над головой незнакомца вился, уносясь в открытую дверь, голубоватый сигаретный дымок, а рядом со стулом на полу лежала снайперская винтовка с глушителем. Через открытую балконную дверь Юрий видел окна квартиры Арцыбашева и его необъятный балкон, на котором сейчас никого не было. Под ногой предательски скрипнула половица. Юрий тенью метнулся в ближайший угол коридора, забыв о раненой ноге. Прошло некоторое время, прежде чем он услышал осторожные, почти бесшумные крадущиеся шаги. Он затаил дыхание. Наискосок от него располагалась дверь, которая, скорее всего, вела в ванную. Это была хорошая, добротная и очень красивая дверь, умело сработанная из дубового массива, с овальным окошком в верхней части. Стекло в окошке было цветным, и на нем даже в темноте можно было угадать какой-то узор, но Юрия не интересовали узоры: он заметил, что в окошке отражается дверь комнаты. Это был просто перекошенный светлый прямоугольник, но вот на нем возник темный искаженный силуэт человеческой фигуры. Человек быстро посмотрел направо и немедленно повернулся влево всем корпусом, держа что-то в вытянутых перед собой руках. Юрий бесшумно шагнул вперед и, когда человек повернулся к нему лицом, нанес ему тяжелый удар в подбородок.

Глава 20

- Черт подери, Филарет, - сказал Арцыбашев, - ну и видок у тебя! - Видок как видок, - проворчал Юрий, пропуская в прихожую Лену. - Переговорный процесс принял нежелательное направление. Принимай пропажу! Арцыбашев распахнул навстречу жене объятия, но она уклонилась, слегка оттолкнув его рукой, и молча ушла в свою спальню. - Устала, - извинительно сказал Арцыбашев, запирая дверь. На нем был просторный полосатый халат, из-под которого выглядывали тщательно отглаженные брюки и сверкающие туфли. - Ну, рассказывай, герой. А я тут, понимаешь, весь извелся. Хожу вокруг телефона, как кот вокруг сметаны: звонить в милицию или не звонить? И еще этот.., мычит все время, как недоенный. - Кто мычит? - недоуменно спросил Юрий, но тут из спальни с шумом выскочила Лена. - Арцыбашев, ты спятил! - выкрикнула она. - Это черт знает что такое! У меня в шкафу сидит связанный человек! По-моему, это наш охранник. - Это я спятил, - признался Юрий, потирая щеку. Он совсем забыл об охраннике. - Черт, что же с ним теперь делать? - Да пришей ты его, - заговорщицким тоном предложил Арцыбашев. - Мы никому не скажем. Только не здесь. Выведи на лестницу и... - Он сделал выразительный жест. Лена поморщилась и ушла, оставив их одних. Юрию показалось, что она борется с тошнотой. - А ты кровожадный тип, Цыба, - сказал он. Это прозвучало чересчур серьезно, и он попытался улыбнуться, чтобы немного сгладить произведенный его словами эффект. - Станешь тут кровожадным, - проворчал Арцыбашев, отводя взгляд. - А ты что предлагаешь? - А что тут предлагать, - сказал Юрий. - Алена, развяжи его! Сейчас сядем, - продолжал он, снова поворачиваясь к Арцыбашеву, - выпьем, извинимся... Он дядька хороший, все поймет. - Ты идиот, - сказал Арцыбашев. - Впрочем, дело твое. Ты заварил, тебе и... Нет, ты не подумай. Я тебе по гроб жизни обязан. Честно говоря, это я должен был идти туда.., за Аленой. - Ну, и шлепнули бы обоих, - ответил Юрий. - А так... В общем, хватит. Вот сейчас обмоем это дело, и пойду я, пожалуй, сдаваться. Графа больше нет... - Нет?! - Нет, нет, можешь не сомневаться. Так что и возможности умереть от "сердечного приступа" в камере у меня тоже больше нет. Рано или поздно наши бравые внутренние органы распутают это дело, а я пока что посижу на нарах. Какая мне, в сущности, разница - дома на диване или в Бутырке на нарах? Он повернул голову и увидел охранника, который стоял в дверях спальни, покачиваясь на нетвердых ногах, растирая запястья и глядя на него как кролик на удава. - А, папаша! - воскликнул Юрий. - Ты в порядке? Извини, что так неловко вышло. Давай дернем по стопочке за мир во всем мире. Хозяин угощает. И знаете что, братья-славяне? Пойдемте на балкон. С первого дня мечтаю на этом вашем балконе сто граммов пропустить. Везет же людям! Такой балконище! Охранник открывал и закрывал рот, не издавая ни звука, как вытащенная из воды рыба. Глаза его перестали бегать, сосредоточившись на торчавшей из-за пояса у Филатова рукоятке "маузера". Юрий заметил, что Цыба тоже время от времени поглядывает на эту рукоятку, слегка хмуря брови. Он усмехнулся уголком рта и скользнул по стенам комнаты взглядом, который стороннему наблюдателю мог бы показаться рассеянным. "Винчестер" висел на своем месте над камином, а вот один из двух "кольтов" исчез, разрушив тщательно продуманную композицию. Еще Юрий заметил, что Цыба выглядит непривычно толстым в своем полосатом халате, и сделал по этому поводу зарубку в памяти. - На балкон так на балкон, - пожав плечами, сказал Арцыбашев. - А ты не боишься, что тебя заметят? - А чего мне бояться? Я же сказал, что иду сдаваться. - Охранник заметно расслабился, и Юрий снова невесело улыбнулся, отвернувшись в сторону. - Вот только выпить хочется... Ну, Женька, давай, не томи! Папаша вот тоже выпить хочет, ему небось несладко было в шкафу-то сидеть... Правда, отец? Да ты не бойся, я мирный, хотя и непохож. Я вот тут в Бутырку собираюсь... - Я найму адвоката, - сказал Арцыбашев, доставая из бара стаканы. - Лучшего, какого можно найти за большие деньги. - Вот за это спасибо, - сказал Юрий. - Вот это я понимаю - друг! Алена, ты с нами? - Да, - после паузы ответила Лена. Юрий почти не видел ее лица - оно превратилось в размытое бледное пятно на фоне бордовой портьеры. Рана на бедре опять открылась, и он чувствовал, что надо торопиться: до конца спектакля его могло не хватить. Он первым вышел на балкон и уселся спиной к улице и дому напротив, где в квартире на четвертом этаже лежал связанный снайпер, глядя в дуло своей винтовки, спусковой крючок которой был соединен с его левой ногой посредством тонкого шелкового шнура. Прежде чем очутиться в таком бедственном положении, снайпер многое успел рассказать Юрию, потому что любил жизнь и не хотел умирать молодым. Там, за выломанной дверью, помимо связанного бандита, остались иллюзии старшего лейтенанта Филатова, и от этого в его душе крепло ощущение невосполнимой потери. - Наливай! - весело скомандовал он. - Полней, полней лей, ты что, краев не видишь? Предлагаю тост за дружбу. За мужскую дружбу без соплей и длинных писем, но чтобы до гроба, до зубов.., в общем, за нас, мужики! Охранник с огромным синяком на челюсти неуверенно поднес к губам наполненный янтарным скотчем стакан, резко выдохнул в сторону и стал пить виски, как воду, большими шумными глотками. Лену передернуло. Юрий улыбнулся ей и перевел взгляд на Арцыбашева. - За дружбу, - бесцветным голосом повторил тот и пригубил виски, бросив быстрый взгляд на балкон дома напротив. Юрий со скрипом потер ладонью небритую щеку, повертел полный стакан перед лицом и, не прикоснувшись к напитку, поставил его на стол. Арцыбашев опять метнул острый взгляд через улицу. - Что ты там увидел? - спросил Юрий. - Голую бабу? Арцыбашев фыркнул. - Скажешь тоже... Просто беспокоюсь. Заметит тебя кто-нибудь, позвонит в ментовку, вот и не успеешь сдаться... - А я забаррикадируюсь в квартире, скажу, что вы мои заложники, и буду отстреливаться до последнего патрона... У меня много патронов, - доверительно сообщил он позеленевшему охраннику. Охранник вздрогнул и залпом допил виски. - Налей папаше еще, Женька, не будь жлобом. Арцыбашев потянулся к бутылке, продолжая смотреть на дом напротив. Лена вдруг издала странный звук - поулусмех, полувсхлип - и ломким, как сухая трава, голосом сказала: - Хватит. - Хватит так хватит, - устало согласился Юрий. - Хватит, Цыба. Не смотри туда, не на что там смотреть. И ждать тебе оттуда нечего, поверь. - Не понял, - медленно сказал Арцыбашев. Пальцы его правой руки вцепились в воротник халата и поползли вниз, нервно перебирая полосатую ткань. - Я, брат, тоже поначалу ничего не понял, - сказал Юрий, тяжело вставая и обходя стол. Арцыбашев отступил к балконной двери, продолжая теребить халат. Его рука была уже совсем недалеко от пояса, чуть выше того места, где под тканью халата угадывалось странное утолщение. - А только дурак не тот, кто чего-то не знает, а тот, кто считает себя умнее всех. Четыре с половиной миллиона... Отец, - обратился он к охраннику, - что бы ты стал делать с четырьмя миллионами баксов? Ничего не понимающий охранник растерянно развел руками. - Не знаешь, - вздохнул Юрий. - И я не знаю. А вот он, - он кивнул в сторону Арцыбашева, - похоже, знает. Он продолжал наступать на банкира, тесня того в комнату. Арцыбашев оскалил зубы и остановился, - Догадался все-таки, - процедил он. - Быстро же ты поумнел... - Научили добрые люди, - сказал Юрий. - Слушай, Филарет, - тон Арцыбашева вдруг снова сделался дружеским. - На кой черт нам все это нужно? Мы же с тобой друзья. Всегда у нас с тобой все было пополам.., даже Ленка, Не кривись, не кривись. Что же я, по-твоему, слепой? Давай так: бабки пополам, Ленку можешь забирать себе.., все равно она давно намыливается уйти. Отдашь за нее двести пятьдесят штук, чтобы по справедливости.., а можешь не отдавать. Ты ведь за нее жизнью рисковал, а я нет... - Мразь! - сказала Лена. - Убей его, Юра. - Вон как ты заговорила! - воскликнул Арцыбашев. - Убей... Без меня вам денег не видать как своих ушей. Да и со мной... - Он вдруг рванул из-под халата огромный, казавшийся нелепым и бутафорским шестизарядный револьвер конструкции полковника Кольта и одним неуловимым движением взвел курок. - Подыхайте, твари! - визгливо выкрикнул он. Юрий ударил его по руке, и револьвер выстрелил в пол. В следующее мгновение "кольт" полетел в одну сторону, а банкир Арцыбашев - в другую, прямо на стоявшие у камина рыцарские латы. Длинное копье с деревянным стуком упало на пол, волнистый двуручный меч с лязгом ударился о каминную решетку. Латы накренились и упали с жестяным грохотом, рассыпаясь в падении, сверкая полированным металлом и разбрасывая вокруг тугие пачки стодолларовых купюр. Арцыбашев потерял равновесие и рухнул в эту бумажно-жестяную груду. Юрий бросил короткий взгляд на охранника. Тот с отчетливым стуком захлопнул рот, и в глазах его появилось выражение заинтересованности, с которым кошка смотрит на высунувшуюся из норки мышь. "Папаша" явно провел молодость в органах и с ходу вник в суть происходящего. Он начал боком продвигаться вдоль стены к дверям. Юрий поймал его за рукав и толкнул на диван. - Еще чего, - сказал он. - Успеешь накапать. Охранник послушно сел, сложив руки на коленях. Юрий посмотрел на Лену. Лена с непонятным выражением разглядывала валявшуюся у камина расползающуюся груду денег, в которой копошился, пытаясь подняться на ноги, ее законный супруг. Потом она перевела взгляд на Юрия. Их глаза встретились. Лена медленно подошла к нему, слегка задев бедром край стеклянного столика. - Юра, - сказала она. - Этих денег нам хватит до конца жизни. Мы будем жить в коттедже у моря и каждый вечер слушать, как оно шумит. Я буду обнимать тебя крепко-крепко... Ты знаешь, как я умею это делать. Просто убей эту мразь, иначе он никогда не оставит нас в покое. Он же пытался убить тебя... Юрий посмотрел на Арцыбашева. Цыба уже стоял, покачиваясь и держась рукой за край каминной полки. Глаза у него были мутные, словно банкир Арцыбашев опять надрался до беспамятства, как во время их первой после долгой разлуки встречи. Юрий снова повернулся к Лене. - Допустим, - сказал он. - А что делать с ним? Он кивнул на охранника, который сжался на диване и старательно делал вид, что ничего не видит и не слышит. - С ним? - переспросила Лена. - Что ж, тут ничего не поделаешь... Но он же просто слизняк! Он никто, понимаешь? Что есть он, что нет его - какая разница? - Хорошо, - медленно сказал Юрий. - Тогда сделай это сама. - Я? Ты хочешь, чтобы это сделала я? - Я хочу, чтобы ты попробовала, каково на вкус то, чем ты пытаешься накормить меня. Дать тебе пистолет? - Не надо, - сказала Лена. - Ты правда этого хочешь? Что ж, я готова. Она медленно наклонилась и подобрала с пола револьвер Арцыбашева. Древний "кольт" был тяжел для нее, и ей пришлось держать его двумя руками. Охранник упал на колени возле дивана, бормоча что-то о больной жене и троих детях, но Лена не смотрела на него - ее взгляд был прикован к Юрию. - Я готова, - одними губами повторила она. Краем глаза Юрий заметил движение возле камина и выхватил из-за пояса "маузер" всего за долю секунды до того, как старый ковбойский "кольт" оглушительно бабахнул, окутав комнату облаком дыма. Юрий выстрелил в ответ, и Арцыбашев, скорчившись, упал в камин, взметнув облачко невесомого сероватого пепла. - Эх ты, Цыба, - грустно сказал Юрий, опуская пистолет. - Опять промазал. Позади него раздался глухой стук. Он резко обернулся и увидел, что Лена медленно опускается на колени, неестественно перекосившись влево. Выпавший из ослабевших пальцев револьвер валялся у ее ног. Юрий подхватил ее под мышки и бережно уложил на диван, оттолкнув все еще стоявшего на коленях охранника. - "Скорую", быстро! - рявкнул он. Охранник вскочил, но вдруг остановился. - Ну?! - зарычал Юрий. - Чего там, - с неожиданным спокойствием сказал охранник. - Какая тут "скорая"? Юрий посмотрел на лежавшую Лену и понял, что он прав. Тогда он взял сигарету, закурил и сел на пол возле дивана, вытянув перед собой кровоточащую ногу и положив пистолет на колено здоровой. Докурив сигарету до фильтра, он дотянулся до стола, взял с него пачку и снова закурил. Где-то возбужденно бубнил в телефон охранник, вызывая милицию. Потом он замолчал, вернулся в комнату, присел на краешек кресла и стал смотреть на Юрия.

***
...Через час небо затянули сплошные серые тучи, а к вечеру пошел моросящий дождь, который ближе к полуночи превратился в ливень. Надув непогоду, ветер улегся, словно его и не было. Лежа на больничной койке и глядя в темноту за окном, Юрий слушал шум дождя и думал, что, возможно, все еще наладится и будет хорошо - если не завтра, то когда-нибудь. Андрей ВОРОНИН ОДНАЖДЫ ПРЕСТУПИВ ЗАКОН... (ИНКАССАТОР)

Анонс

Его подставили, как пешку в крупной игре. В его смерти даже не сомневались, но... Он уцелел вопреки всем законам мафии. Ему удалось невозможное, но этого мало. Мало для того, чтобы жить. Для этого надо любой ценой восстановить свое честное имя. "Инкассатор" - новый сериал известного мастера российского детектива Андрея Воронина.

Глава 1

Что такое гараж? Существует распространенное мнение, что гараж - это строение, в котором можно хранить автомобиль, и не более того. Этого мнения, как правило, придерживаются те, кто никогда в жизни не имел ни гаража, ни автомобиля. Глядя из окна набитой до отказа электрички на огромные пространства, застроенные рядами гаражей, эти люди видят только скопления уродливых бетонных коробок, которые портят пейзаж и навевают уныние и скуку. Им невдомек, что под плоскими черными крышами, из которых торчат похожие на бледные мухоморы оголовки вентиляционных труб, скрывается целый мир - иное измерение, другая планета, самостоятельное государство с непонятной пешеходу системой отношений и шкалой ценностей. За крепкими железными воротами и громыхающими хитроумными запорами хранятся сокровища, которые человеку, далекому от техники, могут показаться просто беспорядочными грудами ни на что не годного хлама. Сюда приходят, чтобы отдохнуть душой, и очень часто где-нибудь в труднодоступном уголке между ржавой выхлопной трубой и стопкой потемневших от времени занозистых досок прячется от дневного света и зоркого глаза бдительной супруги заветная бутылочка вина или водки - своеобразный НЗ, который постоянно расходуется и неизменно пополняется. Здесь же, как правило, стоит и пара граненых стопок - не рюмок, а именно стопок, каких больше не выпускает промышленность, - и лежит завернутый в пожелтевшую газету кусочек сала. Здесь, в гараже, ведутся долгие задушевные беседы и решаются многие вопросы Тогда заветная бутылка извлекается из тайника и устанавливается на капоте стоящего тут же автомобиля. Алкоголь развязывает языки и делает одетых в замасленные рабочие комбинезоны мужчин решительными и смелыми. По мере того как уровень жидкости в бутылке понижается, голоса, наоборот, становятся все громче, и наконец наступает момент, когда нужно либо принимать какое-то радикальное решение, либо просто допивать и расходиться. Принимать радикальное решение страшновато, да и пар уже по большей части выпущен, так что все, как всегда, заканчивается пшиком. Пустая бутылка со всеми необходимыми предосторожностями выносится из гаража и выбрасывается подальше от того места, где её могла бы заметить чья-нибудь жена, стопки споласкиваются водой из протекающего рядом ручья, и все идет по-прежнему - вроде бы как всегда, а на самом деле с каждым днем все хуже и хуже. ...Головка ключа вдруг ни с того ни с сего соскочила с приржавевшей гайки, и Иван Кольцов, потеряв равновесие, больно ударился рукой о бетонный пол гаража. Он зашипел от боли и раздраженно отшвырнул ключ, который со звоном запрыгал по полу и остановился у стены. - Мать твою Бога, рога, носорога, - выразительно произнес Иван, - Распутина дурного, Николая Второго... Пропади оно все пропадом! Он уселся на пол, привалившись спиной к борту своей "девятки", облизал кровь с ободранных пальцев и принялся озабоченно разглядывать полученные повреждения. Кулак выглядел так, словно им только что съездили кому-то по зубам. Иван подумал, что было бы в самом деле неплохо съездить кое-кому по зубам, вот только потом как бы не пожалеть... Он вытянул вперед ноги в разбитых и ободранных, давно потерявших товарный вид кожаных ботинках, устраиваясь поудобнее, и вытащил из нагрудного кармана промасленного комбинезона пачку "Кента". Ароматный дымок синеватой струйкой потянулся в приоткрытую дверь гаража. Иван поглубже надвинул засаленное армейское кепи, прикрыл глаза и стал думать о том, как здорово было жить в конце восьмидесятых - начале девяностых, когда все вокруг ходили пьяные от внезапно обрушившейся свободы. И заработать денег было проще простого. Конечно, сложностей хватало и тогда, но в ту пору они ещё не приобрели такого размаха... В дверь гаража коротко стукнули. Иван поднял голову и увидел в дверном проеме соседа по кооперативу Николая Зайцева - давнего приятеля и коллегу по бизнесу, такого же, как он сам, "продавца скорости", вольного охотника за подвыпившими клиентами, который уже много лет выколачивал копейку из своего старенького "Опеля". Высокий и сутулый Зайцев сложился почти пополам, протискиваясь в низкую дверь. Во рту у него дымилась неизменная сигарета, казавшаяся такой же неотъемлемой деталью его вечно сморщенного, похожего на сушеное яблоко лица, как нос или вислые прокуренные усы. - О, - сказал Зайцев, не сразу отыскав глазами Кольцова в полумраке гаража, - перекур? - Да... Перекур, - проворчал Иван, неохотно подтягивая под себя ноги и вставая. Он протянул Зайцеву руку, и тот был удивлен, ощутив вместо привычного крепкого пожатия вялую расслабленную ладонь приятеля. - Что это ты затеял? - поинтересовался Зайцев, окидывая взглядом стоящий на колодках автомобиль без колес и разбросанные по всему гаражу покрышки. - В гробу я видал такие затеи! - в сердцах воскликнул Кольцов и полез в карман за новой сигаретой. - Не понял, - сказал Николай. - Зачем ты резину меняешь? Ты же недавно новую поставил! - А теперь вот старую ставлю, - раздраженно ответил Кольцов. - Хобби у меня такое - каждую неделю резину менять. - Это не хобби, - сказал Зайцев, - это извращение. Мазохизм называется. Слыхал про такое? Ты что, на шиномонтажку подскочить не можешь? Кольцов посмотрел на приятеля долгим взглядом, прикидывая, не издевается ли тот. Лицо Зайцева не выражало ничего, кроме сочувствия и легкой заинтересованности, и Иван понял, что Николай действительно не в курсе последних событий. Иван вздохнул и зачем-то постучал носком ботинка по валявшейся у стены покрышке. Протектор на покрышке был новенький, совсем неизношенный. За комплект зимней резины Кольцов две недели назад заплатил триста долларов. "Лучше бы я эти деньги пропил", - подумал он с горечью. - Ты не в курсе, что ли? - спросил он. - Мне же сегодня все четыре колеса пропороли. Прямо с утра. - Да ты что?! - поразился Зайцев. - Вот суки! Где это тебя угораздило? - В Быково, - скривившись, ответил Кольцов. - Подвез одну до аэропорта... - Выгодный рейс, - заметил Зайцев. - Да уж куда лучше... Помогите, говорит, вещи до камеры хранения донести. Я вам, говорит, доплачу... Смазливая такая бабенка, разговорчивая. Я так понял, что, если бы не самолет, с ней можно было бы договориться. Нет проблем, говорю. Какие вопросы? Да там и багажа-то - чемодан да сумка. Минут на пять отлучился, не больше. Возвращаюсь и вижу.., вот это. Он снова с отвращением пнул проколотую покрышку. Теперь Зайцев увидел на её боковой поверхности длинный косой порез. Его передернуло, когда он представил себя на месте Кольцова - там, в Быково, на открытой всем ветрам асфальтированной площадке, рядом с просевшим на проколотых шинах автомобилем, под косыми насмешливыми взглядами вечных конкурентов - таксистов из муниципального таксопарка... - Вот суки, - повторил он. - Волки, - согласился Кольцов. - Волки на "Волгах"... - Думаешь, они? - А кто же еще? - Да, - подумав, согласился Николай, - больше некому. Он привалился плечом к небрежно оштукатуренной стене гаража, ничуть не заботясь о том, что может испачкаться побелкой, и задумчиво прикурил сигарету от окурка предыдущей. Его похожее на печеное яблоко лицо сморщилось ещё больше, прокуренные усы сосредоточенно шевелились под коротким, нахально вздернутым носом, взлохмаченные брови сошлись к переносице, и между ними пролегли две глубокие параллельные морщины. - За такие дела, - выдавил он наконец из себя, - морду бить надо. Кольцов посмотрел на него, как на умственно отсталого больного. - Кому? - спросил он, не скрывая прозвучавшего в голосе презрения. - Да всем, - не обращая внимания на тон приятеля, ответил Зайцев. - Совсем оборзели, козлы. Прохода не дают. Басурману позавчера лобовик на стоянке раскокали. Он за сигаретами отошел. Вернулся, а от лобовика одни брызги... Меня сегодня один гад так подрезал, что я еле смог разминуться. До сих пор, как вспомню, руки трясутся. Мочить их надо, Ваня! Кольцов зло пнул проколотую покрышку. - Мочить, - машинально повторил он. - Кто их будет мочить? Ты? Я? - Нас много, - сказал Зайцев. - По крайней мере, не меньше, чем этих уродов на "Волгах". Кольцов поморщился. Эти разговоры ему безумно надоели. Конкуренция между государственными таксистами и частными извозчиками давно превратилась в битву шакалов, где каждый норовил укусить исподтишка и отскочить в сторону, пока ему не дали сдачи. Таксисты при этом были лучше организованы и хотя бы отчасти находились под защитой закона. Кроме того, они, в отличие от частников, рисковали не собственными машинами, заработанными потом и кровью, а государственными развалюхами и поэтому действовали более открыто и нагло. - Брось, Коля, - сказал Кольцов, - все это пустой треп. Каждый сам за себя, один Бог за всех. Сколько лет мы уже об этом говорим, а что толку? Своя рубашка, знаешь ли, ближе к телу. Он подобрал с пола монтировку и принялся ожесточенно натягивать лысую покрышку на колесо. Зайцев передвинул дымящийся окурок в угол рта, рискуя подпалить усы, и стал помогать ему, постукивая по покрышке молотком. Это была работа, от которой оба давно отвыкли: обычно колеса "обували" в шиномонтажной мастерской. Но у Кольцова, по всей видимости, имелись веские причины для того, чтобы заниматься этим делом самостоятельно. Зайцев догадывался, что это за причины: в последнее время дела у приятеля шли далеко не лучшим образом, как, впрочем, и у него самого. Денег, которые оставались от выручки после выплат рэкетирам, едва хватало на бензин и запасные части. Хмурясь и грызя фильтр сигареты, Зайцев думал о том, что раньше жилось полегче. Даже рэкет, помнится, не доставлял таких забот: брали, конечно, много, но все-таки не выпивали всю кровь, как теперь. Да и сборщики "налогов" тогда, помнится, были другие: бритоголовые, наглые, в цепях и перстнях, но все-таки свои, русские, не то что теперешние - иссиня-смуглые, плохо говорящие по-русски, высокомерные, как солдаты оккупационной армии... С этими не договоришься. Они ничего не желают слышать, ничего не хотят понимать, и единственная фраза, которую они с горем пополам заучили по-русски, - "дэнги давай". И попробуй не дать... Поборы растут, заработки падают - хоть в петлю полезай, ей-Богу... - Хрен они меня со света сживут, - внезапно сказал Кольцов. Зайцев вздрогнул: приятель словно прочитал его мысли. - Если хотят, чтобы я подох, им придется самим меня прикончить. Порасковыриваю рожи к такой-то матери, и плевать мне, что один... Зайцев похлопал его по плечу и взял с полки насос. - Не один, - сказал он. - Если что - я с тобой! Главное, начать, а ребята в случае чего поддержат. Не у тебя одного накипело. Басурман давно грозится ружье взять. - Посадят дурака, - проворчал Кольцов, сноровисто закручивая гайки. - Ружье - это последнее дело. А ребра посчитать этим придуркам, наверное, не помешает. Взяли моду - машины калечить. - Мрази, - подтвердил Зайцев. В открытую наехать боятся, пакостят по углам, как коты. И вообще... Он замолчал, не зная, как закончить начатую фразу. Кольцов отложил в сторону баллонный ключ и с интересом уставился на приятеля снизу вверх. - Что - вообще? - Руки чешутся, - признался Зайцев. - Так бы и двинул кому-нибудь по чавке. Надоело, Ваня, веришь? Жмут со всех сторон, как кроликов, а мы молчим! - Да, - вздохнул Кольцов, - есть такое дело. Каждый за свою шкуру дрожит. - Вот я и говорю - надоело, - подхватил Зайцев. - Дрожать-то уже не за что, а все боимся... - А-а-а, - Кольцов скривился, - все равно это один треп. Ничего у нас не выйдет, не стоит даже пытаться. - Это мы ещё посмотрим, - сказал Зайцев, начиная ритмично работать насосом, и в его голосе Кольцов услышал угрозу.

* * *
Рослый и широкоплечий человек лет тридцати пяти потянул на себя скрипучую, выкрашенную бугристой коричневой краской дверь подъезда. Провисшая дверная пружина взвыла и затрещала, звякнуло треснувшее стекло, и в нос ударила кошачья вонь. Он вошел в подъезд, и дверь позади него сразу захлопнулась со звуком, похожим на выстрел из старинной медной пушки. Он стал неторопливо подниматься по пологой лестнице, твердо ступая обутыми в поношенные кроссовки ногами и непроизвольными движениями стряхивая с темных и жестких, как проволока, стриженных ежиком волос капли дождевой воды. Настроение у него было совсем нерадужным. Еще один день, заполненный бесплодными попытками найти работу, подходил к концу. Он напоминал себе динозавра, пытающегося прокормиться там, где с трудом выживают шустрые и сообразительные млекопитающие, - большого, сильного, но обреченного на вымирание динозавра. Эти мысли были навеяны усталостью, и он отлично это понимал, но сейчас, после очередного поражения, они казались ему не такими уж глупыми. Динозавры вымерли потому, что не успели измениться в соответствии с обстоятельствами, и он был близок к тому, чтобы последовать по пути, некогда проложенному древними ящерами. Где-то наверху хлопнула дверь и послышались шаркающие шаги. Поднимавшийся по лестнице человек слегка поморщился: в последнее время ему стало тяжело встречаться с соседями. Приключившаяся с ним пару месяцев назад история наделала много шума, и многие из жильцов пятиэтажной хрущевки, в которой находилась доставшаяся ему от матери квартира, так до конца и не поверили в то, что он вовсе не скрывающийся от милиции бандит и убийца. - Здравствуйте, тетя Маша, - приветствовал он спускавшуюся навстречу пожилую женщину. - Здравствуйте, - ответила та и заторопилась дальше, бросив на него осторожный взгляд, словно опасалась, что он попытается отнять у неё кошелек. Раньше она сказала бы: "Здравствуй, Юрик" - и непременно остановилась бы поболтать и поинтересовалась бы, как дела. Он вырос у неё на глазах, и то, как она теперь сторонилась его, было обиднее всего. Юрий Филатов невесело усмехнулся, потер шрам на лбу и, шагая через две ступеньки, поднялся к себе на третий этаж. Дверь, которая вела в его квартиру, носила следы торопливого и не слишком успешного ремонта. Вставляя ключ в замочную скважину, Юрий подумал, что после того, как дверь была высажена опер-группой, её следовало бы сменить. Произведенный с помощью гвоздей и столярного клея ремонт был чисто косметическим, так что теперь дверь мог без усилий выломать и двенадцатилетний ребенок. На косяке, чуть повыше того места, где из него была выломана длинная щепка, ещё сохранились следы пластилиновой печати. Юрий попытался соскрести пластилин, но только размазал его по масляной краске, испачкав палец. Замок тоже пострадал от вторжения. Вернувшись из больницы, Юрий перебрал его по винтику и заставил работать, но теперь старый, подвергшийся насилию механизм время от времени принимался капризничать, ни в какую не желая открываться. Юрий терпеливо вертел ключом в скважине, изо всех сил подавляя в себе желание садануть по двери нотой. Ему уже довелось на собственном горьком опыте убедиться в том, что насилие - самый быстрый, но далеко не самый лучший способ решения проблем. Главная беда Юрия Филатова как раз и состояла в том, что он, бывший офицер-десантник, был обучен решать проблемы именно таким способом. Замок наконец уступил его усилиям. Механизм сработал со знакомым мелодичным щелчком, который сопровождался едва различимым звоном тугой пружины. Дверь распахнулась. Юрий шагнул в прихожую и замер на пороге, не сразу сообразив, что заставило его остановиться и настороженно прислушаться. Через мгновение он понял, что это было: в квартире пахло чужими сигаретами. За время, прошедшее с тех пор, как старший лейтенант Филатов вернулся с войны, квартира успела основательно провонять табачным дымом, но этот запах был другим, более резким и в то же время гораздо более тонким. Он наводил на мысли о турецком или даже кубинском табаке, которого Юрий не пробовал уже очень давно. Это могло означать только одно: в квартире был посторонний. Юрий осторожно прикрыл за собой дверь. Если в его жилище действительно кто-то проник, этот человек, несомненно, слышал, как он ковырялся в замке. Конечно, взломщик мог давным-давно уйти, но, если он все ещё был здесь, надо соблюдать осторожность. Благословенные времена, когда честные домушники считали для себя зазорным мараться о мокрые дела, остались только на страницах старых детективных романов. Человек, забравшийся в чужую квартиру, чтобы украсть древний ламповый телевизор, запросто мог проломить голову вернувшемуся хозяину. Юрий мрачно улыбнулся: ему вдруг очень захотелось, чтобы кто-то попытался проломить ему голову. Тогда, по крайней мере, можно будет не сдерживать глухое раздражение и дать волю кулакам. Поймав себя на этих кровожадных мыслях, он осуждающе покачал головой. С такими наклонностями ему прямая дорога в ОМОН или какой-нибудь СОБР. Но такая карьера его не прельщала. Он резко распахнул дверь совмещенного санузла. Здесь было пусто. Сквозь прорезанное в противоположной стене прямоугольное окошко, которое вело на кухню, сочился сумрачный свет. На выкрашенном облупившейся масляной краской чугунном змеевике сохли три пары носков, на протянутой над ванной бельевой веревке висело старое махровое полотенце. На крышке древней стиральной машины марки "Рига" лежали начатая пачка сигарет, спичечный коробок и детектив в бумажной обложке. На зеркальной полочке над раковиной стоял стакан с одинокой зубной щеткой, рядом лежала безопасная бритва. Из прохудившегося крана тонкой струйкой бежала холодная вода. Когда Юрий открыл дверь, из раковины зигзагом метнулся перепуганный рыжий таракан. Он был похож на попавшего под перекрестный автоматный огонь бывалого пехотинца и с завидным проворством скрылся из вида. Больше здесь никого не было, если не считать притаившегося в углу возле вентиляционной отдушины паука, с которым Юрий поддерживал добрососедские отношения. Филатов вышел из ванной и остановился перед открытой застекленной дверью, которая вела в единственную комнату. Запах чужих сигарет здесь был сильнее, и Юрию показалось, что он улавливает в тишине чье-то осторожное дыхание. - Быстро выходи! - громко сказал он. - Пока я тебе шею не свернул. - Орел, что ли? - послышалось в ответ. Голос был незнакомый, и Юрий невольно вздрогнул. Он ожидал тишины или, на худой конец, пистолетного выстрела, но только не такого ленивого, полупрезрительного ответа. Он почувствовал, что начинает злиться. - Заходи, чего ты там стоишь? - продолжал голос. - Не бойся, я не по твою душу. Просто побазарить надо. Только давай, того.., без глупостей. У меня ствол. Будешь дрыгаться - понаделаю в тебе дырок. - А вот я сейчас выйду отсюда, - сказал Юрий, благоразумно оставаясь в прихожей, - зайду к соседке и позвоню в милицию. - Валяй, - разрешил голос. - Как знаешь, - сказал Юрий и распахнул входную дверь. За дверью стояли двое. Они стояли боком к Юрию, сосредоточенно курили и, казалось, о чем-то беседовали вполголоса. Один из них держал руки в карманах, а другой скрестил их на груди, и Юрий заметил, что из-под мышки у него выглядывает ствол пистолета. Ни один из них даже не повернулся на звук открывшейся двери, но торчавшее из-под локтя черное пистолетное дуло нацелилось Юрию прямо в живот. Для того чтобы промахнуться на таком расстоянии, нужны были особые способности, и Юрий молча прикрыл дверь, аккуратно заперев её на замок. Оставшиеся на площадке курильщики не возражали. Стоя в полутемной прихожей, Юрий вздохнул. Чего-нибудь в этом роде он ожидал с того самого дня, как выписался из больницы, но от этого визит незваных гостей не стал более приятным. Он с грустью подумал о привезенном из Грозного "маузере", который сейчас пылился в каком-нибудь милицейском сейфе, завернутый в полиэтилен с привязанной к рукоятке бирочкой, - бесполезное вещественное доказательство по делу о насильственной смерти уголовного авторитета по кличке Граф. Здесь и сейчас пистолет принес бы гораздо больше пользы человечеству, чем на полке несгораемого шкафа. Юрий снова вздохнул, опустил правую руку в карман, зажал в кулаке связку ключей и шагнул в комнату. Гость сидел в старом продавленном кресле, которое Юрий до сих пор называл маминым. Незнакомец курил, забросив ногу на ногу. Он был лет на пять старше Юрия и щеголял в черном длиннополом пальто, которое сейчас было распахнуто настежь. Из-под пальто виднелись белый шарф, безупречный деловой костюм, ослепительная рубашка и строгий галстук. Его кожаные туфли стоили, наверное, не дешевле подержанного автомобиля, ногти больших, истинно мужских рук были тщательно ухожены и, кажется, даже наманикюрены, но выражение тяжелого, малоподвижного лица сразу выдавало в нем шестерку. Если это был милиционер, то чин его вряд ли был выше капитана. "А одет, как генерал, - подумал Юрий. - Даже как министр. Никакой это не милиционер, вот что. Скорее уж наоборот". - Какого черта тебе надо? - спросил он. - Не груби, Инкассатор, - лениво отозвался гость, не выпуская изо рта сигареты. Он неторопливо поставил на предохранитель и убрал во внутренний карман пальто большой вороненый пистолет, издали похожий на армейский "кольт". То, что незнакомец назвал его Инкассатором, настораживало: до сих пор Юрий был уверен, что на свете не осталось никого, кто мог бы его так называть. - У нас к тебе дело. - Если я тебя правильно понял, - начал Юрий, - то никаких дел у меня ни с тобой, ни с твоими хозяевами быть не может. - А кто я, по-твоему, такой? - стряхивая пепел с сигареты в открытый рот синей фарфоровой рыбы, которая служила пепельницей сначала отцу Юрия, а потом ему самому, поинтересовался незнакомец. - Ты? Двуногий прямоходящий, - ответил Юрий. - Этому виду несвойственна способность летать, а здесь как-никак третий этаж, так что лучше тебе выйти через дверь и воспользоваться лестницей. И еще, - он немного повысил голос, потому что незнакомец открыл рот, собираясь что-то сказать, - если ты попытаешься снова достать пистолет, я засуну его тебе в... И не обижайся, если при этом я случайно нажму на курок. Незнакомец ухмыльнулся и снова полез во внутренний карман пальто. Юрий быстро шагнул к креслу, но гость предостерегающе выставил вперед левую руку и медленно вытащил правую из кармана. В ней оказалась толстая пачка стодолларовых купюр. - Мне просто велели тебе кое-что передать, - сказал он и небрежно бросил пачку на стол. - Это твое. - Что это? Гость пожал плечами: - Ты что, слепой? Это деньги. Десять тысяч баксов, если быть точным. Бери, бери, не стесняйся. Ты их заработал. - Как же это я ухитрился? - спросил Юрий, не трогаясь с места. На деньги он даже не взглянул. - Не скромничай, Инкассатор, - сказал гость. - Если бы не ты, плакали бы наши четыре с половиной миллиона. - Ваши?! - удивился Юрий. - Я думал, что эти деньги принадлежали Графу. А Графа я... - Вот чудак! - Гость неожиданно расхохотался, продемонстрировав фарфоровую челюсть. - Граф эти бабки просто хранил, понимаешь? И хранил не очень хорошо. Поговаривают, что он с ними слинять хотел... В общем, ты хорошее дело сделал, Инкассатор, когда вернул деньги в банк. Мы уже и не надеялись. Да и Граф в последнее время что-то часто начал против братвы переть. В общем, его все равно надо было сделать, так что и тут ты нам услужил. Конечно, за такую работу десять кусков - не плата. Но это только аванс. Если договоримся, будешь получать реальные бабки, понял? Тебе такие и не снились. - А мне бабки вообще не снятся, - сказал Юрий. - Бабы - да, а бабки... Гость снова хохотнул. Юрий на глаз прикинул расстояние до кресла и время, которое потребуется бандиту на то, чтобы выудить из-за пазухи пистолет. Он понял, что успеет допрыгнуть до противника раньше, чем тот сможет что-нибудь предпринять, и немного успокоился. - Короче, - сказал он, - говори, зачем пришел, и проваливай. Я устал как собака, некогда мне с тобой разговаривать. - Опять грубишь, - сказал гость. - Что я тебе сделал? Пришел к тебе, как к человеку, деньги принес, работу предлагаю, а ты гавкаешь, как лагерная овчарка. Ты пока что не мент, и я у тебя не на допросе, так что фильтруй базар, геройпарашютист, а то как бы тебе говорилку на левую сторону не своротили. Кулаками работать не один ты умеешь, учти. - Да? - переспросил Юрий и вдруг оказался возле кресла. Его рука нащупала узел строгого галстука, сдавила его и потянула на себя. Гость захрипел, бестолково молотя руками и силясь встать. - Ну, - продолжал Юрий, сильно встряхнув незнакомца, лицо которого приобретало нездоровый фиолетовый оттенок, - что ты теперь скажешь? Гость перестал размахивать руками и вцепился в душивший его воротник. Юрий разжал кулак, выпуская галстук, и его собеседник тяжело рухнул обратно в кресло, жадно хватая воздух широко открытым ртом. - Ну, ты к-козел, - с трудом прохрипел он. - Предупреждали меня, что ты отморозок, а я, дурень, не поверил... - И правда дурень, - согласился Юрий. - Чего ты выпендриваешься? - спросил незнакомец. - Что ты из себя строишь, Рэмбо сраный? Живешь как бомж, а туда же - гордость у него... Я что, в карманники тебя подписываю? Да и какой из тебя карманник? Смех один... Ты вокруг посмотри, чурка ты уставная. На рынках кто? Сплошные звери. Автосервис у них в кармане, таксистов к рукам прибирают... Звери нас из города выживают, и не из первого, мать его, города! Сначала из Грозного, а теперь из Москвы... - Гм, - сказал Юрий. - А тебе, значит, как русскому человеку, обидно. Так, что ли? Ты у нас, выходит, патриот? И что ты мне предлагаешь, патриот? - Мочить их, сук чернозадых, - сказал гость. - Мочить, чтобы не встали. Тебе ведь это не впервой, старлей, я знаю. Вспомни, сколько наших пацанов эти твари отправили землю парить. Я тут у тебя чуток осмотрелся. Фотки на стене - они ведь оттуда, зуб даю. У тебя же к ним, паскудам, особый счет... - Ты сидишь в кресле моей мамы, - ровным бесцветным голосом сказал Юрий. - Сейчас ты встанешь из него, возьмешь свои вонючие деньги, быстренько выйдешь вон и забудешь сюда дорогу. Считаю до трех. Имей в виду, "два" я уже сказал. - Ну, ты козел, - с неподдельным удивлением сказал гость. Рука его снова поднялась с колен и незаметно заскользила к лацкану пальто. - Ты что, совсем без мозгов? Тебе дело предлагают, а ты целку из себя строишь... Он не договорил, потому что рука Юрия стремительно выдернула его из кресла и швырнула через всю комнату. Бандит врезался плечом в ребро застекленной двери и упал на пол. Стекло громко задребезжало, но не разбилось. Филатов взял со стола деньги и бросил вслед. - Чтобы я тебя больше не видел, - сказал он. - Попадешься мне на глаза - сверну шею к чертовой матери. - Пожалеешь, козел, - подбирая деньги и с трудом поднимаясь на ноги, пообещал гость. - Дверь за собой закрой, патриот, - напутствовал его Юрий.

Глава 2

Лысый толстяк в мятом, когда-то белом халате и очках с мощными линзами в палец толщиной заглянул Копылову в зрачки, небрежно проверил рефлексы и заставил подуть в трубочку. Делая контрольный выдох, Копылов не смог сдержать блудливую ухмылку, которую всякий раз вызывала у него эта незатейливая процедура. В данный момент он был трезв как стеклышко но тест на алкоголь всегда заставлял его чувствовать себя кем-то наподобие преступника. - Свободен, - проворчал толстяк, делая какую-то пометку в засаленном журнале напротив фамилии Копылова. - Да здравствует свобода! - как всегда, ответил Копылов и вышел в облицованный грязным белым кафелем коридор. Здесь было накурено - хоть топор вешай - и шумно. У дверей медпункта собралась небольшая очередь заступающих в ночную смену водителей, спешивших засвидетельствовать фельдшеру Степанычу свое почтение и подуть в трубочку. Все они переговаривались, рассказывали друг другу анекдоты и случаи из богатой на приключения профессиональной практики. Окунувшись в привычную атмосферу, Копылов стрельнул у кого-то сигаретку, беззлобно выматерился в ответ на замечание о том, что такой большой мальчик мог бы купить сигареты в табачном киоске, чиркнул зажигалкой и огляделся. У него было ещё почти полчаса до начала смены, а в гараже его наверняка поджидал сменщик, которому он ещё месяц назад задолжал десять долларов. Десятка лежала у него в кармане, так же как и пачка сигарет, но Копылов никогда не спешил расставаться со своим добром, предпочитая сначала на всю катушку попользоваться чужим. Эта особенность его характера была хорошо известна всем, с кем он общался, но ему многое прощали за веселый нрав. Кроме того, он никогда не крал и в конце концов всегда отдавал долги - для этого его нужно было всего-навсего как следует прижать. Он никогда не жалел ни сигарет, ни денег для тех, кто успевал попросить их у него. Удавалось это немногим, потому что Копылов всегда заранее угадывал в человеке просителя и просил первым. Вокруг одновременно велось множество разговоров. Кто-то рассказывал жуткую историю о том, как его жена снюхалась с его любовницей, вступила с ней в сговор и они на пару затащили его в постель, чтобы в наказание укатать до бесчувствия, - разумеется, тщетно, поскольку рассказчик, гигант секса, сам укатал обеих до потери сознания. В этой истории не было ни слова правды, и Копылов отвернулся от рассказчика. В хвосте очереди старый хрыч Савельич скармливал какому-то желторотику старую байку о том, что столовая ложка подсолнечного масла, принятая поверх стакана водки, начисто нейтрализует "выхлоп" и делает бессильным тест на алкоголь. "Ты бухой, понял? - втолковывал Савельич жадно внимавшему новичку. - У тебя глаза в разные стороны смотрят, а трубка ни хрена не показывает! Только анализ крови покажет, так кто с этим станет возиться... А чтобы наверняка, лучше засосать не ложку, а сразу полстакана..." - Савельич, - окликнул его Копылов, - а ты сам-то пробовал? Савельич неторопливо, с достоинством повернулся в его сторону. - Что я, с ума сошел - всякую дрянь пить? - пробасил он. - Чего ты, Васька, вечно в разговор лезешь? Не хочешь - не слушай, а врать не мешай! Он снова обернулся к новичку, но тот уже успел смыться. Савельич ухмыльнулся, покрутил головой и стал с трубным звуком продувать "беломорину". Копылов подмигнул ему и стал прокладывать себе путь к выходу, обмахиваясь сложенным вдвое путевым листом, как веером. Гараж был тускло освещен зудевшими под потолком лампами дневного света. В их мертвенном сине-зеленом сиянии видавшие виды таксопарковские "Волги" напоминали дорогие заграничные лимузины. Здесь, в замкнутом пространстве бокса, они казались воплощением мощи и скорости. В гараже приятно пахло бензином, выхлопными газами и пролитым моторным маслом. В дальнем углу вспыхивало и гасло бело-голубое солнце электросварки. Там сыпались искры, трещали электрические разряды и утробно гудел сварочный аппарат. Копылов огляделся, пытаясь засечь своего напарника-кредитора, но того нигде не было видно. Василий отправился на поиски своей машины. В гараже было по-вечернему пустовато, и он удивился, увидев невдалеке от ворот какое-то непривычное скопление людей. Подойдя поближе, он разглядел, что люди окружили одну из вернувшихся в парк машин. Среди промасленных комбинезонов слесарей мелькали чистые брюки и куртки водителей. Копылов понял, что произошло очередное ЧП, и суеверно поплевал через левое плечо: пронеси, Господи. Он считал, что увидеть перед заступлением на смену разбитую машину - очень плохая примета. В какой-то степени это было правильно: зрелище изуродованного, скомканного, как грязная промокашка, автомобиля могло надолго испортить настроение, а выезжать на сумасшедшие московские улицы в плохом настроении - значит, искать неприятностей на свою голову. Он подошел ещё ближе и увидел, что автомобиль, вокруг которого толпились люди, цел. В толпе он заметил своего сменщика, но теперь это не имело значения. Сплошная стена ног и спин вдруг заволновалась, раздалась в стороны, и на открытое пространство вышли трое. Точнее, шли своим ходом только двое, а третий висел у них на плечах, вяло перебирая ногами в испачканных голубых джинсах. Голова его безвольно свисала на грудь, с лица обильно капала густая жидкость, казавшаяся в мертвенном свете ртутных ламп черной, как сырая нефть. Копылов, которого всегда мутило от вида чужой крови, поспешно отвернулся, но все же узнал в раненом Игоря Турусова, с которым находился в полуприятельских отношениях. Это меняло дело, и Копылов со всех ног бросился к приятелю. - Игореха! - крикнул он. - Чего случилось? Его оттолкнули в сторону. - Не лезь, - сказал кто-то. - Видишь, человеку пачек накидали. - Кто? - возмущенно вскинулся Копылов. - Кто, блин?! - Не говорит, - ответил ему тот же голос. - В толк не возьму, как он вообще до гаража доехал! Турусов вдруг затормозил, упершись ногами в бетон, и поднял залитое кровью лицо. Кровавая маска медленно повернулась справа налево, обводя глазами столпившихся вокруг людей. Голова Турусова бессильно покачивалась на шее, глаза мучительно щурились, вглядываясь в лица, и Наконец отыскали Копылова. Когда этот тусклый, наполовину бессмысленный взгляд уперся в его лицо, Копылов невольно вздрогнул и отшатнулся, словно его сильно толкнули в лоб ладонью. - Васек, - прохрипел Турусов. - А мне.., видал, какой макияж сделали? - Кто, Игореха? - настойчиво повторил Копылов. - Какая сука?.. - Двое, - невнятно пробормотал Турусов. - Частники... Старая "Омега" и "девятка".., красная, как морковка. В Быково часто.., пасется. Такая.., с длинной антенной... В Быково... Монтировкой... Его голова бессильно упала на грудь. На несколько секунд воцарилась тишина - все ждали, не скажет ли он чего-нибудь еще. Турусов молчал, и двое слесарей, которые поддерживали его в вертикальном положении, спохватившись, поволокли его в сторону медпункта. - Будет Степанычу работа, - сказал кто-то. - А что ему, хряку старому, - отозвался другой голос. - Позвонит в "скорую", вот и вся работа. Копылов огляделся по сторонам. Люди начали расходиться, вполголоса обсуждая происшествие. - Монтировкой, - повторил Копылов. - Монтировкой... Он бросился к своей машине, комкая в кулаке путевой лист. "Васька, стой! Не дури!" - крикнули сзади, но он даже не обернулся. Взревел двигатель трехлетней "Волги", взвизгнули покрышки на бетонном полу, оставив на нем два черных следа, и яично-желтый автомобиль с шашечками на борту, подпрыгнув на пороге, пулей выскочил из гаража. - Ох, наделает Васька делов, - сказал подоспевший Савельич, глядя вслед ушедшей в дождливую ночь "Волге". - Надо бы диспетчеру сказать, что ли. А ещё лучше - начальнику смены. - Я тебе скажу, старый козел, - вмешался в разговор угрюмый, вечно небритый водитель по кличке Бармалей. - Он настоящий мужик, понял? Он все правильно делает. Этих сучар учить надо. Где это видано, чтобы таксисты за своих не заступились? Совесть имей, Савельич. Ты же старый водила, пример должен показывать. Что будет, если мы, чуть что, к начальству бегать станем? Где, он сказал, его прихватили - в Быково? А ну, мужики, кто со мной? Пристыженный Савельич отошел в сторону, невразумительно бормоча что-то об оставшихся до пенсии четырех месяцах. Бармалей решительно направился к своей машине. Несколько человек после недолгого колебания двинулись за ним. Через несколько минут небольшая кавалькада таксопарковских "Волг", рассекая фарами темноту, устремилась в сторону Быково. Они пытались вести переговоры по радио, но ушедший далеко вперед Копылов резко оборвал их, напомнив, что радио может слушать любой дурак, у которого хватило ума обзавестись приемником. После этого они двигались в полной тишине, игнорируя голосовавших у обочин пассажиров и распугивая резкими гудками клаксонов маячивших вдоль дороги проституток. Копылова они так и не догнали, а через некоторое время радио донесло до них одно-единственное слово: "Нашел'" - Везучий, черт, - пробормотал возглавлявший колонну Бармалей и ещё немного увеличил скорость. Вскоре на обочине дороги сверкнули рубиновым светом задние габаритные огни, и фары Бармалеевой машины выхватили из темноты обтекаемый багажник яичножелтой "Волги". Перед "Волгой" на обочине стояла красная "девятка" с распахнутой настежь передней дверцей и длинной антенной, блестевшей в свете фар, как серебряная игла. Бармалей надавил на педаль тормоза и свернул на обочину, припарковавшись позади машины Копылова. Фары осветили пустой салон "Волги". Спустя секунду из придорожных кустов, треща ветками и слегка пошатываясь, словно пьяный, появился Копылов. В его опущенной руке тяжело покачивалась монтировка. Бармалею показалось, что стальной прут монтировки мокро поблескивает в режущем свете фар. - Везучий, чертяка, - повторил он, и тут Копылов остановился, низко наклонился, разведя в стороны руки, и его внезапно вырвало прямо на дорогу.

* * *
К полудню следующих суток Ивану Кольцову удалось смириться с потерей потраченных на новенькую резину трехсот долларов. В конце концов, рассуждал он, жизнь, с долларами или без оных, должна продолжаться. Мерзавца, проколовшего охотничьим ножом недавно купленные колеса, конечно же, не найдешь, и что толку впустую изводить себя мечтами о мести, которой не суждено состояться? Не затевать же, в самом деле, войну с таксистами! И без войны хлопот полон рот. Нужно работать, кормить семью, а тех, кто заслуживает наказания, покарает если не милиция, то Господь Бог. А мы как-нибудь продержимся эту зиму и на старой резине. Техосмотр только через год, а за это время можно заработать на новые покрышки. Таксистов ведь тоже можно понять, хотя резать колеса - последнее дело. У таксистов хлеб нелегкий, и, когда кто-то пытается отщипнуть кусочек от их каравая, они, конечно же, начинают нервничать. Ну а нам-то куда деваться? Нам ведь деньги тоже не с неба сыплются. И на рынок за новыми покрышками мы идем не с государственным кошельком, а со своим собственным... Он высадил свою пассажирку, деловитую и очень разговорчивую старуху, курившую "Казбек" и со знанием дела костерившую президента, возле метро "Войковская" и решил немного постоять здесь в надежде, что ещё подвернется клиент. Место здесь было бойкое, последний государственный таксомотор, взяв пассажира, уехал со стоянки на глазах у Кольцова, и Иван решил, что долго ждать ему не придется. Он опустил стекло со своей стороны, чтобы выветрилась оставшаяся после разговорчивой старухи папиросная вонь, закурил свой неизменный "Кент", немного покрутил радио, но в конце концов махнул рукой и скормил магнитоле кассету с песнями Михаила Круга. Ему нравилась лагерная лирика, и Кольцов считал это лишним подтверждением того, что он - истинно русский человек. Как известно, от сумы да от тюрьмы зарекаться не стоит, и лагерная романтика, похоже, сидит у русского человека в крови. Спустя десять минут седока все ещё не было, зато ;"на стоянку, тускло поблескивая рябыми от шпатлевки бортами, вкатился латаный-перелатаный "Опель" Зайцева. Кольцов улыбнулся и не спеша вылез из машины. Дождик, слава Богу, прекратился, но, судя по низким серым тучам, намертво зависшим над городом, это было ненадолго. Зайцев заглушил двигатель и тоже выбрался на мокрый асфальт стоянки, разминая затекшие ноги. Они обменялись рукопожатием. С нижней губы Зайцева свисал потухший окурок сигареты, а его похожее на печеное яблоко лицо сегодня имело нездоровый сероватый оттенок. Кольцов подумал, что виной этому сумеречное освещение, и с внезапной грустью ощутил, что совсем скоро опять наступит зима. - Зимой пахнет, - сказал он. - Чувствуешь? - Ну, это ты, брат, загнул, - откликнулся Зайцев. - Всего-то октябрь на дворе. Кстати, какой черт тебя сюда занес? Я его с утра по всему городу ищу, бензин жгу, а он на Войковской прохлаждается! - А где я должен прохлаждаться? - поинтересовался Кольцов. - На Кольцевой? - В Быково! - торжественно провозгласил Зайцев. - Где же еще? - Нет, брат, - возразил Кольцов, - ещё один комплект резины я, пожалуй, не потяну. - Во-первых, если надо будет, потянешь как миленький, - проворчал Зайцев. - А во-вторых, ты что же, так все и оставишь? Тебя пугнули, а ты и свалил? - А что я должен делать? - немного агрессивно спросил Кольцов. - Одолжить у Басурмана ружье и перестрелять всех таксистов в Москве? Это Голливуд, братец, причем самого низкого пошиба. В жизни так не бывает! - Правильно, - сварливым тоном сказал Зайцев, - Тебе в рожу харкнули, а ты и утерся. Подставь другую щеку... Вчера тебе в Быково колеса порезали, сегодня на Войковской фару кокнут... Куда завтра поедешь, Ваня? - Слушай, - разозлился Кольцов, - чего ты от меня хочешь? - Уважать я тебя хочу, Ваня, - ответил Зайцев. - А ещё хочу, чтобы нам с тобой кто попало кислород не перекрывал. Эту суку, которая тебе колеса порезала, надо изловить. Вот послушай, что я придумал... - Эй, отцы, до Белорусского подбросите? - окликнул их подошедший юнец с курчавой порослью на щеках. Кольцов встрепенулся, но Зайцев только нетерпеливо отмахнулся. - Тут пешком два шага, - проворчал он. - Прогуляйся, сынок. - Ну, как знаете, - сказал юнец и замахал рукой подъехавшей яично-желтой "Волге" с шашечками на борту. Зайцев свирепо покосился в ту сторону, но ничего не сказал по этому поводу. - Значит, так, - продолжал он так, словно его никто не прерывал. - Сейчас едем в Быково, калымим там весь день. Все-таки аэропорт, место хлебное. Стараемся не разлучаться, а если что - встречаемся опять в Быково. Пока мы оба на стоянке, один куда-нибудь уходит, а другой следит за его машиной. Этот гад наверняка там промышляет. Он же охренеет; когда опять тебя увидит. Я бы на его месте не удержался. А как только он подойдет к машине - к твоей или моей, - мы его прихватим и так отделаем, что мать родная не узнает. - На живца, значит? - с иронией уточнил Кольцов. - Вот именно, на живца. Думаешь, не поймаем? Поймаем! - Н-ну... - нерешительно начал Кольцов, но Зайцев схватил его за рукав и толкнул к машине. - Давай, давай. На месте будешь сомневаться. А только поверь мне, Ваня: когда ты увидишь, как этот гад с ножом в руке к твоей тачке подбирается, все твои сомнения как рукой снимет. Сам не заметишь, как башку ему отобьешь, Весь день они действовали по предложенному Зайцевым плану, сделав за это время по несколько ездок в разные концы Москвы. Оказываясь в битком набитом потенциальными пассажирами Центре, Кольцов испытывал сильнейшее искушение махнуть рукой на эту безнадежную затею. Но, снова зарулив на стоянку возле здания аэропорта, он неизменно обнаруживал там рябой "Опель" Зайцева. Бросать товарища не хотелось, и, кроме того, Кольцов немного побаивался, что Николай, оставшись один, наделает глупостей. Несмотря на ничем не выделявшуюся внешность, Зайцев обладал весьма горячим темпераментом и при всяком случае лез в драку, не считаясь с такими мелочами, как преимущество противника в численности, силе и живом весе. Они парковались в разных концах стоянки, и один из них надолго уходил в здание аэропорта, занимая позицию у стеклянной стены, через которую стоянка просматривалась как на ладони. Второй в это время сидел за рулем своего автомобиля, курил и слушал музыку, зорко посматривая по сторонам. За целый день никто так и не попытался подобраться к их машинам, хотя и Кольцов, и Зайцев не раз ловили на себе неприязненные взгляды таксистов. Владевшее Кольцовым желание наплевать на эту вендетту усиливалось с каждым часом, и его удерживало лишь то обстоятельство, что место здесь и вправду было бойкое, пассажиры шли один за другим и лежавший во внутреннем кармане куртки бумажник становился с каждым часом толще. Около пяти часов вечера они сделали перерыв на обед. Сидя за столиком в кафе и с аппетитом поедая тушеное мясо, Кольцов попытался завести разговор о том, что пора бы бросить эту безнадежную затею. Ему немедленно пришлось убедиться в том, что Зайцев не только не остыл за время неудачной охоты, но, наоборот, распалился ещё больше. Его глаза, напоминавшие две червоточины на провисевшем всю зиму на ветке яблоке, превратились в две узкие, почти неразличимые щелки, усы воинственно топорщились, а вздернутый нос, казалось, задрался ещё больше. - Как хочешь, - бросил он скрипучим голосом, - Дело, конечно, твое. Катись домой к своей Вальке, попроси у неё титю. Когда тебя через неделю или через месяц трахнут прямо на стоянке, я тебя жалеть не стану, ты уж извини. Ты сам на это напрашиваешься. - Да что ты так развоевался? - спросил Кольцов. - Можно подумать, это тебе колеса порезали, а не мне! - Кретин, - ответил Зайцев. - При чем, тут колеса? Просто я не люблю, когда у моей семьи вырывают изо рта кусок хлеба. Я - кормилец, и ты, между прочим, тоже, и от этой обязанности нас никто не освобождал. Конечно, этим умникам на "Волгах" станет проще жить, если они совсем вытеснят нас с улиц. Но мы должны заботиться о своей семье, а не о них, понял? Кольцов вздохнул и промолчал, а через сорок минут он уже бродил по залу ожидания в аэропорту, посматривая через огромное окно на освещенную ртутными фонарями стоянку такси. Отсюда ему была отлично видна его красная "девятка" с черными стойками и длинной антенной. Ее похожий на зубило капот и крыта мокро поблескивали в свете ртутных ламп. Поодаль устало прижался к обочине напоминающий загнанную лошадь "Опель" Зайцева. За его темным лобовым стеклом ритмично вспыхивал оранжевый огонек сигареты. На стоянке мокли ещё два или три частника и около десятка государственных такси. Кольцов в который раз подумал, что вся эта затея похожа на безумие. Даже если им удастся заметить, как ктонибудь из таксистов попытается повредить их машину, они вряд ли сумеют отыграться на злоумышленнике. На стороне таксистов большой численный перевес и традиционная корпоративная солидарность: увидев, что одного из них бьют, они непременно бросятся на выручку. Кольцов отлучился в буфет, чтобы попить кофе. Он был за рулем уже около десяти часов и смертельно устал. Левой стороной груди он чувствовал раздувшийся от купюр бумажник. День выдался на редкость удачным, словно в компенсацию за вчерашние неприятности. Осторожно держа двумя пальцами неудобный пластиковый стаканчик с горячим кофе, Кольцов вернулся к окну. Сделав первый глоток, он посмотрел вниз и сразу увидел желтую "Волгу", медленно зарулившую на стоянку и притормозившую напротив его "девятки". Кольцов насторожился и замер, не донеся до губ стаканчик с обжигающим напитком. Он весь превратился в зрение. Передняя дверь "Волги" приоткрылась, и из неё осторожно выбрался водитель. Это был невысокий тип в кожаной куртке и кожаной кепке с длинным козырьком. Изза козырька Кольцов не смог разглядеть его лицо, но он в этом и не нуждался. Гораздо интереснее была длинная отвертка, зажатая в кулаке таксиста. Кольцов осторожно поставил стаканчик с кофе на подоконник и медленно, как во сне, двинулся вдоль огромного окна, направляясь к лестнице, которая вела на первый этаж. Внезапно им овладели охотничий азарт и холодная ярость. Мерзавец в кожанке собирался изуродовать его машину - иначе зачем ему могла понадобиться отвертка? Кольцов понял, что может не успеть, и стремглав бросился к выходу, едва не сбив с ног какую-то толстую тетку. Он быстро пересек вестибюль, с разбега протолкнулся через тугие стеклянные двери и выскочил под моросящий дождь. Краем глаза он заметил, что государственные таксисты, собравшись в одной из машин и включив в салоне свет, увлеченно режутся в карты. "Хорошо", - мимоходом подумал он, со всех ног бросаясь к своей "девятке". Возле его машины стояли двое. Зайцев держал таксиста за руку, в которой была зажата отвертка, и что-то негромко, с большим напором втолковывал ему, толкая его в грудь свободной рукой. Таксист слабо отпихивался, вертя головой во все стороны. Видимо, он ждал помощи от коллег, но те, увлекшись игрой, ничего не замечали. Увидев бегущего к машине Кольцова, таксист резко рванулся, неожиданно ударил Зайцева коленом в пах и бросился к своей "Волге". Когда Кольцов добежал до места происшествия, "Волга" уже тронулась с места, круто развернулась и устремилась прочь со стоянки, направляясь в сторону города. - За ним! - простонал Зайцев. - Попался, гад! Он торопливо заковылял к своему "Опелю", держась обеими руками за ушибленное место. Кольцов прыгнул за руль, мимоходом подумав, что теперь таксисту не сдобровать. Они настигли "Волгу" в нескольких километрах от Кольцевой, взяли её в "коробочку" и, прижав к обочине, заставили остановиться. Понятливый таксист не стал дожидаться. Выскочив из машины, он бросился бежать куда-то в поле. Кольцов и Зайцев побежали следом, и Кольцов с легким испугом заметил в руке у приятеля увесистую монтировку. Зайцев несся вперед огромными прыжками, как самый настоящий заяц, и вскоре настиг беглеца. В тусклом свете далеких фонарей Кольцов увидел, как взметнулась кверху монтировка, и в следующее мгновение таксист, тонко вскрикнув, упал в мокрую жухлую траву. Монтировка раз за разом взлетала к затянутому тучами темному небу, с глухим стуком опускаясь на обтянутую мокрой кожаной курткой спину и скрещенные в попытке защитить голову руки. Таксист кричал. Встать на ноги он даже не пытался, а может быть, уже не мог. "Убьет", - испуганно по думал Кольцов и схватил приятеля за занесенную для очередного удара руку. Зайцев оглянулся на него дико выпученными глазами, рванулся, пытаясь освободиться, и сильно пнул таксиста в лицо. Кольцов, кряхтя от натуги, оттащил его на пару шагов в сторону. - Хватит, - сказал он. - Слышишь, Коля? Хватит! Ты ж убьешь его! - Ну, может, и хватит, - тяжело дыша, ответил Зайцев. Он понемногу отходил, рука с монтировкой опустилась, и оскаленные, желтые от никотина зубы медленно спрятались под нависающими усами. - Не хочешь разок приложиться? - Будет с него, - сказал Кольцов. Он вдруг понял, что хочет только одного: побыстрее убежать от этого места. Они расстались недалеко от Трех Вокзалов. Удовлетворенный, успокоившийся Зайцев подобрал пассажира и уехал, на прощание махнув Кольцову рукой. Кольцов выкурил сигарету, сидя за рулем неподвижно стоящей у бровки тротуара машины и думая о том, что все сложилось не так уж плохо. Таксист получил по заслугам, и денек выдался на редкость прибыльный... Подумав о прибыли, он ощутил все усиливающееся беспокойство. Что-то было не так, чего-то не хватало - чего-то привычного и очень важного. Не успев додумать эту мысль до конца, Кольцов испуганно схватился за левую сторону груди и обмер. Бумажника во внутреннем кармане куртки не было. Кольцов не стал теряться в догадках. Все было предельно ясно. Ему вспомнился бешеный бег по раскисшей от дождя земле, прыжки через рытвины, возня с рвущимся добить таксиста Зайцевым... Бумажник просто выпал из кармана распахнутой настежь куртки и теперь лежал где-то в осенней траве, медленно разбухая от дождевой воды и поджидая прохожего, который его подберет. Кольцов ударил кулаком по ободу рулевого колеса. Идти не хотелось, но и не вернуться нельзя. Как сказать жене, что потерял бумажник с дневной выручкой? Да она и не поверит, если уж на то пошло. Кроме того, в бумажнике остались права и документы на машину. Потеря этих бумажек сама по себе была весьма неприятна, а если вспомнить, при каких обстоятельствах они выпали из кармана, возникала мысль о довольно длительном сроке заключения. Хорошо, если таксист очухался и нашел в себе силы уползти. Вряд ли у него хватит ума заявить в милицию. Ну а если он так и остался лежать в поле, в сотне метров от брошенной на шоссе машины? Утром его найдут, а рядом с ним найдут бумажник с документами на имя Ивана Кольцова... Кольцов покрыл трехэтажным матом таксистов, ночь, свою незавидную судьбу, Зайцева и даже погоду. Он запустил двигатель, резко развернулся посреди улицы и на предельной скорости погнал машину в сторону аэропорта. Место стычки он отыскал без труда. На обочине возвышался огромный щит с рекламой какой-то турецкой авиакомпании. Кольцов достал из багажника мощный туристский фонарь на шести батарейках, засветил его и почти сразу нашел на мокрой обочине следы протекторов и отпечатки ботинок. Начало поисков было успешным, и он наполовину поверил в удачу. Водя фонариком из стороны в сторону, он шел по хорошо заметному следу, который был обозначен спутанными, вырванными с корнем прядями жухлой травы и плоскими ошметками грязи, летевшей с подошв. На пятой минуте поисков он увидел в траве свой кожаный бумажник, на котором поблескивали капли дождя. Он жадно схватил свое потерянное сокровище, открыл его и заглянул вовнутрь. И деньги, и документы были на месте. Они даже не успели как следует намокнуть. Кольцов снова выругался, но на этот раз в его голосе звучала неподдельная радость. Облегчение было так велико, что он не обратил внимания на рокот двигателя и шорох шин затормозившей неподалеку машины. Только прозвучавший над самым ухом голос заставил его вздрогнуть и вернуться к действительности. - Попался, гадюка, - сказал голос, и на затылок Кольцова со страшной силой обрушилось мокрое железо. Монтировка, которой Копылов ударил Кольцова, была тяжелее той, которой Зайцев обрабатывал Турусова, да и удар пришелся не по спине, а по основанию черепа. После первого удара Кольцов сразу же потерял сознание, а между третьим и четвертым умер, так и не успев по-настоящему испугаться или хотя бы сообразить, что произошло. Сообщение о его смерти прозвучало в утреннем выпуске телевизионных новостей, начисто отбив аппетит Николаю Зайцеву, который только что сел завтракать. Зайцев перевернул чашку с кофе и так запустил бутербродом в стену, что на обоях навсегда остался жирный отпечаток, похожий на кляксу. Через полчаса Зайцев уже был у себя в гараже, а ближе к полудню в сторону аэропорта Быково двинулась колонна разномастных автомобилей, в которой было не менее двух десятков машин;

Глава 3

Юрий Филатов открыл глаза и первым делом взял с тумбочки часы. В комнате было ещё темно, и светящиеся стрелки стареньких "командирских" поделили циферблат ровно пополам, вытянувшись в одну вертикальную линию. Было ровно шесть утра, и Юрий невольно подумал, сколько ещё лет он будет просыпаться ровно в шесть, не прибегая к помощи будильника. Никакой причины вскакивать с постели в такую рань у Юрия не было. Он не рисковал опоздать на работу, его не ждали никакие неотложные дела. Его вообще никто и нигде не ждал, и в этот глухой предрассветный час, когда семьдесят процентов москвичей, ворча, зевая и потягиваясь, бредут сначала в туалет, а потом на кухню, чтобы привести себя в более или менее осмысленное состояние с помощью лошадиной дозы кофе, старший лейтенант запаса Юрий Филатов вдруг ощутил себя никчемным и жалким, как валяющийся на обочине шоссейной дороги пустой пакетик из-под картофельных чипсов. Он потратил несколько секунд на обдумывание этого сравнения, после чего резко отбросил одеяло и спустил босые ноги на ледяной дощатый пол. Было двенадцатое октября, и до официального начала отопительного сезона оставалось три дня. В течение последнего месяца большинство московских квартир медленно, но верно превращались в подобия сырых и промозглых бетонных склепов, обитатели которых не расставались с теплыми свитерами и клетчатыми шерстяными пледами. Почти во всех кухнях круглосуточно горел газ, в гостиных и спальнях отчаянно воняло паленым и вялым теплом электрообогревателей всех мыслимых типов и конструкций. Был разгар межсезонья - время, когда хозяйки проклинают коммунальные службы и рьяно утепляют окна, когда сырые холодные простыни напрочь отбивают всякую охоту заниматься сексом, а потребление спиртных напитков на душу населения возрастает в геометрической прогрессии. Нет ничего хуже, чем искать работу в такую погоду, понял Юрий Филатов и решительно встал, окончательно отбросив в сторону одеяло. Он быстро заправил постель и в течение получаса приседал и отжимался от пола, приводя организм в рабочее состояние. Когда количество отжиманий перевалило за сотню, Юрий вдруг подумал, что ему не приходилось встречать ничего более нелепого, чем безработный, тщательно поддерживающий себя в хорошей физической форме. Закончив зарядку, он принял контрастный душ, натянул старенький тренировочный костюм и отправился на кухню. Для завершения утреннего ритуала следовало выпить чаю. На полпути он вспомнил, что заварка кончилась вчера вечером, и остановился, задумчиво теребя кончик носа. Если быть откровенным, то кончилась у него не только заварка. Из продуктов в доме оставалось только полпачки серых, как шифер, макарон и немного соли. Сигарет, которые он всегда предусмотрительно покупал про запас, осталось полторы пачки, а денег не было вовсе, если не считать завалявшейся в карманах мелочи. - Дошел, - сказал он вслух и вдруг рассмеялся. Ему вспомнился визит "патриота" в кашемировом пальто и десять тысяч долларов, которые он отказался принять. По сравнению с тем, чем он располагал на данный момент, эта сумма казалась астрономической. В ситуации не было ничего смешного. Ведь теперь, помимо финансовой катастрофы, над Юрием нависала угроза конфликта с "братвой". Поскольку чаепитие без заварки и сахара было невозможно, он натянул джинсы, свитер с растянутым горлом, вогнал ноги в разношенные кроссовки, набросил на плечи свою мешковатую куртку и вышел из квартиры. Спускаясь по лестнице, он запустил руки в карманы куртки и нащупал в правом кармане пачку сигарет и зажигалку, а в левом - ключ от машины. Ключ был скорее данью традиции, чем необходимостью, - его старенькую "Победу" можно было без труда завести с помощью обыкновенной отвертки. В последние три недели события развивались в таком направлении, что Юрий начал всерьез сомневаться в своей способности найти хоть какую-нибудь работу. В поведении кадровиков и начальников, с которыми ему приходилось разговаривать, Юрию чудилось что-то странное и даже зловещее: поначалу они распахивали объятия навстречу человеку, согласному взяться за не слишком престижную и не очень хорошо оплачиваемую работу, но, когда дело доходило до анкеты, внезапно увядали, и через несколько минут уклончивого, невразумительного разговора выяснялось, что рабочих мест на их предприятии нет - буквально вчера были, а вот сегодня, к сожалению, уже нет., Юрию с большим трудом удавалось сохранять спокойствие во время этих разговоров. Создавалось впечатление, что его имя занесено в некий таинственный черный список. Быть может, все до единого руководители московских фирм и предприятий питали некое странное предубеждение против бывших десантников? Ответа на этот вопрос у Юрия не было. Так или иначе, для того, чтобы продолжить поиски работы и не умереть при этом голодной смертью, требовалась хотя бы небольшая сумма денег, и Юрий решил заработать её наиболее доступным способом. На выходе из подъезда он разминулся с новым квартирантом из восемнадцатой квартиры. Это было ярко выраженное лицо кавказской национальности, которое всегда вежливо здоровалось с соседями. Юрий, почти год провоевавший в Чечне, ни при каких обстоятельствах не спутал бы чеченский акцент ни с каким другим. Квартирант из восемнадцатой был стопроцентным чеченцем - за это Юрий мог ручаться головой. Вел этот тип себя тихо и старался не мозолить глаза соседям. Его квартирная хозяйка баба Клава утверждала, что её постоялец занимается бизнесом, платит аккуратно и ведет себя пристойно: никаких попоек, никаких скандалов, никаких гостей и тем более уличных девиц. Мельком взглянув на темнокоричневое носатое лицо с синеватым от проступившей густой щетины подбородком, Юрий подумал, что есть ещё один способ разжиться деньгами, гораздо более быстрый и эффективный, чем тот, который избрал он. Вот взять сейчас этого гордого сына гор за манишку, слегка приподнять, легонько стукнуть о стенку, немного потрясти, и можно со спокойной душой подбирать то, что из него выпадет, рассовывать по карманам и идти прямиком в ближайший кабак. Это будет очень легко, очень прибыльно, а главное - весьма патриотично. - Здравствуйте, - вежливо сказал квартирант из восемнадцатой с отчетливым чеченским акцентом. Юрий подумал, не встречались ли они на подступах к кирпичному заводу или в районе горбольницы. А может быть, это было на площади "Минутка"? Или этот тип сидел здесь, зарабатывая деньги, превращая их в оружие и перебрасывая караваны со стреляющим железом через линию фронта в осажденный город? - Доброе утро, - ответил Юрий и вышел из подъезда. Кулаки лежали в карманах куртки, как два холодных камня. Он поймал себя на том, что до звона в ушах стискивает зубы, и усилием воли заставил окаменевшие мышцы расслабиться. Квартирант из восемнадцатой вовсе не обязательно был связан с боевиками. В Москве полно кавказцев, напомнил себе Юрий, и далеко не все они - бандиты. Просто зарабатывать деньги более или менее честным путем там, в набитых вооруженными головорезами горах, стало невозможно. Он усмехнулся, перепрыгивая через блестевшую у дверей подъезда лужу. Некоторые из его бывших сослуживцев были бы очень удивлены, если бы он вздумал поделиться с ними этими мыслями. Для них каждый чеченец был врагом уже в силу своей национальной принадлежности, просто одни из них могли сражаться с оружием в руках, а другие в силу различных причин избегали открытого боя. Под утро небо очистилось и в воздухе ощутимо попахивало приближающимися морозами. Над Москвой занимался неторопливый осенний рассвет, полуоблетевшие деревья зябли в холодном утреннем тумане. Горбатая крыша принадлежавшей Юрию "Победы" казалась бугристой от воды, по радужным от старости лобовым стеклам медленно сползали похожие на слезы капли конденсата. Слегка перекошенный вправо никелированный бампер скалил тронутые ржавчиной клыки, на длинном капоте красовалась белая клякса, - судя по размеру, её оставила пролетавшая над двором ворона. Юрий поднял похожий на пеликаний клюв капот и не спеша проверил уровень воды и масла. Поддержание этого ржавого монстра в рабочем состоянии стоило ему немалых усилий, но "Победа" нравилась Юрию. Она была основательна и надежна. Всякий раз, садясь на водительское место, Юрий боролся с ощущением, что на этой машине, как на танке, можно ездить сквозь стены. Он включил подфарники и мягко тронулся с места. Ведя неповоротливый автомобиль по запутанному лабиринту дворов и детских площадок, он поглядывал на освещенные окна, которых становилось все больше. Юрий вырос в этом районе. Вот в этом дворе они с ребятами любили играть в войну и в прятки, а вон та асфальтовая дорожка ведет прямо к школе. За десять лет он выучил на этой дорожке каждую трещинку, каждый бугорок. Половина деревьев, засыпавших своими листьями утоптанную землю и мокрый черный асфальт, выросла на его глазах из закопанных в землю тонких прутиков. А вот в этом доме когда-то жил Женька Арцыбашев по прозвищу Цыба - лучший друг Юрки Филатова по кличке Филарет, сосед по парте, вдохновитель большинства их совместных проделок, остряк и балагур. Вспомнив Цыбу, Юрий поморщился: последняя шутка веселого выдумщика Женьки Арцыбашева оказалась не совсем удачной, и на похоронах никто не смеялся. Первый пассажир попался ему сразу же, как только Юрий выехал на улицу. Средних лет мужчина, одетый как мелкий чиновник и вооруженный старомодным кейсом, голосовал, стоя у края тротуара. Когда Юрий затормозил возле него, потенциальный седок едва заметно вздрогнул и слегка отпрянул: похоже, вид древнего автомобиля не вызывал у него доверия. Он затравленно огляделся по сторонам, бросил быстрый взгляд на часы и, решив, что деваться некуда, полез в салон. - Дверцей хлопните посильнее, - сказал ему Юрий. - Куда поедем? Они поехали на Казанский. Здесь стояла длинная очередь государственных такси, вокруг вертелось множество частников, и Юрий решил не пытаться заработать в этом чересчур оживленном месте. Его автомобиль был слишком слабым конкурентом для мощных "Волг" таксистов и маневренных, комфортных иномарок частников. Впрочем, Юрий не расстраивался. В кармане у него уже шуршали полученные от первого пассажира деньги. Он поздравил себя с почином и отправился колесить по Москве в поисках очередного пассажира. Седок отыскался быстро. Они отправились в Измайлово, где Юрия сразу же перехватила крупная, хорошо одетая дама, торопившаяся в Химки. Всю дорогу дама восхищалась уютом и старомодным дизайном "Победы", но у Юрия почему-то сложилось совершенно определенное ощущение, что её интересовал не столько автомобиль, сколько водитель. Не зная, как себя вести в такой ситуации, он отвечал односложно и хмуро, так что к концу пути дама обиженно замолчала и отвернулась к окну. В Химках Юрий притормозил у только что открывшейся пельменной и с аппетитом позавтракал, оставив в кассе часть утренней выручки. Приканчивая третий чебурек и запивая его обжигающим, чересчур сладким чаем, он подумал, что все не так уж плохо. Под лежачий камень вода не течет, а волка, как известно, ноги кормят. Конечно, такая работа не слишком престижна, но на данный момент он мог считать себя свободным от унизительных хождений по отделам кадров и безрадостной перспективы кому-то подчиняться. Теперь ему казалось странным, что идея заняться частным извозом не пришла ему в голову раньше. Он мысленно пересчитал заработанные за пару часов деньги и решил, что жить можно. Разумеется, на новый автомобиль ему не хватит ещё очень долго, но привести старушку "Победу" в божеский вид он сможет. Тем более что ремонт ей требовался в основном косметический. Поменять обивку сидений, как следует вычистить салон, покрасить и отполировать кузов... В сверкающих, похожих на лаковые игрушки старых автомобилях есть своеобразный шарм, и очень многие захотят прокатиться в салоне этого музейного экспоната. Иномаркой теперь никого не удивишь. "Победа" - совсем другое дело. Тут, помимо всего прочего, будет иметь немалое значение ностальгия по безвозвратно ушедшим временам. Юрий усмехнулся, залпом допил чай и вышел из кафе. "Победа" стояла у тротуара. Меньше всего она сейчас напоминала лакированную игрушку. При виде её вспоминался скорее древний утюг, за ненадобностью выброшенный на помойку. Юрий ласково похлопал её по ещё не успевшему остыть капоту. - Ничего, старушка, - сказал он машине. - Мы с тобой ещё заткнем всех за пояс!

* * *
Архаичные часы на приборной панели "Победы" показывали одиннадцать десять. Мокрый после ночного дождя асфальт блестел на солнце, как расплавленный металл. Солнцезащитный козырек не спасал от этого блеска. Юрий пожалел, что не догадался захватить темные очки. Впрочем, единственная пара таких очков, которой он располагал, принадлежала маме. Это были огромные зеленые окуляры в чудовищной пластмассовой оправе, с поцарапанными стеклами и обломанной дужкой. Протирая уставшие глаза, Юрий подумал, что в этих очках за рулем древнего автомобиля он выглядел бы неотразимо. Из-за солнечного блеска он чуть не пропустил пассажира, который, стоя на бровке тротуара, старательно тянул вверх руку. Юрий поставил рычаг переключения передач в нейтральное положение и с некоторым трудом заставил тяжелую машину остановиться у бордюра. Изношенные тормозные колодки издали протестующий скрип. Правую дверцу опять заело, и Юрию пришлось перегнуться через сиденье, чтобы помочь пассажиру забраться в салон. Полнеющий лысоватый мужчина, одетый в расчете на дождливую погоду, тяжело плюхнулся на переднее сиденье рядом с Юрием и принялся раз за разом хлопать своенравной дверцей. Его нижняя губа была оттопырена, выдавая раздражение. Наконец дверца закрылась, пассажир откинулся на спинку сиденья и бережно пристроил на коленях плоскую спортивную сумку. Сумка издавала отчетливый запах жареной курицы, и Юрий, который уже успел проголодаться, сглотнул слюну. - В Быково, - скомандовал пассажир тоном человека, привыкшего отдавать распоряжения. - Надеюсь, ваша машина сможет туда доехать? Он покосился на Юрия и слегка нахмурился, пытаясь что-то припомнить. Юрию его лицо тоже показалось знакомым. Он не впервые видел эту обширную сверкающую лысину, жирный двойной подбородок, гладкие белые щеки и оттопыренную нижнюю губу. Будь это лицо чуть подлиннее и не таким жирным, его обладатель был бы похож на классика отечественной литературы Алексея Николаевича Толстого. Юрий отъехал от тротуара, развернулся на перекрестке и поехал в сторону Быково. Он смотрел на дорогу, но лицо пассажира все время не давало покоя. Чтото беспокоило Юрия в этом лице. Где же они виделись? Почему-то Юрий был уверен, что не просто видел этого человека где-нибудь в толпе или в вагоне метро. Им наверняка приходилось общаться, но вот где и при каких обстоятельствах? И почему, спрашивается, его сходство с Алексеем Толстым кажется таким важным? И тут Юрий вспомнил. Перед ним, как наяву, встал летний день, проведенный в загородном доме банкира Арцыбашева, песчаный пляж, людские голоса, смех, музыка, запах шашлыков и прыгающий на одной ноге, силясь попасть другой в штанину, полуодетый пьяный толстяк - Георгиевский кавалер и лауреат какой-то литературной премии, член Союза писателей Самойлов, которого Женька Арпыбашев, помнится, обозвал проституткой. "Мир тесен, - подумал Юрий. - Ох, не вовремя мне встретился этот лауреат! Только-только все начало забываться, и вот, пожалуйста!" Георгиевскому кавалеру, по всей видимости, не давали покоя те же мысли, потому что он, поерзав на скрипучем сиденье, повернулся к Юрию лицом и спросил: - Нам случайно не приходилось встречаться? Что-то мне ваше лицо кажется знакомым... - Нет, - солгал Юрий, - не приходилось. У него не было ни малейшего желания возобновлять знакомство. - Странно, - сказал лауреат. - Впрочем, что тут странного. У меня отвратительная память на лица, а на имена ещё хуже. Познакомлюсь с человеком, а через две минуты не помню, как его зовут. Выпивал как-то раз с министром чего-то там такого. Ну, чокнулись раз, другой... Надо разговор поддерживать, а я забыл, как его по батюшке. Помню, что вроде бы Николай, Коля, а вот как по отчеству - хоть убей, не вспомню. Неудобно получилось. А ведь, казалось бы, писатель должен помнить такие вещи... - Он сделал многозначительную паузу, давая Юрию возможность вставить восхищенную реплику наподобие: "О! Вы писатель?", но Юрий молчал, глядя на дорогу, и лауреат, недовольно пожевав губами, продолжал: - Я ведь писатель. Член Союза. Георгиевский кавалер, между прочим, и лауреат литературной премии имени... Вот черт, даже это забыл! Моя фамилия Самойлов. Аркадий Игнатьевич Самойлов. - Очень приятно, - сказал Юрий. Все это он уже слышал, и примерно в тех же выражениях. - А вы, я вижу, не спешите представиться, - после очередной паузы заметил Самойлов. - А зачем? - не слишком вежливо ответил Юрий. - Возможно, вы правы, - сказал писатель. - Все равно забуду. И потом, что толку знакомиться? Мы с вами вращаемся в совершенно разных кругах, и вряд ли нам доведется встретиться снова. - Голос у него был уверенный, гладкий, как и его лицо, и Юрий пожалел, что древний радиоприемник, вмонтированный в переднюю панель машины, давным-давно не работает. Было бы очень неплохо чем-нибудь заглушить этот самоуверенный голос. - Курить у вас можно? - поинтересовался Самойлов. - Отчего же нельзя? - Юрий пожал плечами и закурил сам. - Ну, - Самойлов неопределенно хмыкнул, - разные, знаете ли, попадаются. Дрожат над своими тележками, как будто они из чистого золота. Некоторым жены запрещают курить в машине. Они, видите ли, не переносят запаха табачного дыма..'. А ваша жена как к этому относится? - Я не женат. - Вот это правильно! Настоящий мужчина должен быть силен, независим и свободен, как ветер. Чтобы в решительный момент рядом не было никого, стесняющего свободу действий. Настоящий мужчина - это тот, кто все время рискует собой, а семья - мощный сдерживающий фактор... - И ради чего, по-вашему, должен рисковать настоящий мужчина? - поинтересовался Юрий. Выслушивать проповеди от этого пузатого ничтожества было даже забавно. По крайней мере, это звучало интереснее, чем хвастливое перечисление купленных по дешевке регалий. Кроме того, Юрию было любопытно, что ответит Георгиевский кавалер на его вопрос. - Как это - ради чего? - Самойлов, казалось, был искренне удивлен. - Ради родины, конечно же! Ради России. Разве на свете есть ещё что-то, ради чего стоило бы рисковать? - Некоторые делают это ради денег, - заметил Юрий. - Я говорю не о некоторых, - веско сказал Самойлов. - Я говорю о настоящих мужчинах. О тех, кто больше не может терпеть униженного положения своей великой страны и готов погибнуть ради того, чтобы она встала с колен. Юрий покосился на своего пассажира, чтобы проверить, не издевается ли тот. Самойлов, как ни странно, выглядел взволнованным и в упор смотрел на Юрия. Филатов понял, что тот говорил совершенно искренне, и мысленно пожал плечами. - Мне кажется, - сказал Юрий, - что ради величия страны надо не погибать, а работать. Громко сигналя, их на огромной скорости обогнал набитый смуглыми черноволосыми людьми джип с включенными фарами. Возвращаясь на свою полосу, джип сильно подрезал машину Юрия. Филатов резко притормозил, не удержавшись от короткого ругательства. - Вот именно, - сказал Самойлов. - А ты говоришь - работать. Видал, кто поехал? Хозяева жизни, мартышки чернозадые! - Джигиты, - равнодушно отозвался Юрий. - Кровь горячая, движок мощный, права на рынке купили.. Почему не гонять? У меня был знакомый грузин... - При чем тут грузин? - перебил его Самойлов. - Грузины хоть православные. Да их сейчас в Москве почти и не осталось. Это же чечики! - Кто? - не понял Юрий. - Чеченцы, - снисходительно пояснил Самойлов. - В горах жрать нечего, так они сюда переметнулись. Грабят, кровь из народа пьют, людей воруют... Мочить их надо. И будем мочить! Юрий невольно вспомнил вчерашний вечер. Буквально такими же словами высказался "патриот" в кашемировом пальто, забравшийся в его квартиру и угрожавший ему пистолетом. Вряд ли член Союза писателей был как-то связан с этим отморозком, но говорили и мыслили они одинаково. - Кто же это будет их мочить? - осторожно спросил он. - Кто надо, тот и будет, - отрезал Самойлов. - Много будешь знать - скоро состаришься. Если ты настоящий мужик, сам скоро узнаешь. Юрий пожал плечами. - Не знаю, - сказал он. - По-моему, вы немного сгущаете краски. Это что-то нездоровое. Я в последнее время только и слышу: чеченцы, чеченцы... По Арбату патрули с автоматами ходят, паспорта проверяют... Смешно, ей-Богу! Сколько тех чеченцев, что все их так боятся? - Дурак ты, парень, - сказал Самойлов. - При чем тут количество? Мал клоп, да вонюч. Ты посмотри, что они с нашей армией у себя в горах сделали! - Это не они сделали, - помрачнев, ответил Юрий. - Это Москва сделала. - Соображаешь, - похвалил Самойлов. - Политики - суки продажные, от них помощи не жди. Самим надо действовать, понял? Если не понял, то скоро поймешь. В Москве, в самом сердце России, люди не могут спокойно спать из-за этих тварей бородатых. Ничего, найдется и на них управа, дай только срок. Есть люди, которым судьба России небезразлична. Я вижу, ты хороший парень, так что не миновать тебе быть с нами. "Не дай Бог", - подумал Юрий. - Посмотрим, - ответил он вслух. Разговор как-то сам собой увял. Вскоре они выехали на ведущую к аэропорту магистраль. Вырвавшись на простор, где не было светофоров и перекрестков, старая "Победа" мало-помалу набрала скорость и, тарахтя движком, устремилась вперед. Стрелка спидометра плясала по обширному сектору от шестидесяти до ста километров в час, старые покрышки свистели по гладкому асфальту, округлый, сильно вытянутый вперед капот с силой рассекал прохладный воздух. Взглянув на указатель расхода топлива, Юрий подумал, что на обратном пути нужно будет обязательно заехать на заправку и залить полный бак, пока финансы это позволяют. Теперь "Победа" превратилась из обузы в кормилицу, и Юрий намеревался обеспечить ей максимум внимания и заботы. Он посмотрел в маленькое и неудобное зеркальце заднего вида. Машину немилосердно трясло на жестких рессорах, и изображение в зеркале прыгало и расплывалось от вибрации, но он хорошо разглядел приближавшийся сзади автомобиль с включенными фарами. За первой парой сверкавших ярче полуденного солнца огней маячила вторая, за второй - третья, и Юрий понял, что его догоняет целая колонна. Сверкающие фары приближались с невероятной скоростью, и Филатов благоразумно перестроился в крайний правый ряд, чтобы пропустить колонну мимо себя, гадая, что бы это могло значить. Не было ни воя сирен, ни красно-синих вспышек проблесковых маячков, но колонна двигалась с такой скоростью, словно везла десяток премьер-министров и пару-тройку президентов. Через несколько секунд мимо со свистом проскочил головной автомобиль. Это был пожилой "Опель-омега", рябой от пятен шпатлевки, с оранжевым в черную шашечку плафоном на крыше и зажженными фарами. В салоне не было никого, кроме водителя, который бешено гнал к аэропорту, даже не повернув в сторону Юрия головы. За "Омегой" промчалась темно-зеленая "семерка", тоже порожняя, за ней прошелестел приземистый "Форд", ещё одни "Жигули", снова "Опель"... Все машины шли порожняком, хотя на многих были такие же плафоны с шашечками, как и на головном "Опеле". Единственным предположением, которое возникло у Юрия, было то, что в Быково прибывает какая-то большая группа туристов, и частные таксисты едут встречать гостей. Это было совершенно дикое предположение, но другого объяснения Юрий найти не мог. Колонна была длинной. Юрий насчитал двадцать две машины, прежде чем она закончилась. - Ого, - сказал Самойлов. - Куда это они все? Юрий пожал плечами. - Туда же, куда и мы, - ответил он. - Интересно зачем, - растерянно произнес Георгиевский кавалер. Юрий опять пожал плечами и промолчал. Он просто не знал, что ответить. Через несколько минут впереди показалось выглядевшее приземистым на фоне огромного ровного пространства здание аэропорта. Юрий свернул на стоянку и сразу понял, куда так торопились частные таксисты. На стоянке кипела драка. Два десятка частников, перегородив своими автомобилями все выезды со стоянки; организованно напирали на группу таксистов, которые, сгрудившись около своих машин, заняли круговую оборону. Их было вдвое меньше, но они яростно отбивались. Юрий смог по-настоящему оценить масштабы происходящего только после того, как оставил машину у въезда на стоянку и вышел из кабины. В воздухе мелькали кулаки, монтировки и даже домкраты, слышался матерный рев, лязгало сминаемое железо, хрустел и со звоном сыпался на асфальт сотнями стеклянных призм разбитый вдребезги триплекс. Водители дрались неумело, но яростно, тяжелые монтировки рассекали воздух с такой силой, что Юрию почудилось, будто он слышит их свист даже на таком расстоянии. О том, чтобы пробиться к терминалу аэропорта через эту кашу, нечего было и думать. Самойлов тоже вышел из машины и остановился рядом, держась обеими руками за верхний край открытой дверцы. Челюсть у него отвалилась, глаза возбужденно бегали по сторонам, вцепившиеся в дверцу пальцы побелели от напряжения. Юрий с удивлением понял, что литератор пребывает в полном восторге от увиденного. Спохватившись, Самойлов полез в бумажник и протянул Юрию крупную купюру, досадливо отмахнувшись, когда тот попытался отсчитать ему сдачу. Его глаза, словно притянутые сильным магнитом стальные иголки, опять повернулись туда, где бушевала драка. Юрий закурил, не зная, что предпринять. Он почти не сомневался, что дерущиеся оставят на усеянном осколками стекла асфальте не только часть своих зубов, но и парочку трупов, но понимал, что остановить драку не удастся. Он огляделся по сторонам в поисках милиции, но ни одного человека в форме поблизости не оказалось. Юрий подумал, что это неспроста, и тут у него за спиной раздался визг тормозов.

Глава 4

Юрий обернулся и увидел остановившуюся в каком-нибудь метре от его машины яично-желтую "Волгу" последней модели. Возле неё затормозила ещё одна, и на некотором отдалении Юрий разглядел пять или шесть таксопарковских "Волг", на бешеной скорости мчавшихся к месту стычки. К таксистам стала прибывать вызванная по радио помощь. - Ого, - сказал Самойлов, - что-то будет. Дверца подъехавшей первой "Волги" распахнулась, как от сильного порыва ветра, и из неё стремглав выскочил таксист, на ходу сжимая сизый, блестящий от частого употребления стальной прут монтировки. Юрий прикрыл дверцу своей машины и слегка посторонился, чтобы не стоять на дороге у спешившего таксиста, но тот и не думал пробегать мимо. Юрий слишком поздно сообразил, что таксист не намерен разбираться, кто тут прав, а кто виноват, и лишь в последнюю долю секунды успел уклониться от просвистевшей в воздухе монтировки, которая с грохотом обрушилась на крышу кабины, оставив на ней небольшую вмятину. Юрий подумал, что, будь на месте "Победы" какой-нибудь "жигуленок", крыше от такого удара немедленно пришел бы конец. - Эй, парень, - окликнул он таксиста, - полегче. Я не участвую в празднике. Таксист, казалось, даже не услышал его слов. Восстановив потерянное равновесие, он проворно развернулся и снова взмахнул монтировкой. Юрий нырнул под удар, перехватил рванувшуюся вниз руку и резко вывернул её, заставив таксиста выронить оружие и стремительно согнуться пополам. - Вот это дело! - радостно воскликнул Самойлов. - Дай ему в рыло! Он хотел ещё что-то сказать, но тут откуда-то слева на вето набежал ещё один таксист, и Георгиевский кавалер, получив классический удар в челюсть, он взвизгнул и мешком упал в узкую щель между высоких бордюром и передним крылом "Победы". Юрий отшвырнул от себя обезоруженного противника и повернулся лицом к следующему, понимая, что пускаться в объяснения поздно. Как бы ему ни хотелось сохранить нейтралитет, с его желанием здесь не считались. "Волги" подъезжали одна за другой, из кабин выскакивали жаждущие крови люди, и Юрий понял, что деваться некуда. Мимо него промелькнул огромный разводной ключ, зажатый в костлявом, испачканном машинным маслом кулаке. Юрий свалил долговязого таксиста мощным ударом в грудную клетку. Тут набежали остальные, и в следующие несколько минут Филатов трудился, как молотобоец, расшвыривая матерящуюся, ощетиненную гаечными ключами, монтировками и даже ножами толпу. Краем глаза он заметил, что в его машине уже выбиты оба ветровых стекла, а кто-то даже ухитрился начисто снести укрепленное на прочном кронштейне боковое зеркало. Наконец до него дошло, что он в одиночку прикрывает тыл затеявших драку частников. Юрий почувствовал, что его вот-вот затопчут, и отступил в глубь забитой автомобилями стоянки, оставив на произвол судьбы и свою машину, и куда-то запропастившегося Самойлова. Юрий надеялся, что у лауреата литературной премии хватит ума лежать тихо и не размахивать перед глазами разъяренных таксистов своим Георгиевским крестом. Он пятился, отбиваясь от них, как от стаи одичавших собак, и пока что ухитрялся оставаться невредимым. Противник подавлял его не умением, а числом, и постепенно Филатов перестал сдерживать силу ударов, поняв, что только так может избежать больничной койки, а то и похорон за счет мэрии. После этого ему стало немного легче, потому что сбитые им с ног таксисты больше не возвращались в строй. Понемногу Юрий начал испытывать раздражение. Ситуация складывалась совершенно абсурдная. Он хотел заработать немного денег, а вместо этого оказался втянут в кровавую разборку. Парировав колющий удар длинной отверткой, отточенный конец которой опасно поблескивал на солнце, он сшиб с ног очередного противника, увернулся от мелькнувшей возле левого уха монтировки и одним движением вскочил на багажник серебристой "Тойоты", весь вид которой наводил на мысль об автомобильной свалке. Ему хотелось посмотреть, что стало с его машиной, но секунду спустя он горько пожалел об этом. Взглянув поверх голов дерущихся и крыш автомобилей, он увидел свою "Победу", совершенно затертую припаркованными со всех сторон желтыми такси. В машине не осталось ни одного целого стекла, выбитые фары напоминали выколотые глаза, а смятый ударом чего-то очень тяжелого капот походил на перебитый нос. У машины был такой вид, словно она не меньше десятка лет простояла на городской свалке. Это зрелище настолько потрясло Юрия, что он, не сдержавшись, нанес страшный удар ногой по ближайшей физиономии. Физиономия опрокинулась и исчезла, мгновенно залившись кровью, а на её месте немедленно возникла другая. Юрий почувствовал, что всеобщее безумие захватывает и его, застилая красной пеленой глаза. Стоя на прогибающемся под его тяжестью багажнике "Тойоты", он увидел, как приземистый бритый человек с расквашенным носом и оторванным рукавом куртки, поминутно утирая сочившуюся из носа кровь, отбившись от пары наседавших на него таксистов, рывком распахнул багажник кремовой "шестерки". Его сбили с ног и некоторое время пинали, после чего оставили в покое. Бритый с трудом поднялся, цепляясь окровавленными руками за бампер машины, и нагнулся над открытым багажником. Его свалили во второй раз, но он снова встал и опять упорно полез в багажник. В этом упорстве было что-то зловещее, и Юрий понял, что сейчас произойдет, за секунду до того, как бритоголовый выпрямился. В руках у него сверкнула воронеными стволами старенькая "тулка" с простой деревянной ложей. - Замочу, отморозки! - густым басом проревел бритоголовый, переламывая ружье и лихорадочно шаря по карманам в поисках патронов. Завладевшая ярость моментально выветрилась, Юрий понял, что должно произойти. Он бросился к бритоголовому, перепрыгивая с багажника на багажник, перебегая по крышам машин и отшвыривая тех, кто пытался стащить его вниз, в копошившуюся на забрызганном кровью асфальте людскую кашу. - Вали их, Басурман! - завопил кто-то. Юрий на бегу повернул голову и увидел кричавшего. Это был длинный сутулый мужик со сморщенным, похожим на печеное яблоко лицом, посреди которого нахально торчал сильно вздернутый короткий нос. Под носом топорщились прокуренные усы, подковой охватывавшие яростно оскаленный рот. В это время усатому дали по зубам, и он пропал из вида, напоследок издав невнятный вопль. Басурман зарядил двустволку, с отчетливым щелчком поставил на место стволы и вскинул ружье к плечу. Его лицо мгновенно приняло сосредоточенное, отстраненное выражение, левый глаз прищурился, щека прижалась к лакированному прикладу. Юрий изо всех сил оттолкнулся от крыши автомобиля, пролетел по воздуху последние два метра и обрушился на стрелка сверху, сбив его с ног и первым делом крепко вцепившись в ружье. Басурман придушенно вякнул, но тут же пришел в себя и попытался освободить двустволку. Юрий сильно двинул его локтем, целясь в солнечное сплетение. Бритоголовый охнул и обмяк, выпустив оружие. Кто-то больно пнул Юрия в ребра, и сразу же ему наступили на шею грязной мокрой подошвой. Он вскочил, не дожидаясь, пока его затопчут, ударил кого-то прикладом и сильно ткнул стволами ружья в чей-то мягкий живот, все время помня о том, что двустволка заряжена и может выпалить в любой момент. Над его головой снова взлетела монтировка. Юрий подставил под удар ружье. Металл лязгнул о металл. Филатов ударил таксиста ногой, тот выронил монтировку и сел на корточки, держась руками за пах. - Басурма-а-а-ан!.. - послышался крик Усатого. Юрий локтями и прикладом расчистил себе немного места, вскинул ружье стволами вверх и дуплетом выпалил в зенит. Картечь со свистом ушла в голубое небо. На стоянку упала тишина, лишь звякнуло потревоженное чьей-то ногой стекло. Люди в ужасе застыли в неестественных позах, как дети, играющие в "замри-отомри". - Чего это? - растерянно спросил кто-то. Юрий размахнулся и запустил ружье в пространство, стараясь зашвырнуть оружие как можно дальше. - Хватит, мужики, - сказал он. - Побаловались, и будет. Перекошенные, испачканные кровью лица медленно повернулись к нему с одинаковым выражением тупого недоумения. Юрий подумал, что они выглядят как люди, внезапно разбуженные посреди ночи. - Чего это? - повторил тот же голос. - Валите отсюда, пока милиция не приехала, - сказал Юрий. - Как маленькие, честное слово. Он хотел добавить, что после этого побоища им всем хватит забот и без милиции, но тут кто-то, подкравшись со спины, ударил его по голове монтировкой. В последний миг Юрий услышал шорох за спиной и угадал приближение опасности по изменившемуся выражению повернутых к нему лиц. Он успел слегка отвести голову, и удар, который должен был раскроить ему череп, лишь ободрал кожу на затылке и обрушился на правое плечо. Юрий упал на одно колено, и тут же стоявший ближе всех таксист ударил его ногой, целясь в лицо. Юрий блокировал этот удар рукой и понял, что драка вспыхнула с новой силой. Похоже было на то, что государственные таксисты и их конкуренты не успокоятся, пока не разорвут друг друга в клочья. Его сбили с ног, пиная и топча, катили несколько метров по корявому асфальту и непременно затоптали бы насмерть. Но вокруг бушевала грандиозная потасовка, и через несколько минут тот, кто пинал Юрия, рухнул на него с расквашенной физиономией, прикрыв Филатова от сыпавшихся со всех сторон ударов. Юрий понимал, что уехать из аэропорта не удастся, пока блокировавшие его "Победу" такси не освободят дорогу, но принимать дальнейшее участие в этой бесцельной свалке ему теперь хотелось даже меньше, чем вначале. Кроме того, его почему-то очень интересовала судьба литератора Самойлова. Как ни странно, Юрий чувствовал себя ответственным за своего пассажира, хотя не испытывал к нему ни малейшей симпатии. Оказалось, что Георгиевский кавалер жив и здоров. Добравшись до места, где стояла "Победа", Юрий застукал литератора за весьма неблаговидным занятием: вооружившись взятым в салоне "Победы" складным ножом и кряхтя не то от натуги, не то от удовольствия, член Союза писателей Аркадий Игнатьевич Самойлов старательно протыкал колеса таксопарковских "Волг". Четыре машины уже тяжело осели на спущенных шинах, почти касаясь брюхом асфальта. Юрий подошел как раз в тот момент, когда Самойлов, подобрав с земли оброненный кем-то разводной ключ, сладострастно высаживал лобовое стекло очередной "Волги". Его правая щека была ободрана об асфальт, а левая распухла и посинела. Юрий съездил литератору по шее и отобрал у него нож. - Чем это вы тут занимаетесь? - устало спросил он. . - Око за око, - ответил литератор, - зуб, - он сделал паузу и озабоченно пошарил за щекой языком, - за зуб. Этот козел мне два зуба расшатал, представляешь? А ты здорово дерешься, парень. Юрий защелкнул нож и через выбитое окно бросил его на сиденье своей машины. - Бросьте эту железяку, - посоветовал он Самойлову, кивнув на разводной ключ, - пока вас с ней не застукали. Увидят, что вы сотворили с их машинами - в клочья разорвут. Георгиевский крест не на что будет цеплять. И вообще, вы ведь, кажется, торопились на самолет. Бросьте ключ, говорю. Самойлов послушно бросил ключ, но не на землю, а в лобовое стекло ближайшей машины. Стекло треснуло, покрывшись густой сеткой трещин, сделалось непрозрачным и тяжело провисло вовнутрь. В том месте, куда попал ключ, образовалась неровная продолговатая дыра. Юрий досадливо сплюнул под ноги и удивился, заметив в плевке кровь, - На самолет я все равно уже опоздал, - сообщил Самойлов. - И потом, я летел на читательскую конференцию. На кой черт, спрашивается, моим читателям сдался их любимый автор с такой расквашенной рожей? Мной теперь только детей пугать. - Да, - сказал Юрий, глядя мимо него на продолжавшуюся драку, - славянский темперамент - штука сложная. - Бурлит народ, - с видом эксперта констатировал Самойлов, глядя в ту же сторону. - В умах брожение, в душе обида... Понимают, что плохо живут, вот и хочется дать кому-нибудь по загривку. А кому дать - не понимают, вот и мордуют друг друга почем зря. Ничего, скоро поймут. - А вы идите и все им объясните, - предложил Юрий, осторожно трогая затылок. Пальцы ощутили что-то теплое, скользкое, и, когда Юрий поднес их к лицу, они были красными от крови. - А ты не только кулаками работать горазд, - с непонятной интонацией заметил Самойлов. - У тебя, я смотрю, и язычок - ого-го! Не нравлюсь я тебе, а? - Мне с вами детей не крестить, - уклончиво ответил Юрий. - И то верно, - не стал спорить литератор. - Я не девка, чтобы амбалы вроде тебя мне под ноги стелились. Главное, что мы с тобой оба русские и оба - настоящие мужики. - М-да, - сказал Юрий. Самойлов искоса посмотрел на него и усмехнулся испачканным подсыхающей кровью ртом. - Очень я тебе не нравлюсь, - повторил он. - Ну и зря. А вот ты мне нравишься. Чует мое сердце, что дорожки наши пересекутся... А вот и кавалерия подоспела! Юрий посмотрел в направлении, указанном Самойловым, и увидел два тяжелых серо-зеленых автофургона, зарешеченных от фар до лобовых стекол, которые неторопливо остановились на ближних подступах к стоянке, где все ещё бушевала яростная и бессмысленная кровавая драка.

* * *
Юрий толкнул тяжелую, неряшливого вида дверь с прорезанным в ней широким застекленным глазком, вышел на бетонное крыльцо, накрытое бетонным же козырьком с выкрашенными в отвратительный зеленый цвет железными колоннами, с удовольствием набрал полную грудь прохладного вечернего воздуха и с силой выдохнул, очищая легкие от застоявшейся табачной вони, затхлого запаха давно немытых тел и непередаваемой, но ужасно въедливой вони, присущей всем казенным помещениям на Руси. Уже начинало смеркаться, и вдоль улицы зажглись фонари. Юрий посмотрел на часы и покачал головой: день пропал. От этого нехитрого движения голову опять пронзила боль. Он неторопливо вынул из кармана сигареты и закурил. Спешить было некуда. Дверь позади него глухо бухнула, и мимо, старательно отворачивая прыщавую физиономию, торопливо прошмыгнул мозгляк лет двадцати пяти в форме лейтенанта милиции. Левым локтем он прижимал к боку папку на "молнии", а правой рукой придерживал висевшую на бедре кобуру. Лейтенант был тот самый, которому Юрий пообещал открутить голову, и то, что он старательно смотрел в сторону, было вполне объяснимо. Юрию захотелось крикнуть ему что-нибудь вслед, чтобы бравый страж порядка обмочился с перепугу. Дождавшись, когда лейтенант семенящей походкой скрылся за углом, Юрий не спеша сошел с крыльца. Омоновские автофургоны уже уехали - возможно, на базу, а может быть, опять кого-нибудь усмирять с помощью наручников и резиновых дубинок. Напротив крыльца стояли только "уазик" с помятым крылом да пара сине-белых "Жигулей" с гербами и мигалками на крышах. Под капотом "уазика" лениво ковырялся толстозадый сержант. Когда Юрий проходил мимо, он повернул в его сторону недовольное лицо, но, встретившись с Филатовым взглядом, поспешно отвернулся. Юрий медленно шел в сторону метро, размышляя о том, что завтра нужно будет тащиться в Быково забирать то, что осталось от машины, и что заработки его теперь накрылись до тех пор, пока он не приведет машину в порядок, и что чинить "Победу" не на что, и что деньги, по всей видимости, вообще несовместимы с ним, Юрием Филатовым... Это были поверхностные мысли на злобу дня, и они не могли испортить удовольствие от неторопливой прогулки после долгих томительных часов, проведенных в отделении милиции. - Ну что, богатырь, выпустили? - неожиданно услышал он и резко обернулся на голос. Он увидел прижавшуюся к тротуару огромную приземистую машину, сверкавшую черной эмалью и надраенным хромом. У машины были несовременные, странно знакомые очертания, и Юрий с некоторым изумлением убедился, что перед ним старый правительственный "ЗиЛ". В этом глухом переулке лимузин смотрелся странно. Стекло в передней дверце было опущено, и из окна выглядывал улыбающийся Самойлов. - А, писатель, - устало сказал Юрий. - В чем дело? - Ты все ещё меня не полюбил, - с напускной печалью констатировал литератор. - А зря! Я, между прочим, тебя из такого дерьма вытащил, что подумать страшно. Мусора тебе дело хотели пришить. Если бы не я, ты бы уже в Бутырке загорал. - Как хорошо быть кавалером, - сказал Юрий и выстрелил окурком в темноту. - И лауреатом в придачу, - добавил Самойлов и самодовольно хохотнул. - Но лучше всего иметь влиятельных знакомых. Ну, и деньги, конечно. - Ну ладно, - сказал Юрий. - Спасибо за помощь. Я, пожалуй, пойду. - Вот так просто повернешься и пойдешь? - огорчился Самойлов. Он осторожно потрогал распухшую щеку, поморщился и ухмыльнулся. - Как ты полагаешь, - спросил он вдруг, - существует ли разница между гордостью и гордыней? Говорят, гордость - это хорошо. Дворянская гордость, национальная гордость, вообще гордость... А гордыня - это плохо. Значит, разница должна быть. Но вот в чем она, эта разница? Где проходит граница? - Вы меня спрашиваете? - удивился Юрий. - А кого же мне ещё спрашивать?! Ты так себя ведешь, словно тебе это доподлинно известно. - Слушайте, писатель, - сказал Юрий. - Я вам действительно благодарен, но я чертовски устал и до неприличия проголодался. Мне недосуг решать философские ребусы, стоя на тротуаре в двух шагах от райотдела. - Так садись в машину, - предложил Самойлов. - Зря я, что ли, сюда притащился? Садись, подвезу. Ты меня подвез, я - тебя... Ну? Юрий дотронулся до заклеенной пластырем гули на затылке, пожал плечами и, обойдя лимузин, уселся на переднее сиденье рядом с Самойловым. Литератор выудил откуда-то плоскую стальную фляжку, свинтил колпачок, глотнул и протянул флягу Юрию. Филатов отрицательно покачал головой. - Что?! Не хочешь?! - удивленно спросил Самойлов. - Не люблю пить на голодный желудок. Развозит, - соврал Юрий. Он не испытывал ни малейшего желания пьянствовать в такой компании. Особенной благодарности к Самойлову он не чувствовал: у того наверняка были свои причины, чтобы похлопотать о незнакомом человеке. - Развозит? - удивился Самойлов. - А по тебе не скажешь... Тогда, может, закуришь? Он протянул Юрию открытый портсигар, в котором было несколько папирос. Юрий снова покачал головой. - Как хочешь, - Самойлов защелкнул портсигар и затолкал его в карман. - Так куда поедем? - А черт его знает... Надо бы машину из Быково забрать... - Запросто! Хотя зачем тебе эта развалюха? Давай, я тебе новую подарю. - Спасибо, - отказался Юрий. - Моя мне дорога как память. - Вот разве что... - Лимузин мягко тронулся с места и бесшумно покатился вперед. - Тогда, может, деньжат на ремонт подкинуть? - У вас хороший автомобиль, - перевел разговор на другую тему Юрий. - А, - Самойлов небрежно махнул рукой, - подарок от поклонников. Юрий немедленно вспомнил, что Арцыбашев называл Самойлова проституткой, и с трудом сдержал улыбку. Водил Самойлов отвратительно. Всякий раз, когда он переключал передачу, тяжелая машина принималась грохотать по дороге. Но скорость Георгиевский кавалер любил, и Юрий с трудом подавлял в себе желание дать ему по рукам и отобрать руль или просто зажмуриться и не открывать глаз до самого аэропорта. Старый лимузин стремительно мчался по вечерней Москве, литрами глотая дорогой бензин. В мягком сиянии приборного щитка Юрий видел, что Самойлов загадочно улыбается. Оставалось только гадать, что ему нужно от Юрия. - Ты хороший парень, - начал Самойлов. - Спасибо. - Не перебивай. Ты силен, ловок, умеешь драться и при этом неглуп. Такие люди, если хочешь знать, встречаются не так уж часто. Один на тысячу, а может, и больше. - Надо же, - не удержавшись, вставил Юрий. - Никогда бы не подумал! - Вот и подумай... Я намерен заняться политикой, и человек вроде тебя мог бы быть мне очень полезен. - В каком качестве? - Берешь быка за рога? Что ж, это правильно. Пока что я мог бы использовать тебя в качестве водителя и охранника - на первое время, сам понимаешь. Потом, когда мы познакомимся поближе... - Когда вы запомните мое имя, - уточнил Филатов. - А?.. Ну да, вот именно. Так вот, немного позже, когда станет понятно, что ты из себя представляешь, я мог бы подыскать тебе другое место в моей команде. Деньгами не обижу, будь спокоен. И вообще, жить будешь как у Христа за пазухой. Юрий зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью. Ему было скучно. - А какая у вас программа? - спросил он, чтобы не молчать. - Программа простая, - неожиданно серьезно ответил Самойлов. - Национальное возрождение - вот и вся моя программа. - Убрать кавказцев с Черкизовского рынка, - уточнил Юрий. - А ты не иронизируй, - огрызнулся Самойлов. - Кто ты такой, чтобы судить? Да, убрать кавказцев с Черкизовского рынка. И не только с Черкизовского, и не только кавказцев... Но кавказцы - первоочередная задача. С ними нужно разобраться в самое ближайшее время, не то будет поздно. Эти взяточники из московского правительства не понимают, что сами рубят сук, на котором сидят. Скажешь, не так? Он требовательно уставился на собеседника, ожидая ответа. - Смотрите на дорогу, - сказал Юрий. - Я не понял: каких таких сук они рубят у себя в московском правительстве? Вы имеете в виду хот-доги? Так я их все равно не ем. Самойлов грубо выругался, обгоняя троллейбус. - Уговорил, - сказал он. - Дам тебе ещё полставки артиста разговорного жанра и колпак с бубенчиками. В его голосе теперь звучали начальственные, хозяйские нотки, и Юрий с любопытством покосился на него. Толстяк, похоже, был уверен, что сделка состоялась. Филатов тихонько вздохнул, подумав, что события опять пошли не в том направлении. Какая-то неотвратимая сила затягивала его в водоворот неприятностей, из которого, похоже, не выбраться. Сначала визит кашемирового бандита, теперь этот.., лауреат, черт бы его побрал. - Я говорю серьезно, - продолжал Самойлов. - Решать нужно быстро. С кем ты - с нами или с ними? - Я сам с собой, - ответил Юрий. - Онанист, что ли? Шутка, извини. Просто тебе надо понять, что сегодня так нельзя. Кто не с нами, тот против нас, вот как обстоят дела на сегодняшний день. - Ну, значит, я против вас, - равнодушно сказал Юрий. - Когда придете к власти, не забудьте приберечь для меня местечко в концлагере. - А ты злой, - заметил Самойлов. - С голодухи, что ли? Люблю злых и голодных. Они быстрее соображают, острее реагируют, да и вообще... Сатур вентур нон студит либентур. - Что? - переспросил Юрий. - Сытое брюхо к учению глухо. Латынь, сынок. Знаешь латынь? - А как же! - Юрий напрягся, припоминая одно из выражений, написанных на мятой бумажке, которую когда-то давно, хихикая, показал ему приятель, учившийся на первом курсе медицинского. - Пенис лонгус базис витас, - изрек он. Самойлов расхохотался так, что лимузин вильнул, выскочив на полосу встречного движения. Юрий уже успел заметить, что чувство юмора у лауреата литературной премии самое что ни на есть непритязательное. - Ну, уморил, - сказал литератор, снимая одну руку с баранки и утирая выступившие слезы. - Ну, завернул! Надо будет записать, пока не забыл. Нет, парень, я тебя так просто не отпущу. Такие, как ты, на дороге не валяются. Можешь говорить и думать что хочешь, но ты - наш. У меня глаз наметанный, я людей насквозь вижу. Обостренное чутье писателя - слыхал про такое? - Я слыхал про обостренную совесть писателя, - сказал Юрий. Самойлов снова расхохотался, как будто Юрий рассказал ему свежий анекдот. - Наш, - повторил он. - Как есть, наш! Вот только язык длинноват. Это прозвучало неожиданно холодно и почти угрожающе. Юрий хмыкнул. Таким Самойлов нравился ему больше. Интересно, подумал Юрий, он что же, всерьез намерен сцепиться с чеченцами? За каким чертом ему это надо? Его и так неплохо кормят... А он ведет себя как человек, занятый сколачиванием боевой организации и намеренный в ближайшее время перейти от слов к делу. Зачем ему это? Сидел бы себе в кабинетике за письменным столом, жег лампу под зеленым абажуром и перелистывал собрание собственных сочинений. Зачем ему эти разборки с чеченами? Жить ему, что ли, надоело? Или он просто треплется, цену себе набивает? Ордена и премии можно купить, а вот уважение и тем более политический вес - тут никаких денег не хватит. Может, в этом все дело? Покривляется, помашет ручонками, покричит про муки богоизбранного народа - глядишь, и пролезет в Думу. И будет четыре года дурака валять... Самойлов завозился на сиденье, пытаясь устроиться поудобнее, словно ему что-то мешало, негромко выругался, полез за пазуху (машина при этом снова опасно вильнула), рывком вытащил оттуда зацепившийся за что-то пистолет и рукояткой вперед протянул его Юрию. - Мешает, зараза, - сказал он. - Сунь в бардачок. Юрий молча взял у него пистолет, чтобы он побыстрее вернул руку на руль. Пистолет был большой, тяжелый, из матового серебристого металла, с очень толстым стволом и белыми костяными накладками на рукоятке. Такими пистолетами пользуются наркобароны из кинобоевиков. Повертев пистолет в руках, Юрий бросил его в бардачок и захлопнул крышку. Наличие за пазухой у Самойлова пистолета ничего не меняло: носить при себе оружие не означает умения им пользоваться. - Стрелять умеешь? - спросил Самойлов, словно прочитав его мысли. - Пробовал пару раз, - сказал Юрий. - Ничего, научишься, - утешил его литератор. Впереди показались огни аэропорта, и писатель немного снизил самоубийственную скорость. - А ведь твоей машины здесь, наверное, нет, - сказал он. - Скорее всего, весь металлолом, которого здесь накрошили днем, оттащили на какую-нибудь штрафную стоянку. - Черт! - воскликнул Юрий. - Наверное, так и есть. Я как-то даже не подумал... - Не дрейфь, - бодро откликнулся писатель. - С тобой лауреат и Георгиевский кавалер Аркадий Игнатьевич Самойлов. Найдем твое корыто. Поверь, это проще, чем вытаскивать тебя из ментовки.

Глава 5

Юрий бодро сбежал по ступенькам, фальшиво насвистывая похоронный марш Шопена. Навстречу ему снова попался квартирант из восемнадцатой. Юрий бросил "привет" в ответ на его неизменное "здравствуйте" и между делом подумал, откуда это лицо кавказской национальности может регулярно возвращаться по утрам. Эта встреча снова напомнила ему о визите уголовника в черном пальто и вчерашних разглагольствованиях Самойлова. "Что-то много в последнее время возни вокруг чеченцев, - подумал он. - Интересно, что я стану делать, если однажды посреди ночи услышу, как этот тип из восемнадцатой вопит, что его режут? Побегу на выручку или подержу, чтобы не дергался?" Он усмехнулся: большинству людей подобный вопрос даже не пришел бы в голову. Самый разумный выход в такой ситуации - натянуть одеяло на голову и попытаться снова уснуть. В крайнем случае можно набрать "02" - пусть разбираются. Им за это деньги платят. Продолжая насвистывать, он толкнул скрипучую дверь и вышел из подъезда. "Победа" стояла там, где он её оставил. То, что выглядело страшновато ночью, в беспощадном утреннем свете смотрелось как последствие ядерной катастрофы. Юрий сразу понял, почему чеченец из Восемнадцатой квартиры так странно посмотрел на него при встрече. Если бы у Юрия была очень дорогая породистая собака и её задавил проезжавший мимо мусоровоз, соседи бросали бы на него точно такие же взгляды, в которых сочувствие в равных пропорциях было смешано со злорадством. Глядя на то, что осталось от его машины, Юрий подумал, что похоронный марш - самая подходящая музыка в данном случае. Стоя у подъезда, он пересчитал наличность. Того, что он заработал накануне, хватило бы разве что на замену разбитых таксистами стекол. Юрий не отчаивался - у него имелся конкретный план. Конечно, эксплуатировать приятельские отношения не совсем этично, но другого выхода он не видел. В таксопарке, где когда-то работал Юрий, с давних пор имелся свободный бокс. По неизвестной причине он был построен таким образом, что его ворота открывались прямо на улицу; Руководство таксопарка почему-то сочло такую планировку помещения неприемлемой, и оно на протяжении многих лет использовалось в качестве склада для всевозможного ненужного хлама - лысых покрышек, пришедших в окончательную негодность коробок передач, треснувших блоков цилиндров и прочего ни на что не годного лома. Периодически к боксу подгоняли тяжелый самосвал, грузили в ковш все это добро и благополучно сдавали в утиль. Почти одновременно с приходом Юрия на работу в таксопарк в дирекции объявился человек по фамилии Валиев. Сергей Русланович Валиев по паспорту значился татарином, хотя родился и вырос в Москве. В свои сорок два года он успел повоевать в Афганистане и сменить не менее десятка профессий - от водителя троллейбуса до редактора заводской многотиражки. Теперь он решил открыть небольшую мастерскую по ремонту автомобилей. Его интересовал заброшенный бокс, и дирекция сочла возможным сдать фактически пустующее помещение в аренду. Плату заломили грабительскую, но Валиев согласился: в эпоху всеобщей лихорадочной автомобилизации, выражающейся в скупке на Западе ветхих, почти выработавших свой моторесурс автомобилей, доходы от автосервиса обещали превзойти любые затраты. Как-то само собой вышло, что Юрий Филатов близко сошелся с Валиевым, Сергей Русланович много повидал и был очень интересным собеседником. Возможно, их свело вместе военное прошлое, но Юрий видел основную причину в том, что и он, и Валиев выглядели в таксопарке белыми воронами. Оба прекрасно умели ладить с окружающими, но настоящего контакта почему-то не происходило, да они к этому и не стремились. Когда Юрий по настоянию своего приятеля банкира Арцыбашева уволился из таксопарка, они с Валиевым были уже друзьями. Именно к Валиеву и направлялся сейчас Юрий в расчете отремонтировать машину. То, что автомобиль повредили таксисты, его мало беспокоило: это было чистой случайностью. Кроме того, на месте сражения он не заметил ни одной машины из родного таксопарка. Его бывшие коллеги промышляли в другом районе и не принимали участия в драке. Он завел двигатель и тронулся с места. В выбитое переднее окно сразу же потянуло прохладным ветерком, который усиливался и становился все холоднее по мере увеличения скорости. Юрий застегнул куртку до самого горла, пожалев о том, что не сообразил надеть хоть какую-нибудь кепку. Встречный поток воздуха трепал волосы и заставлял слезиться глаза. Светило солнце, но вскоре Юрий почувствовал, что у него замерзают уши и пальцы рук. Ветер монотонно гудел в стойках кузова, беспрепятственно продувая салон насквозь. Юрий невольно улыбнулся, вспомнив минувшую ночь. Вдохновленный коньяком и марихуаной Самойлов развил бурную деятельность и вопреки всем законам природы сумел-таки выяснить, куда отбуксировали машину Юрия, В начале первого ночи они подъехали к штрафной стоянке, расположенной в Мневниках, на противоположном конце города. По дороге Самойлов то и дело прикладывался к своей фляге, так что к концу путешествия она совершенно опустела, а литератор в речах и осанке уподобился Зевсу. Наблюдая за ним, Юрий не сомневался, что пробуждение за решеткой будет для них немыслимым счастьем. Гораздо больше шансов было на то, что они вообще не проснутся, разбившись вдребезги на чертовом лимузине Самойлова, который порхал по проезжей части, как бегемот, спьяну вообразивший себя ласточкой. Только пьяный и обкуренный в дым Георгиевский кавалер и лауреат безымянной литературной премии смог в половине первого ночи добиться того, чтобы им позволили забрать со штрафной стоянки автомобиль. Он метал громы и молнии, густо дыша коньячным перегаром, звонил кому-то по телефону, ругался черными словами и обзывал всех подряд бездельниками и казнокрадами. Судя по тому, что все это хулиганство сошло ему с рук, у писателя действительно были очень влиятельные друзья. Примерно через час Юрий уже сидел в усыпанном битым стеклом салоне своей старушки "Победы", выводя её со стоянки. У ворот стоянки они расстались. Самойлов сунул Юрию свою визитную карточку, повалился на водительское сиденье "ЗиЛа", с места дал полный газ и уехал в ночь, выписывая жуткие кренделя. Глядя ему вслед, Юрий подумал, что при сложившихся обстоятельствах шансов на новую встречу с Самойловым у него очень мало. Оба рисковали не добраться до дому: один - по причине полной невменяемости, вызванной алкоголем и травой, а второй потому, что намеревался проехать ночью через всю Москву с выбитыми фарами. Подумав об этом, Юрий снова улыбнулся: он доехал благополучно, значит, несчастливый билет достался Самойлову. Добравшись до таксопарка, он перестал улыбаться: ворота бокса, в котором совсем недавно располагалась ремонтная мастерская, были заперты на огромный висячий замок. Никаких надписей и объявлений, поясняющих причины подобного запустения, ни на воротах, ни вокруг них не наблюдалось. Юрий остановил машину на просторной асфальтированной площадке перед воротами таксопарка и выбрался из-за баранки, небрежно хлопнув дверцей. Запирать дверцу он не стал, поскольку ни одного стекла в машине все равно не было. Отойдя на несколько метров, он оглянулся. "Победа" выглядела так, словно простояла на этом пятачке грязного асфальта последние пятьдесят лет. Филатов вздохнул и двинулся к проходной. Вахтер на проходной приветственно помахал ему рукой и приложил ладонь к козырьку засаленной форменной фуражки с зеленым околышем. Сегодня дежурил отставной майор Михалыч, хорошо помнивший Юрия и уважавший его за армейское прошлое. Юрий улыбнулся в ответ и прошел на территорию парка, на мгновение испытав ностальгическую грусть. Сколько раз он выводил желтую "Волгу" с зеленым огоньком в правом углу лобового стекла из этих самых ворот! Сколько раз, протирая кулаком слипающиеся глаза, он загонял в эти ворота машину с таким чувством, словно вернулся домой! Он огляделся в поисках знакомых лиц. Как всегда между пересменками, парк выглядел пустым и заброшенным. Где-то в отдалении лениво прошагала сутулая фигура в сине-буром рабочем комбинезоне, по частям втиснулась в узкую калитку, прорезанную в железных воротах одного из боксов, и скрылась из вида. Юрий покосился на сделанную метровыми буквами надпись "НЕ КУРИТЬ!", украшавшую фасад ближайшего к нему бокса, неторопливо закурил и двинулся вперед. Знакомый автослесарь Колюня, ни отчества, ни фамилии которого не знал в таксопарке никто, за исключением разве что начальника отдела кадров, обнаружился там, где и положено находиться автослесарю в рабочее время, а именно под машиной, которая была подвешена на талях к потолку одного из боксов. Озабоченно насвистывая, Колюня что-то делал под облепленным толстым слоем грязи брюхом потрепанной "Волги". Из-под машины доносилось позвякиванье металла и добродушные матюки. У Колюни был золотой характер - Юрий не мог припомнить случая, когда слесарь вышел бы из себя или пребывал в плохом настроении. Юрий подошел к машине и, слегка наклонившись, похлопал Колюню по плечу. - А, Юрок! - обрадовался Колюня, выбираясь из-под машины. - Навестить пришел? Глядя на его добродушное, перепачканное смазкой лицо, Юрий не нашел в себе сил солгать. - Честно сказать? - спросил он. - Значит, по делу, - констатировал слесарь. - Что у тебя стряслось? Пошли на воздух, там поговорим. Курить есть? Юрий протянул ему пачку, и они бок о бок вышли из бокса. - Ну, рассказывай, - предложил Колюня, усаживаясь на вкопанную у стены скамейку. Перед скамейкой лежал обод от заднего колеса трактора "Беларусь", игравший роль общественной пепельницы, а на стене прямо над головой Колюни красовалась надпись: "Место для курения". В ободе было полно бычков, горелых спичек, мятых сигаретных пачек и другого мусора. - Я, вообще-то, надеялся застать Валиева, - признался Юрий, с некоторой опаской присаживаясь на лоснящееся от машинного масла, отполированное пропитанными солидолом рабочими штанами деревянное сиденье. - Он что, заболел? - Вон оно что, - протянул Колюня с непонятной интонацией. - Валиев... Ну, можно сказать и так. Считай, что заболел. Ты к нему по делу или как? - Допустим, по делу. - Если насчет починки, можешь считать, что он не только заболел, но уже и помер. То есть, сам-то он живой, чего ему сделается, а вот бизнес его накрылся одним интересным местом. - Да ну?! - изумился неприятно пораженный Юрий. - Как же это? Неужто прогорел? - Прогорел, ага, - саркастически произнес Колюня. - Его прогорели, это да. Хороший мужик Серега, но гордый. Через это и скопытился. В аренде ему наш директор отказал. То есть по бумагам-то Валиев сам отказался, а на самом деле... Эх, жизнь!.. - Понимаю, - сказал Юрий. Ситуация начала проясняться, но ничего утешительного в ней не было. - Они с директором чего-то не поделили? Колюня сосредоточенно пососал сигарету, длинно сплюнул в сторону и звучно хлопнул себя ладонью по колену. - Да чего им делить? Наш Букашин в Сереге души не чаял. Ты же знаешь, какую он с него аренду драл. Кто ж такого арендатора по своей воле прогонит? И Серега был доволен. Он нам - слесарям то есть - пару литров, а мы ему, соответственно, то глушитель, то коробку старую, то прокладку... Ну, чего тебе объяснять, ты же сам в этом супе варился, должен понимать. - Да, конечно, - терпеливо подтвердил Юрий, снова протягивая пачку Колюне, который уже докурил свою сигарету и теперь с легким недоумением разглядывал пальцы, словно не в силах уразуметь, куда она могла подеваться. - Я не понимаю только, почему Валиев отсюда ушел, если все было так хорошо. - Это все чечены, - авторитетно сообщил Колюня, раскуривая сигарету. - Головешки черномазые. Эх, не дали нашим ребятам их в Грозном дожать!.. Зато теперь они нас дожимают. Юрий поперхнулся дымом и благодарно кивнул Колюне, который заботливо постучал его по спине, едва не сломав позвоночник. "Опять чеченцы, - подумал он. - Прямо помешались на них все без исключения. Неужели эта война так всех напугала? Нет! Вряд ли. Ведь не боятся же ни армян, ни азербайджанцев, ни молдаван, хотя во всех этих регионах стреляли и продолжают стрелять. Нет, только и слышишь, что разговоры о чеченской угрозе! Может быть, она и вправду существует? Или такая нелюбовь к чеченцам обусловлена вполне понятным желанием отыграться за поражение? Интересно, как американцы относятся к вьетнамцам?" - При чем тут чеченцы? - спросил он. Колюня окинул его откровенно сочувственным взглядом. - Вот ты вроде образованный мужик, - сказал он, - а простых вещей не понимаешь. Вроде того очкарика, что идет по полю и любуется: ах, какой красивый вдалеке лес! И мордой в забор - бац! Юрий рассмеялся, невольно подумав, что слесарь во многом прав. Он действительно частенько не замечал очевидных вещей до тех пор, пока не происходил очередной "бац". - Смешно ему, - проворчал Колюня. - Крыша! Слыхал такое слово? Это когда одни бандюки обещают тебя от других защитить, а за это дело стригут тебя каждый месяц, как барана. - Погоди, - сказал Юрий. - А при чем здесь таксопарк? - Таксопарк вроде как и ни при чем, потому как он государственный. Зато таксисты - другое дело. Они хоть и государственные, а все-таки живые люди. А пока человек живой, его можно доить. Ну а Валиев твой - тот и вовсе частник, с него брать сам Бог велел. А чечены, я слыхал, нынче все такси и все автосервисы по Москве под себя подгребли. Смекаешь, что получается? - Хорошо, - сказал Юрий. - Это я могу понять. - А чего не можешь? - Почему Валиев отказался от аренды, вот чего я не понимаю. - Платить он отказался этим черномазым, вот почему! А аренду наш Букашин сам аннулировал. Я, конечно, человек маленький, но мнится мне, что он не сам до этого додумался. Присоветовали ему, надо полагать. Так что с ремонтом у тебя ничего не выйдет. Ремонта-то много ли? - Стекла, - лаконично ответил Юрий. - Фары. Капот помяли, зеркало своротили.., ну и по мелочи кое-что. - Это на "Победе" твоей, что ли? Пошли, посмотрим. Они вышли за ворота. Колюня осмотрел машину Юрия и протяжно присвистнул. - Слыхал я, - задумчиво глядя в небо, сказал он, - что вчера в Быково заварушка была. Вроде как частники с нашим братом деньги делили... Ты не слыхал? - Краем уха, - ответил Юрий. - Ага, - кивнул Колюня, - ясно... Если бы не краем, а в самое ухо, от машины, наверное, мокрое место осталось бы. Да и башку бы тебе не ушибли, а проломили насквозь. Он указал на украшавший затылок Юрия пластырь. Юрий неловко рассмеялся. - Тебе бы, Колюня, в прокуратуре работать, - сказал он. - Твоя правда, был я там. Хотел деньжат подрубить, совсем, понимаешь, брюхо подвело. Первый раз выехал. И занесла меня нелегкая в это Быково... Ну а там, сам понимаешь, никто не стал спрашивать, прав я или виноват. - Круто было? - с любопытством спросил Колюня. - Да круче я, пожалуй, и не видал, - ответил Юрий. - Не пойму только, изза чего они завелись. При мне такого не было. Частников, правда, недолюбливали, но чтобы такое... Ну, не поделят клиента или место в очереди, ну, облают друг друга, а то и в зубы дадут, но до настоящей драки не доходило. А тут... Это не драка, а прямо какое-то побоище, честное слово. Какая муха их укусила? - Черножопая, - без промедления ответил Колюня. - С бородой и в кожаной куртке. Они, собаки нерусские, не спрашивают, удачный у тебя был день или нет. Они одно знают: "Дэнги давай". Наши ребята волками воют, кто пожиже - те и вовсе увольняются. - Интересно, - медленно сказал Юрий. - Интересно ему! - передразнил Колюня. - Телок ты, Юрик, хоть и здоровенный, как шкаф. Загоняй свое корыто в мой бокс, посмотрю, что можно придумать. - Денег у меня маловато, - признался Юрий. - На литр белой хватит? - спросил Колюня. - На литр хватит. - А больше и не надо, иначе вся работа козе под хвост. Букашин охренеет, он и так все время за сердце хватается. Ладно, дуй в магазин, машину я сам загоню.

* * *
Сергей Русланович Валиев не привык пасовать перед трудностями. В самые тяжелые минуты, когда его так и подмывало бросить все и отступить, он вспоминал пыльные горы Афганистан", горячий от сумасшедшего солнца бронежилет и прочие прелести своей армейской биографии. После таких "погружений в прошлое" трудности текущего момента казались ему пустяковыми. Он с улыбкой перешагивал через них и шел дальше. Платить бородатым чеченским бандитам он не собирался. Они живо напоминали ему тех, с кем он воевал в Афганистане, и Сергей Русланович не счел нужным скрывать это от двоих типов, которые однажды вечером пришли к нему в мастерскую и потребовали денег. Они говорили с таким сильным кавказским акцентом, что у Валиева возникли сомнения в том, что они способны понять хотя бы половину из сказанного им. Для скорейшего достижения взаимопонимания Сергей Русланович взял стоявший в углу гаража стальной лом и грохнул им по гулкому жестяному боку пустой двухсотлитровой бочки. На бочке осталась огромная вмятина, и гости моментально перестали нуждаться в услугах переводчика. Помянув больного ишака, они удалились, стараясь не поворачиваться к хозяину спиной. Валиев знал, что они обязательно вернутся, и принял меры предосторожности. Не слушая протестов жены, он погрузил её вместе с двухлетней дочерью в машину и отвез в Рязань к матери. Возвращаясь в Москву, он задумчиво покусывал нижнюю губу: было очень трудно сказать, когда они увидятся снова и увидятся ли вообще. Валиев хорошо понимал, с кем имеет дело. Эти люди не знали ни жалости, ни сострадания и ради достижения своих целей шли на все. Это были "сверхчеловеки", явившиеся в этот мир, чтобы покарать "неверных" и при этом набить свои карманы деньгами. Он догадывался, на что идут собираемые по всей Москве деньги: на них покупалось оружие, из которого бородачи в камуфляже рано или поздно снова будут стрелять в российских солдат. Национальное самосознание и ислам были для них всего лишь флагами, броской вывеской, под прикрытием которой можно было с чистой совестью кормиться обыкновенным разбоем. Слово "разбой" наиболее точно характеризовало то, что творилось вокруг, и Валиев, думая об этом, озабоченно хмурил густые брови. Ему хотелось только одного: спокойно жить в родном городе, заниматься своим делом и вдвоем с женой растить дочь. Он полагал, что ему есть к кому обратиться за помощью. Идти в милицию бесполезно, но у него имелся один припрятанный в рукаве козырь, и Сергей Русланович, думая о нем, криво усмехнулся: ему казалось, что он может устроить смуглым рэкетирам небольшой сюрприз. Его друг и одноклассник, с которым они поддерживали тесную связь на протяжении всей жизни, служил в отделе по борьбе с организованной преступностью. Его широкие плечи украшали капитанские погоны, он был красив, спортивен, неплохо образован и очень уверен в себе. Прихватив бутылку коньяка, Валиев нанес ему дружеский визит и с удивлением убедился в том, что его козырный туз на самом деле - обыкновенная шестерка, да к тому же взятая из другой колоды. Выслушав просьбу о помощи, капитан со значительным видом нахмурил брови, закурил и после недолгого размышления предложил Валиеву не дергаться и заплатить чеченцам столько, сколько они требуют, пока те не увеличили сумму. - Что? - не Поверил своим ушам Валиев. - И это говоришь мне ты? Вы что, совсем не можете с ними бороться? Или просто не хотите? - Хотите, не хотите... - недовольно проворчал капитан. - Мы, брат, вопреки расхожему мнению, такие же люди, как и все остальные. И хотим мы того же, чего и все нормальные люди: чтобы вокруг была тишь да гладь да божья благодать. А отличие наше от нормальных людей как раз в том и состоит, чтобы все это обеспечить... - Я тронут, - злым голосом вставил Валиев. - Сейчас зареву! - Реви, - проворчал капитан. - Не возбраняется... В общем, Серега, если честно, дело твое дрянь. Не можем мы тебе помочь. Ни тебе, ни себе и никому. Эта зараза - как рак. Сколько ни режь, все равно растет. На то, чтобы сгрести их всех в кучу и посадить, у нас не хватает ни сил, ни средств, ни юридических оснований. Можно ловить их на горячем - по одному, по два. Ну и что? На место тех, что сели, сразу приходят новые. Знаешь, сколько их там, в горах? И все бандиты. Я бы их с удовольствием мочил, но вот меня сразу посадят, а их от этого меньше не сделается. Так что лучше плати. Спокойнее будет. - Спасибо, - сказал Валиев и ушел, оставив на столе недопитый коньяк. Он переселился в мастерскую и уже на третью ночь изловил у ворот гаража какого-то сопляка лет семнадцати, который, пыхтя от натуги и старательности, щедро поливал стену и ворота бензином из двадцатилитровой пластиковой канистры. Сопляк при ближайшем рассмотрении оказался самым что ни на есть русским - русые волосенки, серо-голубые, круглые от испуга глаза, курносый нос, веснушки... Пойманный на месте преступления, он пытался затеять игру в героя-партизана, и тогда Валиев, старательно рассчитав силу удара, залепил ему прямо по веснушкам. Можно было, конечно, и по шее, но эти веснушки в сочетании с удушливым запахом бензина почему-то окончательно взбесили Сергея Руслановича. Диверсант отлетел в угол, приземлился на пятую точку, вытер рукавом кровавые сопли и без дальнейших понуканий поведал Валиеву, что давно мечтает приобрести мотоцикл - разумеется, "Хонду", а не какой-нибудь "Восход" или, того смешнее, "Ковровец". Родители денег на "Хонду" не дают, а вместо денег, как водится, читают морали о пользе образования. А на что оно нужно, это самое образование, когда зарплату никому не платят, и вообще... Валиев предложил поджигателю держаться ближе к теме. Тот вздрогнул и торопливо рассказал, что вчера к нему на улице подошли двое и предложили триста долларов за то, что он подожжет пустой гараж, - Кавказцы? - с отвращением уточнил Валиев. - Ага, вроде того, - подтвердил мальчишка. Валиев выпроводил его пинком под зад и стал ждать продолжения. Ждать пришлось недолго: через два дня, когда он возвращался из гастронома, из проезжавшей мимо машины в него дважды выстрелили из пистолета. Обе пули прошли так далеко от цели, что было совершенно ясно: стреляли не на поражение, а исключительно для того, чтобы напугать. Машина была неприметной белой "шестеркой" без номерных знаков, и, глядя ей вслед, Валиев в сердцах сплюнул на тротуар. После этого "гости" приходили ещё дважды. В первый раз они явились втроем и от слов сразу перешли к делу. Валиев, прошедший суровую школу десантноштурмового батальона, в течение пятнадцати минут вел среди них разъяснительную работу, в ходе которой гости почему-то падали, с размаху натыкаясь на различные твердые и угловатые предметы. Они почему-то пришли без оружия, если не считать ножа-бабочки, что лишний раз подтверждало и без того очевидную истину: им нужна была не голова Валиева, а доля от его доходов. Сергей Русланович с большим удовольствием выделил им ту долю, на которую, по его мнению, они могли рассчитывать, и гости удалились, спотыкаясь и поддерживая друг друга. В следующий раз чеченцы явились впятером, и Валиеву пришлось туго, но и на этот раз ему удалось отбиться. Его изрядно помяли и повредили кое-что из оборудования мастерской, но в целом все закончилось лучше, чем можно было ожидать. Валиев решил, что непременно обзаведется оружием - хотя бы охотничьим ружьем - и будет спать с ним в обнимку: Осуществить этот план он не успел, потому что на следующий день к нему в гараж явился директор таксопарка Иван Валентинович Букашин и не терпящим возражений тоном заявил, что в одностороннем порядке расторгает договор аренды. Смотрел он при этом мимо Валиева и имел жутко оскорбленный вид - очевидно, в целях самозащиты. - Погодите, Иван Валентинович, - сказал потрясенный Валиев. - Объясните толком, что стряслось? Плачу я вам аккуратно, ничем противозаконным у себя в мастерской не занимаюсь. В чем дело, черт возьми? Какая муха вас укусила? - Никакие мухи меня не кусали, - неприязненно ответил Букашин. - Помещение понадобилось для производственных нужд. Кроме того, в последнее время здесь у вас вертятся какие-то лица кавказской национальности, драки какие-то происходят, шум, гам, нецензурная брань... И потом, вы здесь ночуете. Этого в договоре нет, так что будьте любезны в течение сорока восьми часов освободить помещение. Мне не нужны неприятности. - Ах, вот оно что! - воскликнул Валиев. - Неприятности! Вот, значит, где собака зарыта! Иван Валентинович, дорогой, почему бы вам не сказать прямо, что произошло? - А то ты не знаешь, - внезапно сменив тон, проворчал Букашин и устало присел на край верстака, не заботясь о том, что может испачкать свои серые в елочку брюки. - Позвонили мне. Сказали, чтобы гнал тебя взашей, иначе плохо будет. А у меня, братец, семья... Дочка на выданье. Как представлю, что эти скоты до неё могут добраться, прямо наизнанку выворачивает. Какая муха меня укусила... Это ты мне скажи, какая муха тебя укусила? Отстегивал бы им раз в месяц, и было бы все тихо-мирно, чинно-благородно... Работал бы и горя не знал. Чего ты в бутылку лезешь? Маленький, что ли? Не знаешь, как у нас в России дела делаются? Не подмажешь - не поедешь. Заработал - поделись с другими". Вроде церковной десятины. - Ты, Валентиныч, мне азбуку наизусть не декламируй, - сказал Валиев. - Россия - это одно, а Чечня - совсем другое дело. Ты хоть соображаешь, на что эти деньги идут? У тебя ведь, кажется, кроме дочки, ещё и сын подрастает. Глядишь, как раз поспеет на Вторую Чеченскую. Может, ты меня сейчас подбиваешь заплатить за ту самую пулю, которой его убьют. Об этом ты думал? - Ты что?! Что ты несешь? - испугался Букашин. - Да как у тебя язык повернулся такое сказать? - Так ведь это же правда, Валентиныч. Я твоему Валерке только добра желаю, потому "зверям" не плачу и платить не собираюсь. Лучше сдохнуть. - Сдохнуть - не проблема, - вздохнул Букашин. - Это у них в два счета... Только давай-ка ты занимайся этим где-нибудь подальше отсюда. А то ведь они с меня могут начать, с моей семьи. Я понимаю, что ты про меня сейчас думаешь, но пойми и ты, Русланыч: я-то в спецназах не служил, у меня, кроме милиции, защиты никакой нету, а милиция - сам понимаешь, какая это защита. Загубишь ты меня, Русланыч, ни за понюх табаку. Я-то здесь при чем? Семья моя в чем виновата, что ты из-за денег своих нас под пули подставляешь? - Эх, Валентиныч, - вздохнул Валиев, но не закончил фразу. По-своему Букашин был прав. Все, чего он хотел, был покой и безопасность. Защищаться он не умел, и нельзя было ожидать, что он пожертвует своей жизнью и жизнями своих близких ради того, чтобы защитить Валиева от поборов. Оружие, которое, может быть, купят на эти деньги, - ерунда. Оружие купят все равно, не на эти деньги, так на другие. Не все такие дураки, как Валиев. Большинству людей своя шкура все-таки дороже шкуры какого-то абстрактного солдата, который, может быть, погибнет, а может быть, и нет. Да и когда ещё это будет и будет ли вообще? Конечно, неприятно, что какой-то заезжий кавказец наступает тебе на глотку в центре Москвы, в сердце России, и при этом даже не считает тебя человеком - так, козявка какая-то, дойная корова, тварь бессловесная... Это обидно, но, как говорится, живая собака лучше мертвого льва. Подумав об этом и о многом другом, Валиев молча кивнул и, не откладывая дела в долгий ящик, стал демонтировать оборудование. Букашин немного постоял у него за спиной, глядя на сборы ничего не видящими глазами, а потом тихо вышел из мастерской, притворив за собой дверь. Валиев распродал оборудование по дешевке, повесил на ворота гаража огромный висячий замок и лично отнес ключ Букашину. Директор таксопарка опять глядел в сторону, и Валиев не стал выяснять отношения. Он положил ключ на стол, сухо попрощался и ушел, чтобы больше не возвращаться. На губах у него застыл горький привкус поражения, руки сами собой сжимались в кулаки, а символическая сумма, которую совестливый Букашин на свой страх и риск выплатил ему из кассы таксопарка в качестве неустойки, жгла карман. Мечта иметь собственное дело рухнула, подстреленная чеченским снайпером. В начале октября Сергей Русланович привез из Рязани жену и дочь.

Глава 6

Валиев стоял в тени навеса на перроне Белорусского вокзала и курил, засунув руки в карманы кожаной куртки. Ему было жарко, С утра накрапывал дождик, дул пронизывающий порывистый ветер, и, выходя из дома, Сергей Русланович надел теплый вязаный свитер и кожанку. Однако к полудню тучи куда-то ушли, и неяркое октябрьское солнце, постепенно набрав силу, стало припекать плечи и макушку, заставляя Валиева прятаться в тень. За спиной у него был зал ожидания, впереди виднелись платформы, к одной из которых только что подошла электричка. Валиев напрягся, но тревога оказалась ложной: это был пустой состав, поданный из депо. Он огляделся, увидев знакомое, уже успевшее набить оскомину зрелище: растянувшись неровной редкой шеренгой, справа и слева от него стояли тепло, не по погоде одетые мужчины с одинаковым искательным выражением на лицах. Некоторые, как и он, курили, другие о чем-то беседовали, сбившись в кучки по два-три человека. Снующие по перрону люди проходили мимо них, как мимо столбов, а они то и дело негромко повторяли: "Такси. Такси берем. Куда поедем, командир? Дама, возьмите машину..." Иногда потенциальный седок кивал, и тогда счастливец, на долю которого выпал заработок, подхватив узлы и чемоданы, торопливо устремлялся к своей машине, увлекая за собой пассажира. Валиев тщательно прицелился и с трех метров попал окурком в закопченную пасть мусорной урны. Окурок чисто прошел по центру отверстия, не задев край, и через секунду оттуда поднялась ровная голубоватая струйка дыма. Сергей Русланович снова огляделся. На вокзале было пустовато, и он от нечего делать закурил ещё одну сигарету, отметив про себя, что распечатанная утром пачка подходит к концу. С тех пор как он закрыл собственную мастерскую и снова занялся частным извозом, жена не уставала повторять, что он слишком много курит. Валиев вздохнул. Он возил пассажиров всего неделю, но ему казалось, что он занимается этим лет десять, не меньше, Это была совсем не та работа, которой ему хотелось бы заниматься. Очень некстати вспомнилось, что в Европе и Америке за баранкой сидят, как правило, эмигранты, ни на что больше не годные и не желающие учиться, чтобы приобрести более престижную профессию. "Ничего, - подумал он, - прорвемся. Это просто перерыв, коротенькая пауза. Ведь занимаются же , люди бизнесом - и ничего! Гибкости мне не хватает, вот что. Когда-то давно кто-то очень хитрый понавыдумывал правил и принципов, чтобы легче было дураков за нос водить, а я и уши развесил. Вот мне и дали по этим самым ушам... Слишком много задаю вопросов. Он слегка напрягся и, прищурившись, повнимательнее вгляделся в двоих одетых в кожанки людей, медленно двигавшихся вдоль перрона. Помимо кожаных курток, на них были просторные, тщательно отутюженные брюки и сверкающие даже издалека дорогие туфли. Черты лица на таком расстоянии были неразличимы, но Валиев отчетливо видел иссиня-черные шевелюры и смуглую кожу. Один из кавказцев время от времени лениво затягивался сигаретой. Двигались эти двое неторопливо, словно прогуливались без всякой определенной цели. Проходя мимо дежурного сержанта, они обменялись с ним парой слов, после чего все трое рассмеялись. Сержант, повернувшись к ним спиной, скрылся в здании вокзала. Он тоже двигался не спеша, бдительно поглядывая по сторонам и барабаня пальцами по прицепленному к портупее микрофону рации. Кавказцы медленно приблизились к стоявшему на левом фланге высокому, крепкому на вид мужчине лет пятидесяти с сильно выдающимся вперед животом и толстощеким лицом, цвет которого свидетельствовал об отменном здоровье и волчьем аппетите. Заметив кавказцев, здоровяк засуетился. Лицо его расплылось в фальшивой улыбке, плечи неуловимо ссутулились, а рука без задержек нырнула во внутренний карман куртки, вернувшись оттуда с бумажником. Наблюдая за тем, как толстяк на виду у всего вокзала неприкрыто отсчитывает деньги вымогателям, Валиев не заметил, как закурил третью подряд сигарету. В шеренге водителей началось шевеление. Вздыхая, продавцы скорости лезли кто за пазуху, кто в задний карман джинсов, извлекая на свет божий бумажники, портмоне и просто комки мятых купюр. - Явились - не запылились, - пробормотал кто-то справа от Валиева. - Да, мужики, - вздохнул ещё кто-то,. - жили мы - горя не знали... - Как же, не знали. Забыл Гогу? - Его забудешь, как же... А только Гога свой был, московский, русский... Гад, конечно, но все-таки не эти гниды черномазые. - Тише ты! Чего орешь? Будет тебе то же, что и Гоге, вот тогда покричишь... - Эх, дать бы им в рыло, чтоб не встали... - Так чего ты ждешь? Иди и дай, если такой храбрый. Как раз и не встанешь. Мы тебе похороны в складчину сварганим - ящик сосновый, венки, то да се... - Это если будет, чего хоронить. - Золотые твои слова! - Эй, мужики, кто знает, почем они на этой неделе берут? - А ты не суетись, они тебе сами скажут... - А вдруг больше загнут? - А ты поторгуйся. Может, скостят пару копеек... А может, ребра посчитают. - Э-эх-х!.. Смотреть не могу на рожи ихние басурманские, с души воротит, ей-Богу... - Тише, мужики, подходят. Валиев поморщился. Поделом нам, подумал он. Вот она, хваленая национальная гордость великороссов. Разным квасным патриотам не мешало бы постоять здесь, посмотреть и послушать, чтобы вернуться из заоблачных сфер на грешную землю. - Дэньги давай, - сказал, подойдя, один из кавказцев. Другой в это время производил расчет с соседом Сергея Руслановича, стоявшим в паре метров слева. - Здравствуйте, - вежливо сказал Валиев. - Здравствуй, здравствуй, - небрежно бросил кавказец. - Платить думаешь, нет? Валиев высоко поднял брови, изображая искреннее удивление. - Платить? Я ничего не покупаю. - Э, брателло, зачем дурачка строишь? Хочешь деньги иметь, по городу спокойно ездить - надо платить. Такой красивый, умный, элегантный, а платить не хочешь. Заплатил - ничего не боишься, орлом смотришь. Не заплатил - плохо. Как жаба, за камнем сидишь и плачешь. Денег нет, ничего нет, никто тебя не любит, никто не уважает, люди говорят: смотри, он жадный, теперь плачет. Стыдно! Второй кавказец подошел к ним и остановился за спиной у Валиева. - Какие проблемы? - спросил он. Русские слова давались ему с трудом. - Деньги нет? Плохо, когда деньги кончился. Мужчина должен много деньги в карман носить. Не переживай, дорогой. Заработаешь - отдашь. - Завтра, - уточнил кавказец, который подошел первым. - Не понял, ребята, - спокойно сказал Валиев. - За что платить-то? - Э, ты что, правда глупый? За защиту, не понял? Нам платишь - никто тебя не тронет. - Да меня и без вас никто не трогает. Шли бы вы, ребята, обратно к себе в горы, баранов разводить. Здесь их, конечно, тоже хватает, только я не из этого стада. Кавказец, который стоял сзади, резко схватил Валиева за плечо. Сергей напряг мускулы, но второй рэкетир отрицательно покачал головой. - Не горячись, Ваха. Зачем человека обидеть хочешь? Он глупый совсем, не понимает. Когда поймет, сам к нам придет. Он добавил что-то на своем языке, и рука, сжимавшая плечо Валиева, убралась. Больше не обращая на него внимания, кавказцы повернулись и двинулись к следующему таксисту. Дальше процесс пошел как по маслу, и через несколько минут сборщики податей удалились с той же неторопливостью, с какой возникли на перроне полчаса назад. - Ваха, - с отвращением повторил Валиев, глядя им вслед. - Тьфу! Его тронули за рукав. Он резко обернулся, но это оказался всего лишь один Из его коллег-таксистов. Другие потихоньку подтягивались поближе, осторожно косясь по сторонам, словно боялись, что чеченцы вернутся. - А ты, парень, крут, - сказал сосед. По его интонации невозможно было понять, осуждает он Валиева или, наоборот, восхищается им. Таким тоном разговаривают с человеком, отважившимся на смертельно опасный поступок. - Не боишься? - Не имею права бояться, - без тени рисовки ответил Валиев. - Кого бояться? Этих, что ли? Им платить - себя не уважать. Сегодня они с нас деньги требуют за то, что мы пассажиров подвозим, а завтра квартплату начнут взимать или налог на кислород введут. Дай им палец - всю руку отхватят! - Руку - не голову, - негромко заметил кто-то из подошедших водителей. Валиев круто развернулся к нему. - Голову? А что, они с кого-нибудь уже и голову сняли? Убили кого-нибудь? Покалечили? Водители молчали. - Я так и думал, - с горечью сказал Валиев. - Никого из вас они и пальцем не тронули. Показали вам "козу", а вы в штаны наложили. Неужели не надоело этих паразитов кормить? Вы целыми днями за баранкой, а у них всего-то и дел, что раз в неделю по точкам проехаться и с вас, как с баранов, шерсть состричь. Чем не жизнь? - Крутой, - протянул кто-то. - Посмотрим, как ты запоешь, когда они на тебя по-настоящему наедут. Что ты с ними сделаешь в одиночку? - Вот-вот, - подхватил другой водитель. - Собраться бы в кучу да дать им разок, чтобы дерьмо во все стороны полетело. Так разве соберешься? Каждый за себя, один Бог за всех. Ты, парень, в "Иисусы не лезь. На кресте несладко. - А ты пробовал? - спросил Валиев. - Я бы, может, и попробовал, да семья у меня. На кого я их оставлю? Да эти звери и семью при случае не пожалеют. Возьмут жену, детей, увезут в свою Чечню, потом всю жизнь будешь выкуп отрабатывать. Собраться бы нам... Если бы мы все встали, они бы отвалили. Нас по всему городу сколько? Да мы бы их, баранов небритых, шапками закидали. И пошли бы они несолоно хлебавши дальше легкого хлеба искать. - Мечтать невредно, - с горькой насмешкой сказал кто-то. - Все, кончай базар, мужики! Поезд подошел. Стихийный митинг мгновенно прошел. К перрону подполз и, лязгая буферами, остановился варшавский поезд. На платформу сначала тонким ручейком, а потом полноводным потоком хлынули навьюченные багажом пассажиры. Снова зазвучали монотонные возгласы: "Такси! Кому такси? Подъехать не желаете?" Валиев вздохнул и вынул из кармана правую руку с висящими на указательном пальце ключами от машины. - Такси, - сказал он. - Кому такси? Его и сутулого очкарика, который агитировал за объединение, наняли практически одновременно. Валиеву досталась толстая тетка с двумя огромными полосатыми сумками, которой нужно было в Чертаново, а очкарик заарканил лощеного парня лет тридцати в длиннополом пальто, у которого из багажа был только плоский кожаный кейс. Теткины сумки, казалось, были набиты свинцовыми кирпичами, и Валиев с трудом оторвал их от асфальта. Тетка шла рядом, озабоченно щупая за пазухой кошелек и для верности слегка придерживаясь другой рукой за ручку сумки, которую волок Валиев. Пройдя через здание вокзала, они вышли на привокзальную площадь, прошли мимо обменного пункта, возле которого скучала длинная очередь гостей столицы, и углубились в лабиринт припаркованных на стоянке автомобилей. Валиев со вздохом облегчения опустил сумки на подсохший асфальт рядом с багажником своей "семерки" и полез в карман за ключами, У него возникло странное ощущение, что багажник машины расположен как-то непривычно низко, но он понял, в чем дело, только когда его пассажирка сварливо произнесла: - Это на этом ты собрался меня в Чертаново везти? Окстись, родной! Валиев взглянул на машину и сразу понял, что имела в виду его пассажирка. Все четыре колеса "семерки" были проколоты. Он беспомощно огляделся, но диверсант, разумеется, не сидел поблизости, дожидаясь, пока его поймают. - Твою мать, - упавшим голосом пробормотал Сергей Русланович. - Пудрят мозги, - проворчала тетка, подхватывая с асфальта свои баулы. - Только с толку сбивают. А теперь на такси вон какая очередь, не достоишься! - Извините, - сказал Валиев, Не удостоив его ответом, тетка устремилась к стоянке такси, без видимого напряжения неся на отлете две неимоверно огромные полосатые сумки. Вид у неё был негодующий и оскорбленный, словно Валиев по злому умыслу сыграл с ней дурацкую шутку, проколов колеса собственного автомобиля. - Твою мать, - повторил Валиев. Приходилось признать, что служба слежения и информации у чеченцев поставлена отменно - если, конечно, это сделали чеченцы. Он внимательно вгляделся в вереницу желтых "Волг", собравшуюся у стоянки такси. Один из таксистов, чья машина стояла примерно в середине очереди, смотрел в сторону Валиева, и на губах его играла блудливая улыбочка. Встретившись с Сергеем Руслановичем взглядом, таксист поспешно придал своему лицу равнодушное выражение и отвернулся. Валиев стиснул зубы. Таксист либо Проколол шины собственноручно, либо видел, кто это сделал, и вполне одобрял такой поступок. Расспрашивать его, конечно же, было бесполезно. - Что, брат, - послышался сзади знакомый голос, - добрались они до тебя? Погоди, это только начало. Вот сучье племя! Домкрат есть? Я там за углом кирпичи видел. Поставим на колодки, а сами смотаемся за новой резиной, колеса смонтируем, отбалансируем... Через пару часов вылечим твою тележку. Валиев с благодарностью посмотрел на давешнего очкарика. Сутулясь сильнее обычного, тот с искренним огорчением разглядывал проколотые покрышки. За спиной у него маячил пассажир, нервно поглядывая на часы и поминутно оправляя полы своего длинного пальто. - За пару часов ты бы успел сделать несколько хороших рейсов, - сказал Валиев. - А ты бы на горбу попер свою телегу в сервис, да? Сегодня я тебя выручу, завтра ты меня. Это же первый шоферский закон. Доставай домкрат, что ты стал, как соляной столб? - Эй, командир, - окликнул его парень с кейсом, - мы сегодня поедем или нет? Я спешу. - Да пошел ты, - отмахнулся от него очкарик и начал прилаживать домкрат под днище валиевской "семерки".

* * *
Валиев жил в старой пятиэтажке недалеко от Рогожской заставы. Вокруг шумели высокие клены, роняя на асфальт похожие на растопыренные ладошки листья. Одна такая красно-желтая ладошка прилипла к ветровому стеклу "Победы", и, глядя на нее, Юрий пожалел, что вовремя не позаботился о том, чтобы завести семью. К этому времени у него уже были бы большие дети, с которыми можно было бы поговорить о чем угодно и которым он обязательно показал бы этот ярко-желтый, тронутый по краям огненным багрянцем кленовый лист. Шурша лысыми покрышками по лиственному ковру, "Победа" остановилась напротив второго подъезда. Юрий сверился с укрепленной над дверью подъезда табличкой с номерами квартир и убедился, что память его не подвела. Валиев жил здесь. Уже заперев дверцу машины, Юрий подумал, что приехал, пожалуй, слишком рано. Было только начало пятого, и Валиев вряд ли сидел дома. Юрий прислонился бедром к теплому капоту машины, закурил и задумался. Если бы его вдруг спросили, зачем он вообще сюда приехал, Юрий затруднился бы ответить. Колюня, мастер золотые руки и душевный человек, за литр водки в кратчайший срок привел его машину в идеальный порядок, так что нужда в профессиональных услугах Валиева отпала. Он также не мог утверждать, что соскучился. За минувшие со дня их последней встречи месяцы Юрий несколько раз тепло вспоминал о Валиеве, но не более того. Нанести приятелю внезапный визит ему и в голову не приходило. Что же в таком случае привело его на эту тихую улицу в двух шагах от Рогожской заставы? Юрий чувствовал, что ему просто необходимо обсудить с кем-нибудь события последних дней, пока они ещё не успели набрать обороты и приобрести смертельную остроту. Такое же ощущение бывало у него в Чечне незадолго до начала контратаки боевиков, когда вокруг царило внешнее спокойствие и ничто, казалось бы, не предвещало опасности. Опыт чеченской войны научил Юрия доверять своей интуиции больше, чем данным разведки и даже собственным глазам, и теперь он находился в состоянии постоянной готовности к решительным действиям. Плохо было то, что он пока что даже приблизительно не представлял, с какой стороны ему ждать нападения и как на него реагировать. Надеяться на то, что Валиев подскажет ему точный план действий, было смешно, но Юрий чувствовал, что тот разбирается в обстановке гораздо лучше, чем он. На втором этаже со стуком распахнулась форточка, и Юрий услышал знакомый голос. - Юрка, ты?! Эй, Филатов! Это ты или не ты? - Я, я, - с улыбкой ответил Юрий, задрав голову. Из форточки выглядывало веселое лицо Валиева. - Так чего ты там торчишь? Знаешь, на кого ты сейчас похож? - На кого? - На пионера, который приволок в родную школу самую большую кучу металлолома! Давай, заходи! - Сам ты три дня не умывался, - проворчал Юрий и похлопал "Победу" по пыльному крылу. - Тоже мне, нашел металлолом! Он вошел в Подъезд, где знакомо воняло кошками, и поднялся на второй этаж. Дверь квартиры распахнулась, и в коридор потянуло густым табачным смрадом. Стоявший на пороге Валиев был непривычно оживлен, глаза его блестели, на щеках неровными пятнами горел лихорадочный румянец, и Юрий с некоторым удивлением понял, что его приятель находится в состоянии основательного подпития. Это было настолько не похоже на Валиева, что Филатов испытал очень неприятное чувство: ему показалось, что сломленный неудачей Валиев ушел в глубокий запой. - Я не помешал? - спросил он. - У тебя, похоже, праздник? Из кухни вместе с клубами табачного дыма доносились голоса и звон посуды. Валиев покосился в ту сторону и криво, как-то очень невесело улыбнулся. - Праздник, - сказал он. - Праздничнее просто некуда. Проходи, поучаствуешь. Хотя о чем это я? Тебя все это не касается, ты у нас банковский служащий... - Был, - коротко сказал Юрий, входя в квартиру и давая Валиеву возможность запереть входную дверь. Валиев удивленно шевельнул бровями, и Юрий вкратце описал ему свое нынешнее положение, не забыв упомянуть и о побоище в Быково. Валиев хмыкнул и провел согнуть(tm) указательным пальцем по своим аккуратно подстриженным усам, разглаживая их от середины к уголкам рта. - Вот оно, значит, как, - сказал он. - Ну, тебя ко мне сам Бог послал. Мужик ты крепкий и к тому же башковитый, так что... Он не договорил и жестом предложил Юрию пройти на кухню. В мизерной кухоньке, из-за высокого потолка и крохотной площади похожей на внутренность дымовой трубы, было не повернуться. Здесь сидело пятеро незнакомых Юрию мужчин, и Филатов поразился тому, как они ухитрились здесь разместиться. На столе, под столом и на подоконнике стояли пустые и полные водочные бутылки, перемежавшиеся с пивными. Служившая главным украшением скудно сервированного стола вместительная пепельница была переполнена окурками. Дым заполнял весь объем кухни от пола до потолка мутным серым облаком, усиливая сходство помещения с печной трубой. Присутствующие повернули к Юрию головы. Испытывая некоторую неловкость, он поздоровался. Некоторые из гостей Валиева просто кивнули в ответ, кто-то сказал: "Здравствуйте", а кто-то буркнул: "Привет". Валиев вошел в кухню следом за Юрием, неся перед собой стул. Он поставил стул позади Филатова и с трудом протиснулся мимо него к своему месту. Сидя на табуретке спиной к газовой плите и лицом к столу, он мог, не вставая, дотянуться до шкафчика с посудой или до мойки. Отыскав чистый стакан и вилку, Валиев разместил их на столе и разлил водку. - Давайте за знакомство, - сказал он. - Это Юра. Он мой хороший приятель и, как выяснилось, с некоторых пор является нашим коллегой. Судя по всему, он ещё не успел вникнуть в суть дела, но очень скоро вникнет. - Куда ж он денется, - поднимая стакан, проворчал грузный седеющий мужчина в затемненных очках. Он один из всех присутствующих был при пиджаке и галстуке. - В наше время проблемы искать не надо, они сами кого хочешь найдут. Добро пожаловать в клуб неудачников, приятель. Я Алексей Михайлович. - Как Романов, - не удержавшись, пробормотал Юрий. - А я и есть Романов, - внезапно развеселившись, сообщил Алексей Михайлович. - Батя у меня был монархист. Всю жизнь искал доказательства своего родства с царской фамилией. Ни хрена он, конечно, не нашел, зато я теперь полный тезка царя-батюшки. Слабое утешение, если учесть, что батю в дурдоме сгноили... Остальные четверо тоже представились, чокаясь с Юрием. Он ещё не совсем понимал, что здесь происходит и кто эти люди, но чувствовал, что они собрались не просто так, а по какому-то очень важному для них делу. Слова Валиева о том, что Юрий теперь их коллега, тоже были непонятны. Кто они - частные таксисты или, может быть, просто безработные? Юрий усмехнулся и залпом выпил водку. - Вот я и говорю, - продолжил прерванный разговор сутулый очкарик с длинной лошадиной физиономией и почти карикатурными прядями волос над ушами. Его лысина лоснилась, как бильярдный шар, но в отличие от шара была не круглой, а какой-то угловатой, ребристой, с острым гребнем посередине, похожим на ребро жесткости или гребень пожарной каски. - Профсоюз нам нужен, господа извозчики. Ты, Михалыч, не кривись. Я не про те профсоюзы, которые у нас раньше были. Это не профсоюзы, а так, бабские затычки... А настоящий профсоюз - это сила. С налогами давно пора разбираться, и вообще, какой-то официальный статус нам бы не помешал. А главное, если мы друг за друга будем держаться, "звери" живо об нас зубы обломают. - Поешь ты, конечно, красиво, - вступил в разговор кряжистый черноволосый мужик с грубыми руками работяги. Его пальцы, державшие дымящуюся сигарету, были желто-коричневыми от никотина. - Заслушаться можно! Вроде все так и есть, как ты говоришь. Только больно уж все гладко у тебя получается. Народ у нас сам знаешь какой. Может, и пойдут в твой профсоюз, чтобы от компании не отбиваться, а как дойдет до дела - скажем, чеченам зубы посчитать или хотя бы взносы уплатить, - сразу же в кусты. Сколько бы вы с Серегой, - он ткнул сигаретой в сторону Валиева, - ни кричали, что надо держаться вместе, каждый все равно сам по себе. Это на собрании каком-нибудь мы вместе или, скажем, на стоянке, когда клиента поджидаем, а баранку каждый крутит в одиночку, и домой возвращается сам по себе, и за семью свою сам отвечает, один, а не вместе с профсоюзом. - Ты ещё скажи, что и умирает каждый в одиночку, - скривился очкарик. - А это, чтоб ты знал, самое первое, что мне в голову пришло, когда вы с Серегой агитацию начали, - угрюмо откликнулся черноволосый. - Просто не хочу накаркать. - Да дело даже и не в этом, - слегка раздраженно вставил Романов. - Конечно, каждый сам по себе, но это до поры. Когда прижмет, люди сами в кучу собьются. Но, как я понял, вы хотите, чтобы все было по закону. Но это же, черт подери, такая волокита! Вы хотя бы знаете, сколько порогов вам придется обить и скольким чиновничьим рожам поклониться? Как представлю себе это, просто мурашки по коже бегут. По мне чеченцы лучше.., да и дешевле, если уж на то пошло. И потом, кто будет этим заниматься - всей этой беготней и стоянием в очередях? - Этим могу заняться я, - обронил до сих пор хранивший молчание Валиев. Сидевший в углу светловолосый парень в свитере с растянутым воротом, выглядевший самым молодым из присутствующих, повернулся к хозяину. Он все время щурился, словно сидел за рулем едущей навстречу утреннему солнцу машины. - Ты, Русланыч, мужик деловой, - сказал он, - авторитетный и все такое. И идея твоя мне нравится. Собраться в кучу и дать этим чуркам в репу! У меня, если честно, давно руки чешутся... Но вот ты говоришь: я, мол, это все организую и пробью. Выходит, ты будешь по кабинетам бегать, зарабатывать не сможешь. Мы, как честные люди, станем помогать материально, потому как семью кормить тебе все равно надо. Я не против, конечно. А только не получится ли так, что ты сам бюрократом заделаешься? Если есть официальная организация, кто-то же должен заниматься всякими бумажками, планами, отчетами... Может, тебе просто надоело баранку крутить? Может, ты хочешь, сидя в мягком кресле, бумажки перекладывать, пока нас на улицах будут долбить - "звери" с одной стороны, а эти гниды из таксопарков - с другой? Если так, то я пас. Я потому и пошел в извозчики, что не люблю над собой командиров. Я сам себе хозяин, понятно? Мало мне кровососов, так теперь ещё и профсоюз какой-то... Я считаю так: надо наших собрать - чем больше, тем лучше. Сговориться всем вместе и послать "зверей" подальше. А ещё лучше просто размазать их, козлов, по асфальту - всех, кого поймаем. Плевать, что у них оружие. Оружие нынче не проблема, были бы бабки. А профсоюзы эти всякие - фуфло совковое. Видали мы эти профсоюзы во всех видах. Слыхал, что на днях в Быково было? Вот так и надо действовать. Только подготовиться как следует, а не нахрапом... - Я там был, - сказал Юрий. На кухне сразу стало тихо. Все выжидательно повернулись к нему. Обвинение в адрес Валиева было на время забыто. - Заехал случайно, ну, и... Я, конечно, человек новый, вы меня не знаете, и в проблемах ваших я пока не разбираюсь. Но в Быково я видел просто озверевшую толпу. А толпа без хорошей организации - это тело без головы. Знаете, как курица, которой башку оттяпали, а она по двору бегает. Кровища во все стороны, перья летят, пыль столбом... Вот это самое в Быково и было. Попроламывали друг другу черепа, перекалечили машины, а теперь в кутузке отдыхают. Кому от этого легче? А что касается бумажек, делопроизводства и прочей бюрократии, так этим любая женщина может заниматься. Наймите девочку, дайте ей компьютер... Да и нанимать никого не надо. У вас же жены имеются, насколько я понимаю. Бумажки - самое что ни на есть женское дело. Только я никак не пойму, зачем такие сложности. Не хочешь отстегивать - не отстегивай. Держи под рукой монтировку или, на крайний случай, пистолет себе купи... Пугнешь разок, от тебя и отстанут. - Э, - разочарованно сказал тезка царя и махнул рукой, - это ты, брат, загнул. Я поначалу даже заслушался, Ты дельные вещи говорил, правда. А насчет того, чтобы просто не платить... Ты что, с луны свалился? Черноволосый мужик, который представился Володей, криво ухмыльнулся и закурил очередную сигарету. - Ты, я вижу, парень крепкий, - сказал он Юрию, - и морда у тебя, извини, как у бронетранспортера. По глазам видно, что ни хрена ты не боишься. Но скажи честно: ты с чеченцами хоть раз дело имел? - Имел, - сказал Юрий, - В Грозном. - Угу, - ничуть не смутившись, кивнул чернявый Володя. - В Грозном, значит. Ну и где ты теперь? Скажи спасибо, что живой остался. Так там вокруг тебя свои были, и все с оружием. А тут ты один как перст, и всем на тебя начхать. Раздавят как букашку, и мокрого места не останется. Сначала работать не дадут, кислород перекроют, а потом, если не перестанешь рыпаться... Он замолчал и сделал недвусмысленный жест, резко чиркнув ребром ладони по горлу. - Да, - поддержал его до сих пор не проронивший ни слова мужчина с внешностью медленно спивающегося интеллигента. Юрий припомнил, что его зовут Андреем Григорьевичем. - Это за ними не задержится. Нож под ребро или пуля в голову, и концы в воду. - М-да, - сказал Юрий. - Запугали вы меня, мужики, просто до дрожи в коленях... А в милицию обращаться не пробовали? - Их даже ОБОП не трогает, - ответил ему Валиев. - Не справляются. Их хватает только на то, чтобы контролировать торговлю оружием и наркотой, да и то... А для настоящей боевой операции у них кишка тонка. Я сам видел: у них есть специальный журнал, в котором данные на всех крупных урок в городе. Сидит долдон в погонах и прямо при мне напротив чьей-то фамилии жирно так выводит: "Убит". Юрий рассеянно принял из чьей-то руки открытую бутылку пива и с удовольствием сделал несколько крупных глотков. - Не знаю, мужики, - сказал он. - Я вам не указ и лезть в ваши дела не собираюсь. Лично я уверен, что могу за себя постоять, и никому ничего отстегивать не буду. А вы, если не можете драться в одиночку, конечно, организовывайте свой профсоюз или как он там у вас будет называться... Нужен буду - зовите. Я-то, в отличие от вас, действительно один как перст. Мне рисковать некем, кроме себя самого." Кстати, Серега, а где твои? - Где ж им быть, - ответил Валиев. - Жена на работе, дочка в детском саду. - Привет им, - вставая, сказал Юрий. Он поставил на стол недопитую бутылку пива и положил рядом с ней принесенную для дочери Валиева шоколадку. Валиев проводил его до дверей. - Ты извини, - сказал ему Юрий. - Я, наверное, немного нахамил. Просто не хотелось на публике входить в детали. Секрет, известный хотя бы троим, - это уже не секрет. Ты затеваешь опасное дело, Серега. Если вы действительно хотите схлестнуться с чеченцами, то это смертельно опасно. Будь осторожен и, если что, зови меня на подмогу. Сразу же, понял? Обещаешь? Валиев серьезно кивнул. Они пожали друг другу руки и расстались.

Глава 7

У неё были роскошные темные волосы и огромные карие глаза, в которых светился пытливый ум. Улыбка у неё была ослепительная и полная мягкого очарования, которую невозможно подделать, но наедине с собой Таня улыбалась очень редко, а когда это все-таки происходило, ни шарма, ни очарования в её улыбке не оставалось: это была улыбка холодного торжества. Такой улыбкой могла улыбаться кобра, только что убившая огромного льва одним-единственным укусом. Таня была опаснее любой кобры, но укусы её, в отличие от змеиных, были сладкими и убивали не сразу, а постепенно. Она отошла от зеркала и взяла из стоявшей на вычурном, под старину, комоде серебряной шкатулки длинную сигарету. Прикурив от изящной золотой зажигалки, она опустилась в глубокое кожаное кресло. Никотин плохо влиял на цвет зубов и лица, но отлично успокаивал нервы. О вреде, который курение наносило здоровью, в Танином случае говорить было бы смешно. Она сидела в кресле и рассеянно разглядывала знакомую до мелочей роскошную и претенциозную обстановку гостиной. Рядом с сигаретницей на комоде стояла фотография в безвкусной бронзовой рамке. На фотографии был изображен полноватый мужчина с холеным жирным лицом и обширной лысиной, сидевший за заваленным бумагами письменным столом на фоне книжных полок. Фотография была удачной - человек, который делал снимок, был настоящим художником и вытянул из натуры все, что можно, - но его замысел провалился: изображенный на фотографии субъект все равно выглядел самодовольным идиотом, кривляющимся на потеху публике. Не спасало ни значительное выражение лица, ни золоченые корешки солидных томов на заднем плане: Гегель, Кант, Спиноза, Достоевский... В уголке фотографии красовалась сделанная золотым "паркером" дарственная надпись, на таком расстоянии казавшаяся просто комбинацией бессмысленных черных закорючек, как будто на поверхности фотографии завелись черви. Сравнение показалось Тане удачным. Вот именно - черви! Они уже давно поджидали её благодетеля, облизываясь и предвкушая славную пирушку. От этой мысли становилось немного легче, хотя в последнее время у Тани часто возникало острое желание ускорить процесс с помощью какого-нибудь простенького приспособления наподобие кухонного ножа или обыкновенного молотка. Она смяла сигарету в хрустальной пепельнице. День только начинался, а ей уже смертельно хотелось выпить. И не просто выпить, а напиться, чтобы, явившись сюда, благодетель застал не изысканную содержанку, готовую по первому слову раздвинуть ножки, а заблеванное, пьяное до бесчувствия тело, которому будет все равно, что с ним делают. Таня поморщилась. Она понимала, что "благодетеля" это не остановит. Ну и пусть. Только сначала нужно принять свою таблетку, чтобы не случилось чего-нибудь неожиданного. На Таниной совести и так было слишком много смертей. Зачем же убивать того, кто ещё не родился? Противозачаточные таблетки лежали в другой шкатулке, тоже серебряной, хранившейся в верхнем ящике комода. Здесь же лежала упаковка виагры. Отодвигая её в сторону, Таня снова гадливо поморщилась: с виагрой или без, её "спонсор" был жирным похотливым боровом и самовлюбленным ничтожеством. Никакие препараты не могли изменить этого обстоятельства, и никакие препараты не могли спасти Таниному спонсору жизнь, потому что он был болен СПИДом. Она запила таблетку глотком бренди и, держа высокий стакан в одной руке, а пузатую бутылку в другой, вернулась в кресло. Здесь она свернулась калачиком и начала неторопливо, очень методично и целенаправленно напиваться. Ее блуждающий взгляд то и дело натыкался на фотографию в бронзовой рамке. Разумеется, идея поместить здесь это фото принадлежала не Тане. Спонсор сам приволок сюда это сомнительное украшение и полдня слонялся по квартире, выбирая место, достойное того, чтобы на нем красовался его портрет. Разумеется, Таня принимала в процессе выбора места для фотографии живейшее участие. Ей было не привыкать притворяться и изображать бурный восторг, переходящий в продолжительный и не менее бурный оргазм, в то время как на самом деле ей хотелось выть от тоски. Правда, имитировать оргазм было проще, чем улыбаться и мило щебетать в ответ на извергаемый спонсором поток глупостей и отборной пошлятины. В постели можно было стонать и даже кричать от отвращения и злости - это сходило за проявление страсти. Иногда она не отказывала себе в удовольствии как следует исполосовать жирную спину этого кривоногого ублюдка ногтями. Правда, подобные выходки спонсор не приветствовал, поскольку всякий раз после этого ему приходилось подолгу объясняться с женой. Но Тане он прощал все. "До поры, до времени", - напомнила она себе, в третий раз доверху наполняя стакан. Пока что он не знает, чем его наградила красивая содержанка. У него бычье здоровье, и, кроме того, он работает дома за письменным столом, так что в поликлинике бывает редко. Но когда-нибудь болезнь, которая исподволь разрушает его организм, станет заметной. Он побежит к врачу со своими недоумениями, и вот тут-то все и откроется. А может быть, все выйдет по-другому. Достаточно просто сдать кровь на анализ - например, во время водительской медкомиссии. Он ведь водитель, вернее, мнит себя таковым. Машина у него роскошная, но водит он из рук вон плохо, да вдобавок пьет за рулем и балуется травкой. Таня подумала, какая это будет злая ирония судьбы, если её спонсор расшибется в лепешку, сидя за рулем своего лимузина, так и не узнав, что болен самой страшной болезнью века. Она снова обвела взглядом обстановку, от которой её уже тошнило. Нынешний её спонсор был щедр. И квартира, и обстановка принадлежали ей, но она была готова в любой момент сняться с места и исчезнуть, прихватив с собой только наличные и драгоценности. Сменить паспорт, перекрасить волосы, уехать в другой город до тех пор, пока болезнь не доконает её клиента. Без денег она не останется. Но она опасалась, что когда-нибудь просто не успеет вовремя унести ноги, и очередная её жертва просто вышибет ей мозги. Но это сейчас её не волновало. Она давно считала себя живым трупом. Смерть расходилась от неё широкими кругами, как от брошенного в озеро камня. Иногда Тане начинало казаться, что она безумна - её месть была слишком жестокой и наверняка погубила множество ни в чем не повинных людей. Она была красива, и мужчины липли к ней как мухи. Ни один из тех, кто пытался за ней ухаживать, не получил отказа, и ни с одним из них Таня не спала больше одного раза. Одного раза было вполне достаточно. Потом она исчезала. У неё была превосходная память на лица, и до сих пор ей удавалось избегать встреч со своими многочисленными жертвами. Она жалела только об одном: больной СПИДом ублюдок, который изнасиловал её в семнадцать лет и сделал носительницей вируса, наверняка уже умер и находился теперь вне пределов досягаемости. Она не могла даже отыскать его могилу, чтобы плюнуть на нее. В течение нескольких лет ей покровительствовал уголовный авторитет по кличке Граф. Он был старинным приятелем её дяди, и болезнь Тани не была для него секретом. Одинокая война, которую Таня вела против всего мира, вызывала в старом мерзавце что-то вроде сочувствия пополам с холодным любопытством. Граф взял Таню под крыло, и некоторое время она ни в чем не нуждалась, выполняя взамен коекакие деликатные поручения. Лучше кого бы то ни было она могла обеспечить компромат на мешавших Графу людей, оставшись при этом неузнанной. Многие конкуренты Графа пускали себе пулю в лоб, обнаружив, что полная неземного наслаждения ночь стоила им не только репутации, но и здоровья, превратив их в носителей самой страшной из известных современной медицине заразы. Таня выведывала секреты и сеяла смерть, не испытывая угрызений совести. Ее совесть умерла в тот день, когда врачи вынесли ей приговор. Тогда у семнадцатилетней Тани хватило ума исчезнуть. Граф, к которому она в конце концов прибилась, помог ей окончательно замести следы. Между поручениями Графа у Тани оставалась бездна свободного времени, и она выходила на панель. Ей щедро платили, потому что она была хороша в постели, но её интересовали не деньги. К деньгам она была равнодушна, упиваясь местью. Потом Граф приказал долго жить, изрешеченный пулями из древнего "маузера" в одной из комнат своего огромного дома. Таня немного жалела о том, что её не было поблизости, чтобы насладиться зрелищем того, как из старого мерзавца делают дуршлаг. То, что одна из этих пуль могла достаться ей, Таню не беспокоило: это было бы логичным завершением её биографии. Думая об этом, она посмотрела на нижний ящик комода, где среди кружевного белья, кокетливых подвязок и вороха разноцветных чулок лежал никелированный "браунинг", подаренный ей когда-то покойным Графом. Иногда ей хотелось извлечь эту изящную игрушку из тайника и испытать её действие на себе. Она полагала, что такая пилюля раз и навсегда излечит её от усталости и решит все её проблемы. Когда Граф умер, Таня приняла предложение своего нынешнего спонсора и переехала в купленную им специально для неё квартиру. К тому времени спонсор уже был болен около месяца. Было очень забавно наблюдать за ним, когда он хвастался и строил честолюбивые планы, рассчитанные на десятилетия вперед. В некотором роде то, что сделала с ним Таня, можно было считать милосердием - по крайней мере, ему не придется увидеть, как жизнь один за другим разбивает вдребезги его замыслы. Ему не грозит проклятие старости - всеобщее забвение, дряхлость, беспомощность и одиночество. Он умрет в кругу рыдающих родственников, уверенных, что он подцепил вирус во время визита к стоматологу, так и не успев понять, что был просто никчемным самодовольным боровом. Таня слила в стакан остатки бренди и с внезапным раздражением смахнула бутылку на пол. Бутылка глухо стукнула, упав на толстый ковер, и медленно откатилась в сторону. Алкоголь был плох тем, что бередил душу, и нужно было упиться до полного бесчувствия, чтобы воспоминания утратили остроту, а тревожные мысли наконец улеглись. Таня криво улыбнулась, твердой рукой поднося к губам стакан: спиртное действовало на неё очень медленно, она могла перепить большинство мужчин, которых когда-либо знала. Раньше это было не так, и порой она была почти уверена, что в такой противоестественной выдержке виноват вирус. Поселившиеся в её крови микроскопические убийцы, похоже, обожали выпить. Она думала о человеке, который застрелил Графа в его похожем на крепость доме, предварительно уложив одного за другим всех вооруженных охранников. Таня не видела трупов, но то, во что превратился после перестрелки дом, говорило само за себя. Человек, который это сделал, был единственным, чьи авансы Таня решительно отвергла в самом начале. Она горько улыбнулась: её жизнь была похожа на черно-белый негатив. В ней все было наоборот: Таня щедро дарила свое созданное для любви тело подонкам, от одного вида которых её тошнило, и на пушечный выстрел не подпускала к себе единственного мужчину, который ей понастоящему нравился. Когда-то она была уверена, что до самой смерти будет смотреть на всех без исключения мужчин как на подлежащих хладнокровному уничтожению паразитов, наподобие тараканов или блох. Немного проверенного инсектицида с коротким названием ВИЧ, и очередная букашка, представляющая собой ходячий мешок со спермой, немного посучив лапками, испускает дух - быстро, красиво и чисто. Остается лишь одеть букашку в новенький, с иголочки, костюм и сверкающие туфли, положить в дубовый ящик с крышкой и закопать в землю. Разумеется, при этом надо тщательно следить, чтобы кровь раздавленной букашки не попала на вашу кожу, - она смертельно ядовита... Таня знала имя человека, который невольно нарушил ледяной покой её отравленной местью души, но предпочитала про себя называть его прозвищем, которое сама же ему и дала, - Инкассатор. Это был очень странный человек, поступки которого были необъяснимы с точки зрения здравомыслящего обитателя Москвы конца двадцатого столетия. На таких, как он, время от времени показывали пальцем уже сто лет назад. Он был обречен просто потому, что белые вороны на воле погибают, растерзанные своими сородичами, и все-таки продолжал жить вопреки всему. Он даже ухитрялся побеждать, но, насколько было известно Тане, победы не приносили ему ничего, кроме новых неприятностей. Она со вздохом поднялась и нетвердой походкой направилась к бару за новой бутылкой. Бар в её квартире был богатый - не только потому, что и она, и спонсор любили время от времени сразиться с запертым в бутылке дьяволом, но и потому, что она частенько приводила сюда гостей. Гости были все как один мужского пола и одинаково утверждали, что неженаты. Танина широкая постель служила ареной горячих сексуальных схваток, и в последнее время хозяйка этого уютного гнездышка все чаще ловила себя на том, что, ложась в постель с очередным мужчиной, представляет себе лицо с квадратным волевым подбородком и тонким белым шрамом на лбу. Такие фантазии могли завести её довольно далеко, и, положив тонкую ладонь на длинное горлышко темной пузатой бутылки, она постаралась выбросить Инкассатора из головы. - Отвяжись, чудак, - вслух сказала она ему и поразилась, как сильно, оказывается, заплетался её язык. - Ничего у нас с тобой не получится, понял? Со стороны прихожей послышался характерный шум, который получается всякий раз, когда кто-нибудь не очень трезвый пытается попасть ключом в замочную скважину. Таня громко скрипнула зубами: она так и не успела согласно своему плану напиться до потери сознания. С хлопком вытащив пробку, Таня поднесла горлышко бутылки к губам и торопливо отхлебнула огромный глоток. Бренди обожгло пищевод и пылающим водопадом обрушилось в желудок. Задыхаясь и кашляя, Таня не глядя сунула бутылку в бар и вышла навстречу спонсору, чуть не упав по дороге. Схватившись за стену, она восстановила равновесие и вполголоса выругалась самыми черными словами, которые знала. Ей предстояла встреча с Георгиевским кавалером, лауреатом литературной премии и членом Союза писателей Аркадием Игнатьевичем Самойловым, и это обстоятельство отнюдь не способствовало улучшению её настроения. В то мгновение, когда входная дверь квартиры распахнулась, на Танином лице включилась радостная улыбка - так включается лампочка в салоне автомобиля, когда открываешь дверцу. Ее роскошный халат слегка распахнулся, обнажив стройное голое бедро и предательски выставив напоказ темный твердый сосок, и ввалившийся в прихожую благоухающий коньяком Самойлов, увидев это зрелище, моментально забыл обо всех своих неприятностях.

* * *
Неприятности у Аркадия Игнатьевича Самойлова были такого свойства, что забывать о них, строго говоря, не стоило. Весь вчерашний день, всю ночь и часть сегодняшнего утра он провел в гостях, неторопливо путешествуя сначала вверх, а потом вниз по Москве-реке на борту прогулочного теплохода, превращенного в плавучий дворец с двумя бассейнами, сауной и даже небольшим фонтаном, интимно журчавшим посреди бывшей кают-компании. К концу вечера перебравший шампанского Самойлов уже не мог слышать это журчание - в ответ на нею срабатывал условный рефлекс, и лауреату литературной премии приходилось унизительно жаться и терпеть адские муки. Хозяин прекрасно видел, как страдает Аркадий Игнатьевич, но не отпускал его до тех пор, пока не сказал все, что считал нужным. Это было чертовски долго, но приходилось терпеть, поскольку этот человек был дьяволом, по дешевке купившим бессмертную душу Георгиевского кавалера и державшим её в нижнем ящике стола вместе с другим ненужным хламом. Хозяина звали Константином Ивановичем. Люди из его окружения в разговорах между собой чаще пользовались другим именем - Костя-Понтиак. Однажды, хорошенько выпив и основательно заправившись кокаином, Аркадий Игнатьевич отважился спросить у одного из гориллоподобных телохранителей хозяина, откуда у того такая странная кличка. - Это Понтиак, что ли? - не сразу вник в суть вопроса охранник, с трудом понимавший предложения, в которых было больше пяти слов. - Нормальное погоняло. Почему такое? Так это же ежу понятно. Он больше всего что любит? Понты колотить и коньяк хавать. Понты и коньяк, понял? Вместе выходит "Понтиак". Машина такая есть, слыхал? Аркадий Игнатьевич вежливо поблагодарил гориллу и отошел в сторонку, про себя поражаясь меткости прозвища. Понтиак действительно обожал пускать пыль в глаза - выражаясь языком оригинала, "колотить понты", - и мог за один вечер вылакать два с половиной литра коньяка. Его начавшие редеть слегка вьющиеся волосы издали пылали чистым оранжевым цветом, а кожа поражала молочной белизной с голубоватым оттенком, как это часто бывает у рыжих людей. Он был огромен, рыхл, громогласен, упакован в тесный смокинг и с головы до ног увешан золотом, начиная от огромной золотой цепи, похожей на ту, по которой ходил взад-вперед Ученый Кот, и кончая верхней челюстью, сверкавшей, как золотой запас какойнибудь небольшой европейской страны. По слухам, даже его огромный никелированный пистолет имел детали, покрытые чистым золотом, не говоря уже о золотой зажигалке, массивных золотых часах и прочих мелочах наподобие перстней и брелоков. Если бы кто-то исхитрился пристрелить Понтиака в темном переулке и обобрать труп, храбрец мог бы разбогатеть, даже не трогая бумажник своей жертвы: по огромной туше Понтиака было рассредоточено не меньше килограмма золота высшей пробы. Понтиаку было около пятидесяти лет, и он до сих пор не мог равнодушно пройти мимо любой юбки. С тех пор как Самойлову удалось заполучить Таню, с которой он познакомился на даче у покойного банкира Арцыбашева, литератора терзало беспокойство: он знал, что Таня, скорее всего, неверна ему, но показать свою содержанку Понтиаку значило потерять её раз и навсегда. Понтиак был чудовищно, до неприличия богат и не остановился бы ни перед чем, чтобы отобрать у Самойлова его любимую игрушку. Ему ничего не стоило сделать так, чтобы Самойлов ушел с его пути, а возможно, и из жизни. Вот уже около года основную часть своих доходов Аркадий Игнатьевич Самойлов получал не от издателей, а из рук Кости-Понтиака. Именно на эти деньги были куплены правительственный "ЗиЛ", квартира для любовницы и многое другое, без чего Аркадий Игнатьевич теперь просто не мыслил своего существования. Понтиак, разумеется, был далек от мысли заниматься благотворительностью. Он сделал на Самойлова ставку, и теперь холил его и лелеял, как рачительный хозяин породистого жеребца, который в перспективе может выиграть престижную скачку. Нажитые разбоем и грабежом деньги своей чудовищной массой выталкивали Понтиака наверх, в сферы, вплотную соприкасающиеся с властью. Его деловые интересы стали все чаще пересекаться с интересами высокопоставленных особ, в чье общество Понтиаку с его откровенно бандитской физиономией, золотыми побрякушками и пухлым досье, которое вели на него сотрудники ФСБ и отдела по борьбе с организованной преступностью, хода не было. Понтиаку стало тесно. Чтобы расти дальше, ему необходимо было потеснить тех, кто стоял у кормила власти. "Кормило" было ключевым словом. Понтиак понятия не имел, что оно означает кормовое весло старинного парусного судна или, попросту говоря, руль. Он был уверен, что "кормило" происходит от слова "кормить". У него это слово ассоциировалось с длинным деревянным корытом, наполненным стодолларовыми купюрами, возле которого, чавкая и сыто похрюкивая, толкались всякие депутаты, кандидаты и прочие кремлевские функционеры в скромных деловых костюмчиках по пятьсот долларов. Он дошел до того, что видел во сне их ненавистные поросячьи рыла. Выход был один - прорваться к кормилу, растолкав всю эту чиновничью сволочь, но на пути к цели непреодолимым препятствием стояли демократические, черт бы их побрал, выборы. Пройти через эту мясорубку самолично и добиться своего законным путем нечего было и мечтать, и Понтиак начал присматривать подставное лицо - человека, у которого имелся шанс пролезть в Думу и который в то же время оставался бы послушной марионеткой в его жирных веснушчатых руках, пальцы которых были унизаны тяжелыми золотыми перстнями. Такой человек отыскался неожиданно быстро и клюнул буквально на голый крючок. Стоило пошелестеть перед писателем Самойловым веером зеленых банкнот, как тот с готовностью принял наиболее удобную для вылизывания хозяйского седалища позу. Он действительно оказался проституткой в штанах, как и говорили Понтиаку отыскавшие литератора люди, и Понтиак обращался с ним соответственно. Но денег он не жалел, и Самойлов был предан ему душой и телом. Вскоре, увы, выяснилось, что преданность Самойлова имеет свои минусы. Этот Георгиевский кавалер на поверку оказался тупее барана, и оставалось только гадать, как ему при таких умственных способностях удалось накосить достаточно "капусты" на то, чтобы купить себе Георгиевский Крест, литературную премию и членство в Союзе писателей. Его плешивая голова напоминала Понтиаку чудовищный миксер, внутри которого четкие, идеально простые инструкции перемалывались и смешивались с обрывками других инструкций и вычитанных где-то прописных истин, превращаясь в результате в полное дерьмо, способное вызвать у слушателя лишь жалостливое презрение. Вот уже несколько месяцев Самойлов с подачи нанятых Понтиаком "экспертов" разыгрывал чеченскую карту. Сочиненная видавшим виды спичрайтером стряпня была густо замешана на национальном самосознании и территориальной целостности великой Российской державы. По большому счету вся эта чепуха косвенно выражала интересы Понтиака: в последнее время чеченские бригады сильно потеснили московскую братву и ни в какую не желали останавливаться на достигнутом. Микроскопическая дырочка, которую эти крысы прогрызли в глубоком кармане Понтиака, вдруг начала расширяться с пугающей скоростью. Понтиак, стиснув зубы, выжидал: начинать широкомасштабную уличную войну ему не хотелось. Он очень рассчитывал на Самойлова и подготовленное им общественное мнение. План, разумеется, был долгоиграющий, с дальним прицелом, но чертов литератор испортил все с самого начала. Недоумку следовало немедленно вправить мозги, и Понтиак сделал это с присущей ему решительностью, не упустив заодно случая пустить пыль в глаза. Он загрузил свой собственный прогулочный теплоход гостями, шампанским, коньяком и шлюхами и отчалил от пристани, прихватив с собой Самойлова. Прогулка вышла веселой, и у Понтиака дошли руки до Самойлова только ближе к вечеру, когда литератор уже успел выпить не меньше литра шампанского, основательно разбавив эту шипучку коньяком. Глаза у него были как два оловянных шарика, он заметно покачивался, придерживаясь свободной от бокала рукой за поручень верхней прогулочной палубы, и как-то неестественно держал ноги. Колени у него были плотно сдвинуты, словно господин писатель пытался без помощи рук удержать сползающие штаны, и Понтиак не сразу, но все-таки понял, что Самойлову просто необходимо отлить. С мстительным удовольствием проигнорировав это обстоятельство, Константин Иванович приступил к давно намеченной экзекуции. - Слушай, ты, Достоевский, - сказал он, нависнув над писателем своей огромной тушей, - ты Тургенева в школе проходил? Я тут недавно классную книжку нарыл. Тебе не попадалась? "Муму" называется. Там про то, как один мужик свою собаку утопил. Взял, падло, собаку, вывез на середину речки, привязал на шею камень и пустил поплавать. Жалостливая книжка. Прямо как в жизни. Я, как прочитал, сразу про тебя вспомнил. - Это лестно, - деликатно рыгнув в сторонку, пробормотал Самойлов, нетерпеливо переступая ногами. "Интересно, - подумал Понтиак, - попросится он в сортир или прямо тут обмочится?" - Только я не совсем улавливаю, какая тут связь... - Связь, браток, тут простая, - пророкотал Понтиак, сверкая золотыми зубами в лучах заката. - Ты - моя собака, понял? Пес приблудный, кобель шелудивый. Захочу - утоплю, захочу - с кашей схаваю. Ты что, гнида волосяная, делаешь? Я чем тебе велел заниматься? Он с глубоким удовлетворением заметил, как затряслась сжимавшая бокал рука Самойлова. - П-проводить предвыборную агитацию, - слегка запинаясь и трезвея буквально на глазах, ответил Аркадий Игнатьевич. - Взывать к национальному самосознанию великороссов и клеймить позором чеченских бандитов. - О! - Понтиак значительно поднял кверху жирный палец, на котором блестел перстень. Обомлевшему Самойлову на миг показалось, что палец Понтиака вот-вот проткнет дыру в закате, и оттуда струей брызнет кровь. - Клеймить позором! Бандитов, блин! Чеченских! Ты кто? Ты, сучара подзаборная, писатель, властитель, типа, умов и душ. А ты что делаешь, макака толстозадая? Позавчера предвыборное собрание было. Что ты на нем говорил? Ты хоть помнишь, что ты нес, сказочник ты хренов? Ты же звал лохов идти на рынки, кавказские палатки громить! Ты, козлина плешивая, с трибуны сказал, что чеченов надо мочить. Оно, конечно, надо, но думать своей репой тоже иногда надо! - Я?! - искренне поразился Самойлов. - Я такое говорил? Не может быть! Понтиак негромко выматерился, полез во внутренний карман смокинга и сунул почти в лицо Самойлову сложенную вчетверо газету. - На, блин, читай. Портретом тоже можешь полюбоваться. На нечеткой газетной фотографии был изображен Аркадий Игнатьевич, запечатленный в тот момент, когда он делал с трибуны неприличный жест: левая рука лежит на сгибе правой, предплечье которой вместе со стиснутой в кулак кистью задорно вскинуто кверху. Разглядывая фото, Самойлов смутно припомнил, что он действительно делал какие-то жесты руками, чтобы усилить впечатление от своей речи. Честно говоря, тот вечер вспоминался как в тумане. Он был страшно возбужден, то и дело прикладывался к своей фляге и все время курил траву. Теперь он с некоторым опозданием понял, что делать это все-таки не стоило'. Статья, помещенная под фотографией, изобиловала цитатами из предвыборной речи Аркадия Игнатьевича. Из неё следовало, что литератор Самойлов призывает свой электорат объединиться в боевые дружины и совместными усилиями изгнать лиц кавказской национальности сначала из Москвы, а потом и вовсе с лица многострадальной планеты Земля, Тон статьи был довольно сдержанным: видимо, то ли автор, то ли редактор отчасти разделял взгляды лауреата. - Ну а что такого? - немного придя в себя, обиженным тоном спросил Самойлов, возвращая газету Понтиаку. Понтиак взял у него газету и не глядя швырнул через плечо. Сложенный в несколько раз газетный лист, бешено вращаясь в горизонтальной плоскости, спланировал вниз и беззвучно шлепнулся в пенную кильватерную струю. Розовая от закатного солнца вспененная вода подхватила его, завертела, он несколько раз мелькнул в водовороте, затем всплыл позади теплохода. Самойлов грустно посмотрел ему вслед. Он любил видеть свое имя напечатанным на титульных листах книг и страницах газет. Предвыборные плакаты с той самой фотографией, что стояла на комоде у Тани, ему тоже нравились. - Что такого? - повторил он, борясь с желанием схватиться рукой за то место, которое причиняло ему все возрастающее беспокойство. - В конце концов, публика меня поддержала.., почти вся. И тон статьи вполне нейтральный... - Коз-зел, - с расстановкой процедил Понтиак. - Значит, так. Завтра после обеда к тебе заедет мой адвокат. Подашь на газету в суд за клевету. Публика - дерьмо, а вот Центризбиркому такая, типа, агитация навряд ли покатит. Не дай Бог, другие газеты за неё ухватятся, а там, глядишь, и эти суки с телевидения подгребут... Они тебя моментом спалят. И тогда я тебя точно закопаю, Мопассан. Ты считал когда-нибудь, сколько я в тебя бабок вбухал? Ты что творишь, вошь лобковая? - Ну, виноват, - промямлил Самойлов. - Но ничего же страшного. Всего-то один митинг в задрипанном клубе... - Митинг". - презрительно передразнил Понтиак. - А покрышки таксистам в Быково кто резал - Пушкин? Молчи, мурло, я сам знаю, что классик не виноват. У него алиби, он уже полторы сотни лет землю парит. Ведь это ты с ножичком развлекался, детство золотое вспоминал! А один умник с фотоаппаратом стоял в сторонке и щелкал. Целую пленку отщелкал, а потом пошел в газету - продавать. Хорошо, что ихний пахан - ну, редактор, - мой человек. Он мне эти фотки подогнал и фраера этого сдал с потрохами, так что пленочка уже тю-тю... Но ты... Ты, сука, как посмел на всю Россию облажаться? Ты кого подставляешь, животное? Он сгреб Самойлова за галстук и прижал спиной к поручням, немного отстранившись на тот случай, если утонченный мочевой пузырь литератора не выдержит внутреннего давления. Чувствуя, как холодит затылок исходящий от октябрьской воды ветерок, Самойлов прохрипел бессвязные слова покаяния, после чего его отпустили и напоследок несильно ткнули в лицо открытой ладонью. - Ладно, - сказал Понтиак, - на этот раз прощаю. Коней на переправе не меняют. Но если ещё раз... Ну, ты меня понял. Беги в сортир, а то обделаешься при всем честном народе... Глядя вслед радостно семенящему прочь Самойлову, Понтиак подумал, что так оно, наверное, и должно быть: умный не годится на роль марионетки, а с дурака взятки гладки. Просто надо не отпускать его далеко, держать поводок покороче и все время дудеть в уши, подсказывая каждое слово, каждый шаг. Как этот тип, который сидит в театре в специальной будке под сценой и заглядывает балеринам под юбки. Покушение на него организовать, что ли... Неудачное, конечно, просто для поднятия рейтинга. Последняя мысль пришла ему в голову скорее по инерции. Его воображением целиком завладел образ суфлера, сидящего в своей будке и пялящегося на ноги балерин с расстояния в несколько сантиметров. - Ба-ба-ба, - задумчиво сказал Понтиак, глядя, как догорает на западе полоска заката. - Бу-бу-бу... Бабу бы, - закончил он и заторопился вниз - туда, где звенели бокалы и визгливо хохотали наемные валютные шлюхи.

Глава 8

- Здравствуйте, - с ярко выраженным кавказским акцентом сказал квартирант из восемнадцатой квартиры, вежливо разворачиваясь плечом вперед, чтобы спокойно разминуться на узкой лестнице со своим широкоплечим соседом. - Доброе утро, - ответил Юрий, подумав, что за считанные дни этот утренний обмен приветствиями превратился почти в ритуал. Кавказец встречался ему на лестнице с монотонной регулярностью строго соблюдающего расписание поезда. "Пасет он меня, что ли? - с неудовольствием подумал Юрий, ставя торчком воротник куртки и выходя под моросящий дождь. - Чем, интересно знать, он занимается по ночам?" "Победа" сегодня заводилась долго и неохотно - видимо, хандрила по случаю плохой погоды. Лезть в её закопченные, промасленные, черные от дорожной грязи потроха у Юрия не было никакой охоты, и он терпеливо терзал стартер до тех пор, пока старенький движок не ожил. Из головы упорно не выходили чеченцы, против которых собирался выступить Валиев. Затея с профсоюзом казалась Юрию заранее обреченной на провал. Светловолосый парень был прав: частные таксисты - анархисты от природы, и на бешеные московские улицы они сбежали именно от бюрократии во всех её видах и формах. Глядя на убегающую под колеса ленту асфальта, легко тешить себя иллюзией свободы. Ведь не каждый же день нарываешься на голодного инспектора ГИБДД с тремя детьми и больной женой или на отморозка с волыной в кармане и золотой цепью на шее, который предлагает тебе защиту от самого себя в обмен на твою выручку. Валиев рисковал остаться один и притом в очень невыгодном положении бунтовщика и смутьяна, с которыми во все времена поступали одинаково. Юрий коротко посигналил, прогоняя с дороги ушастого спаниеля из соседней пятиэтажки. Этот симпатичный негодяй почему-то полюбил задирать лапу у заднего колеса "Победы". У спаниеля была не менее симпатичная хозяйка лет тридцати или около того, но, к сожалению, помимо неё существовал ещё и хозяин, который ездил на джипе и не расставался с трубкой мобильника, наверное, даже в постели. Юрий не спеша подъехал к заправке. Пока он заливал в бак бензин, на длинной морде "Победы", казалось, стыло недовольное выражение. Ее явно не устраивали жалкие двадцать литров, которые предлагал ей хозяин. Несмотря на возраст, а точнее, именно благодаря ему аппетит у "Победы" был отменный. - Юрий намеренно не пытался установить, каков расход топлива у его автомобиля, но и без того было ясно, что он до неприличия огромен. Юрий повесил шланг, закрыл бак и сел за руль. Перед ним лежал город - огромный, шумный, мокрый от моросящего затяжного дождя, серый и пестрый, суетливый. Нужно было всего-навсего включить передачу и тронуться с места, чтобы на весь день погрузиться в этот сумасшедший водоворот проблем и решений. Вслед за этими мыслями как-то само собой всплыли воспоминания, ностальгия по армии, где все было просто и всегда находился кто-то, готовый думать и принимать решения за тебя. К сожалению, подумал Юрий, эти решения не всегда оказывались верными. - Нет уж, - произнес он вслух, - Уж лучше я как-нибудь сам все решу. Правда, старушка? "Победа" сдержанно пророкотала двигателем, и в этом тарахтении Юрию послышалось одобрение. - Поехали, обжора, - сказал он машине, включая передачу. - Давай-ка попробуем отработать хотя бы твой бензин. "Победа" ничего не имела против. Они выехали с заправки и отправились колесить по городу, подбирая пассажиров. У некоторых вид древнего автомобиля вызывал улыбку, иные попросту пугались, не уверенные, что на этой машине можно проехать двести метров и остаться в живых, кому-то было все равно - лишь бы эта развалюха двигалась поживее и довезла их куда надо. День складывался удачно. Возможно, в этом Юрию помог дождь: потенциальные пассажиры торопились побыстрее юркнуть в салон, не имея никакого желания стоять на бровке тротуара в вихрях летящей из-под колес грязной воды и дожидаться автомобиля поновее и поприличнее. "Дворники" древней конструкции судорожными рывками ползали взад-вперед по стеклу, издавая монотонный скрип, "Победа" резво бежала вперед, опасно кренясь на поворотах, так, что пассажиры принимались хвататься за что попало в попытке удержать равновесие. Среди них попадались и молчуны, и разговорчивые, и к полудню Юрий выслушал не менее полдюжины длинных монологов. В разговорах то и дело всплывала тема чеченцев, и Юрий, крутя баранку, думал о том, что без этого, видимо, просто невозможно обойтись. Испокон веков обыватели просто не могли существовать без жутких слухов, которые зловещим шепотом передавались из уст в уста. Кошмарные истории о маньяках, о бандах "попрыгунчиков", о нервно-паралитических ядах в водопроводе... В восемьдесят шестом главной стала тема Чернобыля. Тогда все поголовно боялись радиации и готовились переправить своих детей хоть за Урал, хоть к черту на рога, лишь бы подальше от границы Белоруссии и Украины. Крысы-мутанты, ядовитые тараканы... А теперь вот - Чечня. Юрий понимал, конечно, что далеко не все сводится к досужим вымыслам. Даже слух о ядовитых тараканах в момент своего возникновения наверняка имел под собой реальную основу. Что же касалось чеченских бандитов, то их Юрий видел собственными глазами, убивал своими руками и носил на теле несколько оставленных ими отметин. Они представляли собой вполне реальную угрозу, но Юрий не мог поверить, что здесь, в Москве, опасность настолько велика, как в один голос утверждали уличные сплетники и некоторые средства массовой информации. В начале первого он оставил машину у бровки тротуара и на несколько минут забежал в кафетерий, чтобы наскоро выпить горячего чая и перекусить. Он отсутствовал совсем недолго, но, вернувшись, обнаружил на забрызганной свежей дорожной грязью дверце машины коряво выведенную чьим-то преступным пальцем надпись: "Я не хачу МЫЦА!!!" Судя по орфографии, "решил Юрий, надпись сделал чеченский бандит. Он посмотрел вдоль улицы в обоих направлениях и почти сразу заметил в отдалении двух "бандитов", поспешно юркнувших в какой-то двор. Лет этим преступникам было где-то от десяти до двенадцати, и, насколько смог разглядеть Юрий, один из злоумышленников был девочкой. Он зажег сигарету, прикрывая её от дождя ладонями, и сделал глубокую затяжку, все ещё глядя вслед убежавшим детям. В последнее время он все чаще засматривался на детей. Ему вдруг стало казаться, что он напрочь утратил цель своего существования. Трескучая фразеология, до отказа набитая идеями патриотизма и беззаветного служения чему-нибудь, была высосана из пальца. Конечно, думал Юрий, медленно садясь в машину, человек представляет собой нечто большее, чем просто животное. Но это вовсе не отменяет элементарных законов биологии. Для того чтобы человечество продолжало жить и, что называется, покорять вершины на пути прогресса и процветания, оно в первую очередь должно размножаться. Он съехал на сиденье пониже, откинулся на спинку и закрыл глаза. Перед ним почти сразу же возникло знакомое лицо: светлые волосы, карие глаза, мягко очерченные губы, почти незаметная родинка в правом уголке рта... Острая боль немедленно вонзилась в грудь и стала выедать душу изнутри, как червяк выедает содержимое ореха. Он с привычным чувством вины вспомнил, что так и не попал на похороны, потому что валялся в это время на больничной койке. Кто-то каждый день присылал ему цветы и фрукты, как беременной женщине, но кто этим занимался, он так и не узнал. Ясно было только, что это не Алена: с того света не шлют подарков. В том, что она умерла, не было никаких сомнений: Юрий сам закрыл ей глаза, а он, как и всякий участник интенсивных боевых действий, был экспертом по этой части. Цветы он отдавал медсестре Ирочке, некрасивой пигалице с вечно красным носом и слезящимися глазами, а фруктами одаривал соседей по палате. Сам он к ним даже не прикасался, подозревая, что это майор ОБОПа Разгонов пытается таким образом загладить неловкость. Он не желал принимать угощение из рук человека, который был ему противен. В боковое окошко кто-то постучал. Юрий открыл глаза и невольно вздрогнул. Он унесся мыслями далеко от этого места и не сразу сообразил, где находится. Рука метнулась к тому месту, где должен был лежать готовый к бою автомат, но вместо холодного казенника пальцы сомкнулись на головке рычага переключения передач, и Юрий немного расслабился. Перед ним был вовсе не боевик - просто какой-то кавказец в кожаной куртке и черном кожаном кепи, похожем на кастрюльку. Из-под кепи буйно выпирала вороная, жесткая, как стальная проволока, шевелюра, о которую наверняка сломалась не одна расческа, смуглые щеки почти до самых глаз заросли колючей синеватой щетиной, а белки темно-карих, почти черных глаз были слегка желтоватыми и наводили на мысль не то о болезни, не то об очень нездоровом образе жизни. В вырезе черной рубашки, которая виднелась из-под незастегнутой куртки, поблескивала золотая цепь. - На Казанский подбросишь? - спросил кавказец. Юрий без труда уловил знакомый акцент и подавил вздох. Ему невольно вспомнилась старая песенкадразнилка с припевом: "Евреи, евреи, кругом одни жиды". Если бы тот, кто сочинил этот сомнительный шедевр, был жив по сей день, он непременно сделал бы героями своего произведения не евреев, а чеченцев. "Перебой с водой возник - воду выпил боевик". Что-нибудь в этом роде. - Садись, - сказал Юрий, заводя мотор. Чеченец по-хозяйски разместился на заднем сиденье и немедленно закурил. - Хорошая машина, э? - сказал он после недолгой паузы. - На помойке подобрал? - Я тебя сюда силой не тащил, - не оборачиваясь, ответил Юрий. - Остановить? - Зачем остановить? - не понял чеченец. - На Казанский давай, поезд встречать надо. Придумал - остановить!.. - Он помолчал, сосредоточившись на своей сигарете, а потом заговорил снова. Тон у него теперь стал немного другим, и Юрий слегка насторожился. - Калымишь, брат? - спросил чеченец. - Много за день получается? - Что получается, все мое, - неприветливо ответил Юрий. - А что? - Да так... Почему спрашиваешь? А что, а зачем... Интересно мне, понимаешь? На дороге никто не обижает? - Бог миловал, - коротко ответил Юрий. Основная линия предстоящего разговора стала потихоньку вырисовываться, и он испытал облегчение. Уже много дней все пугали его наездом чеченской мафии, и он устал ждать. Теперь, по крайней мере, ожидание закончилось. - Не правильно говоришь, земляк, - наставительно проговорил обитатель заднего сиденья. - Твой Бог здесь не в доле. Хорошие люди тебя берегут, не дают бандитам таксистов обижать. По ночам не спят, под дождем мокнут, жизнью рискуют... Как думаешь, они хорошие люди? Юрий остановил машину, вышел и, подойдя к задней дверце, распахнул её настежь. - Я думаю, - сказал он, - что они такие же отморозки, как ты. Я передумал ехать на Казанский. Придется тебе ловить другую машину. - Что такое, э?! - возмутился кавказец. - Что делаешь? Совсем глупый, да? - Ты сам выйдешь, или тебе помочь? - сухо поинтересовался Юрий. - Учти, кругом лужи. В них можно ненароком упасть. Прямо мордой. - Совсем ума лишился, ишак ненормальный! - ругался чеченец, выбираясь под дождь. - Смотри, земляк, жалеть будешь. - Какой я тебе земляк, сволочь? Иди отсюда, пока цел. Тоже мне, ангелхранитель на общественных началах. - Возьми, - чеченец протянул ему двадцатидолларовую купюру. - За проезд платить надо. Все платят, один ты не хочешь. Возьми деньги, купи себе таблетки от головы. Она у тебя совсем плохо работает. Когда выздоровеешь, приходи на Казанский, спроси Махмуда или Ваху, тебе покажут. А пока больной, лучше за руль не садись. Совсем убиться можешь. На, бери деньги! - Оставь себе, - сказал Юрий, - а то вдруг на гроб не хватит. Будь здоров, Ваха! - Я Махмуд, - автоматически поправил чеченец. Юрий успел сесть за руль, высунулся из открытой дверцы и улыбнулся стоящему под дождем с двадцаткой в руке чеченцу. - А мне один хрен, - вежливо сказал он. - Ты уж извини, Ибрагим.

* * *
Он заметил, что бешено газует на скользкой дороге, и немного сбавил скорость. Было бы очень глупо разбиться сейчас, после дурацкой угрозы чеченца, подтвердив тем самым его слова. Юрий попытался трезво оценить свое состояние и пришел к выводу, что не испытывает ничего, кроме раздражения. Помнится, такое же раздражение он испытал в ранней юности, когда мама впервые отпустила его в поход с ночевкой. Они полночи жгли костер и орали песни под гитару. Разумеется, никто при этом не позаботился закрыть палатку, и вторую половину ночи Юрий провел, бешено вертясь на мятом одеяле, размахивая руками и сходя с ума от монотонного комариного писка. Им тогда владело одно-единственное желание: встать, зажечь свет и перебить всех комаров в радиусе десяти километров. Но света в палатке не было, да и спать хотелось умопомрачительно, так что комары безнаказанно звенели у него над ухом до самого утра. Юрий крепко стукнул ладонью по ободу руля. Да что комары! Ему вспомнились трупы, засыпанные кирпичной крошкой, лениво догорающие танки на городских улицах, изуродованные, потерявшие человеческий облик заложники-рабы, выбирающиеся из полуразрушенных подвалов и подслеповато щурящие на свет слезящиеся, глубоко запавшие глаза... Он давно привык к мысли, что и его жизнь может внезапно прерваться без предварительного уведомления, но погибнуть в подворотне, как раздавленная тяжелым башмаком крыса, ему не хотелось. Он предпочитал принять открытый бой, но сомневался, что в решающий момент у него будет выбор. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Джип, повисший у него на хвосте тремя кварталами раньше, куда-то исчез. - Повышенная подозрительность, - назидательно произнес Юрий, обращаясь неизвестно к кому, - может служить одним из признаков параноидального психоза. Пациент становится угрюмым, раздражительным и склонным повсюду видеть злой умысел. В таком состоянии он может представлять реальную опасность для окружающих. Эта короткая лекция привела его в более или менее хорошее настроение. Будет день - будет и пища, решил он. Проблемы следует решать по мере их возникновения. Попытки застраховаться от мыслимы и немыслимых неприятностей заранее обречены на неудачу. Предусмотреть все просто невозможно. И вообще, от рака чаще умирают те, кто больше всего боится им заболеть. Пока все шло отлично: первая попытка вымогателей состричь с него немного денег была пресечена в зародыше. Юрий продемонстрировал оппонентам зубы, и при этом все обошлось без кровопролития. Может быть, не стоило затрагивать национальную гордость горячего сына гор, но Юрию было наплевать и на горы, и на их сыновей, и на их болезненное самолюбие. В конце концов, этому Махмуду или Вахе никто не мешал вступиться за свою поруганную честь, но он предпочел молча проглотить все, что сказал ему Юрий. Может быть, при нем просто не оказалось кинжала в отделанных серебром ножнах или он забыл в шкафу свое кремневое ружье? Окончательно развеселившись, Юрий принялся высматривать клиента сквозь заливавшие ветровое стекло потоки воды. Дождь разошелся не на шутку, и старенькие "дворники" уже не справлялись с многократно увеличившейся нагрузкой. Он уже подумывал вернуться домой, ограничившись тем, что уже удалось заработать, но тут из-под большого темного зонта, торчавшего в нескольких метрах от подземного перехода, навстречу ему требовательно вскинулась рука в просторном светлом рукаве и черной кожаной перчатке. Юрий включил указатель правого поворота и поспешно надавил на педаль тормоза. Изношенные тормозные колодки протяжно заныли, и набравшая скорость тяжелая "Победа" неохотно остановилась, едва не вылетев на перекресток. Зонт закрылся, и тонкая женская фигура в просторном светлом плаще боком скользнула на заднее сиденье. Юрий тронулся с места сразу же, как только захлопнулась упрямая дверца. - Только женщина может ловить такси в двух метрах от перекрестка, - заметил он. - Только мужчина станет обращать внимание на такие мелочи, - послышалось сзади. Юрий удовлетворенно хмыкнул: по крайней мере, на этот раз пассажирка ему попалась веселая. Ее голос показался Юрию смутно знакомым, но в этом не было ничего удивительного: пассажирка говорила с напевным московским акцентом, который замечаешь только тогда, когда возвращаешься в родной город после долгого отсутствия. - Куда поедем? - осведомился он, до боли в глазах вглядываясь в дорогу сквозь плывущую по ветровому стеклу воду и мельтешение скрипучих "дворников". - А ваш лимузин не развалится? - Этот лимузин не развалится, даже если в нас врежется товарный поезд, - заверил Юрий. - Вот заглохнуть он действительно может, но это поправимо. А что, вы далеко собрались? - Да нет в общем-то. Впрочем, не знаю. Я хотела просто покататься. Вы не возражаете? Юрий бросил взгляд в зеркальце, но оно было отрегулировано так, чтобы видеть дорогу позади машины, а не пассажиров, и ему удалось разглядеть только краешек темной прически с блестевшими среди волос капельками воды. Он пожал плечами. - Честно говоря, не ощущаю разницы, - признался он. - Кататься так кататься. Вам удобно? - Удобно. Только, знаете, я передумала. Вы не пригласите меня где-нибудь посидеть? Чтобы можно было слегка перекусить, выпить чашечку кофе и послушать негромкую музыку. А? "Э, - подумал Юрий, - вот тебе и на. Видно, дела у неё совсем плохи, если снимает таксистов, да ещё на такой машине, как у меня". Он мысленно пересчитал наличность и решил, что может позволить себе угостить даму обедом. В конце концов, от него не убудет, да и к ней, увы, ничего не прибудет. Пользоваться её услугами он не собирался. - Заметано, - сказал он. - Перекусить так перекусить. У вас есть чтонибудь на примете? - Ничего конкретного. Давайте я сяду впереди и буду высматривать кафе. Я хороший штурман, честное слово. - Придется выходить из машины, - напомнил Юрий, подруливая к тротуару, - а там дождик. - Не растаю. Главное, чтобы вы не газанули и не сбежали, пока я буду пересаживаться. - Невелика потеря, - сказал он и остановил машину. - Поймаете другого. - А может быть, другой мне не нужен, - со странной интонацией сказала пассажирка, и Юрий услышал, как открылась задняя дверь. - Может быть, мне нужны именно вы. Юрий был недостаточно знаком с тактикой уличных проституток, но поведение его пассажирки все равно показалось ему очень странным. Он обернулся, но увидел только край светлого плаща, который мгновенно исчез в дверном проеме. Дверь с лязгом захлопнулась, и тут же пассажирка принялась стучать в переднее окошко. Спохватившись, Юрий помог ей открыть заедающую дверцу, и она забралась на переднее сиденье, держа на отлете зонт, с которого обильно капало. - Так, - сказал Юрий, как следует разглядев её. - Это что за цирк? - Ну наконец-то, - с облегчением откликнулась она. - А я уже начала думать, что ты меня так и не узнаешь. Эх ты, Инкассатор! С каких это пор ты на дорогах калымишь? Я думала, тебе медаль пришпилили, премию выдали, в должности повысили... - Угу, - сказал Юрий, неприкрыто разглядывая свою собеседницу и не делая попытки возобновить движение. Брошенный на произвол судьбы мотор начал запинаться, чихать и наконец заглох по собственному почину, заставив всю машину тяжело содрогнуться. Юрий протянул руку и выключил зажигание. - А что, нет? - удивилась пассажирка. - Странно... Ты же для них такое дело сделал... - Угу, - повторил Юрий. - Замочил председателя совета директоров и доказал, что в банке могут за один раз украсть четыре с половиной миллиона долларов. Это, конечно, выдающаяся заслуга. За это медали мало. За это орден полагается. - Ну, не скрипи, - сказала Таня. - И включи печку, в твоем корыте холодно. Юрий запустил двигатель, и вентилятор с урчанием погнал в салон теплый воздух. - Что тебе от меня нужно? - спросил он после долгой паузы. Таня покопалась в сумочке, чем-то щелкнула, извлекла оттуда длинную тонкую сигарету и прикурила от изящной дамской зажигалки. По салону поплыл медвяный дым. - Дурак ты все-таки, Инкассатор, - сказала она, ещё немного помолчав. - Был дураком и дураком остался. И помрешь, наверное, дураком. - Не спорю. Так чего ты хочешь? - Да ничего я от тебя не хочу. Я действительно хотела прокатиться. Стала ловить такси и вдруг вижу - ползет твоя "Победа"... У меня даже сердце упало. Я её сразу узнала. А ты - "чего надо"... Что с тебя взять, чудак? Просто обрадовалась старому знакомому. Но, если хочешь, могу уйти. Юрий молчал, и тогда она повернулась к дверце и принялась сражаться с ручкой. Филатов молча наблюдал за этой неравной схваткой, будучи на сто процентов уверенным в её исходе. "Дверцу надо бы отремонтировать", - лениво подумал он, продолжая краем глаза разглядывать Таню. С тех пор как они не виделись, она ещё больше похорошела. Ее тон казался искренним, а глаза смотрели прямо и открыто. Впрочем, Юрий встречал множество людей, которые могли беспардонно врать, глядя прямо в глаза собеседнику. Однажды он попробовал сделать это сам, и оказалось, что это очень просто, нужно только предельно расфокусировать взгляд и думать о чем-нибудь постороннем. Тем не менее он поймал себя на желании поверить этой женщине, которая однажды обвела его вокруг пальца и наверняка была способна сделать это снова в любой момент. Таня наконец сдалась, признав свое полное поражение в борьбе со своенравным механизмом. Она повернула к Юрию сердитое раскрасневшееся лицо и, глядя мимо него, потребовала: - Помоги. Этот металлолом, по-моему, совсем сломался. - Ничего подобного, - ответил Юрий. Он с удовольствием разглядывал Таню. Кем бы она ни была в прошлом, настоящем и будущем, смотреть на неё было приятно. Ему невольно вспомнилась та короткая искра взаимопонимания, которая проскочила между ними на даче у Арцыбашева, и он поспешно напомнил себе, что эта женщина была содержанкой Графа, его шпионкой и, возможно, наложницей. Но родившееся гдето в самой глубине груди тепло от этого не погасло. Обстоятельства очень часто оказываются сильнее человека, а то, что осталось от Графа, сейчас медленно разлагалось под помпезной плитой полированного черного мрамора. По слухам, на его похороны пришел весь московский криминалитет, и обошлись они почти в сто тысяч долларов. - Ты откроешь эту дверцу или мне придется лезть в окно? - поинтересовалась Таня. - Это зависит от ответа на один вопрос, - сказал Юрий. - Какой ещё вопрос? Тоже мне, репортер уголовной хроники... - Микрофон-булавка с тобой? Таня вспыхнула, и в течение нескольких секунд Юрий был уверен, что ему вот-вот залепят пощечину. Но напряжение внезапно спало, Таня смешно выпустила из груди набранный для боевого клича воздух и, рассмеявшись, подняла руки настолько высоко, насколько это позволял потолок кабины. - Можешь обыскать, - сделала она провокационное предложение, лукаво склонив голову к плечу. - Черта с два, - отказался Юрий, включая первую передачу. - Пока тебя обыщешь, сто раз забудешь, что именно искал. - Пошляк, - сказала Таня, опустила руки и откинулась на спинку сиденья. Помолчав немного, она беспокойно завозилась на сиденье, смяла в пепельнице сигарету и снова повернулась к Юрию; - Значит, грехи прощены и подозрения признаны беспочвенными? - спросила она. - Твои грехи - детский лепет, - ответил Юрий, - а мои подозрения не имеют значения. Мне абсолютно нечего скрывать, я весь на виду, так что следить за мной бессмысленно. Если цель твоего появления именно такова, то те, кто тебя послал, очень быстро в этом убедятся. Я зарыл топор войны. А ты? - Я была не права, - оставив его вопрос без ответа, задумчиво произнесла Таня. - Ты заметно поумнел. Хочешь совет? Либо как можно скорее умней дальше, либо прикинься полным дурачком. В первом случае ты станешь такой же мразью, как и все остальные, а во втором останешься нищим. Но... - Но? - переспросил Юрий. Танина манера выражаться впечатлила его ещё во время их первой встречи. Эта женщина могла дать сто очков вперед любому хамелеону, с ней невозможно было соскучиться. Следи себе за стремительной сменой настроений - да и только! - Но третий вариант ещё хуже, - серьезно сказала Таня. - Если ты останешься таким же, как сейчас, наполовину поумневшим, ты просто готовый кандидат в покойники. И ждать своей очереди тебе придется недолго. Можешь мне поверить, я в таких делах эксперт. - Мммм, - промычал Юрий. - Ну что ты за человек? С тобой разговаривать - все равно что принимать контрастный душ. Смотреть на тебя - одно удовольствие, а слушать - Боже сохрани! Так куда мы все-таки едем? - Останови, - сказала Таня, - Вон там, где коммерческие палатки. Сейчас я куплю водки, и ты пригласишь меня в гости. У тебя ведь наверняка в холодильнике, кроме холода, ничего нет. - Макароны есть, - оскорбленным тоном возразил Юрий и, содрогнувшись от отвращения, добавил: - Позавчерашние. - Так ты намерен пригласить меня в гости? - держась за ручку двери, спросила Таня. - Коварно завлечь, - рассеянно уточнил Юрий, лихорадочно соображая, как ему быть. Перед его внутренним взором стояла его убогая квартира - чисто прибранная, но носившая на себе неизгладимую печать затяжного безденежья и пахнувшая так, как может пахнуть только жилище одинокого мужчины. - Я намерен тебя коварно завлечь в свое жилище, - задумчиво повторил он. Таня смотрела на него с непонятным, но заинтересованным выражением. - Только ты, как бы тебе сказать... В общем, у меня там далеко не дворец... - У меня зато дворец! - брезгливо констатировала Таня., - Как подумаю про него, наизнанку выворачивает. Ты сейчас мне не поверишь, но, когда разбогатеешь, убедишься сам: счастье на самом деле не в деньгах, хотя деньги, как правило, счастью не мешают. Но большие деньги мешают всему на свете, хотя по-настоящему большие деньги тебе не грозят. Так как насчет водки? - Посиди в машине, - сказал Юрий. - Дождик же на улице, куда ты пойдешь? Я сбегаю. - Нет уж, - неожиданно твердо возразила Таня, - я сама. Во-первых, я так хочу, а во-вторых, ты, хоть и поумнел, все равно теленок. Тебе обязательно паленую подсунут. - Как это - паленую? - Вот видишь, - сказала Таня. Юрий помог ей открыть дверцу, и она, распахнув свой огромный зонт, шагнула под дождь.

Глава 9

Яично-желтая "Волга" с черными шашечками вдоль обоих бортов стояла у тротуара метрах в пятнадцати от стоянки такси. Водитель сидел за рулем, и справа от него виднелся силуэт развалившегося на переднем сиденье пассажира. Счетчик был выключен, о чем свидетельствовал тлевший в углу лобового стекла зеленый огонек. Пассажир, хорошо одетый смуглый мужчина с коротко подстриженными темными волосами и гладко выбритыми слегка впалыми щеками, лениво курил, время от времени поглядывая на стоянку из-под тяжелых полуопущенных век. Поблескивавший на правом запястье массивный золотой хронометр говорил о том, что пассажир - левша. Это было видно и по тускло отсвечивавшей под правым лацканом пиджака рукоятке пистолета. Сидевший за рулем Василий Копылов против собственной воли все время возвращался взглядом к этой рукоятке, гадая, случайно она выставлена напоказ или это сделано с умыслом. На пустую стоянку нахально зарулил белый "Москвич", кузов которого был слегка тронут ржавчиной. Стекло со стороны водителя было опущено, и даже на таком расстоянии Копылов расслышал, что магнитола в салоне "Москвича" на всю катушку хрипит голосом Высоцкого. Он скривился: в свое время Высоцкий был кумиром и властителем дум, но надо же и честь знать! Все, что он мог сказать, уже сказано тысячу раз и им, и после него, а жизнь не стоит на месте. Взять, к примеру, Шуфутинского, Круга - это, можно сказать, то же самое, только на современный лад. И поют они не за бутылку, как, говорят, случалось с Высоцким, а за бешеные бабки. Ну и правильно... За бутылку пускай медведь поет, ему бабки все равно без надобности. - Этот? - спросил пассажир, прервав плавное течение мыслей Василия Копылова. Говорил он по-русски почти без акцента, и Копылов с легкой дрожью подумал, что те, кто обычно приходит на стоянку снимать с таксистов навар, в подметки не годятся этому типу. Он стоял на ступеньку, а то и на все три выше тех, с кем Копылову до сих пор приходилось иметь дело. Копылов уверенно кивнул. - Этот, - сказал он. - Он все время тут пасется. Смотри, что делает, гад! Зарулил на нашу стоянку, как к себе домой, и музыку слушает! У себя в сортире музыку слушай, козел! Пассажир нетерпеливо кашлянул в кулак, и Копылов замолчал так резко, словно его отключили от сети, вырвав шнур из розетки. - Это он говорил про какой-то профсоюз? - уточнил пассажир. Копылов снова кивнул - так энергично, что едва не стукнулся лбом о рулевое колесо. - Точно, он. Вы, говорит, мужики, кончайте ерундой заниматься. Нам, говорит, с вами делить нечего. Мы, мол, профсоюз решили создать. Присоединяйтесь, говорит. Сообща, говорит, нам никто не страшен. - Он дурак, - медленно проговорил пассажир. Его рука, словно самостоятельное живое существо, скользнула за пазуху и принялась любовно поглаживать рукоятку пистолета. - Просто безмозглый баран, годный только на шашлык. Профсоюз - это взносы. Бумажки, собрания, волокита, выборы-перевыборы. А чтобы этот хваленый профсоюз мог кого-то по-настоящему защитить, ему придется нанимать профессионалов. Значит, взносы будут большими. Очень большими. Какая в таком случае разница, кому платить? Или мы вам не подходим потому, что мы с Кавказа? - Почему это "нам"? - оскорбился Копылов. - Я-то здесь при чем? И вообще, все наши исправно платят... - Они тоже платят исправно, - кивнул пассажир в сторону белого "Москвича". - Разве я говорю об этом? Если бы ты не боялся мести моих земляков, я уже давно валялся бы на асфальте с проломленным черепом. Попробуй сказать, что нет?! - А чего, - после длинной паузы промямлил Копылов. - Какая разница, кому отстегивать? А вы ребята крутые, с пушками, не то что какие-нибудь чайники из подворотни... - Ты дурак и трус, - высокомерно произнес пассажир и открыл дверцу. - Все вы, русские, одинаковы, - добавил он и вышел из машины, направляясь к белому "Москвичу". Копылов захлопнул за ним дверцу, так стукнув ею, что едва не оторвал ручку, и сплюнул себе под ноги. - С-сучий потрох, - злобно прошипел он, глядя вслед своему пассажиру. - Чингисхан недоделанный, тля чернозадая... Взять бы тебя к ногтю, да ведь и вправду вони не оберешься... Он попытался включить передачу, но руки у него ходили ходуном от злости, унижения и, чего греха таить, обыкновенного испуга, и коробка передач протестующе скрежетнула шестернями. Копылов беспощадно вогнал рычаг на место и рывком бросил машину вперед, развернувшись так круто, что "Волга" сильно осела на правую сторону и лежавшая под лобовым стеклом пачка сигарет, с шорохом проехав по всей передней панели, шлепнулась на пол. Копылов грязно выругался и вклинился в транспортный поток, подрезав круто затормозившую темно-синюю "Тойоту". Олег Андреевич Зуев сидел за баранкой своего "Москвича", слушал Высоцкого и, неторопливо покуривая, продумывал детали разработанного совместно с Валиевым плана. В плане было много туманных мест, и прежде всего следовало подумать о том, каким образом расшевелить огромную инертную массу озабоченных только размерами собственной прибыли частных таксистов. Их нужно было как-то выловить по всей Москве и заставить собраться вместе или хотя бы избрать представителей, которые решат дальнейшую судьбу зарождавшегося профсоюза. Сам Олег Андреевич ни минуты не сомневался в необходимости такого объединения и был очень рад, найдя в Валиеве решительного, готового к конкретным действиям и риску человека. Подумав о смертельном риске, Олег Андреевич почувствовал неприятный холодок под ложечкой. Пока что смертельный риск был для него просто красивым сочетанием слов. Истинный смысл этого словосочетания касался кого угодно: каскадеров, военных, пожарников, охотников на крупных хищников и матерых убийц, кретинов, от избытка энергии занимающихся экстремальными видами спорта, а также любителей курить в постели и хвататься за оголенные провода, чтобы определить, под напряжением они или нет, - кого угодно, но только не Олега Андреевича Зуева, бывшего инженера по обслуживанию промышленных холодильных установок, отца двоих детей, примерного семьянина и законопослушного гражданина сначала Советского Союза, а затем суверенной России. Олег Андреевич был сутулым близоруким интеллигентом в первом поколении. Таких, как он, раньше называли слабогрудыми. Кроме слабой груди, у него был слабый характер. В свое время Олег Андреевич почитывал самиздат и в мыслях называл себя диссидентом. Он мечтал о демократии и суверенитете, но никак не мог предположить, что наяву эти слова окажутся синонимами всеобщего одичания, хаоса и беспредела везде и во всем. В этом новом мире было зябко и неуютно, и нет ничего удивительного в том, что в конце концов Олегу Андреевичу страстно захотелось навести некое подобие порядка хотя бы вокруг себя. Наводить порядок в семье было поздно: измотанная вечной нищетой и больной печенью жена тихо ненавидела его и заодно с ним весь остальной мир, дочь выросла и напрочь перестала замечать своего родителя, снисходя до общения с ним только тогда, когда у неё кончались карманные деньги, а сын-старшеклассник безумно раздражал Олега Андреевича тем, что был его точной копией - болезненный, сутулый очкарик, совершенно неприспособленный к реальной жизни и проводящий все свободное время за чтением беллетристики самого низкого пошиба. Поэтому идея организации профсоюза явилась для Олега Андреевича соломинкой, за которую он схватился с бешеной энергией утопающего. Кроме того, как уже было сказано выше, настоятельная потребность в профсоюзе назрела уже давно. Непонятно было только, как быть со смертельным риском. Олег Андреевич с трудом отогнал неприятные мысли и закурил очередную сигарету. Со смертельным риском разберутся те, кто привык иметь с ним дело - тот же Валиев или этот его здоровенный приятель, который заходил к Валиеву в гости. Помнится, он напрямую заявил, что чеченцы ему нипочем, и почти открытым текстом предложил свои услуги в этой области. Вот он пускай и рискует. Конечно, прятать голову в песок и наблюдать из кустов за тем, как убивают хорошего человека, Олег Андреевич не станет и при случае сам выступит на защиту справедливости с какойнибудь палкой в руках. Только много ли будет от этого пользы? Он достаточно трезво оценивал свои возможности и понимал, что в качестве бойца может вызвать разве что снисходительную улыбку. Но даже теоретическое предположение о том, что он, сутулый, лысый и близорукий, может вступить в открытую схватку с бандитами, окрыляло и заставляло чувствовать себя настоящим мужчиной. Ведь схватка фактически уже началась, первый удар нанесен, и повернуть назад означает покрыть себя несмываемым позором. Стук в боковое окошко вернул его к действительности. Олег Андреевич повернул голову и встретился глазами с наклонившимся, чтобы заглянуть в салон, смуглым черноволосым господином. Господин был похож на кавказца, но одет был, как сын арабского шейха. Глаза у него, как у большинства восточных людей, были маслянистыми, темно-карими, со слегка желтоватыми белками и тяжелыми, словно от усталости, веками. - Подвезете? - вежливо спросил этот тип. Говорил он все-таки с кавказским акцентом, но на бандита походил мало. Впрочем, подумал Олег Андреевич, нынче все на одно лицо - бандиты, поп-звезды, политики, ректоры университетов, промышленники, бизнесмены, террористы... Пока Зуев обдумывал ответ, кавказец открыл дверцу и со всеми удобствами разместился на заднем сиденье. - Куда поедем? - подавив вздох, поинтересовался Олег Андреевич. - Пока прямо, - ответил пассажир. - Я скажу, когда надо будет свернуть. "Москвич" вырулил со стоянки и покатился в сторону Пресни. Пассажир на заднем сиденье молчал, и Зуев осторожно прибавил звук в приглушенной из уважения к клиенту магнитоле. - Высоцкий, - задумчиво сказал сзади кавказец. - Вы знаете, мне кажется, что в свое время он лучше других сумел выразить то, что некоторые именуют "загадочной русской душой". - Вот как? - раздраженно переспросил Олег Андреевич. Кавказец одетый как шейх, и при этом трактующий Высоцкого, казался ему оскорблением памяти великого барда. - Ив чем, по-вашему, заключается загадка русской души? - Да нет никакой загадки, - лениво ответил кавказец. - Просто вас до неприличия много, и когда-то вы нахапали столько земли, что до сих пор не можете её освоить. Огромная мусорная свалка, и на ней несметные полчища потомственных алкоголиков без тормозов. Пьете без памяти, потом работаете до упаду и снова пьете, как перед концом света. - Вы-то что в этом понимаете? - огрызнулся Зуев. Он совершенно не умел грубить людям в лицо, и его теперешняя резкость объяснялась тем, что он был взбешен. Да как он смеет, этот чужак, так обзывать русских?! Конечно, в его словах много горькой правды, но кто бы её высказывал! - На себя посмотрите, - в том же тоне продолжал он. - Вот вы, простите, кто? Грузин? Армянин? Азербайджанец? - Я ичкер, - с достоинством ответил пассажир. Олег Андреевич испытал мгновенный укол ледяного испуга, но тут же заглушил неприятное чувство, взвинтив себя до предела. - Ну конечно, - воскликнул он, - я должен был догадаться! Чеченец! Тогда о чем мы говорим? Народ, испокон веков живущий разбоем". Простите, я, конечно, не имел в виду лично вас... - Не имеет значения, - ответил пассажир. - Оскорбляя народ, вы оскорбляете каждого из его сыновей и дочерей. И потом, вы напрасно лжете. Меня вы имели в виду в первую очередь. Но я не стану вам мстить, потому что я начал первым. - Ого, - пробормотал Олег Андреевич. Его немного отпустило, но голова все ещё кружилась, а тело, казалось, было наполнено водородом. Не гожусь я в бойцы, с горечью подумал он. Обругал этого мерзавца, и то чуть сердечный приступ не заработал. - А вы хорошо говорите по-русски, - сказал он, чтобы сменить тему. - Учился в Ленинграде, - равнодушно пояснил чеченец. - В Герценовском. - Но это же педагогический! - невольно поразился Олег Андреевич. - Вот именно. А вы думали, что у нас живут одни чабаны и те, кого они пасут? Впрочем, я не доучился. Бросил, потому что надоело. Глупо это все. Пошел зарабатывать деньги. Это оказалось совсем просто. Вы, русские, видите, как вас обманывают, но почему-то молчите. Может быть, до сих пор боитесь людей с востока после монголо-татар? В любом случае, я горжусь тем, что на мои деньги было закуплено оружие и снаряжение для пяти сотен наших бойцов. Из этого оружия застрелили много ваших солдат и сожгли пять танков и восемь бронетранспортеров. Вы скажете, что я бандит, но бандит убивает ради выгоды. В чем моя выгода? Сам Шамиль пожал мне руку и сказал, что я патриот. А вы с вашей хваленой армией - просто дерьмо дохлой овцы. Остановите здесь, я приехал. Вот, получите. Олег Андреевич был очень доволен тем, что поездка оказалась короткой. Он обернулся, чтобы взять деньги, и в это мгновение в его шею вонзилась тонкая игла. Пассажир безжалостно надавил на поршень шприца, вводя в кровь Зуева прозрачный раствор. Олег Андреевич с испугом заметил, как начал меркнуть дневной свет, и через мгновение повалился на сиденье, не подавая признаков жизни.

* * *
...Он очнулся, ощущая, как разламывается голова. Во рту было сухо, как в пустыне, а в ушах стоял дикий рев, как будто где-то рядом прорвало паровой котел. Олег Андреевич попытался пошевелиться и обнаружил, что может двигать только головой. Постепенно он разобрался в своих ощущениях и понял, что буквально прибинтован к жесткому стулу толстой бельевой веревкой. Тот, кто это сделал, переусердствовал, и веревка глубоко впилась в тело, причиняя боль даже через одежду. Зуев усилием воли подавил панику. Его перепуганный разум поспешно опустил завесу спасительной лжи над ужасным будущим: в конце концов, пока он сидел на стуле, никакой непосредственной угрозы его здоровью и жизни не было, а причиняемая веревками боль казалась вполне терпимой. Олег Андреевич понимал, что пытается обмануть себя, но взглянуть правде в лицо у него не хватало мужества. Тогда возведенная разумом плотина непременно рухнет, и он забьется в отвратительной истерике, поскольку все, что он может сделать, это кричать до потери сознания. В его уши снова ворвался дикий рев. Зуев наконец сообразил, что этот ужасный звук издает вовсе не паровой котел, а живой человек. Он немного повернул голову, чтобы посмотреть, кто же так кричит, и поспешно зажмурился. Это было сделано с большим опозданием: он разглядел слишком много подробностей, от которых кровь застыла у него в жилах, а желудок тугим горячим комом подкатил к самому горлу. На стене был распят человек - вернее, то, что от него осталось. Теперь он больше напоминал неумело разделанную мясную тушу, которую начали расчленять, не убедившись предварительно, что это именно туша, а не живое существо. По обнаженному телу обильно струилась кровь, покрывая его сплошной пленкой. Блики света плясали на этой страшной пленке в такт судорожным сокращениям мышц. Какойто человек, низко склонившись над животом распятого, что-то делал возле его паха. Блеснула сталь, и помещение снова наполнилось нечеловеческим ревом. Палач разогнулся и отбросил в темный угол какой-то слизистый кровавый комок. Комок со шлепком упал на пол. В ответ из угла раздалось урчание, и Зуев с ужасом рассмотрел худого ободранного кота, который, выйдя из укрытия, жадно схватил то, что секунду назад было частью живого человеческого тела. Кот скрылся, унося в зубах добычу. Олег Андреевич почувствовал, что его сейчас стошнит, и попытался наклониться. Веревка не пустила его, и содержимое желудка обильной струей выплеснулось ему на грудь. - Подожди, Рустам, дорогой, - услышал он знакомый голос. Палач разогнулся и отступил на шаг в сторону. Олег Андреевич отвернулся от жуткого зрелища и увидел своего недавнего пассажира. - Наш гость проснулся. Он подошел к Зуеву и некоторое время молча разглядывал его, слегка морщась от кислого запаха рвоты. Как ни хотелось Олегу Андреевичу выглядеть в глазах своих мучителей настоящим мужчиной, которому нипочем любые пытки, он чувствовал, что смотрит на недоучку из Герценовского института с рабской преданностью и трусливой надеждой: а вдруг его не станут бить? А если станут, то, может быть, не очень сильно или хотя бы не сейчас? "А что я могу сделать? - пронеслось в мозгу. - Что я могу сделать? Может быть, я бы сумел броситься под танк с последней гранатой - кто знает? Но сидеть, не в силах пошевелиться, и смотреть, как от тебя отрезают куски.., о Боже!" Чеченец, похоже, читал в его глазах, как в открытой книге. Его губы искривила презрительная усмешка, и он удовлетворенно покивал головой. - Вот и славно, - сказал он. - Я вижу, ты все понял, свинья. Ты заслуживаешь смерти за то, что оскорбил мой народ и меня, но я дам тебе шанс искупить свою вину. - Но вы... - Зуев понимал, что собирается сказать глупость, но ничего не мог с собой поделать. - Но ведь вы обещали, что не станете мстить! - Обещание, данное неверному, ничего не стоит, - просветил его хозяин. - И потом, пока что я тебя даже пальцем не тронул. Будешь себя хорошо вести - отпущу и даже дам денег... Как это у вас называется? Вынужденный простой! Ты получишь щедрую компенсацию за вынужденный простой. Но если ты будешь много трепать своим поганым языком и упрямиться... Я просто хочу, чтобы ты знал, что тебя ждет. Рустам, дорогой! Похожий на гориллу Рустам вышел из своего угла, держа в руке длинный железный лом. Он без предупреждения размахнулся и нанес распятому человеку страшный удар по голени. Зуев отчетливо различил отвратительный хруст сломавшейся кости. Человек хрипло закричал. - Этот негодяй убил моего друга, - пояснил хозяин, закуривая сигарету и показывая большим пальцем через плечо на распятого. - Он бандит, убийца, убил моего лучшего друга, почти брата, из-за паршивых денег. Подошел сзади и выстрелил в затылок из пистолета. Он русский, но главное не это, а то, что он убийца. Он неверный, который поднял руку на верного сына ислама. Он грязь, которая вообразила себя равной аллаху и убила его верного слугу. Почему он больше не кричит?! Крики распятого действительно смолкли - видимо, бедняга выбился из сил. Дыхание с хрипом и свистом вырывалось из его окровавленного, распухшего рта. Рустам снова взмахнул ломом, как двуручным мечом, и вторая голень несчастного переломилась пополам со звуком, похожим на выстрел из мелкокалиберного пистолета. Вопли распятого возобновились. - Он лизал зад жирному борову по кличке Понтиак, - продолжал чеченец, - но тебя, пес, это не касается. Скажи мне, правда ли то, что вы решили организовать какой-то профсоюз, чтобы не платить нам деньги? Олег Андреевич молча кивнул. Его наполовину парализованный смертельным ужасом мозг лихорадочно метался в поисках выхода. Не ко времени вспомнились мечты о героической борьбе и самопожертвовании. Здесь, в пропитанном запахами пота, крови и экскрементов кирпичном подвале эти мечты казались именно тем, чем были на самом деле, - никчемными плодами блудливого воображения, капустными листами, милосердно скрывавшими бледную кочерыжку его трусоватой рабской натуры. Отвечать на вопросы было позорно и подло, не отвечать - глупо, потому что он и без Олега Андреевича был в курсе событий. "Но никаких имен, - мысленно приказал себе Олег Андреевич. - Ни слова о конкретных людях и адресах. Я - мелкая сошка, сам по себе. Слышал звон, да не знаю, где он..." Ему захотелось расплакаться - в глубине души он знал, что скажет все, что у него спросят. Чеченец разглядывал его с брезгливым любопытством, как сбитое грузовиком животное, медленно умирающее на обочине дороги. - Хорошо, - сказал он. - Пока ты ведешь себя хорошо. Посмотрим, что будет дальше. Кто у вас главный? Олег Андреевич в последний миг поймал за хвост готовое сорваться с губ имя и отрицательно помотал головой. В этот момент ему стало окончательно ясно, как работает детектор лжи: усилия, которые ему пришлось приложить, чтобы не сказать правду, просто не могли не отразиться на показателях пульса и кровяного давления. Ему казалось, что он превратился в бесплотный призрак, пытающийся заставить двигаться и разговаривать огромную набитую песком куклу наподобие тех, с которыми тренируются самбисты. Это ему удалось, но движения головы напоминали судороги гальванизированной лягушки, а голос был похож на треск рвущейся пыльной тряпки. - Не.., я не знаю. Просто услышал на стоянке... - От кого услышал? Олег Андреевич всхлипнул. - Не знаю... Я с ними незнаком. Я сам по себе... Вишневая "девятка". Я постараюсь... Подождите, я постараюсь вспомнить номер. - Мне не нужен номер, - лениво процедил чеченец. - Мне нужно имя, и ты его знаешь, пес. Знаешь и скажешь - прямо здесь и сейчас. Между прочим, ты хотя бы знаешь, где ты? - К-как это где? - пролепетал Олег Андреевич, радуясь короткой отсрочке. - В Москве.., или под Москвой. Но пока он говорил, в его ум закралось ужасное подозрение, которое переросло в твердую уверенность: он был не в Москве, а в Грозном, а может быть, и вовсе в горах, в подвале особняка какого-нибудь полевого командира. Его отравили каким-то наркотиком, и невозможно было выяснить, сколько минут, часов или дней он проспал. Его могли вывезти из города в ящике с картошкой и провезти через полстраны, бесчувственного, как окружающие его корнеплоды. Ему доводилось слышать, каково приходится чеченским заложникам, но он понимал, что не может рассчитывать даже на такое обращение: за него не собирались требовать выкуп. Да и какой выкуп могла собрать его жена? Жалкие крохи, отложенные, чтобы дать взятку при поступлении сына в институт... Он почувствовал себя стремительно падающим в бездонную пропасть. Честолюбивые мечты и серенькая, безрадостная рутина повседневной московской жизни отсюда казались лишь быстротечным сном, прекрасным и нереальным. Реальным был этот сырой застенок и распятый на стене окровавленный, вопящий кусок мяса, бывший когда-то человеком. Чеченец, который вел допрос, слегка повернул голову в сторону Рустама, и тот снова двинулся к распятому, поигрывая ножом. На сей раз звуки, которые издавал пленный бандит, были членораздельными. - Не меня! - дико завопил он. - Добейте, гады, Христа ради! Не меня! Его возьмите! Нет! Его! Он козел, его возьмите! Не меня! Не-е-е-ет!!! Крик перешел в какое-то прерывистое мычание и бульканье. Огромный Рустам сжал челюсти пленника крепкими, перепачканными кровью пальцами, с силой разжал их, вытянул наружу скользкий, бешено извивающийся язык и одним быстрым движением отхватил ту его часть, которая была снаружи. Пленник издал отчаянный рев, напоминавший предсмертное мычание коровы, и потерял сознание. Из его полуоткрытого рта хлынула густая кровь, заливая и без того окровавленные подбородок и грудь. Олег Андреевич хотел отвернуться, но не мог. Жуткое зрелище гипнотизировало его, как взгляд змеи. Он поймал себя на том, что испытывает трусливое облегчение: пока что больно не ему. Но что будет, когда этот здоровенный бык, распятый на сырых кирпичах, все-таки истечет кровью и загнется? Об этом лучше не думать, решил Олег Андреевич. Рустам тем временем подошел поближе и протянул своему земляку окровавленный нож, на острие которого был насажен кровоточащий обрубок языка. Он был похож на обыкновенный кусок мяса, но Олег Андреевич все равно отвернулся, когда эту жуткую штуковину поднесли к его глазам. - Смотреть! - повелительно прикрикнул чеченец, и Олег Андреевич против собственной воли повернул голову. - Ты можешь быть где угодно, - продолжал чеченец, водя у него перед лицом своей страшной указкой. - С тобой может произойти что угодно. Все, что угодно, кроме возвращения к нормальной жизни. У тебя есть только один шанс уцелеть: сказать имя. - Не.., знаю, - выдавил из себя Олег Андреевич. Чеченец молча стряхнул с кончика ножа отрезанный язык, подошел вплотную к стулу и вдруг принялся деловито расстегивать ширинку брюк - увы, не своих, а тех, что были на Олеге Андреевиче. Зуев заметил, что рукав белоснежной рубашки чеченца запачкался в крови, и вдруг понял, что именно тот собирается делать. Он почувствовал, что теряет даже те остатки контроля над своим телом, которые у него ещё были, а в следующее мгновение по его бедрам обильно потекла обжигающе-горячая жидкость. - Ф-фу, - с отвращением сказал чеченец, поспешно убирая руки и морща нос, - славянская свинья! Не думай, что это спасет твоего маленького дружка, - добавил он, обращаясь непосредственно к Олегу Андреевичу, и тот только теперь сообразил, что обмочился. Чеченец обернулся к Рустаму и сказал ему что-то на непонятном Зуеву гортанном наречии. Видимо, это была шутка, потому что оба рассмеялись. Потом пассажир Олега Андреевича снова повернулся к нему. - Ну, - сказал он, поднимая нож, - ты слил всю воду? Больше неожиданностей не будет? Тогда приступим. Только не вздумай обгадиться, потому что все, что из тебя выйдет, тебе придется сожрать. Он снова наклонился над сырыми, издающими неприятный запах брюками пленника, и Олег Андреевич вдруг с предельной четкостью осознал, что колодец его выдержки и героизма вычерпан до дна. Больше там не осталось ни капли, а если бы что-то и осталось, какая разница? - Нет, - проскрипел он, - стойте. Я скажу. Валиев. Это придумал Валиев. Он главный. Есть и другие, я скажу кто, но он самый главный. - Другие меня не интересуют, - сказал чеченец, разгибаясь и опуская нож. - Их очередь наступит позже, если они не образумятся. Ты хорошо знаешь этого Валиева? - Мы познакомились недавно. - Теперь слова лились непрерывным потоком, и Олег Андреевич испытывал облегчение: после того как имя Валиева прозвучало вслух, терять было уже нечего - предательство свершилось, и можно было перестать терзать себя неразрешимыми моральными проблемами. - Но сошлись довольно близко. - Значит, ты можешь подойти к нему вплотную, и он не испугается, - с удовлетворением констатировал чеченец. - Это хорошо. Ты убьешь его и получишь за это деньги. Олег Андреевич содрогнулся всем телом. Оказалось, что у пропасти, в которую он падал, на самом деле не было дна. - Нет, - сказал он. - Что угодно, только не это. Лучше убейте меня. - На самом деле ты так не думаешь, - лениво проговорил чеченец. - На самом деле ты готов убивать голыми руками, лишь бы сохранить свою жалкую жизнь. И кто сказал тебе, что мы тебя убьем? Это было бы слишком просто и для нас, и для тебя. Я объясню тебе, кто ты такой, если ты до сих пор этого не понял. Ты - мой пленник, раб, пес, никто. Ты будешь делать все, что я велю. Я могу тебя убить, могу отправить пасти овец или строить укрепленные блиндажи в горах, могу продать или обменять на пару баранов для шашлыка, могу отрезать тебе руку, зажарить её и заставить тебя её съесть. Тебя никто не спасет, о тебе никто не узнает. Ты - мой, и ты будешь мне служить. Я знаю много способов научить повиновению глупого пса. Я говорю правду. Ты мне веришь? - Да, - после короткой паузы ответил Олег Андреевич и наконец заплакал. - Да, - повторил он сквозь рыдания, - я вам верю. Продолжая рыдать, он увидел, как Рустам подошел к распятому на стене бандиту и поднес к его голове пистолет. Выстрел хлестнул по барабанным перепонкам, как плеть, голова пленника тяжело мотнулась и безжизненно повисла, и Зуев поймал себя на том, что завидует трупу черной завистью - тот уже не испытывал ни боли, ни страха. Кроме того, перед смертью ему не пришлось никого предавать.

Глава 10

Сквозь забрызганное боковое окно Юрий смотрел, как Таня идет к коммерческой палатке. Оказалось, что он помнит её образ до мельчайших деталей: её волосы, лицо, огромные глаза, немного глуховатый голос и походку, полную природной грации, которой невозможно научиться. За внешним неотразимым обаянием в ней чувствовалась глубина и какой-то надлом, словно ей пришлось многое повидать и пережить. Учитывая её связь с покойным Графом, Юрий предположил, что она и впрямь видала такое, от чего некоторых кадровых офицеров даже вывернуло бы наизнанку. Взять хотя бы Клоуна - личного палача Графа, дебила с ярко выраженными садистскими наклонностями. Если Таня входила в ближайшее окружение Графа, ей наверняка доводилось видеть, как работает Клоун. Эти мысли снова всколыхнули в нем подозрения. Конечно, мир тесен, и их встреча могла быть случайной, но тень кровавых событий минувшего лета упорно маячила на заднем плане, отравляя воздух и делая милую улыбку Тани похожей на волчий оскал. Она была слишком умна, чтобы после смерти своего покровителя остаться без работы. Такие агенты на дороге не валяются, и её вполне мог подобрать очередной авторитет, как кто-нибудь наверняка подобрал тех членов банды, до которых не добрался Юрий со своим старым "маузером". Юрию очень хотелось верить, что Таня села к нему в машину случайно, повинуясь полуосознанной симпатии, связывающей людей, которые вместе прошли через ад, но в предположении, что она работает по заданию, было куда больше логики и здравого смысла. С другой стороны, он не видел никакой причины, по которой у уголовного мира мог возникнуть интерес к его персоне. Деньги, отбитые у Арцыбашева, он вернул в банк до последнего цента. Неужели Таня как-то связана с придурком в кашемировом пальто, который вломился к нему домой, чтобы предложить работу киллера, специализирующегося на чеченцах? Юрий проиграл в уме такой вариант и презрительно хмыкнул: получалась чушь собачья. Неужели они рассчитывали, что женщине будет легче уломать его, чем мужчине? Если так, то они ещё большие идиоты, чем он думал. А если нет, то было совершенно непонятно, в чем заключается Танина миссия. Юрий не располагал ни деньгами, ни информацией, ни связями, которые могли бы привлечь к нему внимание криминальных структур, - ничем, кроме собственного сильного, тренированного тела. Он усмехнулся: уж чемчем, а сильными телами каждая московская банда располагает в избытке. Он откинулся на спинку сиденья и закурил. А подите-ка вы все к черту со своими паучьими хитростями, своими бабками и своими чеченцами, мысленно обратился он к своим неизвестным доброжелателям. Видеть в Тане врага было чертовски сложно. "Этим и берет, - подумал Юрий, беспечно пуская дым в потолок. - Красота - страшное оружие, а уж в сочетании с умом это что-то невообразимое. Но в чем тут соль? Неужели я все-таки кому-то мешаю, и её послали, чтобы меня шлепнуть? Вон она, у киоска, покупает водку. Целый, черт бы его побрал, литр... Сыпанет чего-нибудь в рюмку, и можно звонить в похоронное бюро. А может, она работает на кавказцев? Тогда у этих ребят получается просто фантастическое быстродействие, прямо как у новейшего компьютера. Нажми на кнопку - получишь результат. Не успел послать подальше бойца, а через пять минут уже готова адекватная реакция. Нет, это уже мистика какая-то. Что они, с нечистой силой знаются? Бред, бред... Или это профсоюзные дела, которые закрутил Валиев, мне так аукаются? Тоже сомнительно..." Таня возвращалась к машине, держа под мышкой литровую бутылку водки и на ходу пряча что-то в сумочку. Юрий решил, что это сигареты, хотя издалека коробка показалась ему чересчур пестрой. "Цианистый калий, - весело подумал он. - В оригинальной упаковке и с сертификатом качества". Сложенный зонт торчал у Тани под мышкой - не там же, где и бутылка, а с другой стороны, - и лишь теперь Юрий заметил, что дождь прекратился. Копающаяся на ходу в сумочке, с бутылкой и зонтом Таня имела какой-то очень простецкий, почти домашний, взъерошенный и растрепанный вид, и Юрий подумал, что для полноты картины не хватает только авоськи с продуктами и коляски с младенцем. Когда Таня втиснулась в предупредительно распахнутую им дверцу, Юрий поделился с ней своим впечатлением. Ему показалось, что Таня едва заметно вздрогнула. - Нет уж, - сухо сказала она. - Дети - это не для меня. - Почему? - удивился Юрий. - По кочану, - отрезала Таня. - Поехали. Юрий пожал плечами и запустил двигатель. Болван, сказал он себе. Что ты лезешь человеку в душу? Это её дело. Захочет - расскажет, а не захочет - значит, так надо. - Извини, - сказал он, выводя машину во второй ряд и переключая скорость. - Язык мой - враг мой. Хочешь, я его откушу? - И что останется? - спросила Таня. - Здоровенный кусок мяса.., с принципами, которых ни один нормальный человек не понимает. Сейчас ты можешь хотя бы словами объяснить, чего ты хочешь, а что будет, если ты лишишься языка? - Изложу свои принципы на бумаге, напишу плакат и буду носить его на шее. Кроме того, будь у меня хоть три языка, я не смог бы объяснить, чего я хочу. Вот ты - ты можешь объяснить, чего ты хочешь? - Когда-то я думала, что могу, - задумчиво ответила Таня, и лицо её снова потемнело, словно на него набежала туча. - А теперь... Не знаю. Юрий услышал негромкий треск и, повернув голову, увидел, что Таня уже свинтила с бутылки алюминиевый колпачок. - Примешь? - спросила она, вопросительно наклонив горлышко в его сторону. - Потерплю до дома, - сдержанно ответил Юрий. - Как знаешь, - сказала Таня. - А я глотну. Дерьмовая у тебя печка. Все равно в машине холод собачий. Она запрокинула бутылку, которая казалась в её тонкой руке особенно огромной, и мастерски отхлебнула из горлышка. Юрий снова покосился на бутылку и мысленно присвистнул: на глаз в бутылке убавилось граммов пятьдесят, а то и больше. - Если ты будешь продолжать в таком темпе, я привезу домой бесчувственное тело, - предупредил он. - Врешь, Инкассатор, - возразила Таня. - Ничего подобного. В этом плане тебя ожидает бо-о-оль-шой сюрприз. Если бы я собиралась напиться, я купила бы две такие бутылки, а может быть, даже три. Но напиваться я не намерена. - Она немного помолчала, а потом со вздохом добавила: - Видел бы мой спонсор, чем я сейчас занимаюсь! - Спонсор? - переспросил Юрий. "Ну да, - мысленно сказал он себе, - а ты думал, она на стройке вкалывает, чтобы загладить свою вину перед обществом?" - А кто он, твой спонсор? - Никто, - равнодушно ответила Таня. - Обыкновенный жирный козел со свинскими замашками. Забудь о нем, он тебе неинтересен. И потом, он скоро умрет. - Рак? - спросил Юрий, чтобы не молчать. Таня мрачно усмехнулась. Наедине с этим человеком ей почему-то не хотелось притворяться, и улыбка вышла такой, какой она бывала, когда Таню никто не мог видеть: холодной, жесткой и насмешливой. - Рак или не рак - какая разница? Я же сказала: не думай о нем. Она сделала ещё один глоток из бутылки, на этот раз совсем маленький, и решительно завинтила пробку. В её пальцах опять словно по волшебству возникла сигарета. Мгновением позже у неё в кулаке расцвел оранжевый огонек зажигалки. - Расскажи, как живешь, - попросила она. - Живу - хлеб жую, - пробормотал Юрий. - Что рассказывать? Сама все видишь. - Да уж вижу. Худой какой-то стал, под глазами крути. Ты, часом, не ширяешься? - Курю много, - буркнул Юрий первое, что пришло в голову. "Что я делаю? - думал он в это время. - Куда я её везу и чем мы там станем заниматься? Я же медведь, бирюк, а она - как жар-птица. Как там говорят всякие умники из теперешних? Настоящий бриллиант нуждается в золотой оправе. И ещё - красота требует жертв. А у меня даже закусить нечем..." - Слушай, - спохватился он, - у меня же дома закусить нечем. Есть тарелка квашеной капусты - купил вчера у одной бабки на рынке. А больше, увы... - Эх ты, хозяин, - Таня улыбнулась. - Не переживай. Если бы я проголодалась, позвала бы тебя в кабак. Я к тебе не за этим еду. - А зачем? - Ты опять за свое? Учти, Инкассатор, любая нормальная баба на моем месте за такой вопрос засветила бы тебе по физиономии, и больше ты бы её не увидел. - Любая нормальная? А ты, выходит, не вполне нормальная? - Я не вполне любая, - сказала Таня. Таня замолчала, время от времени поднося к губам сигарету, на кончике которой рос длинный столбик белого пепла. Ей вдруг вспомнилось детство. Одноклассники в её провинциальном городке, сидя вечером у разожженного гденибудь на окраине городской свалки костра, пускали по кругу дешевую сигарету - одну на всех. Курили "на фофан" - тот, кто первым ронял пепел с сигареты, под общий хохот подвергался экзекуции. Кто-нибудь крепко прижимал к голове неудачника ладонь и, сильно оттянув назад средний палец, звонко щелкал им по лбу жертвы, после чего процесс хождения сигареты по кругу возобновлялся. Сейчас Таня загадала: если она сумеет докурить сигарету до конца, не уронив пепел, все будет хорошо. Она сама не представляла, что значит "хорошо" и как это самое "хорошо" соотносится с её болезнью. В её положении ничего хорошего просто не могло быть. "Сумасшедшая, - думала она, - что ты творишь? Ты и так по уши в грязи, но если ты сделаешь эту последнюю подлость, прощения тебе не будет - ни на этом свете, ни в особенности на том. Если сказать ему правду, он выскочит через лобовое стекло и умчится вперед быстрее своей "Победы". Или даже проще: остановит машину и вытолкнет тебя из салона. Ботинком, поскольку трогать руками заразную, скорее всего, побоится. Глупее того, что я собираюсь сделать, просто ничего не придумаешь. А промолчать - значит, подвергнуть его смертельному риску. Стопроцентной защиты не существует, так что..." Она едва заметно покивала головой в ответ на собственные мысли, держа сигарету вертикально, чтобы не уронить пепел. Умнее всего будет просто уйти, не доводя дело до последней черты. Прямо сейчас попросить его остановить машину и исчезнуть. Но до чего же не хочется!.. Таня вдруг поняла, что безумно устала от своей одинокой и безнадежной войны со всем миром. Даже самому умелому и неуязвимому бойцу время от времени требуется отдых. Хотя бы короткая передышка, один-единственный вечерок... Выпить водки, закусить квашеной капустой пополам с табачным дымом, поговорить с живым человеком, который приятен тебе и которому приятна ты... И который, напомнила она себе, не полезет к тебе под юбку до тех пор, пока ты не дашь понять, что не против. Скажи такому "нет", и он сразу отступит - без обид и новых поползновений. "Черта с два я упущу такой шанс, - подумала Таня. - Нечестно, конечно, сначала обнадеживать парня, а потом бросать, но он мальчик сильный, как-нибудь выдержит". Юрий покосился на неё и увидел торчащую вертикально сигарету с длинным, сантиметров семи или восьми в длину, кривым столбиком пепла на кончике. Фактически она сгорела почти вся, осталось сантиметра три, не больше. Юрий когда-то тоже играл в эту игру. Он усмехнулся и спросил: - Развлекаешься? Смотри, испачкаешь плащ. - Черт с ним, - ответила Таня и, осторожно поднеся сигарету к губам, сделала длинную затяжку. - Вот мы и дома, - с преувеличенным энтузиазмом сообщил Юрий и поставил рычаг переключения передач в нейтральное положение. Машина, быстро теряя скорость, покатилась по асфальтовой дорожке и остановилась точно напротив подъезда, напоследок угодив колесом в неглубокую выбоину. - О, - сказал Юрий, глядя на рассыпавшийся по прикрытым полой плаща Таниным коленям серый пепел, - тебе щелбан. - Фофан, - поправила его Таня. - У нас говорили не "щелбан", а "фофан". Она без посторонней помощи открыла заедающую дверцу и выбросила окурок в лужу. Ей хотелось плакать.

* * *
Таня расплела скрещенные и вытянутые далеко вперед ноги, подобрала их под себя и села прямо. - Ну, - сказала она, - мне, пожалуй, пора. - Спонсор заждался? - спросил Юрий. Таня вскинула на него глаза, готовясь к отпору, но в его голосе не было ни упрека, ни насмешки - только спокойный, доброжелательный интерес и, пожалуй, немного сожаления. "Он что, импотент? - подумала Таня. - Черта с два он импотент. Что я, не вижу, как у него глазки горят? Да и не только глазки... Ну и выдержка у этого парня. Настоящий мужик. А я, дура, думала, что таких уже ни одна фабрика не выпускает". - Я же просила, - сказала она, - забудь про спонсора. Просто мне пора. Водку мы выпили, капусту твою съели, даже чаю попили. Тебе завтра рано вставать. Я и так у тебя полдня украла, ты из-за меня на бобах остался... Спасибо тебе, Инкассатор. Сто лет я так не отдыхала. - Так отдохни еще, - предложил Юрий. Голос его звучал по-прежнему спокойно, но, когда Таня попыталась заглянуть ему в глаза, он поспешно отвел взгляд и принялся с повышенным вниманием изучать простенький рисунок выгоревших обоев, которым была оклеена комната. "Что ж ты меня так мучаешь-то, дружочек?" - с чувством, близким к отчаянию, подумала Таня. Ей ещё никогда и ничего не хотелось так, как хотелось сейчас остаться в этой убогой однокомнатной "хрущобе", но оставаться нельзя - она боялась, что не справится с собой. Кроме того, если бы она осталась, хозяин бы имел полное моральное право расценить это как недвусмысленное приглашение к более активным действиям. "Как маленькая, - подумала она. - Хочу, но не могу. С ума сойти можно". - Что ты хочешь этим сказать? - тщательно маскируя боль мягкой насмешкой, спросила она. - Только то, что сказал, - ответил Юрий, по-прежнему избегая смотреть ей в глаза. - Если тебе здесь хорошо, оставайся сколько хочешь. Если честно, то я тоже очень давно не проводил время так.., черт, и слова ведь не подберу.., так приятно, в общем. Таня стиснула зубы. "Уж лучше бы он меня паяльником жег, - подумала она. - Это же просто невозможно вытерпеть! Вот как заору сейчас..." - Хорошо, - сказала она. - Допустим, я останусь. И каким именно образом мы с тобой станем приятно проводить время? Это был прямой вопрос, который требовал не менее прямого ответа. Взгляд Юрия заметался по комнате, но ничего, что могло бы подсказать ему нужные слова, здесь не было. Таня с легкой полуулыбкой наблюдала за его мучениями. Вот он посмотрел на древнюю радиолу, бросил мимолетный взгляд на черно-белый телевизор в обшарпанном полированном корпусе, скользнул им по продавленной диван-кровати и сразу же поспешно отвел глаза... - Телевизор смотреть? - безжалостно добивала его Таня. - Пластинки крутить? Что у тебя есть? София Ротару, наверное, ранняя Пугачева... Есть у тебя её пластинка "Зеркало души"? Наверняка есть, в то время она у всех была, за исключением разве что каких-нибудь хиппи и панков. Ты же не был панком, Инкассатор? Наверняка не был, иначе не вырос бы таким здоровенным и застенчивым. Юрий размашисто взъерошил пятерней свои подстриженные ежиком волосы и неловко рассмеялся. - Действительно, - сказал он, - заняться нечем. Совсем я растерялся... Таня сделала шаг в сторону дверей, и только она знала, каким тяжелым был этот шаг. Она чувствовала себя иголкой, которая вдруг решила попытаться преодолеть неодолимую силу, притягивающую её к мощному магниту. Это было невозможно и в то же время совершенно необходимо. "Вот это вечерок, - подумала она. - Масса новых впечатлений". Она и в самом деле впервые ощущала это расслабляющее чувство зависимости и несвободы, словно этот огромный нищий медведь каким-то образом околдовал её, взяв в плен не тело, а душу. Как ни странно, это чувство не казалось ей унизительным. Наоборот, оно доставляло удовольствие. - Постой, - сказал Юрий, заметив её маневр, - погоди... Я... Послушай, мне действительно нечего тебе предложить, я не умею ухаживать и вообще гол как сокол, но... Прости, но мне показалось, что тебе самой хочется остаться.. Правда, я никак не могу взять в толк, откуда у тебя такое желание. - Он немного помолчал, пыхтя и отдуваясь, словно только что бегом втащил рояль на пятый этаж, снова взъерошил волосы и закончил: - Извини, я тут наплел черт знает чего... Не обращай внимания, пожалуйста. Говорить я не мастер. Если тебе нужно идти, не обращай на меня внимания. Главное, не обижайся. Поверь, если я тебя как-то задел, то не со зла. Ты же сама говорила: я - дурак... - Да, - сказала Таня. - Это уж точно! Она снова обвела взглядом комнату. Старенькое кресло напротив телевизора, придвинутый вплотную к окну шаткий столкнига, фотографии на стене. В самом центре - портрет пожилой женщины со строгим лицом, а под ним - групповой снимок: компания молодых людей в камуфляже, при автоматах и прочих военных причиндалах, сидящих на броне какой-то боевой машины, тоже разрисованной пестрыми камуфляжными разводами. Лица у всех серьезные и заметно осунувшиеся, лишь один - видимо, записной весельчак, - напоказ скалит зубы. И Инкассатор тоже здесь, его квадратный подбородок ни с чем не спутаешь, хотя на снимке он и покрыт недельной щетиной, почти бородой... - Так вот ты какой, северный олень, - задумчиво пробормотала Таня, подходя поближе к стене с фотографиями и злясь на себя за то, что тянула время. - Случайный снимок, - словно оправдываясь, ответил Юрий. - Был там проездом, ну и не удержался, влез в объектив. Глупо, конечно... Он замолчал, оборвав свою речь на полуслове. За версту было видно, что он врет, причем врет неумело и сам понятия не имеет, зачем ему это вранье. Таня прямо сказала ему об этом. - Врать-то ты не умеешь, - заметила она, разглядывая фотографии. - Впрочем, Бог тебе судья. А это, наверное, мама? Слово "мама" она произнесла мягко и просто. Юрий давно заметил, что некоторые люди стесняются самых естественных чувств. Когда он учился в школе, в ходу у его одноклассников были такие заменители слова "мама", как "мать", "маманя", "мамаша", "старуха" и даже "матка". Незабвенный трепач Цыба, например, изобрел слово "махан" по аналогии с "паханом" и был очень горд собой. Юрий тоже не избежал этого поветрия, и до сих пор воспоминание об этом заставляло его морщиться, как от зубной боли. То, как Таня произнесла "мама", заставило его в очередной раз пожалеть о том, что он ничего не может предложить этой женщине. Его тянуло к ней со страшной силой, и, что было удивительнее всего, он ощущал не только физическое влечение, но и некую духовную близость. - Да, - сказал он, - это мама. А вот это отец. - Они?.. - Да, умерли. На маминых похоронах я даже не был, опоздал. А твои родители?.. - У меня нет родителей, - коротко ответила Таня. Это была ложь, но Инкассатору незачем было знать о том, как она сознательно сделала все, чтобы родители считали её умершей. Они были ещё не настолько старыми, чтобы этот удар оказался для них смертельным, и она решила, что лучше умереть для них сразу, чем день за днем причинять им горе, такое же неотвязное, как её болезнь. Возможно, это была жестокая глупость, но в ту пору Тане было семнадцать лет, и спросить совета ей было не у кого. В её воображении внезапно родилось бредовое видение: она увидела себя в домашнем халате и тапочках, сидящей в этом продавленном кресле напротив тускло мерцающего черно-белого экрана с крепеньким, как молодой боровичок, младенцем на коленях. У младенца из её видения был характерный квадратный подбородок и темные волосики. Она едва удержалась от того, чтобы тряхнуть головой. К подобным мыслям и фантазиям она не привыкла: они её просто никогда не посещали. Она терпеть не могла халаты, тапочки и черно-белые телевизоры, а что касается младенца, то говорить об этом было вообще смешно. Однако ощущение уютного, расслабляющего тепла и покоя, навеянное этим видением, проникло в душу и ни в какую не желало из неё выходить. Она поймала себя на том, что все ещё стоит посреди комнаты, глазея на продавленное кресло. Это выглядело глупо, но она почему-то была уверена, что в присутствии хозяина можно выглядеть как угодно: он поймет и не осудит. Чтобы он тебя осудил, надо сделать настоящую, большую подлость, и тогда его суд будет скор и суров. Она поняла, что находится в полушаге от того, чтобы сделать эту подлость. Презервативы, купленные вместе с уже опустевшей бутылкой водки, ждали своего часа в сумочке. Это была первая её покупка подобного рода. До сих пор она прекрасно обходилась без них. Она сама не понимала, зачем приобрела пеструю картонную коробочку с изображением томной грудастой блондинки на крышке. Неужели руки действовали по собственной инициативе, независимо от мозга, который тешил себя иллюзией неприступности? Она тряхнула головой, заставив свои роскошные волосы слегка заволноваться, и снова полезла в сумочку за сигаретой. Инкассатор вдруг шагнул вперед. Двигался он на удивление плавно и бесшумно, словно ожившая капля ртути из какого-нибудь фантастического боевика. При его габаритах подобная плавность и стремительность вызывали невольное уважение, граничащее с испугом. Наблюдая за ним в те моменты, когда он, вот как сейчас, переставал корчить из себя инфантильного чудака и становился самим собой, было легко поверить, что этот человек в одиночку перестрелял многочисленную охрану и добрался до Графа, который за долгие годы привык считать себя неуязвимым и недосягаемым. Бедный Граф! Он и умер-то, наверное, так и не успев по-настоящему испугаться... Широкая и теплая ладонь Инкассатора легла на Танину руку, державшуюся за клапан сумки. Таня попыталась высвободиться, но ладонь удерживала её кисть с мягкой, но совершенно непреодолимой силой. Другая рука Инкассатора легко, едва ощутимо коснулась её волос, прошлась сверху вниз по округлости щеки и, зарывшись в душистую темную волну прически, мягко обхватила затылок. Откинувшись на этот подголовник, Таня посмотрела в придвинувшееся совсем близко лицо Юрия. Она умела читать в мужских лицах так же легко, как в открытой книге с крупным шрифтом, и без труда разглядела в глазах Инкассатора огонек желания. Но помимо этого мерцания, всегда тлевшего в глазах всех без исключения мужчин, с которыми Тане приходилось иметь дело, там было ещё что-то. Это "что-то" обещало вещи, в которые Таня раз и навсегда перестала верить в возрасте семнадцати лет. Откуда-то снизу по всему телу разлился сухой расслабляющий жар, и Таня впервые в жизни почувствовала, что теряет голову. Крепкие пальцы Инкассатора обхватили её затылок, заранее пресекая все попытки к сопротивлению, хотя сопротивляться Таня не собиралась. Его сухие губы приблизились к её рту, на мгновение она ощутила на коже тепло его дыхания, закрыла глаза и на какое-то время словно перестала существовать. Спустя несколько минут способность контролировать себя частично вернулась, и Таня вдруг осознала, что её плащ валяется на спинке кресла, а сама она быстро и умело расстегивает рубашку Инкассатора. Когда и куда исчез грубый свитер, в котором Юрий до этого расхаживал по квартире, было совершенно непонятно. Судьба свитера Таню не интересовала. Она вдруг поняла, что именно намерена сделать в ближайшие несколько секунд, и оцепенела от ужаса. Собрав жалкие остатки своей воли, как проигравший сражение полководец собирает вокруг себя разбитую, но непобежденную гвардию, она уперлась ладонями в твердую, как стальная плита, грудь Инкассатора и изо всех сил оттолкнула его. Казавшееся прочным и несокрушимым кольцо его рук податливо разомкнулось, и Таня поспешно отскочила на шаг, с трудом переводя дыхание и поправляя растрепавшуюся прическу. Способность соображать все ещё вернулась к ней не до конца, и она действовала скорее инстинктивно, чем руководствуясь трезвым расчетом. Из её груди вырвался сухой, отрывистый, похожий на кашель смех, губы исказила пренебрежительная гримаса. - Однако, - сказала она. - А ты, я вижу, скор. Кто бы мог подумать! И где, интересно, ты научился так целоваться? В армии, что ли? Юрий тоже отступил на шаг, все ещё держа перед собой руки и явно понятия не имея, куда их теперь девать. Лицо его вдруг приняло мрачное выражение, напоминавшее обиженную гримасу ребенка, у которого ни за что ни про что отняли леденец. Тане пришлось напомнить себе, что это не ребенок, а взрослый мужчина, чтобы сохранить самообладание. Ее по-прежнему неодолимо тянуло к нему, и она делала все, чтобы ожесточиться самой или хотя бы ожесточить его. У этой связи не было будущего, и Таня твердо решила раздавить её, как давят в пепельнице тлеющий окурок сигареты. - Были учителя, - бесцветным голосом уверил её Инкассатор. - Извини, я повел себя не лучшим образом. - Да уж, - сухо согласилась Таня, поднимая брошенный на спинку кресла плащ и безуспешно пытаясь попасть в рукава. Руки тряслись, и это было плохо. Инкассатор сунулся было помогать, но она отстранилась. Это вышло у неё слишком резко, словно его прикосновения были ей противны, и он вздрогнул, как от пощечины. Впервые в жизни чувствуя себя законченной сукой, несмотря на твердое убеждение в правильности своих поступков, Таня наконец разделалась с упрямым плащом и, торопливо застегнув пуговицы, рывком затянула пояс. - Прощай, Инкассатор, - сказала она, твердо выговаривая слова. - Спасибо за хлеб-соль. Мне пора. - Черт возьми, - глухо произнес он. - Почему? Я же вижу, что ты лжешь. Ты хочешь остаться, так оставайся! - А ты самоуверенный мальчик, - насмешливо сказала она. - Быстрота и натиск, да? Извини, дружок, но всех твоих денег не хватит, чтобы оплатить час моего времени. Мне действительно жаль, но жизнь - довольно жестокая штука. Пора бы тебе привыкнуть к этой мысли. И держись от меня подальше, понял? - Чего ж тут не понять? - Юрий пожал плечами. Голос у него был усталый и равнодушный. Таня испытала горькое удовлетворение. Она сделала то, что должна была сделать, и если этот поступок не принес Инкассатору облегчения, то, по крайней мере, сохранил ему жизнь. О любви в данном случае говорить было бы действительно смешно, так что нанесенная этому большому неуклюжему зверю рана обещала в самом скором времени затянуться. Шрам, конечно, останется, но к шрамам ему не привыкать. А со своими проблемами Таня как-нибудь справится сама, без посторонней помощи. - Тебя подвезти? - спросил Юрий. - В этом городе полно такси, - сказала она, - да и метро функционирует исправно. Так что не стоит затрудняться. Будь здоров, Инкассатор. Филатов не ответил, Он сидел в кресле спиной к дверям и курил. Когда старый французский замок мягко щелкнул язычком, он даже не обернулся. Левая рука стискивала подлокотник кресла, между пальцами правой дымилась сигарета. Через некоторое время раздался громкий треск, и Юрий с тупым недоумением уставился на зажатый в кулаке оторванный подлокотник кресла. Вздохнув, он затолкал недокуренную сигарету в ощетинившийся окурками разинутый рот синей фарфоровой рыбы и отправился на поиски клея и шурупов, довольный тем, что у него появилось занятие для рук.

Глава 11

Выспаться ему так и не дали. Посреди ночи у него над головой вдруг раздался ужасный грохот и что-то гулко ударило в потолок с такой силой, что пыльные подвески на старенькой люстре заходили ходуном, издавая мелодичный перезвон. Юрий рывком сел в постели, уверенный, что в бетонный свод блиндажа угодил снаряд. Его рука слепо зашарила вокруг, нащупывая автомат, тело напряглось, готовое метнуться в угол, чтобы найти укрытие от рушащихся сверху бетонных глыб, а резкие слова команды были готовы сорваться с губ. Мгновение спустя он сообразил, что находится не в горной части Чечни, а у себя дома, и стал прислушиваться к тому, что происходило наверху. Прямо у него над головой кто-то, похоже, затеял перестановку мебели. Юрий протянул руку и взял со стола свои часы. Светящиеся стрелки показывали начало третьего. Заниматься перестановкой в такое время мог только безнадежно пьяный человек. Наверху опять что-то упало, ударив в перекрытие, как в бубен. Звук был как от падения трехстворчатого шкафа, и это служило лишним подтверждением того, что соседи сверху пьяны в стельку. За гулким ударом последовал взрыв яростной брани. Орали в несколько глоток, причем один из кричавших ругался не по-русски, а на каком-то гортанном наречии, показавшемся Юрию неприятно знакомым. Тут он проснулся окончательно и сообразил, что прямо над ним расположена восемнадцатая квартира, в которой снимает комнату вежливый чеченский бизнесмен. Судя по доносившимся сверху звукам, у квартиранта бабы Клавы начались неприятности, которых следовало ожидать. Юрий вернулся в лежачее положение и закрыл глаза. Наверху продолжали громыхать и браниться, и о том, чтобы снова заснуть, не могло быть и речи. Около двух минут Филатов лежал неподвижно, делая вид, что ничего не слышит, а потом опять рывком сел, сбросив ноги на пол. Притворяться спящим перед самим собой было глупо. Наверху, прямо у него над головой, возможно, происходило самое настоящее убийство, и теперь вопрос о том, как быть в подобной ситуации, вдруг перестал быть чисто умозрительным. - Черт бы вас всех побрал, - недовольно проворчал Юрий, натягивая джинсы. - Ну что за скоты? Он набросил на плечи рубашку, не заправляя её за пояс брюк, сунул ноги в кроссовки и остановился в нерешительности. Шум наверху внезапно стих, сменившись невнятным бормотанием. Юрию пришло в голову, что в восемнадцатой квартире вполне могла случиться обыкновенная пьяная драка. В таком случае его появление у соседей действительно выглядело бы верхом глупости. Что он скажет? "Ребята, вы мешаете мне спать"? Смешно, ей-Богу... Тем более что спать ему больше никто не мешал - ложись и спи на здоровье... Даже если наверху кого-то убивали, то убийство уже произошло, и теперь его вмешательство ничего не могло изменить. Юрий закурил и вышел в прихожую, напряженно вслушиваясь в тишину на лестничной площадке. Никто не спускался вниз по лестнице, торопливо и воровато шаркая подошвами по бетону и пыхтя под тяжестью награбленного, зато наверху, прямо над головой Юрия, снова принялись расхаживать, ступая уверенно и тяжело, скрипя рассохшимся полом и о чем-то разговаривая. Слов, конечно, было не разобрать, но тон был довольно спокойным, и Юрий решил, что инцидент исчерпан. В тот момент, когда он уже собирался вернуться в постель и уснуть, наверху опять закричали. Это был отчаянный вопль животного, и Юрий сам не заметил, как оказался на лестничной площадке. Его больше не терзали сомнения. Когда-то давно отец, всегда говоривший с Юрием как с равным, объяснил ему, что лучше чувствовать себя смешным, чем подлым. Это произошло в разгар войны, которую Юрий в одиночку вел с половиной класса. Вторая половина молчаливо наблюдала за бесконечной серией драк в полной уверенности, что Филарет окончательно свихнулся. Причиной этих военных действий был жирный очкарик с кроличьей физиономией и удивительно подходившей к его облику фамилией Ползун. Ползуна не изводил только ленивый, и Филарет был единственным человеком, который за него заступался. Ползун не вызывал у него ни малейшей симпатии. Он был похож на огромную белую личинку какого-нибудь экзотического насекомого - большой, дряблый, безответный, постоянно занятый вырезанием из палочек от мороженого крошечных ружей и пистолетов и хранивший свои поделки в круглых пластмассовых коробочках с прозрачным верхом. Это было единственное дело, к которому у него имелась видимая склонность, и подобное хобби, конечно же, не могло снискать ему ни популярности, ни уважения. В глубине души Юрий презирал Ползуна за глупость, отталкивающий внешний вид и тупую животную покорность, с которой тот сносил бесконечные издевательства. Заступаясь за него, Филарет чувствовал, что каким-то непостижимым образом становится с ним на одну доску, а это было неприятно. Даже неразлучный Цыба, всегда находивший надежное укрытие за широкими плечами Филарета, был не в состоянии понять, что заставляет Юрия мчаться через всю школу на затравленный заячий крик Ползуна и в тысячный раз ввязываться в жестокую драку. Хуже того, Юрий и сам не мог этого понять, действуя скорее рефлекторно, чем повинуясь голосу рассудка. У него была физическая потребность защищать слабого. В рыцарских романах в роли слабого обычно выступала прекрасная дама, а не трясущийся, весь в жировых складках очкарик, на которого было неприятно смотреть. В очередной раз явившись домой с фонарем под глазом и в разодранном пиджаке, он поделился своими сомнениями с отцом. Тот, как всегда, понял Юрия с полуслова и спокойно объяснил ему, что быть смешным и непонятым совсем не страшно. После этого разговора все стало просто. Отцу Юрий верил безоговорочно, и с тех пор в его душе поселилась спокойная уверенность. Инстинктивно он всегда чувствовал, что прав, но теперь он знал это наверняка. Эта уверенность в сочетании с его широкими плечами, гренадерским ростом и тяжелыми кулаками привела к тому, что Ползуна мало-помалу оставили в покое. А потом все они стали старше, начали заглядываться на девиц, и у его одноклассников появились другие способы самоутверждения. Поднимаясь по лестнице на четвертый этаж, Юрий вспомнил, что с того момента, как он в последний раз вступился за Ползуна, они не перекинулись и парой слов. Ползун был ему неинтересен, и, поскольку очкарику больше не угрожала опасность, Юрий перестал его замечать. Конечно, подумал он, прыгая через две ступеньки, есть существенная разница между безобидным очкариком и чеченцем, который занят в Москве каким-то таинственным бизнесом. Даже если его деятельность вполне легальна, у неё наверняка есть свои теневые стороны. Москва - такой город, что в ней невозможно заниматься бизнесом и при этом оставаться вне сферы внимания криминальных структур. Может быть, он тоже отказался кому-нибудь платить? Он остановился. Прямо перед ним была дверь восемнадцатой квартиры, небрежно выкрашенная облупившейся половой краской. Перед дверью лежал полосатый, совсем затертый грязными подошвами коврик, который хозяйственная баба Клава раз в два дня аккуратно выбивала во дворе. Только теперь вспомнив о квартирной хозяйке чеченца, Юрий испугался: где же старуха? Хорошо, если уехала к сестре в Тверь, а если нет? Что, если она тоже там, внутри, за этой облупившейся дверью? Тот факт, что баба Клава усерднее всех распространяла во дворе сплетни о том, что Юрка Филатов связался с бандитами и вот-вот сядет на двадцать лет, в данный момент не имел никакого значения. Юрий бросил на бетонный пол окурок, который, оказывается, все ещё дымился у него в зубах, потянулся к звонку и, передумав, легонько толкнул дверь. Незапертая дверь послушно открылась, и он осторожно перешагнул стершийся почти вровень с полом порог. В квартире больше не кричали. Откуда-то доносилось негромкое сдавленное мычание - видимо, тому, кто недавно вопил во всю глотку, заткнули рот. В прихожей спиной к Юрию стоял длинный тип в кожаной куртке, заинтересованно наблюдая за тем, что происходило в комнате. Его гладко выбритый череп маслянисто отсвечивал, отражая желтушный свет слабенькой лампочки, которая горела в пыльном пластмассовом плафоне прямо у него над головой. Длинный стоял на стреме, но то, что творилось в комнате, похоже, было слишком увлекательно, чтобы он помнил о своих обязанностях. Глядя на эту сутулую спину, обтянутую дорогой бугристой кожей, Юрий с тоской подумал о миллионах людей, которые ухитряются жить спокойно, не встревая ни в какие смертоубийственные истории. О том, что история обещает быть именно смертоубийственной, красноречиво свидетельствовал старенький тульский "наган", зажатый в опущенной вдоль тела руке бандита. Родное государство давно перестало снабжать подобным оружием даже сторожей и инкассаторов, так что в профессиональной принадлежности этого сутулого верзилы можно было не сомневаться. Юрий затаил дыхание и тенью скользнул вперед. Тело словно само собой вспомнило все, чему его научили годы тренировок и долгие месяцы войны. Увлеченный зрелищем бандит даже не обернулся, когда Филатов бесшумно возник у него за плечом. Юрий осторожно заглянул в комнату, чтобы оценить обстановку, и его передернуло от отвращения. Квартирант бабы Клавы стоял на коленях у кровати, уткнувшись лицом в развороченную постель, с которой его, судя по всему, только что бесцеремонно сдернули. Руки у него были связаны за спиной брючным ремнем, а трусы спущены до колен, так что любой желающий мог без помех обозревать его голый волосатый зад, обращенный к входной двери. Босые смуглые ноги с желтыми пятками судорожно скребли по облезлому дощатому полу. На голове у чеченца сидел ухмыляющийся бандит с хрящеватой волчьей харей рецидивиста, большую часть своей сознательной жизни проведшего за решеткой, так что вопли чеченца превращались в невнятное мычание. Еще один бандит стоял рядом, расстегивая ширинку брюк и явно готовясь приступить к делу, ради которого квартиранта бабы Клавы поставили в такую унизительную позу. По губам его блуждала гаденькая ухмылка. Юрия никто не заметил - для этого все были чересчур увлечены процессом. Бандитов было всего трое, и при иных обстоятельствах Юрию было бы наплевать на внезапность и прочую стратегию, но помимо кулаков у бандитов имелись стволы и наверняка ножи. "Черт меня сюда принес", - подумал Юрий. Отступать было некуда. Юрий сильно ударил стоявшего на стреме бандита по шее ребром ладони.

* * *
Вежливого квартиранта бабы Клавы обычно называли Умаром. Пожалуй, никто, кроме него самого да пары человек, державших в руках управление чеченской диаспорой в Москве, не знал, кличка это или его настоящее имя. Не знал этого даже участковый инспектор Костин, регулярно наносивший Умару короткие визиты в целях, как он выражался, "профилактики правонарушений". Умар во время этих визитов был неизменно вежлив, по-восточному радушен и очень щедр, так что при одном взгляде на этого прекрасно одетого восточного господина пропадала всякая охота вести "разъяснительную" работу. В самом деле, о каких правонарушениях можно говорить, имея дело с таким респектабельным, воспитанным и законопослушным гражданином? Уважительно крякнув, участковый выпивал поднесенную Умаром стопочку и, стыдливо отвернувшись, с ловкостью фокусника прятал в карман зеленую бумажку. После этого Умар обычно угощал старшего лейтенанта Костина дорогой турецкой сигаретой, которую участковый с благодарностью принимал и старательно выкуривал до самого фильтра, хотя турецкий табак ему не нравился. Старший лейтенант не считал себя взяточником: он просто благосклонно принимал дань законного уважения к своей героической профессии. Кроме того, полагал он, у такого крутого бизнесмена денег навалом, и от двадцатки в месяц он наверняка не обеднеет. Для этой породы людей привычка совать сложенные вдвое купюры в самые разные ладони, карманы и ящики столов должна быть чисто рефлекторной, а против рефлексов разве попрешь? Если бы участковый инспектор Костин знал, из чьих рук он принимает обернутую двадцатидолларовой бумажкой рюмку, он, пожалуй, бежал бы сломя голову до ближайшего телефона, откуда вызвал бы группу захвата в полном вооружении. Какими бы ни были умственные способности старшего лейтенанта, даже он сообразил бы, что постоянное проживание на вверенной ему территории главаря банды, занимающейся вымогательством, грабежом и скупкой оружия, не сулит ему лично ничего хорошего. Умар был одним из самых способных, грамотных и инициативных бригадиров в Москве. Именно в его ведении находились такие прибыльные места, как стоянки такси и авторемонтные мастерские. На то, чтобы вытеснить с занимаемых позиций людей Понтиака, потребовался почти год, но теперь бойцы Умара уверенно держали свои смуглые руки на пульсе частного извоза и автосервиса, понемногу забирая контроль над государственными автопарками. "Аллах над нами, козлы под нами", - любил повторять Умар, и ход событий неопровержимо доказывал его правоту. Разжиревшая московская братва растерянно откатывалась под напором смуглых кавказских бригад, на глазах теряя контроль над обстановкой, и не за горами было то время, когда Умар и его коллеги должны были занять подобающее им место на самой верхушке криминальной пирамиды. Когда они возьмут Москву за глотку, тем, кто явится в Ичкерию с оружием, придется туго. По ним ударят с двух сторон, и они умрут все до единого, как и положено неверным. Около недели назад вдруг произошел дикий, неслыханный случай. Один из людей Умара, посланный взять деньги у владельца небольшой авторемонтной мастерской, не вернулся в назначенный срок. Его нашли за рулем принадлежавшей ему "девятки" с револьверной пулей в голове в сотне метров от мастерской. Мастерская сгорела в ту же ночь, а её хозяин, лишившись предварительно двух пальцев на правой руке и одного на левой, сознался, что нанял одного из людей Понтиака, чтобы тот защитил его от поборов. Умар, который спокойно игнорировал установленные братвой законы и правила, но при этом знал их назубок, понимал, что так дела не делаются. Подобный вопрос должен был стать предметом разборки. Разборки Умар не боялся, но такое хладнокровное убийство можно считать объявлением войны. Война в его планы не входила, но и оставить убийцу безнаказанным Умар не мог. Хозяин мастерской, прежде чем умереть, назвал имя киллера. Меткого стрелка звали Гусем, и он действительно был одним из бойцов Понтиака. Этот безмозглый бык ездил на спортивной "БМВ", носил на шее толстенную золотую цепь, обожал при бабах поигрывать никелированным "магнумом" и использовался Понтиаком в основном для грязной и не слишком хорошо оплачиваемой работы. Похоже было на то, что хозяин мастерской каким-то образом связался с ним напрямую, а Гусь от большого ума решил разобраться с проблемой самым простым способом, даже не поставив Понтиака в известность о своих намерениях. Умар был уверен, что Понтиак, даже взявшись за это дело, обставил бы его как-нибудь по-другому. Получалось, что Гусь действовал на свой страх и риск. Подобные инициативы следовало пресекать в зародыше, и, кроме того, кровь убитого земляка взывала к отмщению. Умар был очень загруженным человеком, вынужденным порой одновременно заниматься решением множества неотложных вопросов. Именно поэтому случилось так, что в подвале одного из цехов закрытого ввиду нерентабельности подмосковного заводика по производству навесного оборудования к тракторам и самоходным машинам помимо собственной воли встретились Гусь и один из активистов зарождающегося профсоюза частных таксистов Олег Андреевич Зуев. Гусь был прикован к стене, а Зуев привязан к стулу, и оба они находились в полной и безраздельной власти Умара. Умар не испытывал по этому поводу никакой эйфории: это было нормальное положение вещей. Вершить судьбы этих псов было все равно, что воевать с ползущим по столу тараканом - легко, скучно и, по большому счету, бесполезно. Какая разница, будет таракан жить или умрет? В убийстве неверного нет греха, а извлечь из таракана пользу практически невозможно. Вот если отравить его медленно действующим ядом и выпустить на волю, к себе подобным, это может дать неплохой результат. Умар великолепно справился с этой задачей и был по праву доволен собой. Правда, ему пришлось провозиться в подвале до часу ночи, и к тому времени, когда он вернулся домой, принял душ и переоделся, ехать в казино было уже поздновато. Впрочем, это тоже было к лучшему: завтра ему предстоял трудный день, перед которым следовало получше выспаться. Сон Умара был прерван самым грубым и неожиданным образом: его ни с того ни с сего схватили за волосы и рывком сбросили на пол. Протерев глаза, он увидел двоих русских, стоявших над ним с пистолетами в руках. Еще один неверный заглядывал в комнату из прихожей. Умар никогда не считал себя правоверным мусульманином, вспоминая о вере отцов только тогда, когда нужно было обобрать или прирезать иноверца, но сейчас, глядя в глумливые лица ночных гостей, он первым делом вспомнил именно это слово: неверные. В душе его все ещё не было страха, он просто не мог воспринять этих русских быков всерьез. Ночное вторжение озлобило его, и, сидя в одних трусах на голом дощатом полу, он подумал, что джихад - не такая уж плохая вещь. Этих свиней действительно надо резать под корень вместе с женами и детьми. Как они посмели?! Сверкая черными глазами, он ещё раз посмотрел в эти лица, чтобы получше их запомнить, но разглядеть их как следует не успел: его со страшной силой ударили в лицо дорогим тупоносым ботинком, и он опрокинулся на спину, ничего не видя изза плясавших перед глазами разноцветных искр. - Ну что, чурка, оклемался? - издевательски спросил один из гостей и, снова схватив Умара за волосы, заставил его сесть. - Поговорим? - Я тебя не знаю, собака, - с трудом выговорил Умар. Разбитые губы шевелились плохо, по подбородку текло что-то теплое. - Чей ты? О чем мне с тобой разговаривать? - О Гусе, например, - ответил хрящелицый незнакомец с синими от наколок пальцами. - Его нашли час назад.., правда, не всего. Ты не в курсе, где остальное? - Э, - сказал Умар, утирая кровь с разбитых губ, - кто ты такой, чтобы мне с тобой разговаривать? Чьим голосом говоришь, пес? - Ты что, козел, сам не врубаешься? - удивился хрящелицый. - Ты че, падло, решил, что мы с тобой пришли разборки клеить? Мы учить тебя пришли, урод. Мы войны не хотим, но если твои козлы бородатые будут наших братанов мочить, мы вас от Москвы до самой вашей долбанной Ичкерии размажем, как маргарин по сковородке. - Совсем ничего не понимаю, - сказал Умар, медленно вставая с пола и садясь на кровать. У него хватало ума не держать дома огнестрельное оружие, но под подушкой всегда лежал остро отточенный пружинный нож. Умар понимал, что выглядит жалко: в одних трусах, с разбитыми в кровь губами, в окружении вооруженных, одетых в тяжелые кожаные куртки людей, в жалкой квартире с выцветшими обоями и облупившимся скрипучим полом... Это было ему на руку: бандиты заметно расслабились и даже убрали пистолеты. - Ничего не понимаю, - повторил он, старательно утрируя кавказский акцент. - Какой гусь, зачем гусь? Я гусь не кушаю, барашка люблю, понимаешь? Что ты хочешь? Деньги хочешь? Немножко деньги есть, возьми все и иди. Не знаю никакой гусь, понимаешь? - Под дурака косит, козел, - подал голос длинный сутулый тип, стоявший в прихожей. Он все ещё вертел в руках вороненый "наган", словно только и ждал случая пустить свою игрушку в ход. - Дай ему, Маныч, для прочистки мозгов. - Забей пасть, гнида! - рыкнул хрящелицый. - Ты на стреме стоишь, вот и стой. Мы тут как-нибудь без тебя разберемся. - Зачем разбираться? - жалобно спросил Умар. Его рука наконец-то скользнула под подушку. Пальцы нащупали удобную пластмассовую рукоять и теплый металл хромированной кнопки. В следующее мгновение Умар вскочил с постели, неуловимым стремительным движением выбросив вперед правую руку. Пружина звонко щелкнула, и в воздухе сверкнуло тонкое, любовно отполированное лезвие. Маныч каким-то чудом ухитрился отпрянуть, что уберегло его глотку от смертельного удара. Нож распорол толстую кожу куртки, как папиросную бумагу, прочертив по татуированной груди бандита тонкую красную полосу. - Ух, блин! - удивленно выдохнул Маныч, уклоняясь от колющего удара, направленного в живот. Он споткнулся о ножку кровати и с грохотом рухнул на пол, придавив своим телом карман, в котором лежал пистолет. Пытаясь приподняться, он получил сильный пинок босой пяткой в лицо. Это было оскорбительно и к тому же очень больно. Маныч взревел и бросился на противника. Не зря Умар ежедневно проводил по три-четыре часа в спортивном зале. Культуризм он считал пустой тратой времени, приводящей вдобавок к карикатурному искажению облика, дарованного человеку аллахом. Умар не собирался искажать свой облик - он совершенствовался в восточных единоборствах, и на протяжении следующих трех минут Маныч и два его приятеля получили неплохую возможность ознакомиться с некоторыми неизвестными им приемами и способами нанесения увечий и повреждений. Они, как и Умар, посещали спортивные залы и, как могли, поддерживали себя в форме, но проклятый мусульманин дрался, как дьявол, и все время выворачивался из рук, так что они втроем никак не могли его успокоить. Когда он, в очередной раз опрокинув хрящелицего Маныча и свалив его широкоплечего дружка, устремился к выходу из квартиры, вдруг выяснилось, что стоявший на стреме бандит даже и не думал покидать свой пост и принимать участие во всеобщем веселье. Он спокойно стоял в дверях, загораживая проход, и держал свой "наган" таким образом, что Умар мог без усилий заглянуть в дуло. Курок револьвера был взведен, и по выражению лица сутулого Умар понял, что тот просто мечтает нажать на спусковой крючок. Если он не сделал этого до сих пор, то скорее всего только потому, что стрелять ему запретили. Он ждал повода для того, чтобы нарушить запрет, и Умар понял, что ему не уйти. - Давай, - подтверждая его догадку, сказал сутулый, - топай сюда, шимпанзе. Я уже заждался. Просто шагни вперед, и все. Что тебе, трудно? Давно я никому мозги не вышибал. - Ну, Сека, ты козел, - пробормотал Маныч, с трудом поднимаясь на ноги. - Он нас мордовал, а ты, значит, в тамбуре кантовался? - Ты же деловой человек, Маныч, - ответил Сека, продолжая держать Умара под прицелом револьвера. - За базар отвечать надо. Ты сказал, что вы без меня разберетесь. Велел на стреме стоять. Чего тебе ещё надо-то? Кабы не я, улетел бы наш голубь чернозадый. А так - вот он, тепленький. Брось нож, волчина, пока я тебе его вместе с клешней не отстрелил! Умар ненадолго заколебался, решая, не прыгнуть ли ему вперед, чтобы разом покончить со всем. Ничего хорошего ему не предстояло, и быстрая смерть была бы, пожалуй, не самым плохим выходом из ситуации. Но помимо боли и позора, от которых его могла избавить смерть, существовало дело, за которое он отвечал, и, пока оставалась возможность оставаться в живых и продолжать работу, Умар не имел права самовольно оставлять свой пост. Подойдя к последней черте, легко поверить в аллаха, и неизвестно, понравится ли ему то, что Умар бросил на произвол судьбы своих братьев, испугавшись побоев. Упасть с шинвата значит изжариться, вспомнилось Умару. Он вдруг живо представил себе шинват - узкий мост, по которому души мусульман переходят в рай. Мост перекинут над пропастью, и грешник не в состоянии пройти по нему. Оступившись, он падает и кувырком летит прямо в ад, в ревущее пламя. - Псы, - с отвращением выплюнул он и разжал руку. Нож с негромким стуком упал на пол. - Чего вы хотите? - Нас послали сказать, что хозяин в Москве не ты. Ты в гостях, так что веди себя прилично, - ответил Маныч. - Москва любого нагнет. Окороти своих волков, пока мы их не окоротили. Понтиак велел передать, что не станет мочить твоих людей за Гуся. Гусь завалил твоего бойца сам, без команды, ты завалил Гуся, так что мы квиты. - Мы? - презрительно переспросил Умар. - Кто ты такой? Если Понтиак хочет говорить со мной, почему не пришел сам? Почему прислал своих шестерок? - Шестерок, говоришь? - Маныч недобро ухмыльнулся. - А ты, типа, туз, да? Понятное дело, какой у туза с шестерками может быть базар? Но это дело поправимое. Нам до тузов не подняться, но тебя опустить - раз плюнуть. Умар даже не сразу сообразил, что имеет в виду хрящелицый, а когда смысл последних слов Маныча дошел до него в полном объеме, было уже поздно. Плечистый напарник Маныча во время разговора ухитрился незаметно зайти Умару за спину, и в следующее мгновение на его затылок обрушился страшный удар. Умар повалился на пол, больно ударившись лицом. Сознания он не потерял, но окружающее воспринималось словно сквозь густой туман. Он смутно осознавал, что его подтащили к кровати и поставили на колени, связав за спиной руки. Он окончательно пришел в себя в тот момент, когда с него одним бесцеремонным рывком стащили трусы, и дико закричал, попытавшись вскочить. В его душе поселился настоящий ужас. То, что собирались сделать с ним эти грязные свиньи, было в тысячу раз хуже смерти и самых изощренных пыток. Уже наутро об изнасиловании будет знать вся Москва, и Умару останется только застрелиться. Похоже было на то, что он упал с шинвата, даже не успев умереть. Гнусно хохотнув, Маныч одним прыжком оседлал плечи Умара, вдавив его голову в разворошенную постель и заглушив вопль. - Ну, кто первый? - весело спросил он, звонко шлепнув беспомощного пленника по ягодице. - Наша Маша соскучилась по мужику! - Петушок, петушок, золотой гребешок, - проблеял из прихожей Сека и крутанул барабан револьвера. - Давай, Комар, действуй. Ты у него будешь первым мужчиной. Маныч продолжал ухмыляться, сидя на голове Умара и удерживая того в унизительной позе. Чеченец не переставая мычал и судорожно перебирал ногами, не то силясь подняться, не то просто потому, что ему не хватало воздуха. Плечистый Комар неторопливо распустил длинную "молнию" на своей кожанке и расстегнул брючный ремень. Глаза у него начали подозрительно поблескивать, на губах появилась ухмылка. Спохватившись, он вынул из-за пояса джинсов свой пистолет и переложил его в карман куртки. Сека, которому до сих пор как-то не довелось принимать участие в гомосексуальном изнасиловании, жадно наблюдал за происходящим, с некоторым удивлением чувствуя растущее возбуждение. Беспомощность жертвы, её бесполезные попытки сопротивления действовали на него как красная тряпка на быка. Он уже начал сожалеть о том, что пропустил Комара вперед, и с нетерпением дожидался своей очереди. Чертов Комар между тем не спешил. Он все ещё возился с заевшей "молнией" джинсов, словно нарочно тянул время. Сека уже открыл рот, чтобы поторопить его, но тут ему почудилось, что за спиной у него кто-то стоит. Он понятия не имел, что заставило его насторожиться. Не было ни звука, ни шороха, ни дуновения сквозняка - ничего, что могло бы послужить сигналом тревоги, но корешки волос на выбритом черепе Секи зашевелились и встали дыбом, а по спине поползли мурашки. Секунду спустя смутное беспокойство превратилось в твердую уверенность, и Сека уже готов был резко обернуться, выставив перед собой револьвер, но тут на его шею обрушился страшный удар. Сека отлетел к стене, с треском ударившись о неё головой, и затих на полу, раскинувшись поперек узенькой прихожей.

Глава 12

Зуев открыл глаза и обнаружил, что сидит за рулем своего "Москвича", уронив голову на грудь и сложив на животе руки. Шея у него затекла от неудобной позы, и, когда Олег Андреевич с трудом поднял голову, ему показалось, что шейные позвонки захрустели, как сухой хворост, а сухожилия издали протестующий скрип. "Смазать, - ни к селу ни к городу подумал он. - Нужно смазать, пока совсем не заржавело..." Он бессознательным жестом поправил съехавшие на сторону очки и повел затекшими плечами, мало-помалу приходя в себя. Его состояние напоминало жестокое похмелье, вот только привкуса алкоголя во рту почему-то не ощущалось. Голова раскалывалась, гортань пересохла, и каждая клеточка тела тупо ныла, словно он всю ночь разгружал вагоны со щебнем, как в золотые студенческие времена. За окном машины стояли серенькие октябрьские сумерки, в салоне было холодно и сыро, а запотевшее лобовое стекло снаружи сплошь покрылось капельками дождя. Несколько минут Зуев сидел неподвижно, тупо глядя в забрызганное дождем боковое окошко и пытаясь сообразить, утро сейчас или вечер. Часы на приборной панели показывали начало девятого, и через некоторое время до него дошло, что во второй половине октября темнеет рано, что-то около пяти, и, значит, сейчас не вечер, а дождливое пасмурное утро. Олег Андреевич озадаченно потер ладонью шершавую от проступившей щетины щеку. У него не было ни малейшего представления о том, где он провел ночь и большую часть предыдущего дня. Воспоминания об этом промежутке времени каким-то образом начисто испарились, оставив после себя лишь мутный неприятный осадок. По неизвестной причине Зуеву совсем не хотелось выяснять, чем он занимался на протяжении целых суток, полностью выпавших из его памяти. Налетевший откуда-то ветер осыпал машину целым водопадом желтых березовых листьев. Несколько золотистых кругляшей прилипло к мокрому лобовому стеклу, и, глядя на них, Зуев наконец осознал, что его машина почему-то стоит на едва заметной среди жухлой осенней травы лесной дороге. По обеим сторонам дороги шумел смешанный лес, а на обочине метрах в пяти от машины Зуев заметил торчком вкопанное в землю полусгнившее бревно с отесанной под конус верхушкой и какимито выведенными масляной краской цифрами на боку - межевой знак, обозначавший границы участков. Это был не парк, а именно лес, что автоматически рождало кучу новых вопросов, искать ответы на которые у Олега Андреевича не было ни малейшего желания. "А отвечать придется, - с неудовольствием подумал он. - Жена, наверное, совсем с ума сошла, все больницы обзвонила, все морги, милицию на ноги подняла... Она мне устроит допрос с пристрастием, это уж как пить дать. Повод-то какой! Пропал на целые сутки, дома не ночевал, и ни слуху ни духу! Что же со мной было-то? Неужели обчистили? Тогда почему машину не забрали? Странно как-то..." Он вдруг почувствовал, что его вот-вот вырвет, и, поспешно распахнув дверцу, свесил голову вниз. Его тут же вывернуло наизнанку, но на землю стекла только тонкая струйка желудочного сока - Олег Андреевич ничего не ел на протяжении суток, и его протестующему желудку было нечего извергнуть наружу. Несмотря на это, голода Зуев не ощущал. Одна мысль о еде вызвала у него новый приступ тошноты, и он с минуту висел в неудобной позе, придерживаясь за дверную ручку и чувствуя, как редкие капли дождя приятно холодят шею. "Точно, ограбили, - подумал он, возвращаясь в нормальное положение и со стуком захлопывая дверцу. - Отравили чем-то и вытащили бабки..." Непослушной рукой он залез во внутренний карман куртки и нащупал бумажник. Ему снова подумалось, что грабители были какие-то странные. С их точки зрения было бы гораздо проще отобрать у него бумажник, часы и выкинуть его из машины на полном ходу. Вместо этого они оставили при нем и часы, и бумажник, и автомобиль. К его удивлению, бумажник не был пустым. Помимо мелочи, которую он успел заработать за вчерашнее утро, там обнаружилось пять стодолларовых купюр - новеньких, недавно отпечатанных, хрустящих, как накрахмаленные простыни. Вид денег почему-то совсем не обрадовал Олега Андреевича - напротив, в напыщенно поджатых губах президента Франклина ему чудились холодная насмешка и скрытая угроза, а шелест новеньких купюр напоминал шипение змеи. С другой стороны, он испытал некоторое облегчение. По крайней мере, пятьсот долларов существенно упростят объяснение с супругой. Можно будет рассказать ей жуткую историю о том, как он весь день и всю ночь катал по окрестностям бандитов, которые в конце концов расплатились с ним по-королевски щедро и отпустили восвояси. Деньги помогут жене успокоиться и поверить в эту байку, в которой, в принципе, не было ничего невозможного. Почему бы и нет? А может, так оно и было? Олег Андреевич вздохнул. Что-то подсказывало ему, что все не так просто, но память упорно отказывалась оживлять подробности минувших суток. Зуев затолкал бумажник на место и зачем-то провел дрожащими ладонями вдоль тела. Правая ладонь нащупала в боковом кармане куртки что-то твердое, угловатое, и Олег Андреевич испуганно замер. Что это может быть? Существовал один-единственный способ ответить на этот вопрос, и Олег Андреевич после недолгих колебаний воспользовался им. Его ладонь осторожно, словно опасаясь укуса, скользнула в карман. Пальцы сомкнулись на холодной рубчатой рукояти, и Олег Андреевич понял, что у него в кармане, ещё раньше, чем его взгляд уперся в вороненое железо пистолета. Вытравленные на стали готические буквы складывались в смутно знакомое слово. "Вальтер", - прочел Зуев и тихонько застонал. Ему вдруг вспомнилась "Бриллиантовая рука": жена тычет в нос полумертвому с похмелья мужу пачку денег и пистолет. "Откуда?" - "Оттуда". Н-да... Память вдруг проснулась, ожила и принялась со скоростью взбесившегося диапроектора выбрасывать на поверхность сознания картинки минувших суток - одну омерзительнее другой. В течение нескольких секунд Зуев вспомнил все до мельчайших подробностей: своего странного пассажира, укол в шею, распятого на стене, изрезанного, окровавленного, дико кричащего человека, свой ужас и голос своего пассажира, раз за разом повторяющий: "Ты - пес. Ты - раб... Обещание, данное неверному, ничего не стоит... Ты - раб. Убьешь Валиева - получишь много денег..." Ужас вернулся, вцепившись в сердце ледяными когтями. Олег Андреевич понимал, что теперь с этим страхом ему предстоит жить до самой смерти. Убить Валиева было просто немыслимо. Обещание, данное неверному.., ну и так далее. Мозг Зуева лихорадочно метался в поисках выхода, которого не было. Обратиться в милицию? Что ж, возможно, это на какое-то время оттянет неизбежный конец, но время отсрочки будет исчисляться днями, а может быть, и минутами. Разве не говорил сам Валиев, что милиция давно опустила руки перед нашествием кавказских бригад? И потом, кто ему поверит? Вот деньги, а вот пистолет, и неизвестно, сколько трупов уже числится за этим стволом. Кое-кто может безумно обрадоваться возможности повесить все эти трупы на шею Олега Андреевича. Выход был один - бежать. Бежать прочь из Москвы, скрыться, исчезнуть... Зуев поморщился. Легко сказать - бежать. Бросить квартиру просто, сложнее её потом найти. Жена и слушать его не захочет, не говоря уже о детях. В угрозу собственной жизни она поверит только тогда, когда будет уже поздно. "Ну и черт с ней, - с внезапным ожесточением подумал Зуев. - Черт с ними со всеми. Посмотрим, как они проживут без меня - никчемного, бесполезного и нищего. Пусть поищут себе другого кормильца, раз я их не устраиваю. Вот заведу сейчас машину и рвану куда глаза глядят. Жене позвоню откуда-нибудь - скажу, чтобы не искала и ни в коем случае не обращалась в милицию. Потом, когда все как-нибудь утрясется, можно будет вернуться. А можно и не возвращаться. Чего я там не видал? А чеченцы найдут себе кого-нибудь другого. Пистолет выброшу в первую же речку... Семье они ничего не сделают - какой смысл, если меня нет?" Он зашарил по карманам в поисках сигареты. В левом кармане куртки лежало ещё что-то, чего раньше там не было. Поначалу несведущий в устройстве стрелкового оружия Зуев решил, что это запасная обойма к пистолету, но в кармане оказалась трубка сотового телефона. Олег Андреевич тупо уставился на нее, думая о том, что сейчас, с пистолетом в одной руке и трубкой мобильника в другой, он должен выглядеть как карикатура на "нового русского". Доллары, оружие, телефон - все это начинало смахивать на бред, но Зуев знал, что никаким бредом тут, увы, даже не пахнет. Словно в подтверждение его мрачных мыслей, телефон вдруг ожил, издав мелодичную трель. После второго звонка Зуев нажал кнопку соединения и с огромной неохотой поднес трубку к уху. Он звал, кто звонит. - Не вздумай хитрить, пес, - без предисловий сказал незнакомый голос с сильным кавказским акцентом. - Если через два часа твой приятель не перестанет дышать, мы возьмем твою дочь. Ты сам знаешь, что мы с ней сделаем. Потом - твой сын, твоя жена и ты сам. - Да пошел ты! - собрав остатки мужества, сказал Олег Андреевич. - Забирай кого хочешь, мне плевать. Меня нет в городе и уже не будет. Я уезжаю, понял? Я сейчас на трассе, и хрен вы меня найдете, бараны. - Дурак, - ответил голос, и прозвучавшее в нем презрение было убедительнее любых речей. - Я же сказал: не вздумай хитрить. Оглянись! Олег Андреевич резко обернулся. Сквозь запотевшее заднее стекло ничего не было видно, и ему пришлось распахнуть дверцу и выйти из машины. Позади, метрах в двадцати, у самого поворота дороги, стоял большой темносиний джип. Передняя дверь джипа была открыта, и рядом с машиной Зуев разглядел фигуру в кожанке. Фигура подняла руку, демонстрируя зажатую в ней трубку мобильника. - Сволочи, - прошептал Олег Андреевич и вдруг вскинул все ещё зажатый в правой руке пистолет. Курок сухо щелкнул, и больше ничего не произошло. Стоявший рядом с джипом чеченец снова помахал телефоном и поднес трубку к уху. Олег Андреевич медленно поднял свою. Ему показалось, что она весит не меньше пуда. - Обойма в бардачке, - сказал чеченец. - Там два патрона. Один для Валиева, а второй на всякий случай. Вдруг ты с первого раза не попадешь? Всего два, понял? Береги их. Будешь стрелять в нас - придется душить своего приятеля голыми руками. У тебя два патрона и два часа, не забудь. В трубке раздались короткие гудки. Олег Андреевич увидел, как чеченец сел в машину. Джип завелся, рыкнул двигателем и, объехав "Москвич" Зуева, скрылся за поворотом. Олег Андреевич проводил его взглядом, все ещё держа телефонную трубку возле уха. Когда рокот двигателя затих в отдалении, он разжал пальцы, и пластмассовая трубка с негромким глухим стуком упала на землю. Зуев снова сел за руль, отыскал в бардачке обойму и со второй попытки сумел загнать её в рукоять пистолета. Он чувствовал себя опустошенным, как кувшин, из которого наконец вылили прокисшее молоко. Страх ушел, испарился, и Олег Андреевич вдруг понял, что ему все равно. Он перешагнул черту, за которой инстинкт самосохранения имел какое-то значение. Зуев запустил остывший за ночь двигатель и откинулся на спинку сиденья, давая машине прогреться. Он думал о Валиеве. О Валиеве, который втравил его в этот ужас, а сам остался в стороне. Сейчас он уже наверняка выехал на работу и подвозит очередного пассажира, а может быть, снова пудрит кому-нибудь мозги своими профсоюзными бреднями. У него широкие плечи и твердый подбородок, он ничего не боится, и все, что ему угрожает, - это быстрая и безболезненная смерть. Если его не застрелит Олег Андреевич Зуев, это непременно сделает ктонибудь другой. Для Валиева это ничего не изменит, зато для Зуева будет иметь решающее значение. Теперь ему стало ясно, что идея создания профсоюза была не только губительной, но и бредовой от начала до конца. Каждый за себя, один Бог за всех - именно так обстояли дела в этом печальном мире, и Олег Андреевич больше не чувствовал в себе желания идти наперекор законам природы. Он хотел только одного: чтобы его оставили в покое. А Валиев... Что ж, разве не Валиев был виновником всех несчастий Олега Андреевича? Будет только логично, если он получит по заслугам. Что с того, что у Валиева семья? У Зуева тоже семья, и если он должен был о ком-то заботиться, то в первую очередь о ней, а не о близких какого-то Валиева, которых он даже никогда не видел. Он включил передачу и медленно выехал из леса на шоссе. Темно-синий джип ждал его у поворота и, когда Олег Андреевич проехал мимо, открыто пристроился к нему сзади. Зуев бросил в его сторону беглый взгляд и сразу же забыл о нем, занятый собственными мыслями. Он проехал мимо поста ГИБДД, даже не позаботившись спрятать лежавший на соседнем сиденье заряженный пистолет. Его не остановили, и он горько улыбнулся, ведя машину в сторону Центра: его последняя попытка уклониться от неизбежного конца рухнула, оставшись никем не замеченной. Он припарковался у Белорусского вокзала и, быстро поискав глазами, без труда нашел машину Валиева. Все шло как по-писаному, и на секунду он даже поверил, что у этой истории может быть хороший конец. Он вышел из машины и неторопливо зашагал в сторону перрона, до боли в суставах сжимая рукоять лежавшего в кармане пистолета. До перрона он так и не добрался. В дверях ему встретился Валиев, нагруженный двумя чемоданами, за которым вышагивала расфуфыренная дама баскетбольного роста. Она недовольно нахмурила выщипанные в ниточку брови, когда Валиев, увидев приятеля, поставил чемоданы На землю, но промолчала. - Здорово, Андреич! - воскликнул Валиев, протягивая руку для пожатия. - Куда это ты запропастился? Мне твоя жена раз пять звонила. Загулял, что ли? Он все ещё держал на весу протянутую руку. Зуев с трудом расцепил прикипевшие к рукоятке пистолета пальцы, вынул руку из кармана и пожал ладонь Валиева. - Долгая история, - бесцветным голосом ответил он. - А, - Валиев понимающе кивнул и подхватил чемоданы. - Ладно, при случае расскажешь. Пока! - Пока, - пробормотал Зуев. Он пропустил Валиева мимо себя, вынул из кармана пистолет и выстрелил, почти не целясь. Пистолет звонко бабахнул, больно ударив его по руке между большим и указательным пальцами. В аккуратно подстриженном затылке Валиева вдруг возникло черное отверстие, из которого мгновением позже толчком выплеснулась не правдоподобно красная кровь. Валиев повалился как подкошенный, продолжая сжимать ручки чемоданов. Его пассажирка шарахнулась в сторону, вопя, как теплоходная сирена. Люди бросились врассыпную, кто-то дико закричал. - Не двигаться! - услышал Зуев. - Брось оружие! Милиция! Зуев огляделся. Со всех сторон к нему бежали люди в мундирах мышиного цвета. Лица у чих были испуганные и одновременно ожесточенные, в руках поблескивали пистолеты, Олег Андреевич поднял "вальтер", вставил в рот ствол, скривившись от вкуса машинного масла, изо всех сил зажмурился и нажал на спусковой крючок.

* * *
Юрий долго чиркал зажигалкой, прежде чем сумел добыть огонь. Раскурив сигарету, он энергично встряхнул зажигалку и; поднеся её к окну, посмотрел на свет. Газа в прозрачном корпусе оставалось ещё примерно на треть, и кремень исправно сыпал искрами, но в последние два-три дня зажигалка почему-то упорно не срабатывала. "Засорилась, что ли", - с неудовольствием подумал Юрий и засунул капризную зажигалку в карман. Двигать рукой было больновато, и, бросив мимолетный взгляд на кисть, он увидел подсыхающие ссадины на пальцах. "Теряю квалификацию, - подумал он, разглядывая сбой припухший, ободранный кулак. - Что за моду взял: как дам кому-нибудь по сусалам, так непременно кулак разобью... Но дал я им классно. Непонятно только, стоило ли". Он усмехнулся, затягиваясь сигаретой, и стал через покрытое мелкими каплями дождя боковое стекло смотреть на вход в станцию метро, возле которого поджидал пассажира. Между делом ему подумалось, что ничего смешного в сложившейся ситуации нет и многие знакомые сочли бы его законченным психом, проведав о его ночных похождениях. "Вот тебе и профсоюз, - мысленно обратился Юрий к Валиеву. - Кто бы мог подумать, что для того, чтобы избавиться от поборов, достаточно один раз набить морды троим отморозкам, и даже не чеченским, а своим, московским, можно сказать, родным... Чудны дела твои, Господи!" Память услужливо вернула его к событиям минувшей ночи. Юрий поудобнее устроился на скрипучем сиденье, прикрыл слипающиеся глаза, и перед ним немедленно возникла тесная прихожая бабы Клавы - точная копия его собственной - и бритый затылок вооруженного обшарпанным "наганом" бандита. ...Перепрыгнув через падающее тело, он ворвался в комнату и первым делом хлопнул ладонью по клавише выключателя. Свет погас, осталась лишь тусклая лампочка в прихожей, скупо освещавшая косой прямоугольник облупившегося дощатого пола и часть стоявшей напротив двери кровати. В таком освещении голый зад квартиранта выглядел довольно странно - казалось, он светился в темноте, как ещё один осветительный прибор. Немного выше двух отсвечивающих полушарий маячило бледное лицо сидевшего верхом на чеченце бандита. Выключив свет, Юрий низко пригнулся и скользнул вдоль стены подальше от двери, уверенный, что сейчас начнется пальба. Он не ошибся. В полумраке сверкнуло бледное пламя, уши заложило от грохота, и пистолетная пуля с тупым щелчком влепилась в дверной косяк. За первым выстрелом немедленно последовал второй, потом ещё один, и горевшая в прихожей лампочка лопнула с негромким печальным треском. Тоненько зазвенело, падая на пол, стекло, и восемнадцатая квартира погрузилась в кромешную тьму, слегка разжиженную лишь отсветами горевшего во дворе одинокого фонаря. Некоторое время в квартире царила тишина, даже чеченец на кровати перестал мычать и брыкаться. Бандиты затаились, ожидая продолжения. Юрий был уверен, что они не успели его разглядеть и теперь теряются в догадках, пытаясь сообразить, что же все-таки произошло. Это была война нервов, и Филатов не сомневался в том, что сможет её выиграть. Точнее, смог бы, если бы время не работало против него. Тьма в квартире не была абсолютной. Еще немного, и глаза бандитов привыкнут к темноте, а на то, что видно глазу, очень легко навести пистолет. Юрий потихоньку двинулся вперед, стараясь не дышать и держа направление на кровать, никелированная спинка которой слегка поблескивала в темноте. Он слышал доносившееся с той стороны хриплое, испуганное дыхание. - Чего это, Маныч? - раздалось из темноты немного левее кровати. - Что за хрень? Маныч, ты где? Затаившийся на кровати Маныч хранил молчание, и Юрий без труда представил себе, какие слова рвутся сейчас с его губ. Товарищ Маныча был новичком в войне нервов и вообще, похоже, не отличался сообразительностью. Такие недостатки были непозволительной роскошью. Почти не скрываясь, Юрий сделал шаг в сторону этого нервного отморозка, увидел блик электрического света на расстегнутой "молнии" его куртки и от души врезал кулаком примерно в то место, где по его расчетам должна была находиться голова бандита. Бандит оказался немного ближе, чем думал Филатов, и удар получился слишком сильным. Коротко завопив, Комар пролетел через всю комнату, опрокинув по дороге табурет и чуть не свалив стол. Юрий услышал, как он врезался в стену и с глухим шумом свалился на пол. Маныч снова пальнул из пистолета. Юрий почувствовал на левой щеке плотное дуновение, пригнулся и нырнул вперед, под следующий выстрел, успев перехватить метнувшегося в сторону от кровати бандита. Они сцепились и покатились по полу. Тело Маныча под тяжелой кожанкой было крепким и жилистым, он отчаянно боролся, и Юрию показалось, что бандит вот-вот высвободит руку с зажатым в ней пистолетом и застрелит его в упор. Он из последних сил сдавил запястье Маныча и боднул его головой в лицо. Бандит издал сдавленный стон и выронил пистолет. Юрий сразу выпустил его руку, оттолкнул противника от себя и дважды сильно ударил кулаком в лицо. Под рукой у него что-то противно захрустело, Маныч взвыл и обмяк. - Сука! - гнусаво выкрикнул он. - Мочите этого козла, он мне нос сломал! Юрий вскочил, пнул Маныча напоследок, оборвав на полуслове его матерную тираду, и встретил вернувшегося в строй Комара сильным боковым ударом. Комар снова отправился в свой угол, не касаясь ногами пола. На этот раз его траектория пересеклась со столом под прямым углом, и старенький стол бабы Клавы с громким треском распался на составные части. В прихожей послышалась глухая возня. Глаза Юрия уже достаточно привыкли к темноте для того, чтобы он смог разглядеть Секу, стоявшего поперек прохода на четвереньках и шарившего рукой по полу в поисках револьвера. Филатов подошел к нему и безжалостно ударил ногой в живот - стрельбы уже было предостаточно. Сека повалился на бок и скорчился, обхватив живот руками. Маныч глухо постанывал, лежа на полу лицом вниз, Комар не подавал признаков жизни. Юрий рывком поставил на ноги квартиранта бабы Клавы и торопливо развязал ему руки. Тот первым делом наклонился и водворил на место болтавшиеся на щиколотках трусы. Юрий схватил висевшую на спинке стула одежду, комом сунул её в руки чеченцу и, взяв за плечо, потянул его к выходу. - Что... - начал было тот, но Юрий толчком послал его вперед, в прихожую. Чеченец споткнулся о скорчившегося на полу Секу и чуть не упал. - Тише, дурак, - сказал ему Юрий. - Давай отсюда по-быстрому, пока никого нет. Если хочешь, оставайся, а мне с ментами говорить не о чем. Чеченец моментально сообразил, что к чему, и бесшумно выскользнул в коридор. Прежде чем последовать за ним, Юрий осторожно выглянул из квартиры. Все дверные глазки были предусмотрительно залеплены пластилином, и он, удовлетворенно кивнув, поспешил вслед за своим соседом как раз вовремя, чтобы не дать тому в одних трусах выскочить на улицу. Догнав чеченца на площадке третьего этажа, Юрий затолкал его в свою квартиру, осторожно закрыл дверь и дважды повернул барабанчик замка. - Э, - негромко сказал в темноте чеченец, - это ты, сосед? - Я, я, - ответил Юрий, прислушиваясь к тишине на лестничной площадке. - Тише ты, джигит. Оденься лучше, а то простудишься. Только свет не зажигай. Позади зашуршала одежда. - Носки забыли, - огорченно сказал чеченец. - И туфли... Слушай, ты их замочил? - Надеюсь, что нет, - ответил Юрий и прошел в комнату. В это время внизу заворчал двигатель, и по потолку пробежал яркий свет фар. Юрий выглянул в окно и увидел свернувший за угол, к подъезду, милицейский "уазик". - Очень вовремя, - добавил он. - Что вовремя? - раздраженно переспросил чеченец. - Это не люди, они не должны жить на свете. Их нужно было замочить. - Сам замочишь, - рассеянно откликнулся Юрий. - Для тебя ведь это, насколько я понимаю, дело чести. Чеченец вдруг подскочил к нему сзади и с неожиданной силой ухватил за плечо. - Ты ничего не видел, понял? - яростно прошипел он. - Если скажешь хоть слово, умрешь как собака. Я тебя из-под земли достану, если кто-нибудь узнает про мой позор. - Да уймись ты, чудила, - рывком освобождая плечо, сказал Юрий. - Не видел так не видел. Тоже мне, порнозвезда. Задом своим он меня удивил... Да такого добра в любой бане навалом, и никто при этом не грозится глотку перегрызть... - Он замолчал, слушая, как по лестнице торопливо топают обутые в тяжелые сапоги ноги. Потом наверху гулко ахнула, ударившись о стену, распахнутая пинком дверь, послышались крики, топот, снова загрохотала сдвигаемая мебель. - И потом, - продолжал Юрий, - о чем я могу рассказать? Они же не успели ничего, так что ты напрасно кипятишься. Мог бы, между прочим, спасибо сказать, а то сразу - "убью, зарежу"... - Хм, - остывая, сказал чеченец. - Спасибо", У нас "спасибо" так не говорят. Спасибо - это целый отдельный разговор. Ты брат мне теперь, понимаешь? - Обалдеть можно, - искренне сказал Юрий. На лестнице снова затопали. "Больно, ментяра!.." - проныл кто-то, и Юрий понял, что ночные гости чеченского предпринимателя не успели вовремя унести ноги. - Вот послал Господь родственничка! - Что хочешь проси, - сказал чеченец. - Все сделаю, только сначала этих псов кончу. Ты правильно сказал: дело чести. Ты мою честь спас, теперь мне её отстоять надо. Что хочешь, брат? - Да какой я тебе брат? - устало сказал Юрий. В памяти снова всплыл Грозный и растерзанные, перемешанные с кирпичной крошкой тела убитых солдат. Воспоминания были слишком свежи, чтобы он мог испытывать к этому человеку симпатию. Чтобы не смотреть на своего новоявленного "брата", он принялся искать сигареты и некстати вспомнил, что они кончились накануне - последнюю он выкурил перед тем, как лечь спать, - Обидеть хочешь? - спросил чеченец, протягивая ему открытую пачку. - Больно ты мне нужен, - ответил Юрий и, поколебавшись, взял сигарету. - Нужен, - уверил его сосед, щелкая зажигалкой. - Ты ещё и сам не знаешь, как я тебе нужен. Умар долги платить умеет. Денег дам, машину новую подарю вместо твоей керосинки... Хочешь - пассажиров вози, не хочешь - сам катайся. - Угу, - затягиваясь сигаретой, промычал Юрий. У дыма был непривычный терпкий привкус и тонкий изысканный аромат. - Катайся сколько хочешь, только не забывай твоим землякам вовремя отстегивать. - Ва! - воскликнул чеченец. - О чем ты говоришь? Кому отстегивать? Никто к тебе больше не подойдет, мамой клянусь! А если подойдет, скажи, что Умар - твой брат. Увидишь, что будет. - Дырка в башке? - предположил Юрий. Он уже начинал жалеть, что опять влез не в свое дело. Главной ошибкой было то, что он притащил чеченца сюда. Пусть бы валялся на кровати с голым задом и объяснялся с ментами, как умеет. Если он действительно связан с чеченскими бригадами, выручать его не стоило. - Э, брат, пустой базар говоришь, - протянул Умар. - Опять обидеть хочешь. Только зря стараешься. Я на тебя все равно не обижусь, пока долг не верну. Слушай, - он загорелся, явно осененный новой идеей, - бросай свое такси, работай со мной! Такие дела, такие деньги! Я на тебя смотрел, думал; э, такой большой мужчина такой ерундой занимается! Знаешь, как бывает: сам большой, а душа маленькая, как у овцы, всего боится, от каждой тени прячется, как мышонок... А ты - орел. У вас таких мало. - У нас таких навалом, - сухо поправил его Юрий. - Многие, конечно, там, у вас, полегли, но ещё осталось предостаточно. - Э, - сказал Умар, - опять пустой базар! При чем тут война? Мой народ не трогай, хорошо? Я тебе дело говорю. Мужчина должен деньги иметь, иначе это не мужчина, а баран. Шашлык из него сделать, и весь разговор. Ты - мужчина. Почему денег нет? Руки есть, ноги есть, голова на месте, а денег нет. Никуда не годится. Я тебе денег дам, но на всю жизнь не хватит. Зарабатывать надо, дорогой. Деньги кругом на земле валяются, а тебе подобрать лень! Такой джигит не должен работать. Пусть вол работает, а джигит должен воевать. - Ага, - сказал Юрий, - вот это уже ближе к делу. И с кем воевать будем? - С этими шакалами, - Умар яростно кивнул в сторону двери, имея в виду, вероятнее всего, своих сексуально озабоченных гостей. - С этими псами, с трупоедами... Убьешь их пахана - станешь богатым человеком. Денег дам, нефтяную скважину дам.., все, что хочешь. Честным людям жить не дают, дышать не дают, торговать мешают... - Торговать или воровать? - Э, дорогой, зачем пустое спрашиваешь? Тебе какая разница? Деньги тебе даю, понимаешь? Ты такие деньги во сне не видел. Дружбу тебе даю. Дружба с Умаром дороже любых денег, клянусь. Пойдешь к Понтиаку, застрелишь этого жирного шакала, и можешь всю жизнь ананасы шампанским запивать. - Интересно, - сказал Юрий. - А у самого кишка, что ли, тонка? - Почему кишка? Сам подумай, как мне его достать? Его псы кавказца сразу видят, стрелять начнут. Он хитрый, как змея, никого к себе не подпускает. Ты - русский, ты до него доберешься. - Извини, - сказал Юрий и с силой ввинтил окурок в изумленно разинутый рот синей фарфоровой рыбы. - Предложение, конечно, заманчивое, но эта работенка не по мне. Если бы я хотел стать киллером, давно бы стал. И, поверь, работал бы не на тебя и не на твоих земляков. Ты уж не обижайся, но именно так обстоят дела. - Подумай, - сказал чеченец. - С ответом не тороплю, но и долго ждать не могу. Подумай, брат. Это очень большие деньги... ...Юрий вздрогнул и открыл глаза. Сигарета догорела до самого фильтра и потухла, засыпав пеплом его правое колено. В залитое дождем стекло опять постучали, и он принялся с усилием вертеть тугую ручку стеклоподъемника. Стекло со скрипом поехало вниз и, дойдя до середины, застряло. Юрий с опозданием вспомнил, что стеклоподъемник испорчен, и мысленно выругался: теперь ему предстояло не менее пятнадцати минут сражаться со стеклом, чтобы поставить его на место. Лицо, заглянувшее в открывшуюся щель, показалось Юрию смутно знакомым. Вглядевшись попристальнее, он узнал тезку царя Алексея Михайловича, с которым познакомился на кухне у Валиева. Сейчас это широкое холеное лицо было бледным, губы тряслись, а очки сидели на переносице криво, словно Алексей Михайлович только что с кем-то подрался. - Здравствуйте, - удивленно сказал Юрий. - Что стряслось? На вас лица нет. - Сейчас и на тебе не будет, - неожиданно перейдя на "ты", заявил Алексей Михайлович. - Серегу Валиева убили. Полчаса назад, на Белорусском.

Глава 13

Начало ноября выдалось дождливым. Дождь лил день за днем, то набирая силу, то превращаясь в мелкую противную морось, а временами переходя в мокрый снег, который таял, едва коснувшись земли. Потом дождь внезапно прекратился, поднялся ветер, который за ночь расчистил небо, угнав тучи куда-то за горизонт, и на город упал первый настоящий мороз. Мокрые дороги к утру превратились в сплошной каток, и уже к шести часам милицейскую сводку происшествий украсили пять аварий, две из которых закончились летальным исходом. Что же касается мелких столкновений, после которых ворчащие водители разъезжались, не вызывая милицию, то их никто не считал. Юрий вел машину, настороженно вслушиваясь в прерывистое, какое-то натужное гудение двигателя, и с грустью думал о том, что старушке "Победе" осталось совсем недолго. Он так и не успел превратить её в сверкающий лаком и хромом ретро-автомобиль, на кожаных подушках которого можно катать по городу охочих до экзотики толстосумов. Заработков едва хватало на то, чтобы поддерживать разваливающуюся машину в рабочем состоянии. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что наступающей зимы "Победа" не переживет. Зеленый сигнал светофора далеко впереди замигал и сменился желтым. Юрий начал притормаживать метров за пятьдесят, осторожными нажатиями на педаль гася скорость, но тяжелая машина, поскрипев тормозными колодками и проскользив несколько метров на заблокированных колесах, все равно выползла за стоп-линию на добрых пол-корпуса. - Гм, - осторожно сказал сидевший на заднем сиденье пассажир, а его молоденькая миловидная спутница беспокойно задвигалась, испытывая непреодолимое желание выскочить из машины и прогуляться пешком. Юрий промолчал: они были правы. Он включил первую передачу и плавно тронул машину с места, как только красный сигнал сменился желтым, но "Победа" все равно миновала перекресток последней - маневренность у неё даже в дни молодости была совсем не та, что у нынешних автомобилей. Юрий с усилием вдавил в пол тугую педаль сцепления, переключился на нейтралку, снова выжал сцепление и включил вторую передачу. Как он ни старался, древняя коробка передач издала душераздирающий скрежет, пронзительно завизжав шестернями. Юрий принялся терпеливо разгонять свой тяжелый броневик до скорости, позволяющей перейти на третью передачу. К тому моменту, как бешено скачущая стрелка спидометра добралась до отметки "40", на видневшемся впереди светофоре снова загорелся красный. - Я, конечно, извиняюсь, - снова подал голос пассажир, - но нельзя ли немного побыстрее? Так мы можем опоздать на самолет. Юрий подавил вздох. - Извините, - сказал он. - Не волнуйтесь. Старый конь борозды не портит. Вот выберемся за город, раскочегарим её как следует, и все будет в порядке. Видимо, в его голосе не было должной уверенности, потому что пассажир откашлялся и немного агрессивно переспросил: - Да? - Да, - сказал Юрий, про себя считая светофоры, оставшиеся до выезда из города. Пассажир замолчал и больше до самого Быково не проронил ни слова, выражая недовольство красноречивым молчанием. Когда на стоянке перед стеклянными дверями аэропорта он отдавал Юрию деньги, на губах его блуждала ироничная усмешка, хотя особенно потешаться было нечего: на свой рейс он успел с запасом. Эта идиотская ухмылка почему-то больше всего разозлила Юрия, хотя он понимал, что злиться следует прежде всего на себя самого: смуглолицый сосед из восемнадцатой квартиры, прежде чем в целях личной безопасности сменить адрес, вполне серьезно предлагал купить ему новую машину. Более того, Юрий не считал подобное предложение излишне щедрым: то, от чего он спас Умара, для последнего было хуже смерти, и горячая благодарность с его стороны была вполне оправданной и закономерной. Но что-то мешало Юрию поверить в искренность чувств своего должника и принять от него подарок - любой подарок, не говоря уже о машине. Ему почему-то казалось, что, взяв у вежливого чеченца ключи от машины, деньги или хотя бы бутылку коньяка, он установит между собой и Умаром некую связь, которую потом будет сложно разорвать. Он не хотел иметь с чеченцем никаких дел, тем более что сборщики податей его больше не трогали. Это означало, что бизнес Умара вовсе не так безобиден и легален, как полагал Юрий. Конечно, лучше всего было бы отказаться и от этой, с позволения сказать, "льготы", но как это сделать, Юрий понятия не имел. Трогаясь с места, он недостаточно плавно отпустил сцепление, и двигатель моментально заглох, словно только того и дожидался. Юрий чертыхнулся и принялся терзать квохчущий стартер. С третьего раза машина наконец завелась. Филатов плавно отпустил педаль сцепления и тут же что было сил ударил по тормозам, потому что дорогу ему преградила подлетевшая на бешеной скорости таксопарковская "Волга". Она встала как вкопанная, замерев в нескольких сантиметрах от бордюра. Старенькая "Победа" Филатова, скрипнув тормозными колодками, тоже остановилась, чуть не врезавшись бампером в заднее крыло "Волги". Сзади взвизгнули тормоза, коротко прошуршали покрышки, и, бросив взгляд в зеркало, Юрий увидел ещё одно такси, которое плотно подперло его с тыла, отрезав все пути к отступлению. Он совсем забыл о непрекращающихся разборках между водителями, но в данный момент ему как раз не хватало парочки воинственно настроенных таксистов, чтобы было на ком сорвать злость. Движок "Победы" радостно чихнул, машина конвульсивно содрогнулась и опять заглохла. Юрий опустил стекло слева от себя, снова позабыв об испорченном стеклоподъемнике, и выставил голову в окошко. - Какого черта?! - взревел он, с облегчением давая волю голосу. Несколько пассажиров, мерзших на остановке в ожидании автобуса, вздрогнув, повернули головы в его сторону. - А ну, убери свой драндулет, пока я прямо через него не проехал! - С-час, - издевательски ответил выбравшийся из кабины передней "Волги" таксист, разболтанной походочкой направляясь к Юрию. Филатов заметил, что правая рука у таксиста почему-то не сгибается в локте, да и ладонь он держал как-то странно - лодочкой, вывернув её пальцами назад. Он явно прятал в рукаве что-то продолговатое и, судя по всему, увесистое. "Если это не монтировка, - подумал Юрий, - то я - не я, а маршал Гречко. Ну-ну, приятель. Знал бы ты, как это кстати!.." - Сей минут, - продолжал таксист, - только галоши надену. Насквозь он проедет... Ты её сначала заведи, недотыкомка! А ну, вылазь из машины, побазарить надо! - А может, не надо? - с надеждой спросил Юрий и улыбнулся таксисту, оскорбительно обнажив десны. Он пару раз встречал этого крикуна на стоянках. Тот легко переходил от балагурства и прибауток к остервенелой ругани, все время стрелял у всех без разбора сигареты и, чуть что, норовил схватить кого-нибудь за грудки. Росточка он был средненького, телосложения вполне заурядного, но, поскольку Юрий сидел в машине, выставив голову в окошко, таксист, судя по всему, чувствовал себя большим и сильным. Несомненно, засунутая в рукав куртки монтировка прибавляла ему уверенности в себе. - Нет, ты слышал? - сказал таксист, обращаясь к своему коллеге, который тем временем подошел сзади. - Ну, скажи, Бармалей: какого хрена эта гнида надо мной издевается? Бармалей, здоровенный и сутулый, как медведь-шатун, до глаз заросший черной жесткой щетиной мужик лет сорока, недовольно сдвинул густые брови. - Погоди, Васька, не сепети. Выходи, мужик, не доводи до греха. Сказано же вам было: в Быково не соваться, нам самим здесь ловить нечего. Договорились же, кажется... - Со мной никто не договаривался, - сказал Юрий, немного сбавив тон. Этот здоровяк был ему чем-то симпатичен, хотя из двоих противников именно он, пожалуй, представлял наибольшую опасность. - Навесь ему по чавке, - кровожадно предложил Васька. - Или дай мне, я сам навешу! - Ручонку не отшиби, - предостерег его Юрий и распахнул дверцу. Бармалей немного посторонился, давая ему выбраться из машины. Когда Филатов выпрямился во весь рост, прятавший в рукаве монтировку Копылов слегка увял и даже сделал небольшой шаг назад, тут же уверив себя, что вовсе не испугался, а просто отступил. - Зря вы это затеяли, мужики, - продолжал Юрий, неторопливо закуривая и обращаясь к Бармалею. - Делить нам с вами нечего. И потом, вы же сами видели: я пассажира привез. Привез, а не забрал, чувствуете разницу? - Одна дает, другая дразнится, - встрял Копылов, - вот какая разница. Закурить не найдется? Юрий молча окинул его взглядом, высоко задрав брови, и снова повернулся к Бармалею. - Не дело это, ребята, - сказал он. - Что это вы, как урки дворовые: наша территория, ваша территория? Что же, если человек просит в Быково подбросить, я отказываться должен - мол, таксистов боюсь? Так не боюсь я вас, вы уж извините... - Он резко повернулся к Копылову, который на протяжении его речи по сантиметру выпускал из рукава монтировку, как невиданную железную змею, которую от головы до кончика хвоста свело жестокой судорогой. - Убери эту штуку, парень. У всякой палки два конца, но если ты не успокоишься, тебе перепадет обоими. - Васька, - ещё больше нахмурился Бармалей, - ты опять за свое? Мало тебе, что ли... Он оборвал себя на полуслове, как будто чуть было не сболтнул лишнего. Копылов тем не менее понял его прекрасно и принялся неловко задвигать монтировку обратно в рукав. - А что я? - обиженно спросил он. - Чего он наглеет? Дать ему разок, чтоб ногами накрылся, а то развели тут профсоюзное собрание, как эти... Смотри, Бармалей, щас он тебя начнет за профсоюз агитировать - пролетарии всех стран, соединяйтесь, и все такое прочее. - Да нужны вы мне больно, - сказал Юрий. - Хотя идея была неплохая. И вас, и нас кавказцы жмут, а мы друг другу глотки грызем. Бармалей, продолжая хмуриться, открыл было рот, но его снова перебил Копылов. - Идея! - передразнил он Юрия. - Говно это, а не идея. Заводилу-то вашего чечены урыли, вот и вся ваша идея. Ну, где ваш профсоюз? Землю парит! А ты говоришь - идея... Юрий вздохнул. Этому недоумку не следовало копаться грязными пальцами в едва затянувшейся ране, но, в конце концов, он был не виноват, что таким уродился. - Дурак ты, парень, - сказал Юрий. - Слышал звон, да не знаешь, где он. При чем тут чеченцы? Русский его застрелил, самый что ни на есть коренной москвич. Застрелил и сам застрелился. Видно, рассудок помутился... - Это у тебя рассудок помутился, - язвительно сказал Копылов, в пылу спора напрочь забывший об осторожности, - Это ты слышал звон, понял? Я-то знаю, кто к этому коренному москвичу в машину сел за сутки до того, как он своего приятеля завалил. Я сам... Он осекся и сделал странный жест рукой, словно собираясь заткнуть себе ладонью рот, но было уже поздно. - Что - ты сам? - со зловещим спокойствием переспросил Юрий. - Что? Бармалей вдруг встрепенулся и развернулся к Копылову всем корпусом. Сейчас он как никогда напоминал вставшего на дыбы бурого медведя, но Юрию было не до сравнений. Недавний нелепый случай не лез ни в какие ворота. Тишайший Зуев, ни с того ни с сего застреливший своего приятеля и единомышленника при большом стечении народа, на глазах у целого наряда милиции из девятимиллиметрового "вальтера", все эти дни не выходил у Юрия из головы. Его дикий поступок и страшная смерть не вписывались в рамки человеческой логики, казались сном, кошмаром, который может привидеться только в пьяном угаре. Но слова болтливого таксиста словно сорвали с его глаз пелену. Все логично. Зуев всегда казался Юрию слабаком, и так оно, несомненно, и было на самом деле. Чеченцы каким-то образом проведали, что он входит в ближайшее окружение Валиева, вышли на него, надавили как следует, и он сломался. Зуева растоптали, стерли в порошок, поставили в совершенно безвыходное положение, и он сделал то, чего от него добивались, а потом застрелился, потому что понял, что жить с этим, да ещё в тюрьме, все равно не сможет. И не напрасно, наверное, в обойме "вальтера" было всего два патрона... Не пять, не три и даже не один - именно два. Это было ясно как день. Неясно было другое: каким образом чеченцы вышли на Зуева. Юрию казалось, что поблизости есть кое-кто, осведомленный в этом вопросе гораздо лучше, чем он сам. - Ну? - сказал он, с наслаждением беря Копылова за грудки. - Сам расскажешь или тебе для начала что-нибудь сломать? Копылов странно, как-то по-бабьи взвизгнул, вывернулся из захвата и выдернул из рукава монтировку. - Не подходи, падло! - заверещал он. - Замочу! Урою! Не знаю ничего и знать не хочу! Бармалей, дай ему как следует, блин! Бармалей вдруг вышел из задумчивости, бесцеремонно отодвинул Юрия локтем, в два огромных шага оказался рядом с Копыловым и легко, словно играючи, вывернул у него из руки монтировку. Тяжелый стальной прут с глухим стуком упал на асфальт. - Ах ты, падаль! - прошипел Бармалей, мерно встряхивая Копылова. - Ты с кем снюхался, говноед? Ах ты, сучий потрох! Я думал, ты тогда случайно не рассчитал, а тебе жизнь человеческая - тьфу! За баксы людей продал! Говори, сука, как было дело, пока я из тебя душу не вытряс! - Бармалей, братуха, да ты что, белены объелся? - бормотал Копылов, болтаясь в заскорузлых ручищах Бармалея, как тряпичная кукла. - Да чтобы я... Да как ты... - Говори, паскуда, - продолжая трясти своего коллегу, прорычал Бармалей. - Говори, пока я не начал. Кто драку на стоянке затеял? Кто того частника до смерти монтировкой забил? - Хрен ты что докажешь, - прохрипел придушенный Копылов, перед лицом новой опасности обретший второе дыхание. - Свидетелей.., нет. - Когда я расскажу, как ты со "зверями" снюхался, свидетелей будет целый таксопарк, - пообещал Бармалей. - Не знаю, правда, доживешь ли ты после этого хотя бы до ареста. Боюсь, ментам мало что от тебя останется. Говори, гад, не доводи до греха! Юрий трясущимися руками вставил в рот новую сигарету и принялся чиркать зажигалкой. Милиции, как всегда в подобных случаях, нигде не было, а люди, входившие и выходившие через стеклянные двери аэропорта, старательно отводили взгляды. В самом деле, подумал Юрий, на что тут смотреть? Очередная дикая сцена из московской жизни, на такое все уже насмотрелись до полного отвращения. Но Бармалей-то каков! Не прибил бы он его ненароком, а то мне ничего не достанется... - Ты хоть по сторонам смотришь? - спросил вдруг Бармалей вполне нормальным голосом. При этом он ни на секунду не переставал трясти Копылова, и Юрий не сразу понял, что похожий на медведя таксист обращается к нему. - Что?.. А, да, конечно. Все тихо, можешь продолжать. Только поаккуратнее, а то подохнет он у тебя и сказать ничего не успеет. - Успеет, если поторопится, - снова переходя на звериный рык, успокоил его Бармалей. - Погоди, - сдаваясь, прохрипел Копылов. - Кончай, задушишь... Все скажу как на духу. Только ты в парке, того.., языком.., не очень. - Не боись, - рыкнул Бармалей, - мы люди грамотные, детективы читали! Ты у нас теперь сексот! Колись, Васяня, покуда тебя слушают. Считаю до трех, два уже было! Получивший свободу Копылов с трудом удержал равновесие, немного похрипел, прочищая передавленную глотку, болезненно морщась, потер горло ладонью и начал говорить.

* * *
- Мочить, - в сотый, наверное, раз произнес круглоголовый, остриженный наголо мужик с восточным разрезом черных, как спелые сливы, глаз и с силой провел крепкой смуглой ладонью по коротенькому ежику темных волос. Его называли Басурманом, и Юрий вдруг припомнил, где они встречались: это был тот самый отчаянный тип, который во время свалки в Быково намеревался перестрелять своих оппонентов из охотничьего ружья. - Другого выхода нет. Профсоюз, шмофсоюз - это все детские игры. Плевать они хотели на наши резолюции. Мы им - резолюции, бумажки с печатями, а они нам - свинцовый боб в кишки. Бармалей, нависавший над столом подобно черно-синей грозовой туче, с громким кряхтением взял бутылку, расплескал остатки водки по стаканам, посмотрел через бутылку на свет и с сожалением сунул её под стол. - На-ка вот, мочила, выпей, - проворчал он, пододвигая к Басурману стакан. - Говорят, от несварения помогает. Вот ты говоришь - мочить. Говоришь, и во рту у тебя не холодно. Если разговор у нас по делу, надо дело говорить, а ты - мочить... Языком брехать - не топором махать. В рыло, скажем, сунуть - это я могу, а чтобы насмерть... Нет, браток, тут я тебе не работник. - Товарищ прав на все сто процентов, - сказал тезка царя Алексей Михайлович Романов, нервно поправляя свои притененные очки. - Только уголовщины нам и не хватало. Хотя я, наверное, неплохо смотрелся бы с каким-нибудь "узи" поперек моего брюха - в качестве курьеза, разумеется. Убивать, помимо всего прочего, надо уметь, а я этого не умею и учиться не хочу. Он сгреб со стола свой стакан, заглянул в него, слегка поморщился, с силой выдохнул воздух и выпил залпом. - Если тебе навесили по правой щеке, подставь левую, - язвительно пробормотал Басурман. - Если у тебя изнасиловали дочь, отведи в тот же подвал жену. А если подонки застрелили твоего знакомого, попроси у них пулю для себя. Так, что ли?! Молчаливый светловолосый Гена, привычно щуря глаза, сунулся под стол, позвенел там пустыми бутылками и с приглушенным торжествующим возгласом извлек на свет ещё одну полную бутылку. - Разговоры, - не скрывая презрения, пробормотал он и с треском свинтил с горлышка бутылки алюминиевый колпачок. - Болтовня, треп... Зуев вон тоже поговорить любил, а как взяли к ногтю, мигом все красивые слова позабыл. Навалил полные штаны, и все разговоры... - Ты бы не навалил, - зло поддел его Бармалей. - Почему - не навалил? - Гена пожал плечами, разливая водку. - Навалил бы, наверное, как миленький. - Да, - теребя галстук, согласился Алексей Михайлович. - Это у нас в крови, наверное. - Что именно? - уточнил Юрий, задумчиво вертя перед лицом стакан. - Кухонный плюрализм, - ответил Романов. - Ой, вот только этого не надо! - неожиданно взъярился молчаливый Гена. - Плюрализм, консенсус... Не наелись, что ли, до сих пор? Я вам скажу, что делать, если интересуетесь. - А как же, - сказал Бармалей, - интересуемся. Только ты не ори, как в будке гласности. Михалыч не виноват, что тебе хвост оттоптали. - Сам знаю, - проворчал Гена. - Извини, Михалыч, это я не со зла. То есть со зла, конечно, да ты-то тут и вправду ни при чем... А решение простое. Козлов этих и в самом деле мочить надо, только мы для этого дела не годимся. Кое-кто, конечно, сгодился бы, - он бросил быстрый взгляд на Юрия и тут же поспешно отвел глаза, - но это капля в море. К братве надо идти. Для них же эти звери - чистое разорение. Побазарим, столкуемся, отстегнем, сколько попросят, и пускай разбираются. Для них это дело привычное, а мы вроде в стороне. Я тут знаю пару человек, могу потолковать... Юрий поставил стакан на стол и откашлялся. Все замолчали, повернув к нему головы, и он вдруг с удивлением понял, что они ждут его решения. "Какого черта? - захотелось крикнуть ему. - При чем тут я? Это не мое дело, а ваше! Если хотите знать, меня чеченцы вообще не трогают! Что вам от меня нужно?" - Это не выход, - сказал он. - С виду, казалось бы, все правильно, но это все равно не выход. И окажемся мы не в стороне, а между молотом и наковальней. Пока будет длиться эта бандитская война, нас будут обирать и те и другие. - Круто говоришь, - вставил Бармалей. - Ну, и что ты предлагаешь? - То же, что предлагал Валиев: объединиться и сообща стоять насмерть. Ни за кем не охотиться, но своих в обиду не давать. Я их знаю, они любят легкую добычу. Сунутся раз, сунутся другой и отвалят. А как все это называть - профсоюзом, цехом или конфедерацией, - один черт. - Фуфло, - коротко сказал Гена. - Эх, - сказал Бармалей. Алексей Михайлович сокрушенно покачал головой, а Басурман опять подскочил, облившись водкой и даже не заметив этого. - Валиев! - выкрикнул он. - Опять Валиев! Оставьте вы его в покое! Помер он, ясно? Завалили его, как оленя, и никто пикнуть не успел, не то что помочь! И с нами со всеми так будет - кого подстрелят, кто сам себя порешит... Генка прав. С бандитами пусть бандиты разбираются, а кого быковская братва не добьет, тому уж я сам как-нибудь пропишу из двух стволов - прямо дуплетом, чтобы кишки веером. Ты подумай, чудила, - горячо обратился он к Юрию, - они же не нас, они же друг дружку крошить станут! Пачками, наповал... - Волки от испуга скушали друг друга, - грустно сказал Юрий и выплеснул водку в рот. Говорить было не о чем. Нужно было допивать и расходиться, потому что все уже было решено. Жизнь - тяжелая штука, подумал Юрий. И, как всякая достаточно большая масса, она обладает чудовищной инерцией. Как груженый железнодорожный вагон. Довольно просто сдвинуть его с места и заставить катиться по заранее проложенным рельсам, но попробуйте-ка столкнуть его под откос, упершись плечом в борт! Навалишь полные штаны, вот и весь разговор, как сказал бы красноречивый Гена. Этот вагон уже давно катится по рельсам, барабаня колесами на стыках, и соваться под него в надежде изменить направление - верная смерть. Валиев этому не поверил, а ведь Юрий его предупреждал... Он перестал прислушиваться к разговору. За столом обсуждали детали предстоящих переговоров с быковскими бандитами. Этими деталями Юрий не интересовался. Даже то, что в компанию частных извозчиков наконец-то затесался государственный таксист по кличке Бармалей, ничего, в сущности, не меняло. Просто до них понемногу стало доходить то, о чем с самого начала твердил Валиев: все они в одной лодке, и по головам их лупят одним и тем же молотком. Валиев твердил, и Филатов твердил, и некто Зуев Олег Андреевич очень убедительно об этом толковал под водочку и Высоцкого... Во всем этом сборище не было ни капли смысла, и Юрий испытывал настоятельное желание уйти. Вот только идти ему было некуда, поскольку вся компания окопалась в его квартире - он был среди собравшихся единственным холостяком. "Чего ради я все это затеял? - с горечью думал он, глядя поверх головы сидевшего напротив Басурмана в темноту за давно не мытым оконным стеклом. - Неужели ждал, что они мне скажут, что теперь делать? Или, может быть, рассчитывал на помощь?" Он переместился с табурета в мамино кресло, сцепил руки на животе и закрыл глаза. Невысказанный упрек, что он не желает мстить за смерть товарища, носился в воздухе, как ядовитый аэрозоль, и жег глаза. Это была не правда, но Юрий не собирался ставить в известность об этом кого бы то ни было. Если сломался Зуев, может сломаться и любой другой. Гена был прав: это не всегда зависит от человека. Значит, опять придется действовать в одиночку, понял он. Там, в Грозном, он встречал таких одиночек. В основном это были офицеры спецподразделений, идеально натренированные убийцы, профессионалы до мозга костей, смертельно уставшие наблюдать, как сотнями гибнут необстрелянные мальчишки. Взяв только самое необходимое, они молча уходили в ночь и так же молча возвращались под утро, а иногда и через несколько суток. Порой они не возвращались вовсе. За их головы сулили бешеные деньги, но Юрию ни разу не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь из них опустился до обсуждения этих сведений. Сейчас ему казалось, что для того, чтобы очистить Москву от кавказских бригад, хватило бы десятка таких волков-одиночек. "Ну что, гражданин Филатов? - подумал он, машинально принимая сунутый ему кем-то прямо в руку стакан и поднося его к губам. - Вы опять за свое? Беззаконие и самосуд, махровая уголовщина... - Он чуть-чуть приоткрыл правый глаз и покосился на мамину фотографию. Сквозь частую сетку ресниц ему показалось, что мамины губы неодобрительно поджаты. Он снова закрыл глаз и сделал маленький глоток из стакана. - Ну, прости, - мысленно обратился он к маме. - Ты же видишь, что творится. Ну что я могу поделать? Я понимаю, что с точки зрения закона и морали то, что я собираюсь сделать, будет выглядеть обыкновенным преступлением. Точнее, необыкновенным, потому что одним трупом дело не ограничится. Но и остаться в стороне просто нельзя. Это тоже будет преступлением. А позвонить по "02" - это уже не преступление, а глупость. Это ловушка - почти такая же, как та, в которую угодил бедняга Зуев. По-английски ловушка - трап. А тот, кто ловушки расставляет, соответственно, траппер. Помнишь, у Фенимора Купера? Так вот, я этого самого траппера вычислю, сниму с него шкуру и отошлю в родную войсковую часть, чтобы натянули на полковой барабан. Нет, мама, ты не права. Я не сквернословлю, а излагаю конкретный план действий..." - Э, - услышал он вдруг голос Бармалея, - а хозяин-то наш вырубился! Умаялся, бедняга. Значит, давайте по последней, и шабаш. Говорить больше не о чем, а завтра всем на работу. Значит, ты, Гена, действуй, как договорились. А я в парке с ребятами потолкую, может, ещё что путное подскажут. Разливай, Басурман, и айда по домам! Юрий разлепил веки, с удивлением убедившись в том, что и в самом деле задремал. Выпив со всеми "на посошок", он проводил гостей до дверей, демонстративно зевая и покачиваясь, словно не в силах бороться со сном, по очереди пожал всем руки и наконец повернул барабанчик старенького французского замка. Как только дверь закрылась, сон с него слетел как по волшебству. Юрий отправился в ванную, поплескал в лицо ледяной водой и, не вытираясь, вернулся в комнату. Время было ещё детское - половина десятого, и он потратил несколько минут на то, чтобы ликвидировать следы холостяцкой пьянки в виде пустых бутылок, испачканных нехитрой закуской тарелок, захватанных стаканов, разбросанных вилок и рассыпанных по столу окурков. Сковорода, в которой хранился трехдневный запас магазинных котлет, обнаружилась почему-то под диваном. В желтоватой пленке застывшего жира виднелись четкие овальные отпечатки навеки покинувших этот печальный мир котлет, похожие на негативы, и несколько оставленных вилкой параллельных борозд, как будто по дну сковороды прошелся микроскопический трактор с дисковым плугом. Чья-то задумчивая рука, вооруженная все той же вилкой, вывела на ровном участке жировой пленки коротенькое непечатное слово. Эта надпись показалась Юрию наилучшей резолюцией, достойной того, чтобы скрепить протокол сегодняшнего совещания. После этого он оделся, проверил, на месте ли ключ от машины, и вышел из квартиры в сырую ноябрьскую ночь, стараясь не думать о волках-одиночках и прочих вещах, не имеющих отношения к делу.

Глава 14

Небо опять затянуло тучами, воздух заметно потеплел, и все, что замерзло предыдущей ночью, уже успело благополучно растаять. На ходу раскуривая сигарету, Юрий напрочь позабыл о глубокой луже, коварно разлегшейся прямо у крыльца, и основательно зачерпнул ботинком ледяной воды - как ему показалось, не меньше ведра. В ботинке противно зачавкало, и Юрию немедленно вспомнился анекдот про ежика, который бродил по пятам за медведем - чатт-чап-чап, чап-чап-чап. Медведю это, наконец, надоело, и он пообещал ежику, что вывернет его наизнанку, если тот не перестанет чапать. Ежик не перестал, его вывернули наизнанку, и он вместо "чап-чап-чап" стал делать "пач-пач-пач". Очень смешно. Прабабка Юрия, суровая старуха, кипятившая на кухонной плите в коммунальной квартире огромные тазы с собственной мочой и затем употреблявшая её как наружно, так и внутрь, в подобных случаях говорила: "Что ни дурно, то потешно", - в том смысле, что чем глупее, тем смешнее. Чавкая промокшим ботинком, вполголоса ругаясь и невольно фыркая по поводу упрямого ежика, Юрий добрался до машины, отпер дверцу и, боком повалившись на сиденье, с облегчением вылил из ботинка воду. "Победа", к его немалому удивлению, завелась с пол-оборота, словно понимая, что сейчас с хозяином лучше не спорить. Выруливая со двора, он наехал колесом на бордюр и подумал, что в таком состоянии вряд ли стоило садиться за руль: как-никак в общей сложности он выпил не меньше двух стаканов водки и теперь был законной добычей для первого же инспектора ГИБДД, которому бы взбрело в голову остановить громыхающую по ночным московским улицам ржавую "Победу". Гораздо умнее было бы как следует проспаться, но Юрий чувствовал, что не сможет заснуть. Огромный нарыв наконец прорвался, и Филатов понимал, что не остановится, пока не доведет дело до конца. Ему вдруг вспомнился бандит в длиннополом шерстяном пальто, который посетил его месяц назад с предложением поработать охотником на "зверей", как местная братва именовала кавказцев. Юрий подумал, что кашемировый подонок так или иначе добился своего. Его заслуги в этом не было. Просто обстоятельства сложились таким образом, что старшему лейтенанту Филатову пришлось выкопать топор войны. Перед его глазами потянулась вереница лиц, больше похожих на оскаленные звериные морды: бычья харя шестерки в кашемировом пальто, кабанье рыло Георгиевского кавалера Самойлова, хрящеватая морда Маныча, подлая шакалья ухмылка таксиста Копылова, неподвижный змеиный взгляд прищуренных глаз белобрысого Гены... Все они требовали крови, все хотели убивать, и по возможности не своими руками. "Эпоха НТР, - с горечью подумал он. - Время узкой специализации. Кто-то ремонтирует квартиры, кто-то водит такси, ещё кто-то пишет картины маслом, а некоторые словно специально созданы для того, чтобы убивать. Каждый занят своим делом, и беда, если сапоги начнет тачать пирожник, а пироги печь сапожник... А я все время лезу не в свое дело: то такси водить, то инкассатором работать. Все в один голос твердят, что мое дело - убивать, да я и сам знаю, чему меня учили... И каждый раз мне в конце концов приходится бесплатно делать то, за что с самого начала предлагали хорошо заплатить. Этакий Робин Гуд на общественных началах!" Он усилием воли заставил себя подумать о деле. Кому мешал Валиев? Разумеется, тем, кто занимается автомобильным рэкетом. Копылов сказал все, что знал, но, к сожалению, известно ему было немного. В машину к Зуеву сел чеченец - по виду не бандит, а, скорее, крутой бизнесмен. Гладко выбрит, аккуратно подстрижен, лицо смуглое, волосы черные, повадки хозяйские, говорит почти без акцента и, похоже, больше привык планировать и распоряжаться. Пахан, или бригадир, или как там они называются, - в общем, говоря армейским языком, офицер, начальник. Плох тот рядовой, который не знает своего непосредственного начальника, и, если рядового умело расспросить, он может назвать имя, а если повезет, то и адрес своего командира. Кроме того, Юрия не оставляло неприятное ощущение, что он сам прекрасно знает это имя, а когда-то знал и адрес. Вежливый чеченский бизнесмен Умар как нельзя лучше подходил под данное Копыловым описание. И разве не по его команде дорожные вымогатели оставили Юрия в покое? Значит, он либо сам отдает команды, либо достаточно близко знаком с тем, кто этим занимается. При мысли о том, что этот мерзавец был у него в руках, а он спас его, да ещё позволил ему ускользнуть в неизвестном направлении, Юрий с силой грохнул кулаком по ободу руля. Это было просто черт знает что, и он поклялся себе, что доберется до Умара любой ценой. Он без происшествий добрался до Казанского вокзала и, бросив машину в неположенном месте, направился прямиком в зал ожидания. Засунутые в карманы куртки кулаки ныли от напряжения, словно к каждому из них привязали по здоровенному камню. Юрий хорошо знал это ощущение: кулаки служили своеобразными конденсаторами, которые накапливали гнев, чтобы потом разрядиться в мгновенной разрушительной вспышке. Несмотря на позднее время, здесь вовсю кипела жизнь. Расположившиеся вдоль стен лоточники бойко торговали пестрой дрянью, между рядами сновали какие-то потертые личности, мало похожие на пассажиров. Сквозь сдержанный многоголосый шум пробивался тонкий жалобный голосок беспризорника-побирушки, умолявшего не оставить в беде малолетнего калеку. Юрий обвел глазами зал. Здесь было полнымполно лиц кавказской национальности и вообще восточных людей, но ни одной маломальски знакомой физиономии не наблюдалось. Вдоль дальней стены зала прохаживался здоровенный сержант. Сержант наверняка знал, где находятся те, кого разыскивал Юрий, но Филатов решил, что обратится к нему только в крайнем случае. Сотрудники транспортной милиции скорее всего кормились из рук чеченцев, и вряд ли сержант стал бы помогать Юрию в его поисках. Сориентировавшись, Филатов двинулся на голос мальчишки-попрошайки, доносившийся откуда-то из середины зала. Вскоре он увидел источник этого голоса. Невероятно замызганный пацан, одетый в обноски, ползал по гладкому каменному полу, собирая милостыню, которую совали ему сердобольные пассажиры. Его левая нога в разбитом кроссовке была вытянута вперед, а правая отсутствовала по самое колено. Штанина на ней была подвернута и завязана узлом. Брюки на мальчишке были широкими не по размеру, и глядя на эти огромные штаны, Юрий подумал, что у большинства железнодорожных калек ноги почему-то отняты не по бедро и не по щиколотку, а именно по колено. Суть здесь, по всей видимости, заключалась в том, что нога плоховато сгибается в щиколотке и ещё хуже - в бедре. Колено - самый подвижный и удобный в этом смысле сустав. Сгибаешь ногу, туго прибинтовываешь голень к бедру, заталкиваешь получившуюся конструкцию в штанину пошире, и можно отправляться на промысел. Не слишком удобно и довольно унизительно, зато наверняка более прибыльно, чем возня со ржавым автомобилем, место которому разве что на свалке. Конечно, никто не идет побираться от хорошей жизни, но в одном Юрий был уверен - этот пацан далек от голодной смерти. Он подошел к попрошайке и присел перед ним на корточки. Мальчишка бросил на него быстрый взгляд из-под копны всклокоченных белобрысых волос, торчавших грязными сосульками. Глаза у пацана были карие, живые и быстрые, в них светились ум и хитреца, удивительно контрастировавшие с плаксивым выражением замызганного лица и подтверждавшие предположения Юрия по поводу фальшивости его увечья. - Дяденька военный, - проныл попрошайка, обращаясь персонально к Юрию, - извините, что отвлекаю от дел. Помогите, чем можете, не дайте пропасть на заре юной жизни... - Гм, - сказал Юрий. - Ас чего ты взял, что я военный? - Видно же, - ухмыльнувшись, заявил пацан. Когда он отступил от заученного наизусть текста, речь его стала такой же живой и хитроватой, как глаза. - Да? А может, я доктор. Может, я умею оторванные ноги находить и на место пришивать. Что ты на это скажешь? Вместо ответа мальчишка уперся руками в пол и резво отодвинулся подальше. - Но-но, - сказал он, - доктор... Сейчас как заору, что вы сироту обижаете. Юрий рассмеялся и вынул из кармана бумажник. - Да ладно тебе, сирота, успокойся. Занимайся своим бизнесом на здоровье. Я ведь только хотел узнать, как мне найти Махмуда или Ваху. - Не знаю никаких Махмудов, - угрюмо сказал мальчишка. Юрий вздохнул и заглянул в бумажник. В бумажнике было негусто. Он вздохнул ещё раз и решительно выгреб оттуда все деньги. - Вот, - сказал он, вытряхивая из отделения для мелочи последние монетки, - возьми. Может, все-таки вспомнишь Махмуда? Мальчишка молча сгреб с его ладони деньги, сразу же снова отодвинулся и окинул добычу оценивающим взглядом. - Да-а, - протянул он, - капитал... А зачем вам Махмуд? - Или Ваха, - напомнил Юрий. - Или Ваха... Зачем? Юрий откашлялся и неловко повел плечами. - Зачем-зачем, - проворчал он. - Надо, в общем. Так где мне их найти? Мальчишка шмыгнул носом и решительно спрятал деньги куда-то в недра своего большого, не по росту, пиджака, при взгляде на который у Юрия в памяти всплыло вышедшее из употребления блатное словечко "клифт". - Надо ему, - проворчал пацан. - А мне потом башку отвинтят. - Не отвинтят. - Это почему же? - Потому что нечем будет. - Крутой, - мальчишка невесело, совсем по-взрослому усмехнулся и показал глазами куда-то в глубину зала. - Чего их искать, вон они сами. Только, дяденька военный, я вас не видел, вы меня не знаете. - Само собой, - выпрямляясь, сказал Юрий. Он обвел глазами зал и сразу обнаружил двоих чеченцев, которые с притворно скромным видом двигались в направлении главной лестницы. Они изображали из себя впервые попавших в Москву провинциалов, хотя, проходя мимо дежурного сержанта, не забыли обменяться с ним какими-то репликами, после чего сержант ещё долго ухмылялся, засунув за ремень большие пальцы обеих рук. Один из чеченцев был знаком Юрию - тот самый МахмудВаха-Ибрагим, которого он однажды подвозил до вокзала, да так и не подвез. Пропустив чеченцев вперед, Юрий двинулся за ними, тихонько насвистывая сквозь зубы. Он почти не чувствовал рук, только кулаки по-прежнему оставались тяжелыми, как свинцовые болванки. Медленные и размеренные удары пульса отдавались в висках, попадая в такт неторопливым шагам Юрия. Бросив случайный взгляд в сторону сержанта, Юрий заметил, что тот пялится на него, ковыряя в зубах заостренной спичкой. Это было плохо, но он все-таки решил довести дело до конца. Можно было сколько угодно болтать, спорить и балагурить, разъезжая по городу на дребезжащей "Победе" и убеждая людей объединиться для борьбы за свои права, но с того самого момента, когда Юрий узнал о причастности чеченцев к смерти Валиева, он был твердо уверен, что все кончится именно так. Он будет идти по следу от одного кавказца к другому, пока не доберется до того, кто все это затеял. Чеченцы привели его на перрон, где мертвенный свет ртутных фонарей слабо мерцал сквозь сырой холодный туман, превращая его в романтическую жемчужную дымку, воняющую тепловозными выхлопами и углем, которым отапливались вагоны. Юрий зубами вытащил из пачки сигарету, на ходу чиркнул зажигалкой и, отчаявшись добыть огонь, выбросил сигарету в урну, а зажигалку опустил в карман куртки. "Не любят меня вещи, - подумал он. - Зажигалка не горит, машина все время ломается... Только оружие у меня в руках действует безотказно. Специалиста чувствует, что ли?" Он вынул из пачки ещё одну сигарету и, вертя её в пальцах, догнал чеченцев. - Эй, ребята, - позвал он, - огоньку не найдется? Чеченцы неторопливо обернулись и смерили его с головы до ног совершенно одинаковыми взглядами, в которых сквозило и изумление и презрение, словно прикурить у них попросил не человек, а дрессированный клоп. Юрий стерпел этот взгляд, не моргнув глазом, сияя широкой улыбкой и по-прежнему вертя в пальцах незажженную сигарету. Его лицо излучало почти кретинское добродушие, вокруг расплывалось густое облако водочного перегара, и один из чеченцев, по всей видимости Ваха, неохотно полез в карман. Наблюдавший за этой сценой Махмуд вдруг удивленно задрал левую бровь, и Юрий понял, что его узнали. - Подожди, дорогой, - сказал Махмуд, когда Юрий наконец раскурил свою сигарету, - постой. Это ведь ты на "Победе" ездишь? - Угу, - невнятно промычал Юрий. Сигарета отсырела, и ему приходилось изо всех сил работать щеками, чтобы она не потухла. Махмуд обернулся к напарнику и принялся что-то оживленно втолковывать ему. Юрий знал несколько фраз по-чеченски, но кавказец тараторил так быстро, что он сумел разобрать только имя Умара да несколько раз повторенное слово "брат". После короткого обмена мнениями оба чеченца повернулись к Юрию. Теперь их лица не выражали ничего, кроме огромной радости и желания быть ему полезными. Глаза их при этом оставались холодными и цепкими, и Юрию показалось, что чеченцы просто незаметно надели маски, как это делают иногда артисты разговорного жанра, меняя свой образ на глазах у пораженной публики. Они сияли, как надраенные солдатские бляхи, и Юрий заставил себя ещё шире раздвинуть в идиотской ухмылке губы. - Узнали, значит, - сказал он, - А я думал, не узнаете. Думал, опять бабки трясти станете. Не обманул-, значит, Умар. А я думал, обманет. - Умар не обманывает, - сказал Махмуд. - Брат Умара - наш брат, - добавил Ваха. - Говори, что хочешь. Выпить хочешь? Девочку хочешь? Кокаин хочешь? Гулять будем, песни петь будем, танцевать! - Нет, ребята, это все в другой раз, - сказал Юрий, старательно изображая пьяного в стельку. - Мне с Умаром потолковать надо, а он куда-то провалился. Вторую неделю дома не живет. И адреса, блин, не оставил. А сам в гости звал, золотые горы сулил... Работу, между прочим, предлагал, квартиру, машину... Чеченцы обменялись быстрыми взглядами, и Махмуд сказал - Прости, брат, ничего не знаем. Но я передам Умару, Умар передаст мне, а я скажу тебе. Завтра, в это время. - Не-е-ет, - протянул Юрий, пьяно мотая головой, - так не пойдет, мужики. Я до завтра ждать не могу. Я до завтра десять раз передумаю. И потом, что это: ты передашь, он передаст, они передадут... Может, у меня дело секретное! Мне с Умаром с глазу на глаз побазарить надо, а не через вас.., хоть вы - ик! - и братья... Не хотите адрес говорить - хрен с вами, не говорите. Пускай он встречу назначит, где захочет. А не захочет, так пускай хотя бы мозги не пудрит: сват, брат... Я ему жизнь спас.., и не только, блин!., а он от меня прячется! Не дело это, ребята. Везите меня к Умару. - К Умару нельзя, - терпеливо возразил Махмуд. - Проси что хочешь, это не проси. Не могу, понимаешь? Для убедительности он даже приложил правую руку к груди. Юрий аккуратно взял его за эту руку, сильно, как тисками, сдавил пальцами запястье и негромко произнес, глядя прямо в расширившиеся от удивления и боли глаза чеченца: - А ты понимаешь, козел, что я сейчас могу эту твою руку пополам сломать, как спичку? Мне нужен Умар, а не ты, шестерка потная. Быстро говори адрес! Стоявший рядом Ваха, сообразив, что происходит, бешено оскалил зубы и запустил правую руку за отворот кожанки. Юрий ударил его по лицу тыльной стороной ладони, и Ваха послушно опрокинулся навзничь, приземлившись спиной на заплеванный мокрый асфальт. "Что-то не то я делаю, - понял Юрий, продолжая молча сжимать и выкручивать запястье позеленевшего от боли Махмуда. - Не стоило мне сегодня сюда приезжать! Я, похоже, все испортил. Не скажет он мне ничего, сморчок этот мусульманский. Подохнет, а не скажет. Тоньше надо было, а я, как всегда, попер напролом". Его грубо схватили сзади за плечо, и он не глядя сунул назад локтем. Сзади охнули и прошипели длинное матерное ругательство, но плечо не выпустили, а, наоборот, схватили ещё и за локти, с неожиданной силой заводя их за спину. Юрий со всего маху ударил насевшего с тыла противника затылком. Хватка на его локтях ослабла, он рывком высвободился, оттолкнул от себя чеченца и, обернувшись, прямо с разворота влепил тому, кто стоял у него за спиной. Таким ударом можно было свалить быка, и противник, конечно же, не устоял. Его фуражка отлетела в сторону, приземлилась на ребро и покатилась по асфальту, описывая широкую плавную дугу. - Твою мать! - от души выругался Юрий и едва успел нырнуть под просвистевшую у самого уха милицейскую дубинку. Он сбил с ног ещё двоих милиционеров, прежде чем третий, подкравшись сзади, ткнул ему в шею электрошокером.

* * *
Георгиевский кавалер Аркадий Игнатьевич Самойлов выглядел неважно, что было вполне естественно, принимая во внимание тот факт, что часы на приборной панели его правительственного "ЗиЛа" показывали начало третьего ночи. Кожа его имела нездоровый землистый оттенок, под глазами набрякли темные мешки, но остатки седеющих волос над ушами и на затылке были аккуратнейшим образом причесаны и даже, кажется, смазаны каким-то гелем. От лауреата исходил смешанный запах дорогого одеколона, табака и алкоголя, из-под которого пробивался предательский, едва уловимый аромат марихуаны, которым кандидат в депутаты Государственной Думы пропитался, казалось, раз и навсегда. Правый лацкан его роскошного черного пальто с огромными накладными плечами был закапан какой-то беловатой дрянью, похожей на застывший жир, - видимо, господин литератор жрал чебуреки прямо за рулем своего роскошного лимузина, - а на жирной шее болтался небрежно повязанный белоснежный шарф с розовым следом губной помады под левым ухом. Весь вид Аркадия Игнатьевича красноречиво свидетельствовал о том, что у него был долгий, до предела насыщенный событиями день и что он давным-давно отправился бы в постель, если бы экстренные обстоятельства не заставили его посреди ночи тащиться к черту на рога. Впрочем, у Юрия были все основания полагать, что если Самойлов и покинул ради него постель, то, скорее всего, не свою собственную. Положив на руль своего "ЗиЛа" какую-то казенного вида бумагу, Аркадий Игнатьевич целиком углубился в чтение, время от времени презрительно хмыкая, фыркая и иными доступными ему способами выражая свое недовольство. Не прерывая чтения, он сунул в рот сигарету, щелкнул дорогой зажигалкой и выпустил через нос две толстые струи густого серого дыма. Несколько мелких чешуек сигаретного пепла упали на бумагу, и Самойлов нетерпеливым жестом стряхнул их себе на колени. Юрий покопался согнутым пальцем в собственной пачке, гоняя оставшуюся там последнюю сигарету, наконец ухватил её за фильтр и тоже закурил, нарочно не дав себе сосредоточиться на мысли о том, что, когда пачку у него изъяли при задержании, в ней оставалось не меньше пяти сигарет. Зато его одноразовой зажигалке пребывание на полке милицейского сейфа пошло на пользу: она зажглась со второго раза, чего с ней не случалось уже давно. - М-да, - с отвращением сказал Самойлов, закончив чтение. - Обожаю наших ментов. Недаром их в народе "мусорами" называют. Образец высокого стиля. На, ознакомься. Он протянул бумагу Юрию, изрядно её при этом помяв. - Что это? - спросил тот, расправляя на коленях линованный казенный бланк. - Протокол о твоем задержании. Управление транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения, стоянка в неположенном месте, появление в общественных местах все в том же непотребном состоянии, скандал, драка, разжигание национальной розни, оказание сопротивления при задержании, повлекшее за собой нанесение телесных повреждений представителю органов охраны правопорядка, нецензурная брань - короче, полный букет. Не хватает разве что хранения оружия и наркоты. - И что мне теперь с этим делать? - Возьми в рамочку и повесь на стену, - язвительно посоветовал Самойлов. - А лучше порви или спали. Только не здесь. Терпеть не могу, когда воняет паленой бумагой. Сразу второй том "Мертвых душ" на ум приходит. Как он мог!.. - Кто? - не понял Юрий. - Да Гоголь же, - раздраженно ответил Самойлов и повернул ключ зажигания. Мотор с мягким, почти неслышным рокотом ожил, по бокам капота вспыхнули яркие, широко расставленные фары. - Николай Васильевич. - Ах, Гоголь... А при чем здесь он? Самойлов помедлил с ответом. Юрий заинтересованно взглянул в его сторону: похоже, Георгиевский кавалер слегка растерялся. - Как это - при чем? - наконец осторожно возмутился он. - Он писатель, и я писатель... По-моему, связь налицо. - Он вдруг оживился и развернулся к Юрию всем телом. - Мистическая связь, я бы сказал! Гоголь сжег рукопись, а у меня аллергия на вонь паленой бумаги. - Ага, - сказал Юрий, - понятно. Значит, вы рукописи не сжигаете? Самойлов вперил в него острый взгляд своих воспаленных поросячьих глазок, осмотрел его с головы до ног, словно решая, не пристрелить ли ему наглеца сию же секунду из своего огромного гангстерского пистолета, и вдруг хрюкнул - тоже попоросячьи, но вполне искренне. - Вот наглец, - сказал он. - Ну и язычок... Нет, ты мне определенно нравишься! А вообще-то, жечь мне нечего. Я работаю на компьютере, так что... Сам понимаешь, нет ничего глупее, чем ради красивого жеста палить в ванне листы распечатки. Вот так и уходит из нашей жизни романтика - по капле, по песчинке... Гоголь сидел перед печкой, в темноте, в оранжевых отсветах, комкал бумагу, бросал в топку, перемешивал кочергой. Плакал, наверное... А мне достаточно нажать на клавишу, и готово: хочешь - повесть сгорела, а хочешь - роман в трех томах. Только ты прав: я не Гоголь, мне мазохизмом заниматься некогда. Что написано пером, не вырубишь топором. Пусть денежки платят, а тиражи - хоть на помойку, хоть в котельную на растопку... Осуждаешь? - Не мое это дело, - равнодушно отозвался Юрий. - О! - Самойлов значительно задрал кверху пухлый палец. - Золотые слова! До чего же ты парень симпатичный! Помнишь, я тебе говорил, что наши дорожки пересекутся? - Помню, - сказал Юрий. - Только меня удивляет, как вы ухитрились меня запомнить. Вы ведь, если верить вашим словам, особой памятью на лица и имена не отличаетесь. Самойлов неопределенно хмыкнул и включил передачу. Машина мягко тронулась и выкатилась со стоянки. - А вот запомнил, - после паузы сказал он. - Врезался ты мне в память, Юрий Алексеевич. Юрий осторожно дотронулся до распухшей, кровоточащей губы и с сомнением покачал головой. Непонятно было, дурак Самойлов или просто притворяется. Он не знал, как себя вести в сложившейся ситуации: сделать вид, что не заметил писательского вранья, или все-таки пойти напролом и выяснить все до конца. Первый вариант был бы, несомненно, более дипломатичным, но Юрий до сих пор не научился играть в эти игры. - Врезался, значит, - сказал он. - А как вы, позвольте спросить, узнали, что я в ментовке загораю? Вас ведь, насколько я помню, в этот раз со мной не было. "Сейчас он скажет, что случайно проходил мимо и все видел, - подумал Юрий. - И чем, интересно, я тогда стану крыть?" Но литератор, видимо, был чересчур уверен в себе, чтобы разглядеть вырытую Юрием специально для него яму. Он снисходительно усмехнулся и картинным жестом стряхнул пепел с сигареты в открытую форточку. - Я ведь писатель, - сказал он таким тоном, словно разговаривал с последним недоумком. - А для писателя очень важно ощущать пульс жизни.., держаться, так сказать, в струе. Упустишь что-нибудь - и готово: то конкурент идею из-под носа свистнул, то журналисты все испошлили... Есть у меня в УВД свой человечек, так он мне постоянно свежие сводки поставляет - прямо по факсу, как в Европе. Красота! В работе, правда, помогает только иногда и очень слабо, но зато почитать бывает интересно. Так что я человечку своему плачу исправно. И мне забава, и ему лишняя копейка не помешает. А тут гляжу: ба! - знакомая фамилия. Да в каком контексте! Набил рожи двум чеченцам и троим ментам. Надо, думаю, выручать парня, а то мент нынче пошел обидчивый, мстительный. Повесят, думаю, на моего Юрия Алексеевича все висяки, которые у них по сейфам с одна тысяча девятьсот затертого года накопились, и будет он у дяди гостить, пока коньки не откинет. Юрий завел правую руку назад, нащупал ручку, с помощью которой можно было регулировать наклон спинки сиденья, опустил спинку до отказа и улегся, глядя, как проносятся в верхнем углу лобового стекла размытые скоростью огни фонарей и цветные пятна неоновых реклам. - Не возражаете? - спросил он. - Отдыхай, - милостиво разрешил Самойлов и выбросил окурок в окошко. - Может, ещё вопросы имеются? - Не без этого, - сказал Юрий. - Говорите, знакомую фамилию в сводке увидали? Эх, господин лауреат! На каком, интересно, толчке вы свою премию купили? Врать ведь не умеете совершенно. - Почему это я врать не умею? - неожиданно оскорбился Самойлов. - Ты, дружок, словами не швыряйся. Ты меня, по-моему, на вранье не ловил... - Сейчас поймаю, - пообещал Юрий, по-прежнему безмятежно глядя в темное небо, расчерченное летящими пятнами проносящихся над головой фонарей. - Я ведь вам, господин писатель, ни фамилии, ни даже имени своего не говорил. По вашей же просьбе, между прочим. Вы мне тогда заявили, что все равно, мол, не запомните, так что и стараться не стоит. Ну что, я выиграл конфетку? - И бесплатный круиз по магаданским лагерям в придачу, - проворчал Самойлов. Юрий приподнял голову и покосился на него, чтобы посмотреть, каково Георгиевскому кавалеру в западне, в которую он угодил. Оказалось, что господин литератор чувствует себя вполне комфортно: развалившись за рулем, он небрежно вел машину в неизвестном направлении. Губы его были сложены дудочкой, словно он собирался засвистеть, брови весело ходили вверх-вниз по плавно переходящему в затылок бледному лбу. - Экий ты... - сказал наконец Самойлов и снова замолчал, подыскивая подходящее слово. - Экий ты медведь! Разве так можно? Человек тебя выручил, и не в первый раз, между прочим, а ты изловчился - и мордой его, родимого, об стол! И чего ты добился? Думаешь, я сейчас расплачусь, сопли распущу и все тебе как на духу выложу? Черта с два! Не твоего ума дело, откуда я про тебя узнал и через кого за тобой следил. Ты мне нужен, и, судя по твоей сегодняшней выходке, с тобой уже можно говорить о деле. А людей своих я никому не сдаю: ни ментовке, ни чеченцам, ни Господу Богу. А тебе, сопляку бестолковому, и подавно не сдам. Поймал он меня!.. Да кому это нужно - от тебя прятаться? Ты на Казанском чего делал? Правильно, чеченам морды бил. А я тебе, дураку, что предлагаю? То же самое, мать твою, но за деньги! За доллары, ясно? - Да ясно, ясно, - проворчал Юрий. - Не надо так кипятиться. Просто я не люблю, когда меня за мальчика держат. Фляга ваша с вами? Дайте хлебнуть, если не жалко. Самойлов полез за пазуху, вынул оттуда посеребренную плоскую фляжку и протянул её Юрию. Лежа на откинутом сиденье, Юрий медленно отвинтил колпачок, положил теплое горлышко на нижние зубы и сделал неторопливый длинный глоток. Коньяк прошел как по маслу, и он с удовольствием отхлебнул еще. - Поаккуратнее там, - забеспокоился Самойлов. - Ишь, присосался, как клоп! Оставь хоть пару глотков! - Оставлю, - пообещал Юрий, снова опрокидывая флягу. Самойлов указательным пальцем втолкнул кассету в приемную щель магнитолы, отобрал у Юрия флягу и сделал богатырский глоток. Просторный салон наполнился чистыми, как горный хрусталь, звуками штраусовского вальса "Голубой Дунай". Огромный черный лимузин, сверкая фарами, мчался сквозь озаренную мутным неоновым сиянием ночь, а внутри него, пронизывая каждую клеточку тела, звучала музыка.

Глава 15

Коньяк у Самойлова оказался на высоте. Юрий махнул на все рукой и решил плыть по воле волн. В конце концов, Самойлов второй раз вытащил его из-за решетки вовсе не для того, чтобы завезти в какой-нибудь темный угол и придушить голыми руками или пристукнуть гаечным ключом... Конечно, уличать лауреата и кавалера в неумелой лжи не стоило, но Юрию было глубоко наплевать на уязвленное самолюбие литератора. Кстати, тот, похоже, не очень-то и обиделся. Знаменитая прабабка Юрия говорила про таких, как Самойлов: "Плюнь дураку в глаза скажет: божья роса". Вспоминая прабабку, Юрий неторопливо потягивал коньяк, следя слипающимися глазами за убаюкивающе-монотонным мельканием проносившихся мимо фонарей. Как-то незаметно для себя самого он осушил фляжку до дна. Угрызения совести были сметены и отброшены в сторону тем простым фактом, что он все равно испортил дело своим необдуманным набегом на Казанский вокзал, и теперь нужно было начинать с нуля. "Если вообще стоит начинать, - подумал Юрий, в последний раз встряхивая пустую фляжку и ловя языком скатившуюся из горлышка одинокую янтарную каплю. - Какого черта мне спокойно не живется? Опять влез в историю, из которой неизвестно, как вылезти. Валиева убили... Да разве его одного? За всех ведь не отомстишь. И кто я такой, чтобы вершить суд и расправу? Нет, к черту, так я ничего не придумаю. Завтра. Завтра, на свежую голову, после кружечки пивка, после душа и бритья, после плотного завтрака на серебре и фарфоре... А сегодня я беру тайм-аут. Хватит с меня на сегодня сложностей. Я спать хочу, черт бы вас всех побрал". И он действительно уснул под бесконечные звуки вальса, уронив на колени пустую фляжку, с незакуренной сигаретой в углу рта. Самойлов покосился на него, хмыкнул и немного убавил громкость стереосистемы. Было уже три часа ночи, когда длинный приземистый "ЗиЛ", прошуршав покрышками по мокрому асфальту, остановился перед подъездом заново отделанного четырехэтажного дома с полукруглыми эркерами и высокой крышей, покрытой зеленой металлочерепицей. Заглушив двигатель, Самойлов посмотрел на часы и озадаченно поковырял в ухе оттопыренным мизинцем. Время было самое что ни на есть глухое. Конечно, хозяин он, и перечить ему никто не станет, но дразнить гусей все-таки, пожалуй, не стоило. Ввались он в три часа ночи один, и то, пожалуй, было бы не совсем удобно, а тут ещё с этим пьяным амбалом, у которого разбита морда и вся куртка в крови... Он задрал голову и отыскал четыре окна наверху, под самой крышей. Окна были темными. "Спит, - подумал Самойлов с внезапным раздражением, хотя в том, что кто-то спал в три часа ночи, по идее, не было ничего странного. - Нажралась моего коньяка.., совсем как этот.., и дрыхнет без задних ног. А я тут сиди и думай: разбудить мне её или не разбудить? И это за мои же деньги!.." - Эй, - окликнул он Филатова и толкнул его в плечо, - вставай, приехали! - Убери руки, сволочь, - не открывая глаз, но очень внятно сказал Филатов, - а то как приехал, так и уедешь. Мне и здесь неплохо. Произнеся эту коротенькую речь, он повернулся на бок, захрапел и больше не реагировал ни на голос Самойлова, ни на толчки. Толчки, впрочем, были довольно осторожными: Георгиевский кавалер основательно побаивался кулаков своего пассажира, которые тот мог спросонья пустить в ход, даже не удосужившись посмотреть, кто перед ним. - А, чтоб тебя! - выругался он наконец, ощущая полнейшее бессилие. Не могло быть даже речи о том, чтобы в одиночку дотащить этого бугая хотя бы до дверей подъезда. А уж поднять его на четвертый этаж, хотя бы даже и в лифте, - нет, это было просто смешно. - Ну что за сволочь! Связался с тобой, как с фальшивой монетой! Он распахнул дверцу. Под потолком салона автоматически вспыхнул мягкий рассеянный свет. Спустив одну ногу на асфальт, Самойлов снова замер в нерешительности. Конечно, можно было вопреки своим планам и данному жене обещанию заночевать здесь, в уютной квартирке, обставленной в соответствии с его собственными представлениями о роскоши и к тому же на его кровные денежки. Можно было также сделать вид, что салон его машины пуст, загнать её в гараж и провести остаток ночи дома. Этот вариант был даже предпочтительнее, но, как и первый, имел один существенный недостаток: Филатова, этого непредсказуемого и опасного медведя, пришлось бы оставить без надзора до самого утра. Предоставленный самому себе, он мог спокойно проспать до полудня, но с таким же успехом мог проснуться через полчаса, завести двигатель, соединив провода напрямую, и укатить на поиски приключений.., или просто хлопнуть дверцей и уйти, чеша затылок и пытаясь сообразить, как это его сюда занесло. Разыскать его будет, конечно, совсем несложно, но такого удобного с психологической точки зрения момента, возможно, придется ждать ещё долгие месяцы... Где-то в глубине темного двора мягко хлопнула дверца автомобиля, и через несколько секунд Самойлов услышал приближающиеся шаги. Он вздрогнул и рефлекторным движением засунул руку за лацкан пальто. Пальцы сразу же нащупали нагревшуюся под мышкой рубчатую рукоятку пистолета, и литератор немного успокоился. Ему пару раз приходилось демонстрировать висевшую у него за пазухой штуковину охотникам за чужими бумажниками. Вид её действовал безотказно, отбивая даже у самых отчаянных всякое желание испытать на себе действие этой карманной мортиры, и Аркадий Игнатьевич каждый раз невольно сожалел о том, что грабители так и не дали ему возможности хоть раз спустить курок. Стрелять по мишеням в тире или по пустым бутылкам на даче - совсем не то, что всадить пулю сорок пятого калибра в брюхо живому подонку. Совершенно не то. Спохватившись, он протянул руку и перекинул пластмассовый рычажок выключателя. Потолочный плафон в салоне "ЗиЛа" послушно потух. Самойлов на ощупь отстегнул язычок открытой кобуры и наполовину вытащил из неё пистолет. Его большой палец уверенно лег на предохранитель и бесшумно сдвинул металлический флажок вниз, освобождая затвор. Теперь оставалось только взвести курок, и можно было выходить один на один хоть с самим Джеком Потрошителем. - Спокойно, - донеслось из темноты, - свои. Самойлов вгляделся в подошедшего человека и с трудом рассмотрел длинное костистое лицо, скрытое широкими полями мягкой фетровой шляпы, и просторный кожаный плащ, который тускло поблескивал в темноте, как срез спрессованной в брикет черной икры. - А, - с ноткой разочарования сказал Аркадий Игнатьевич, - это ты. Ты что тут делаешь - шпионишь? - Опять нажрался, - констатировал обладатель костистой физиономии и фетровой шляпы. - Меня Понтиак прислал. Ты же сам просил присмотреть за этой твоей шлюхой. - Ага... Только она тебе никакая не шлюха. Знай свое место, дружок! - Мне она никто, - согласился присланный Понтиаком человек. - А тебе - шлюха. Поэтому я так и говорю: твоя шлюха. А я тебе не дружок. Дружок - это собачья кличка. А человек - не собака, пока это не доказано в суде. По всем понятиям так, гражданин писатель. - Ну, понеслось! - с отвращением произнес Самойлов. - Не хватало мне ещё с тобой посреди ночи разбираться. Помоги вот лучше этого коня на четвертый этаж втащить. Бандит в кожаном плаще нагнулся и через плечо Самойлова заглянул в салон. - То-то же я смотрю, - сказал он, - что ты ни мычишь, ни телишься. Да, проблема... Кто это у тебя там? - Хрен в пальто! - огрызнулся Самойлов. - Боец твой, которого ты мне нахваливал, вот кто. Тоже мне, боец: засосал пол-литра и вырубился. - Это ни о чем не говорит. Железо тоже устает. Только оно, когда устанет, обязательно ломается, а этот проспится и будет как новенький. Будить пробовал? - Пробовал. Отстань, говорит, сволочь, а то как наверну... - И ты отстал. - Человек Понтиака понимающе кивнул головой. - А говоришь, плохой боец. Сам-то дотронуться до него боишься. Ладно, чего долго базарить. Весь дом перебудим, а народ здесь, сам знаешь, нервный. Не хватало ещё с ментовкой разбираться. Берем его - и вперед! Ключ от квартиры есть? Самойлов недовольно фыркнул в ответ на предположение, что у него может не быть ключа от квартиры, в которой живет его содержанка, обошел машину спереди и рывком распахнул дверцу. Кряхтя и отпуская крепкие словечки, они вдвоем выволокли тяжеленного Филатова из машины. Костлявый тип в широкополой шляпе захлопнул дверцу, небрежно поддав её коленом. - Поаккуратнее, - недовольно проворчал Самойлов. Костлявый промолчал, полностью сосредоточившись на том, чтобы удерживать в вертикальном положении бесчувственное тело завербованного Самойловым бойца. Голова Филатова безжизненно болталась из стороны в сторону, ноги волочились по асфальту, как два набитых песком мешка. С огромным трудом преодолев несчастные пять метров, они остановились перед парадной дверью, и задыхающийся Самойлов дрожащим от напряжения пальцем настучал код на панели домофона, дважды перепутав при этом цифры. Наконец дверь распахнулась, и они втащили Филатова в подъезд, разбудив своим пыхтением и громким шарканьем гулкое эхо, которое шарахалось из стороны в сторону, отскакивая от стен и по спирали поднимаясь вверх по лестничной клетке. Кабина лифта к их немалому облегчению оказалась на первом этаже. Они затолкали Филатова в лифт, с огромным трудом пресекая его поползновения разлечься на полу, и костлявый, шляпа которого нелепо сбилась на одну сторону, локтем нажал на кнопку четвертого этажа. - Черт, - сказал он, - ну и работенка. Зато Понтиак будет доволен. Если удастся подписать этого быка на дело, у нашего Понтюши одной головной болью станет меньше. А нам это с тобой, господин литератор, зачтется. - Зачтется, зачтется, - пропыхтел Самойлов. - Только я не пойму, что это ты ко мне в напарники лезешь? Тоже мне, коллега выискался! Я с такими, как ты, сроду на одной доске не стоял, заруби это на своем длинном носу! - Сроду, может, и не стоял, зато теперь стоишь, - резонно заметил костлявый. - Да ты не пыжься так, а то ненароком в штаны навалишь. Знаешь, как один такой сам себя обманул? Не знаешь? Так я тебе скажу. Хотел человек воздух посильнее испортить, да не рассчитал маленько и обгадился при всем честном народе. Так что успокойся, Вальтер Скотт. Ты мне нужен ровно столько же, сколько я тебе. Я таких, как ты, в детстве по стенкам размазывал. Эх, вернуть бы те времена! - Размечтался, - проворчал Самойлов. - Вот то-то и оно. Работа есть работа, а кто кому нравится - дело десятое. Мне с тобой, в конце концов, детей не крестить. - Боже упаси! - сказал Самойлов. Кабина наконец остановилась на четвертом этаже, и процессия, со стороны напоминавшая скульптурную композицию какого-нибудь заядлого баталиста, шаркая, спотыкаясь, изрыгая невнятную брань и истекая трудовым потом, добралась до отделанных красным деревом стальных дверей одной из двух выходивших на площадку квартир. Самойлов принялся шарить по карманам в поисках ключа. Костлявый некоторое время боролся с удвоившейся тяжестью, но вскоре понял, что его потуги приведут лишь к тому, что вместо одного упадут двое, и выпустил свою ношу. Филатов рухнул на выложенный каменными плитками пол, как тонна кирпичей, пробормотал что-то невнятное и затих, широко раскинув руки и ноги. Замок со щелчком открылся. Самойлов распахнул дверь, и словно в ответ на это в прихожей вспыхнул свет. - Что происходит? - поинтересовался недовольный женский голос. Костлявый ухмыльнулся: обладательницу голоса можно было понять. Не каждая женщина стерпит, когда муж является домой под утро с двумя дружками, один из которых похож на жертву зверского убийства, хотя всего-навсего немного не рассчитал свои силы в процессе "культурного отдыха". Но когда подобные номера выкидывает лысый брюхатый любовник, это может довести до белого каления даже ангела. Насколько было известно костлявому, содержанка писателя Самойлова ангелом не была. - Подожди здесь, - через плечо бросил ему Самойлов и исчез в квартире. Дверь за ним закрылась. Костлявый несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы восстановить дыхание, привалился плечом к стене и неторопливо закурил, с интересом разглядывая распростертое на плиточном полу бесчувственное тело. - Лежишь? - спросил он с непонятной интонацией. - Ну, лежи, лежи, если тебе так удобнее. Козел ты, конечно, Инкассатор. Мог бы хоть немного ногами пошевелить, а не висеть, как стариковская мошонка между ног. Да что с тебя возьмешь? Лежавший на полу человек ничего не ответил, продолжая дышать глубоко и размеренно, как мощный насос. Через пару минут замок снова щелкнул, дверь беззвучно приоткрылась, и вышедший из неё Самойлов помог костлявому волоком втащить Филатова в квартиру. Они проволокли его по длинному коридору, где его старая куртка легко скользила по гладкому паркету, втащили, сминая толстый персидский ковер, в гостиную и с дружным стоном немыслимого облегчения взвалили на диван. - Сук-кин кот, - вытирая влажный лоб, выдохнул Самойлов. - Тяжеленный, зараза! Останешься с ним до моего прихода. Говори что хочешь, но сделай так, чтобы он меня дождался. Только драться с ним не вздумай, все мне тут переломаете. Если до этого дойдет, пусть лучше уходит к чертям собачьим. - Этого ты мог бы и не говорить, - заметил костлявый, с удобством располагаясь в глубоком кресле. - Она, - Самойлов кивнул в сторону спальни, - вам мешать не будет. Тут я все уладил. Но чтобы ты её пальцем не тронул! Сам не трогай и ему не позволяй. Тонкие бескровные губы костлявого медленно раздвинулись в издевательской улыбке. Он снял свою шляпу, аккуратно положил её на краешек вычурного резного комода и после этого сказал, пародируя Самойлова: - Боже упаси!

* * *
Когда костлявый, заперев за Самойловым дверь и сняв в прихожей свой тяжелый кожаный плащ, вернулся в гостиную, Филатов уже сидел на диване, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди. Вид у него был слегка усталый, но совершенно трезвый, а взгляд, которым он встретил костлявого, не предвещал ничего хорошего. Встретившись глазами с Инкассатором, костлявый невольно содрогнулся от неприятных воспоминаний. Он чувствовал себя неуютно, несмотря на полный джентльменский набор, разместившийся в его карманах и за поясом брюк: пистолет "ТТ", пружинный нож оригинальной зековской выделки с острым, как бритва, лезвием и тяжелый хромированный кастет американского производства с отверстиями для пальцев и со страшными треугольными шипами на рабочей стороне, Все это было хорошо и даже расчудесно, но не могло служить гарантией безопасности, когда дело касалось Инкассатора. Стараясь ничем не выдать себя, странный знакомый Самойлова жестом призвал Юрия к молчанию и плотно прикрыл дверь, ведущую в прихожую. После этого он занял полюбившееся ему место в глубоком кожаном кресле, закурил и дружелюбно предложил: - Поговорим? Не знаю, как ты, а лично я рад видеть знакомое лицо. - А вот я по твоей харе совсем не соскучился, майор, - непримиримо сказал Филатов. - И как у тебя наглости хватило после всего, что было, снова показаться мне на глаза? Тот, кого Юрий назвал майором, брезгливо поморщился. - Давай без мелодрамы, - попросил он. - Я знаю, бывают люди, которых хлебом не корми, только дай попереживать по поводу чьей-нибудь загубленной любви, но для меня от всего этого за версту разит дешевкой и враньем. - Стоп, майор, - перебил его Юрий. - Если ты хочешь, чтобы у нас состоялся хоть какой-то разговор, давай договоримся о терминах. - Разберемся по понятиям, - устало перевел майор. - Вот именно. Я не собираюсь говорить с тобой о любви, дружбе, вере в людей и прочих вещах, о которых взрослые люди в наше время вспоминают только тогда, когда их детишки садятся на иглу. Я говорю о заложнице, которую ты спокойно оставил в руках у Графа и которую позволил застрелить уже после того, как я её оттуда вытащил. Я, черт бы тебя побрал, говорю о четырех с половиной миллионах баксов, за которые полегло столько народу и которые все равно уплыли в руки бандитов, потому что счет, видите ли, был номерной. - А я тебе ещё тогда говорил, - перебил его майор, - отдай нам Графа и деньги и можешь быть свободен. Нам! А ты вместо этого покрошил Графа вместе с охраной в капусту, а деньги, как последний идиот, торжественно отнес в банк, откуда их мог забрать только тот, кто знал номер счета. А все почему? Все потому, что кто-то, видите ли, не хотел пятнать себя сотрудничеством с милицией. - Ничего подобного, - возразил Юрий. - Потому, что милиция привыкла загребать жар чужими руками и приезжать на место перестрелки как раз тогда, когда трупы уже остыли, а все живые расползлись кто куда. Майор немного помолчал, сосредоточенно дымя сигаретой и равнодушно роняя пепел на инкрустированный слоновой костью столик, а частично на пушистый ковер. - А ты повзрослел, - заметил он наконец. - Пару месяцев назад ты бы прямо с порога засветил мне между глаз, и на этом наш разговор закончился бы. Юрий невольно хмыкнул. - Морда-то зажила? - спросил он. - К дождю ломит, - ответил майор, и непонятно было, шутит он или говорит всерьез. - Я что-то не пойму, Разгонов, - поинтересовался Юрий, - на кого ты теперь работаешь? На Понтиака или на свою контору? - "Понтиак" - это же, кажется, марка автомобиля? - с невинным видом уточнил Разгонов. Юрий опустил руки, снял правую ногу с левой, готовясь встать. - Тихо, тихо! Ты что, шуток не понимаешь? Хозяин же не велел мебель ломать! - Шутки, - Юрий с отвращением скривил губы. Не хочу я с тобой шутить, Разгонов. Не хочу и не буду. Если бы я знал, что это все твоя затея, дал бы этому Георгиевскому кавалеру в рыло прямо на пороге ментовки и пошел бы куда глаза глядят. Майор Разгонов вдруг сделался серьезным, даже мрачным. - Давать Самойлову в рыло не советую, - сказал он. - Ни при каких обстоятельствах. Ты меня понял, старлей? Ни при каких! Он неприкасаемый. Он может поносить тебя, твоих друзей, твоих родителей, он может размахивать перед твоим носом своим дурацким пистолетом, он может, черт возьми, делать все, что взбредет в его тупую лысую башку, но ты его не трогай. Если тебе жизнь дорога, лучше даже к нему не прикасайся. Не дай Бог, ненароком поцарапаешь. - И что?.. Юрий был слегка заинтригован. Разгонов говорил слишком эмоционально для человека, который, по его же собственным словам, терпеть не мог мелодрамы и жил только рассудком. - Может быть, ничего, - ответил майор. - Это если повезет. А если не повезет, подохнешь как собака, и никакие доктора тебе не помогут. - Екалэмэнэ, - сказал Юрий, - как вы мне все надоели со своими страшилками! И не пудри мне мозги, майор. Ты заметил, что очень ловко ушел от ответа на мой вопрос? - А я не обязан отвечать на твои вопросы. - Разгонов ухмыльнулся, обнажив длинные желтоватые от никотина зубы. - Кто ты такой, чтобы я перед тобой исповедовался? Ты на себя-то посмотри! Он, видите ли, комедию ломает, как какойнибудь Джеймс Бонд задрипанный, а я должен его по лестницам таскать! Ты мне можешь объяснить, зачем тебе это понадобилось? - Запросто, - ответил Юрий. - Очень мне было интересно, что этому Льву Толстому от меня нужно. - Он и сам толком не знает, что ему от тебя нужно, - заявил Разгонов. - Этот деятель искусства вроде ежика в тумане - идет, куда пошлют, делает, что скажут. Просто находка для любого, кому нужно подставное лицо. - Например, для Понтиака, - вставил Юрий. - Ты-то откуда знаешь про Понтиака? - Знаю. Один тип предлагал за его голову хорошие бабки. - И ты, конечно, отказался. Так дураком и помрешь, Инкассатор. Шлепнул бы этого жирного урода, получил бабки, и всем было бы хорошо. - И это говорит майор ОБОПа! Юрий встал и, разминая ноги, прошелся по гостиной. Комната была обставлена роскошно, но, на вкус Филатова, чересчур кричаще. Вычурный, весь в округлых выступах и резных финтифлюшках, сработанный под старину комод красного дерева плохо вязался со стеклопакетами и вертикальными жалюзями на окнах, а дорогие обои совершенно не попадали в тон пушистому ковру. Тем не менее чувствовалось, что в обстановку вложены очень большие деньги, и Юрий решил, что литература - весьма доходное занятие. На комоде, рядом с серебряной шкатулкой, стоял фотопортрет Самойлова в тяжелой и безвкусной бронзовой рамке. Фотография была украшена какой-то дарственной надписью, но Юрий не стал подходить поближе, чтобы прочесть ее: все, что было связано с Самойловым, вызывало у него только раздражение. Больше всего Юрию хотелось повернуться и уйти, но майор Разгонов, похоже, собирался сказать что-то еще, и Филатов решил дослушать. - Ладно, майор, - сказал он, останавливаясь перед креслом и стараясь не рассмеяться при виде того, как Разгонов вжался в мягкую кожаную спинку, - кончай темнить. Это все неспроста, и ты здесь не случайно. Тебе ведь от меня что-то нужно - тебе и твоей вонючей конторе. Так почему бы тебе не сказать прямо и открыто, чего вы от меня хотите? Разгонов сделал оскорбленное лицо: приподнял брови, выпятил нижнюю губу и наморщил длинный хрящеватый нос, словно собираясь чихнуть. Зажатая в передних зубах сигарета при этом задралась кверху, как дымящийся ствол зенитного орудия. Она была почти целой, и Юрий, как ни старался, не смог припомнить, когда Разгонов успел её зажечь. Раздавленный окурок той, которую майор курил в начале разговора, лежал на инкрустированной крышке журнального столика. - Почему это моя контора вонючая? - обиженно осведомился он. - Протухла, наверное, - пожав плечами, ответил Юрий. - Кончай валять дурака, майор. Скоро мне все это надоест, я дам тебе по уху и уйду отсюда к чертовой матери. - И куда же ты пойдешь? - насмешливо спросил майор. - Домой? Очень умно, особенно после того, как ты пытался достать Умара. Вы ведь были соседями, если я не ошибаюсь? Или снимешь номер в гостинице "Россия"? Юрий вспомнил драку на вокзале и свой пустой бумажник и с неохотой признал, что Разгонов прав: идти ему некуда. - Ладно, - продолжал Разгонов. - Мне действительно нужно многое тебе сказать, а от ночи, считай, ничего не осталось, так что нет смысла ходить вокруг да около. Ты совершенно напрасно катишь бочки на нашу контору. У нас просто рук не хватает на все. Чикаго тридцатых годов по сравнению с нынешней Москвой - просто детская площадка, и гангстеры тамошние против наших теперешних воротил - детишки в коротеньких штанишках. Делаем что можем и как умеем, но этого, само собой, мало... - Ближе к делу, - перебил его Юрий, снова усаживаясь на диван. - Нечего из меня слезу выжимать, все равно не получится. Не жалко мне вас, ребята, ни капельки. Если работаешь - работай, а не получается - иди на стройку кирпичи класть. А если руки не тем концом вставлены, шагай прямиком на паперть. Кепку с милостыней небось удержишь. Только кто тебе такому подаст? Вот если тебя немножко покалечить... - Калечить ты умеешь, - проворчал Разгонов. - А вот соображать ни в какую не хочешь! Я тебя за это не осуждаю. Понятно, что размышлять на эти печальные темы - неприятно. Что я, не человек? Мне тоже хочется жить спокойно: ни за кем не охотиться, ни от кого не прятаться, с сыном на рыбалку ездить. Я семью свою месяцами не вижу, хоть и живем в одном городе. Легенда - штука жестокая. Я сейчас уголовник, рецидивист, вся моя семья за проволокой". Впрочем, тебе это неинтересно. В общем, у нас с коллегами родилась одна идея. Понтиак - фигура заметная, сидит крепко, не выковыряешь, и посадить его, если по закону, не за что... - Понятно, - сказал Юрий. - Я пас. - Почему пас? - начал злиться Разгонов. - Мы здесь, дорогой ты мой, не в покер играем! Он пас! Позволь спросить, почему? - По кочану. Что, в России киллеров мало? - Хороших - мало. И потом, их искать надо, а ты под рукой. - Слушай, - сказал Юрий, - а тебя не Умар послал? - Умар? Ах, Умар! Об Умаре я собирался поговорить позднее, но если ты настаиваешь... - Нет, - сказал Юрий, - я не настаиваю. И вообще, знаешь что, майор? Пошли вы все к дьяволу! Надоело, Что вы все время ко мне лезете, цепляетесь, как блохи на собаку? Неужели нельзя оставить человека в покое? - Вот чудак! - воскликнул Разгонов. - Да кто к тебе цепляется? Ты же сам постоянно лезешь не в свое дело. Кто тебя просил с чеченцами заедаться? Кто тебя гнал в этот ваш дурацкий профсоюз? Кто, в конце концов, тебя заставлял Умара у понтиаковых отморозков отбивать? Ну, скажи мне, кто виноват, что ты такой идиот? Семья? Школа? Армия? Миллионы людей сидят себе тихонько как мыши, ничего не видят, ничего не слышат, ничего не знают. Один ты корчишь из себя ангела мщения, а потом верещишь: оставьте меня в покое! - Да пошел ты со своей правдой, - сказал Юрий. - Ты и твои коллеги работать не умеете, вот и вся правда. А когда человек дает в морду бандиту, вы его хватаете за шиворот - не бандита, конечно, а человека - и говорите: либо ты будешь делать за нас нашу работу, либо мы тебя упечем за решетку. Очень удобно. А главное, никакого риска для собственной драгоценной шкуры. Почему бы тебе, к примеру, не пришить Понтиака собственноручно? Страшно? Или закон нарушать не хочется? Вдруг твои коллеги решат, что было бы неплохо малой кровью раскрыть громкую "заказуху"? Майор ОБОПа - наемный киллер, работающий на чеченскую мафию! Здорово, правда? В общем, иди к черту, Разгонов. И учти, что первого, кто ко мне сунется, я спущу с лестницы вверх тормашками, будь это Умар, Маныч, ты сам или твой неприкасаемый литератор. Он встал и резким движением задернул до подбородка "молнию" куртки. - Самойлова не трогай, - напомнил Разгонов, не делая попытки его удержать. - Учти, я не шучу. У него СПИД. Юрий на мгновение застыл, переваривая полученную информацию. Губы его дрогнули, словно он собирался что-то спросить, но тут же снова плотно сжались, вытянувшись в прямую линию над твердым квадратным подбородком. Майор Разгонов наблюдал за ним, сидя в глубоком кожаном кресле. Он не добился от Филатова прямого подтверждения того, что именно он спас Умара от людей Понтиака, но Инкассатор не стал возражать, когда майор упомянул об этом, и теперь Разгонов был уверен, что добьется своего. Этот огромный и опасный зверь целиком был в его руках, и оставалось лишь направить его разрушительную силу в нужную сторону. Разгонов не сомневался, что сумеет с этим справиться. Юрий подошел к дверям, которые вели в прихожую, взялся за вычурную, как и все здесь, бронзовую ручку, но задержался, чтобы задать последний вопрос. - Майор, - сказал он, - ты знаешь, как найти Умара? Разгонов растянул губы в насмешливой ухмылке и развел руками. - Увы, - сказал он. - Умар - сволочь хитрая. Он где-то в Москве, но после того, как на него наехали, его никто не видел. Прячется, надо полагать. Его можно понять, как ты считаешь? - Я считаю, что ты врешь, - медленно проговорил Юрий, - но мараться об тебя не стану. Бог тебе судья, Разгонов. Всех, кто мне нужен, я найду сам. И не вздумай попадаться на моем пути. - Сдохнешь, - предупредил Разгонов. - Или сядешь. - Посмотрим, - ответил Юрий и вышел в прихожую. Он прошел прямо к выходу, не глядя по сторонам, и, конечно же, не заметил, что дверь спальни приоткрыта. Когда входная дверь захлопнулась за ним с маслянистым металлическим щелчком, дверь спальни тоже закрылась, и через минуту оттуда послышались глухие сдавленные звуки, похожие не то на придушенный подушкой хохот, не то на рыдания. Оставшийся в гостиной майор Разгонов вынул из кармана трубку мобильного телефона, сделал короткий звонок и расслабленно вытянулся в удобном кресле, положив ноги на инкрустированный слоновой костью столик. Через несколько минут он уже заливисто храпел, не обращая ни малейшего внимания на яркое сияние пятирожковой хрустальной люстры, висевшей прямо над его головой.

Глава 16

С темного неба снова начала сеяться мелкая водяная пыль, и Юрий поднял воротник, пытаясь припомнить, где оставил кепку и перчатки. Вероятнее всего, они до сих пор лежали на заднем сиденье "Победы", куда он их бросил, отправляясь на Казанский вокзал. В глубине двора слегка поблескивала полированными плоскостями небольшая выставка оставленных здесь на ночь бесстрашными хозяевами автомобилей. Одна из этих машин наверняка принадлежала Разгонову, но какая именно? Оставить майораперевертыша без колес было бы не только удобно, но и приятно. В свое время Юрий наряду с подрывным делом и приемами рукопашного боя владел мастерством угонщиков автомобилей - знал устройство замков, способы запустить двигатель без ключа, основные места, в которых может быть установлена "секретка". Но с тех пор утекло много воды. Изменились сами автомобили, изменились замки, системы сигнализации и блокировки в общем, решил он, не стоит и пытаться. Кроме того, как определить, который из полутора десятков автомобилей принадлежит Разгонову? По дороге сюда он действительно задремал на переднем сиденье самойловской тачки, и теперь очень смутно представлял себе, в каком районе Москвы находится. Обогнув дом, он нашел табличку с названием улицы и удивленно хмыкнул: отсюда до его дома было не больше часа неторопливой ходьбы по прямой, а до отделения милиции, из которого его вытащил Самойлов, - примерно вдвое ближе. В то же время ехали они сюда почти час, и, значит, Самойлов специально кружил своего полусонного пассажира по городу - играл в казаки-разбойники, как мальчишка. Играл чужими жизнями, боров плешивый, с раздражением подумал Юрий. Он вспомнил самоубийственную манеру Самойлова водить машину и невольно содрогнулся, представив, как тяжелый лимузин с хрустом и скрежетом встает на дыбы в лобовом столкновении с троллейбусом или фонарным столбом, и ядовитая кровь литератора смешивается с его, Юрия, кровью, текущей из многочисленных ран и порезов. Он закурил и неторопливо двинулся по улице в сторону своего дома. В этой истории с болезнью Самойлова была какая-то нестыковка. Какой смысл покупать себе ордена и звания, когда жить тебе осталось всего ничего? Какой смысл затевать предвыборную кампанию, когда ты болен чумой двадцатого века и по крайней мере некоторые из твоих знакомых об этом знают? Ближе к выборам тайное обязательно станет явным, и все будет кончено. Зачем ему это нужно? Или... Юрий вонзил зубы в фильтр сигареты, почти перекусив его пополам. В голову ему пришла догадка - настолько дикая, что вполне могла соответствовать действительности. Неужели Самойлов сам не подозревает о том, что болен? Как такое может быть? Самойлов не знает, а Разгонов в курсе? А если в курсе Разгонов, значит, в курсе и другие. Это возможно в одном лишь случае: если Самойлова заразили намеренно. Тогда это так или иначе дело рук Разгонова либо Понтиака... Да пусть дохнут, решил Юрий. Пусть душат друг друга, травят, заражают СПИДом, взрывают, стреляют, жгут... Чем их меньше, тем спокойнее. Интересно только, знает ли та женщина, на квартиру к которой привез его Самойлов, о том, что её спонсор смертельно заразен? Или может быть.., она сама его заразила? Юрий даже остановился посреди тротуара, сраженный таким предположением. Неужели на свете бывают такие твари? Тогда правы все эти заполонившие Россию проповедники, которые круглые сутки верещат о том, что земля - царство дьявола и что конец света не за горами. Он закурил ещё одну сигарету и провел ладонью по мокрому лбу, собирая с него дождевые капли. Во все времена были люди, сознательно распространявшие чуму, отравлявшие колодцы и посвящавшие свою жизнь разработке новейших видов оружия массового поражения. В том, что кто-то мстил всему миру за медленно пожиравшую его болезнь, не было ничего удивительного, и умом Юрий вполне мог понять женщину, решившую вместе с собой отправить на тот свет этого плешивого тупого кобеля.., а скорее всего, множество таких вот плешивых, беспринципных, богатых кобелей. Но было одно "но", не дававшее ему покоя и заставлявшее жалеть, что поленился сделать два шага, подойти поближе к комоду и прочесть дарственную надпись на фотографии. Что там было написано? "Пупсику от лапсика?" "Хрюшечке от кабанчика?" Или... "Тане от Аркаши"?.. Он попытался прогнать эту мысль, но было поздно: она уже проникла в его сознание, как ядовитое семя, укоренилась там и дала прочные ростки. Некстати пришедшее на ум слово "спонсор" дало толчок и без того готовой обрушиться лавине, и теперь Юрий судорожно барахтался, пытаясь выбраться из-под тяжести этого прозрения. Она говорила о том, что её спонсор неизлечимо болен, но сам об этом не подозревает. Она повторяла это раз за разом, словно пытаясь что-то объяснить ему, на что-то намекнуть, а он, кретин, ничего не понимал и с тупым упорством повторял одно и то же: "Останься". Он видел, что она хочет остаться, и никак не мог взять в толк, что ей мешало. Господи, да ясно же, что это было: остатки человечности и нежелание причинить ему вред. Чушь, сказал он себе в последней попытке выбраться из-под обвала. Этого просто не может быть! Но память услужливо подсунула ему картинку из казавшегося теперь таким далеким, почти придуманным, лета: песчаный берег реки, музыка, запах жарящегося над углями мяса, чей-то пьяный смех и Таня, уходящая от него в обнимку с едва стоящим на ногах Георгиевским кавалером и лауреатом литературной премии Самойловым... Вот тогда она его и заразила, с беспощадной ясностью понял Юрий. Тогда и кончилась его литературная и политическая карьера, а он, чудак, до сих пор ничего не знает. Значит, там, в этой дорого и безвкусно обставленной квартире, всего в двух шагах от него, за тоненькой гипсовой перегородкой, которую он мог бы проломить кулаком, на всем протяжении его утомительного разговора с Разгоновым была Таня. Может быть, она даже слышала каждое слово. Может быть... Он снова остановился, раздираемый дилеммой: с одной стороны, ему хотелось вернуться, пересчитать зубы Разгонову, взять Таню за руку и навсегда увести её прочь от этого кошмара. Но гораздо практичнее казалось другое - добраться до дому и поискать по углам подслушивающее устройство, которое вполне могла установить Таня, если она и впрямь работала на Понтиака, как когда-то на Графа. Он успел выкурить две сигареты, прежде чем все-таки повернулся и уверенно зашагал к своему дому. Юрий решил играть по правилам, которые навязывали ему противники: никакой жалости, никаких слез и розовых очков - только ненависть и холодный расчет. Но всю дорогу, шаг за шагом удаляясь от Таниной квартиры, он представлял себе, как входит в гостиную с пушистым ковром, сбрасывает с резного комода фотографию Самойлова, сжимает в ладони тонкую безвольную кисть её руки и спокойно говорит: "Пойдем". Существуют меры предосторожности, и они могли бы провести вместе месяцы, годы, а может быть, и всю жизнь. Кто знает, может быть, через полгода какие-нибудь американцы, а то и полуголодный химик из Екатеринбурга или Костромы - кто угодно! - откроют новое лекарство, и через пару лет СПИД будет не страшнее гриппа? Ведь бывают же чудеса на свете! Он вспоминал её улыбку, волосы, руки, глаза, и никак не мог поверить, что это - лицо смерти, мало чем отличающееся от черного трафарета в виде черепа, который когда-то любили наносить на дверцы трансформаторных будок, Махмуды, умары, понтиаки и разгоновы отошли на второй план - это были неодушевленные явления природы наподобие дождя или гололеда, и Юрий просто не мог заставить себя волноваться по их поводу. В подсвеченной сиянием ртутных фонарей тьме перед ним маячило лицо Тани, на которое накладывались отпечатки других лиц: желтые волосы Лены Арцыбашевой, пухлые губы и щеки с ямочками, принадлежавшие жене Валиева Ольге, забавно торчащие косички его дочери Машки.,. Все-таки я пьян, подумал Юрий. И еще: надо бы зайти к Валиевым, посмотреть, как они там. Уже неделю не был, а им одним тяжело... Только как пойдешь с пустыми руками? И что это за жизнь такая?! Почти не отдавая себе в этом отчета, он свернул с освещенной улицы в темный лабиринт хрущевских пятиэтажек, который с раннего детства привык считать своим домом. Здесь его знало каждое дерево, каждая собака, каждый камень и столб, не говоря уже о людях. Половина забулдыг, проводивших все дни на ближних подступах к гастроному, окликала его по имени, приглашая раздавить пузырь на троих; ржавые, металлические гаражи, скрытые в глубине дворов, хранили в себе автомобили, по возрасту и техническому состоянию сравнимые с его "Победой", и их пузатые владельцы, утирая с лысин обильный трудовой пот, обсуждали с ним особенности устройства черных от подтекающего масла моторов. Он вырос в этих дворах, и его ноги сами находили дорогу в кромешной темноте, безошибочно огибая песочницы и перешагивая через низкие оградки, которыми хозяйственные жильцы в незапамятные времена обнесли буйно разросшиеся клумбы. Впереди блеснул одинокий фонарь, освещавший дорожку перед его домом, и Юрий невольно ускорил шаг. Он наконец понял, в чем нуждается больше всего. Ему просто необходимо было как следует выспаться. Искать скрытые микрофоны - что за чушь! Ему просто нечего скрывать, а если кому-то хочется слушать, как он храпит по ночам или разговаривает с телевизором, - на здоровье, его от этого не убудет. От стены дома внезапно отделились две тени и преградили ему дорогу, В темноте это выглядело так, словно они не просто отошли от стены, а отпочковались или были вытолкнуты из толщи бетона. "Так", - подумал Юрий. Позади зашуршали мокрые кусты. Он покосился через плечо и увидел ещё двоих. Третья пара почти бесшумно возникла справа. Слева была бетонная стена, и Юрий усмехнулся уголком губ: эти клоуны наверняка считали, что теперь он целиком находится в их власти. - Слушаю, - сказал он. - Что нужно - закурить? Вспыхнул карманный фонарь, но его луч, вместо того чтобы ослепить Юрия, уперся в физиономию, похожую на кадр из фильма ужасов. Юрий не сразу узнал это лицо, виденное только вскользь, мельком, тем более что теперь оно казалось распухшим, перекошенным и пестрым от кровоподтеков. - Привет, Маныч, - сказал он. - Ты уже соскучился по больничной койке? Фонарь погас, и на Юрия бросились сразу со всех сторон. Очень быстро выяснилось, что только один или двое из шестерых имели отдаленное представление о боксе, остальные же в основном крякали и бестолково задирали ноги и руки, стараясь попасть в пах, выколоть глаза и вообще скорее изувечить, чем избить. Кроме того, их было слишком много, и они отчаянно мешали друг другу. Перебросив одного из них через бедро, Юрий развернулся, отшвырнул кого-то с дороги, пересек, увязая в рыхлой грязи, недавно перекопанную клумбу и прижался спиной к стене дома. Теперь за плечами у него был несокрушимый бетон, под ногами лежала узкая полоска асфальтовой отмостки, а противникам приходилось наступать по топкому вскопанному участку. "Азы тактики, - подумал Юрий, - Школа младшего командного состава". Он сосредоточился и начал на выбор сбивать нападавших с ног ударами пудовых кулаков, почти не заботясь о защите и вкладывая в удары всю силу. Он только начал входить во вкус, когда вдруг оказалось, что бить больше некого. Отскочивший за пределы досягаемости Маныч грязно выругался. - Вешайся, козел, - сказал он, тяжело, с присвистом, дыша и держась за ушибленную грудную клетку. - Понтиак тебя все равно достанет. От него нигде не спрячешься, так что лучше тебе утопиться. Ты покойник. Юрий шагнул к нему, наступив на чью-то руку. Маныч отскочил в сторону, растворился в темноте, и до Юрия донесся быстрый топот улепетывающих ног. Юрий пошарил вокруг, пытаясь на ощупь найти кого-нибудь, кого можно было бы прихватить с собой и расспросить в спокойной домашней обстановке. Он вспомнил, что наступил на чью-то пятерню, смутно белевшую на темном фоне раскисшего чернозема. Но теперь в темноте ничто не белело, и пальцы Юрия ощущали только мокрую холодную грязь. - Да куда же вы все подевались? - удивленно пробормотал Юрий, и тут его рука нащупала нечто, имевшее до боли знакомые очертания. Поддев двумя пальцами, Юрий поднял с земли облепленный грязью, втоптанный в рыхлую почву пистолет. Он вынул из кармана куртки носовой платок, кое-как обтер им пистолет и руки, спрятал пистолет в карман, а превратившийся в грязную тряпку платок бросил на землю. Он чувствовал, что находка оказалась здесь вовремя: судя по всему, события перестали плестись и понеслись вскачь. У него мелькнуло подозрение, что пистолет могли подбросить специально, чтобы был повод упечь его за решетку, а потом снова "облагодетельствовать", вытащив оттуда. Однако это было бы слишком сложно: он ведь мог и не найти пистолет, оставив его лежать в грязи в ожидании дворника или, неровен час, ребятишек. Пистолет навел его ещё на кое-какие размышления. Поначалу он решил, что Маныч пришел расквитаться за все и убить его... Кстати, откуда он мог узнать, что его отделал именно Юрий? Филатов усмехнулся. Откуда, откуда... Его, конечно же, сдал Разгонов. Сдал сразу же после того, как Юрий отказался с ним сотрудничать. И Маныч помчался убивать - по собственному почину или, может быть, по команде Понтиака. Но почему-то шестеро здоровенных бандитов, вместо того чтобы нашпиговать Юрия свинцом, позволили избить себя и молча уползли восвояси. Так что же это было? Провокация? Похоже, что так... Тогда на кого работает Маныч и его дружки - на Понтиака или на Разгонова? И чего все-таки добивается майор? Все эти мысли разом вылетели у Юрия из головы, когда он обогнул угол дома и увидел единственное освещенное окно на третьем этаже. Сначала он решил, что это какая-то ошибка, но сомнений быть не могло; свет горел в его квартире.

* * *
Ствол пистолета был основательно забит грязью, но Юрий надеялся, что эта штуковина как-нибудь не взорвется у него в руке. К тому же он не очень верил в возможность перестрелки: поджидающий жертву киллер не станет зажигать в квартире свет. Дверь, судя по её виду, была выбита ударом ноги. Косяк, однажды уже переживший подобное обращение, треснул вторично как раз по линии старого разлома, замок валялся в стороне, оскалившись кривыми зубами вырванных с мясом шурупов, а сама дверь косо висела на одной петле, угрожая свалиться на голову. В четыре часа утра такое зрелище могло взбесить кого угодно. Юрий живо представил себе картину, которая поджидает его в квартире, генеральную уборку и ремонт двери и скрипнул зубами от злости. А он-то, чудак, рассчитывал выспаться! Осторожно отодвинув в сторону скребущее углом по полу дверное полотно, Юрий вошел в прихожую, держа наготове взведенный пистолет. Обойму он проверил ещё внизу, в подъезде. Она была полна, и боек тоже вроде не вызывал нареканий. Остальное было делом случая, да Юрий и не стремился устраивать пальбу у себя дома. Квартира была пуста. Юрий понял это, едва переступив порог. На всякий случай он обошел свое жилище, не забыв заглянуть на кухню и в ванную, но внутренний сторож, всегда предупреждавший его об опасности, молчал, и он проверял квартиру скорее для проформы, чем по необходимости. Следов обыска и особенного беспорядка тоже не наблюдалось. Зато, как только вошел в комнату, он увидел записку, прилепленную комком жевательной резинки к экрану его старенького телевизора. Записка была выведена кривыми печатными буквами на листке из школьной тетради в клеточку. "Умар тебя помнит", - гласило это послание, а ниже был приписан номер телефона. - Сучий потрох, - вслух произнес Юрий и сорвал записку с телевизора, брезгливо поморщившись, когда пришлось взять в руку ещё влажный комок жвачки. Он сбросил куртку на диван, вернулся в прихожую и навесил дверь на расшатанные петли. Ремонтировать косяк он не стал: грохотать молотком в такую рань, поднимая на ноги весь подъезд, не хотелось, хотя он и подозревал, что никто из соседей не посмел бы даже пикнуть. Теперь в его связи с бандитами наверняка никто не сомневался, и он мог творить что угодно, не опасаясь окрика или скандала: драться, кричать, дебоширить и даже стучать молотком посреди ночи. Вряд ли хоть кто-нибудь отважился бы вызвать милицию, не говоря уже о том, чтобы самому утихомирить шумного соседа. Он подпер выломанную дверь принесенным с кухни табуретом, вернулся в комнату и, вынув из кармана, положил пистолет на стол. На полочке в ванной он отыскал мамину масленку и, за неимением ветоши вооружившись чистым носовым платком, приступил к чистке оружия. Знакомое до мельчайших деталей занятие незаметно успокоило его. Заодно Юрий убедился в том, что пистолет исправен и в критический момент не подведет. Это был "Макаров" со спиленным серийным номером и выбитой на рукоятке пятиконечной звездой, которая в данный момент казалась неуместной шуткой. Юрий поискал и, к своему облегчению, не нашел насечки на рукояти. Впрочем, отсутствие насечек вовсе не означало, что из этого пистолета никогда никого не убивали. Как следует вычистив и смазав пистолет, Юрий со щелчком загнал в рукоять обойму и поставил оружие на предохранитель. Подумав, он сунул пистолет за пояс джинсов: в его жизни опять наступило время, когда пистолет был нужнее носового платка. Покончив с этим, он закурил, придвинув к себе пепельницу, и задумался над тем, что же ему теперь делать. С удивлением он обнаружил, что больше не хочет спать. Организм миновал некий перевал, пик, когда глаза слипались, а голова сама собой клонилась вниз, словно налитая свинцом, и снова был готов к действию. Это была немного лихорадочная готовность, говорившая о том, что тело работает на резерве, но Юрий верил в то, что его резерв достаточно велик для того, чтобы не спать несколько суток кряду. Он курил, наблюдая за тем, как растет на кончике сигареты столбик сероватого пепла, и это зрелище снова напомнило ему о Тане. Сердито нахмурившись, он стряхнул пепел в рот синего окуня и заставил себя думать о загадочном деле. Понтиак хотел, чтобы он убил Умара. Умар мечтал его руками отправить в лучший мир Понтиака, а Разгонов спал и видел, как Юрий одного за другим убивает обоих, а сам безропотно садится за решетку или просто исчезает со сцены, заработав для майора подполковничьи погоны или нагрудную бляху "Лучшему менту года". Были ещё таксисты, которые собирались снюхаться с братвой, и оставленная на штрафной стоянке "Победа", и жена Валиева Ольга, целыми днями молча сидевшая на кухне, прижимая к груди пятилетнюю Машку, которая все время норовила вырваться и убежать к своим игрушкам... Юрий чувствовал, что майор Разгонов вцепился в него мертвой хваткой и не отстанет никогда. Сначала Граф, теперь вот Понтиак... Костлявый тип с лошадиными зубами всю жизнь будет преследовать его, плетя интриги и расставляя ловушки, из которых только один выход: делать то, что велит майор Разгонов, стрелять в того, на кого он укажет пальцем, и возвращаться за новыми распоряжениями. Майор добивался именно этого и никогда не скрывал своих целей. Юрий опустил руку под стол и потрогал рукоять торчавшего за поясом пистолета. Застрелить Разгонова? Это то же самое, что прихлопнуть таракана: на место убитого придет десяток новых. К тому же майор ОБОПа - не таракан. У него есть семья, которая осиротеет, и коллеги, которые отомстят. Его размышления были прерваны звуком, донесшимся из прихожей. Негромкий глуховатый скрежет, как будто по полу волокли что-то деревянное, мог означать только одно: кто-то осторожно открывал дверь, потихоньку отталкивая подпиравшую её табуретку, ножки которой, скользя по неровному полу, и издавали этот неприятный звук. Юрий стремительно пересек комнату и прижался к стене в метре от застекленной двери, которая вела в прихожую. Его левая ладонь легла на выключатель, в правой словно по волшебству оказался пистолет. Наконец табуретка с негромким стуком уперлась в стену, послышался шорох одежды, когда ночной гость протискивался в полуоткрытую дверь, по полу прихожей трижды отчетливо стукнули каблуки, заставив Юрия удивленно приподнять брови, а затем застекленная дверь распахнулась, и в комнату вошла Таня. Плечи её просторного светлого плаща потемнели от дождевой воды, роскошные волосы намокли и падали на лицо слипшимися прядями. Похоже было на то, что, выходя из дому, она забыла зонтик. Это не удивило Юрия. Странно было другое: как она вообще смогла выйти из квартиры, в которой сидел Разгонов? Эта мысль снова разбудила мрачные подозрения, и Юрий нахмурился: а визитер-то засланный! Он снял руку с выключателя и шагнул вперед. Таня стремительно обернулась и сделала странное движение, словно собираясь броситься к нему, но тут же спохватилась и застыла посреди комнаты, подавшись всем телом вперед и сложив перед собой руки в почти молитвенном жесте. "Кающаяся блудница, - язвительно подумал Юрий. - Татьяна из Магдалы..." - Зачем пришла? - без предисловий спросил он, и в голосе его не было ни капли тепла. Этот сухой и холодный, как зимний ветер, голос заставил Таню вздрогнуть и опустить руки. Юрию вдруг стало интересно, была ли промелькнувшая в её глазах боль настоящей, или Таня снова разыгрывала какую-то роль. - Я пришла сказать, чтобы ты уезжал. Немедленно. Не вздумай играть в эти игры, Инкассатор. Тебя убьют. - Кто тебя послал? - Благодаря тебе меня уже давно никто никуда не посылает. Я не работаю на Понтиака. Я вообще ни на кого не работаю. И я говорю тебе: уезжай. Ты играешь с огнем, а это очень опасная игра. Он заметил, что все ещё держит в руке пистолет, щелкнул предохранителем и засунул оружие за пояс. - Ну вот, - сказал он. - Если там, за дверью, стоит кто-нибудь еще, можешь подавать условленный сигнал: три раза прокуковать кукушкой или кукарекнуть. - Нет, - огрызнулась Таня, - мы договорились, что я свистну иволгой. Кретин! Ты думаешь, я притащилась сюда, чтобы шутить? - Нет, - медленно сказал Юрий, пересек комнату и присел на подлокотник кресла. - Я так не думаю. Я вообще не понимаю, зачем ты пришла. Откуда вдруг такая забота? Боишься, что оставлю тебя без спонсора? Но ведь ты должна была давно привыкнуть к мысли о его смерти. Сколько ему осталось - полгода, год? - Он заметил, как вздрогнула Таня, и беспощадно напомнил себе: не размякать! - Похоже, ты удивлена, - сказал он после короткой паузы, во время которой закурил сигарету. - Но только представь себе, как будет удивлен Самойлов, когда узнает, что ты наградила его болезнью гомиков и наркоманов! Бледная как полотно, Таня сделала шаг в сторону двери, но тут же взяла себя в руки и, тряхнув мокрыми волосами, уселась на краешек дивана, вызывающе вздернув подбородок. Глядя на нее, Юрий в который раз поразился тому, какая она красивая. - Хорошо, - сказала она, - если ты хочешь говорить об этом, давай поговорим. Хотя мне и непонятно, зачем это тебе. Ты-то здоров! И ещё мне непонятно, почему Кощей рассказал тебе об этом. - Кто? - Кощей. Тот тип, который вместе с Самойловым приволок тебя ко мне. После того как ты убил Графа, он переметнулся к Понтиаку и уже два месяца тянет из меня деньги, угрожая рассказать Самойлову, кто я такая. Иногда мне хочется нацедить стакан собственной крови, расцарапать этому мерзавцу рожу и выплеснуть кровь на царапины. - Да, - сочувствующим, тоном заметил Юрий, - обычным путем тебе его не достать. Таня снова вздрогнула, как от пощечины, и Юрий вдруг почувствовал себя очень неуютно. Он слишком мало знал об этой женщине, чтобы выступать в роли судьи. Все его знания о ней сводились к двум вещам: она была очень опасна, и она была желанна. Может быть, именно в силу второго обстоятельства известие о том, что она пользуется своим телом как бактериологическим оружием, задело его так сильно. - Извини, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. - Кто я такой, чтобы судить? Таня рассмеялась, и смех этот напоминал скрежет битого стекла, на которое наступили сапогом. . - Ты - единственный, кто может судить, - сказала она. - Просто потому, что ты чист. Ты именно тот человек, который имеет право бросить в меня камень, потому что ты... Впрочем, неважно. Важно, чтобы до рассвета ты исчез из города. Мне все время больно с тех пор, как мы с тобой познакомились, а если эти животные тебя убьют, мне станет ещё больнее. - Подожди, - сказал Юрий. Голос вдруг перестал его слушаться, губы сделались деревянными, как от хорошей дозы новокаина. - Постой. Что ты такое говоришь? - Дай сигарету. - Таня выхватила сигарету из протянутой пачки, чиркнула зажигалкой и стала курить жадными затяжками, окутываясь облаками дыма и сбивая пепел нервными щелчками. - Меня изнасиловали в семнадцать лет, - сказала она, глядя куда-то мимо Юрия огромными сухими глазами. - Я почти сразу узнала, что заразилась. Пыталась покончить с собой. Меня зачем-то спасли.., до сих пор не могу понять зачем. И я решила: смерть мужикам. Всем подряд, без разбору. Какая разница, если все они одинаковы и хотят одного и того же? Не думай, я ни о чем не жалею и не хочу, чтобы ты жалел меня. Просто.., нет, не могу. Как я могу тебе это объяснить, если ты отказываешься видеть то, что лежит у тебя перед носом? Извини. Я сейчас уйду. Вот докурю, успокоюсь немного и пойду. А ты уезжай. Юрий воткнул окурок своей сигареты в битком набитую пепельницу. Окунь, фаршированный бычками, подумалось ему. - Никуда я не поеду, - сказал он и заставил себя посмотреть прямо в лицо Тане, ловя глазами её ускользающий взгляд. - И ты никуда не пойдешь. Ты останешься здесь, со мной.., по крайней мере, до утра. - Только не надо красивых жестов, - глухо сказала Таня. - Я тебя... Я к тебе.., хорошо отношусь. Не заставляй меня ненавидеть тебя, как всех остальных. Ты не понимаешь, что говоришь, и слишком надеешься на то, что у меня хватит сил отказаться. А если не хватит? Что тогда, а? Кстати, ты уже выбросил стакан, из которого я пила? - Сроду не бил женщин, - сказал Юрий задумчиво, - но, знаешь, иногда так хочется влепить... Или хотя бы надрать уши. - Ха! Для этого тебе придется ко мне прикоснуться, Не боишься? Вдруг поцарапаешь... Юрий шагнул вперед, отобрал у неё сигарету и рывком поднял Таню с дивана. Он взял её за плечи и притянул к себе, легко преодолевая слабое сопротивление. Теперь между ними были только её ладони, которыми она из последних сил упиралась ему в грудь. - Очень хорошо, - слегка задыхаясь, сказала Таня. - Я уже заметила, что некоторые мужики просто сходят с ума, когда при них упоминают об изнасиловании. Есть такая порода, и есть такой способ самоутверждения. - Понял, - сказал Юрий. - Извини. Но у меня есть просьба. - Только одна? - Единственная. Ты можешь её выполнить? - Только одну? - Первую и последнюю. Можешь? Некоторое время Таня молча смотрела ему в глаза, и был момент, когда Юрий ощутил, что тонет в её расширенных зрачках. Он перестал чувствовать свое тело, словно попал в невесомость, и в течение ничтожных долей секунды заново переосмыслил старую истину, гласившую, что красота - страшная сила. Впрочем, помимо красоты, в этой женщине было ещё множество достоинств - например, мужество, которое не часто можно встретить даже в больших и сильных с виду мужчинах. - Просьбы бывают разные, - медленно сказала Таня. - Но для тебя... Что ж, ладно. Обещаю. Кого я должна убить? - Никого. Я хочу, чтобы ты честно, ничего не пропуская и не прибегая к иносказаниям, ответила мне на один вопрос: чего ты хочешь в данный момент? - Болван. - Таня попыталась высвободиться, но Юрий держал её крепко. - Кто же задает такие вопросы женщинам? Отпусти немедленно! - Обещаю, что отпущу. Как только ты выполнишь свое обещание. - Черт возьми! Тебе за бегемотами ухаживать, а не за бабами! Я хочу, чтобы ты немедленно меня отпустил! Железная хватка внезапно исчезла, и Таня едва устояла на ногах. Юрий поддержал её под локоть, но тут же снова убрал руку. - Если это был честный ответ, ты можешь идти, - мягко сказал он. - А можешь остаться. Я лягу на кухне. Таня в упор посмотрела на него, резко повернулась и решительно пошла к дверям. На пороге прихожей силы оставили её, и она тихо заплакала, спрятав лицо в ладони. Юрий подошел сзади и обнял её за плечи, прижавшись щекой к мокрым волосам. - Тише, - сказал он шепотом, - Не надо плакать. Все будет хорошо. - Как же мы... Как же мы теперь?.. - всхлипывая, спросила Таня. - Что - как? Как все, так и мы. Как получится. Как сумеем, так и сыграем. Тебе есть, что терять? - Нет. Кроме тебя, мне терять нечего. - А мне - кроме тебя. Так что волноваться не о чем. Мы с тобой ещё станцуем буги-вуги! - Вот дурак. - Таня повернулась к нему лицом, улыбаясь сквозь слезы. - Спорю на что угодно, что танцевать ты не умеешь. Вообще не умеешь, не говоря уже о буги-вуги. Ну что, спорим? - С бабой спорить - себя не уважать, - голосом пьяного сантехника ответил Юрий, и они расхохотались. Продолжая смеяться, он наклонился и поцеловал Таню в полуоткрытые губы. Ее ладонь дважды хлопнула по стареньким выцветшим обоям, прежде чем нащупала выключатель. Свет в квартире погас, и Юрию пришлось взять её на руки, чтобы она не заблудилась в темноте по дороге к его старому скрипучему дивану.

Глава 17

Теплоход причалил бортом, и от легкого, почти неощутимого толчка часть дорогого армянского коньяка выплеснулась через край огромного хрустального фужера и неопрятной лужицей растеклась по матовой поверхности стола. Сидевший за столом огромный рыхлый человек лет пятидесяти с молочного цвета кожей и огненнорыжей шевелюрой неодобрительно покосился на эту лужицу и отпустил короткое ругательство в адрес капитана теплохода, который, по его мнению, зря получал бешеные бабки и, похоже, уже успел нализаться, хотя было ещё только полдесятого утра. То обстоятельство, что сам он в этот ранний час готовился заправиться уже третьим фужером "Арарата", рыжего толстяка ничуть не волновало: как хозяин всего, что его окружало, он был выше критики. Хозяина теплохода звали Константином Ивановичем, хотя в кругу своих знакомых он был больше известен как Костя-Понтиак. Подумав, он отставил фужер в сторонку и, протянув пухлую, унизанную массивными перстнями веснушчатую руку, вынул из лежавшего на краю стола роскошного бювара лист мелованной писчей бумаги с золотым обрезом. Некоторое время он, пыхтя и все больше раздражаясь, пытался вытереть коньячную лужу этим листом, но добился только того, что размазал её на добрую половину стола. Прорычав очередное ругательство, Понтиак скомкал лист, отшвырнул его на середину каюты и, сорвав с жирной шеи шелковый галстук от Версаче, яростно вытер им сначала стол, а потом руки. Пыхтя и отдуваясь, Понтиак расстегнул золотую запонку, высвобождая свои многочисленные подбородки из слишком тесных объятий крахмального воротничка. Поверх белоснежной сорочки на нем был роскошный пунцовый халат со стегаными золотистыми лацканами и обшлагами и толстенная золотая цепь, делавшая его похожим на персонаж бесчисленных анекдотов про "новых русских". - Суки, - пробормотал Понтиак, зло скаля золотые зубы. - Твари позорные, волчары рваные... Стоявший в коридоре у приоткрытой двери каюты гориллоподобный охранник слегка поморщился и поправил сползающий ремень автомата: у хозяина было плохое настроение. Понтиак ночевал на борту своего теплохода уже неделю, опасаясь сойти на берег. Он давно отвык от подобного образа жизни, и, хотя теплоход изнутри больше напоминал дворец, вынужденное затворничество бесило Понтиака все больше. Понтиак прятался. В течение последних двух с половиной недель на него было совершено четыре неудачных покушения, которые стоили ему двух "Мерседесов", пятерых охранников и нескольких миллиардов выгоревших дотла нервных клеток. Чертов Умар взялся за дело всерьез, и теперь Понтиак уже сомневался, что идея "опустить" зарвавшегося чеченца была такой блестящей, как ему показалось вначале. Умара нужно было замочить, пока была возможность, а теперь проклятый мусульманин исчез, как в воду канул и мстил из подполья, как будто дело происходило не в Москве, а в каком-нибудь горном селении. Больше всего Понтиака бесила информированность противника, порой казавшаяся сверхъестественной. Понтиак давно привык считать себя птицей высокого полета. До какого-то момента Умар и его косноязычные бойцы казались ему мелочью, наподобие попавшего в ботинок камешка. Тем неприятнее ему было обнаружить, что темнолицые дети гор обложили его со всех сторон, как зверя, и он нигде не может чувствовать себя в безопасности. Маршруты его движения по городу, его планы и замыслы становились им известны раньше, чем ему самому, и, куда бы Понтиак ни направлялся, его везде ждала засада. Это заставляло думать о том, что в его ближайшем окружении завелся "дятел", который постоянно продавал чеченцам самую свежую информацию. Понтиак буквально на стенку лез, думая о том, что чертов стукач становится богаче с каждым прожитым днем, в то время как сам он, уйдя в подполье, нес немалые убытки. Не все можно решить, сидя на борту плавающего взад-вперед по Москве-реке теплохода. Кое-какие дела требовали личного присутствия Константина Ивановича, а он, черт подери, не мог ступить ни шагу, не опасаясь схлопотать пулю в затылок! За широким, в половину стены, иллюминатором, надраенная медная рама которого сверкала, как червонное золото, мок под мелким осенним дождем покрытый жухлой умирающей травой пологий береговой откос. Примерно на середине склона начиналась березовая роща. Почти голые березы уныло роняли с ветвей последние, мокрые от дождя желтые листья. Стекло иллюминатора было рябым от мелких капель, которые постепенно увеличивались, собираясь вместе, набухали и наконец начинали струиться по стеклу извилистыми ручейками, сбегавшими к нижнему краю рамы, огибая невидимые глазу препятствия на гладкой поверхности стекла. Сидя за столом, Понтиак мог видеть угол облезлой дощатой будки, когда-то выкрашенной в небесно-голубой цвет, ржавые перила со следами белой краски и край покосившегося щита с названием пристани, которой, судя по её виду, никто не пользовался уже лет десять. От этого унылого зрелища его раздражение только усилилось, и ему вдруг захотелось, как в молодые годы, выйти на разборку с волыной в руке и собственноручно выбить дерьмо из чернозадого ублюдка. На теплоходе стояла тишина, только откуда-то доносились сбивчивые звуки неумелого пианино - похоже, кто-то из девиц, которых Понтиак повсюду возил за собой, вспоминал полученные в детстве уроки музыки, бездумно перебирая пальцами клавиши стоявшего в кают-компании концертного "стейнвея". Эти упорные, но безуспешные попытки исполнить "Собачий вальс" на дорогом профессиональном инструменте могли довести до белого каления кого угодно, но Понтиак их почти не слышал: его раздражение было вызвано гораздо более вескими причинами. Он посмотрел на массивный золотой хронометр, казавшийся изящной безделушкой на его окорокоподобной волосатой лапище, и почти в ту же секунду по сходням приглушенно простучали торопливые шаги, где-то загремел железный трап, и вскоре под дверью кабинета послышался негромкий разговор. Дверь приоткрылась ещё немного, и в неё плечом вперед всунулся охранник. Он обращался к Понтиаку, но при этом одним глазом косил на того, кто остался в коридоре. У охранника была странная кличка - Луза. Он обладал тем неоспоримым достоинством, что не доверял вообще никому и всегда был начеку. Когда у дверей кабинета стоял Луза, Понтиак чувствовал себя в полной безопасности. - Константин Иваныч, - сказал Луза, - там Кощей нарисовался. Говорит, ему назначено. - Пусть войдет, - проворчал Понтиак и снова покосился на часы. Кощей прибыл минута в минуту, но раздражение Понтиака не уменьшилось. Луза вышел, и на его месте появился Кощей - именно появился, а не вошел. Он всегда возникал, как из-под земли, в своей дурацкой широкополой шляпе и огромном кожаном плаще поразительно похожий на гестаповца в штатском, какими их показывали раньше в отечественных фильмах. Глядя на него, невозможно было отделаться от мысли, что за лацканом его тяжелого плаща приколот симпатичный круглый значок со свастикой или ещё какая-нибудь бляха, подтверждающая его принадлежность к тайной полиции. Однажды Понтиак, не удержавшись, проверил это предположение, но, конечно же, там, за лацканом, ничего не было. - Садись, - проворчал Понтиак, - рассказывай. Кощей непринужденно уселся в довольно удобное, но чересчур низкое кресло. Теперь он смотрел на Понтиака снизу вверх, но, казалось, это его ничуть не смущало. Он снял с головы свою старомодную черную шляпу, положил ногу на ногу и пристроил шляпу на колене, так что у Понтиака на мгновение возникла иллюзия, будто в кресле сидят двое и у одного из них лицо по какой-то причине завешено тканью. Сняв шляпу, Кощей не перестал смахивать на гестаповца - напротив, сходство усилилось. У него было длинное костлявое лицо с бледными обескровленными губами и холодными рыбьими глазами, высокий белый лоб с прилипшими завитками темных волос и большие хрящеватые уши. - Что рассказывать, - невыразительным голосом сказал Кощей. - Нечего, в общем-то, рассказывать. Умара до сих пор ищут. Инкассатор отказался наотрез. Боюсь, Умар успел заплатить ему раньше. Понтиак неторопливо, со знанием дела раскурил сигарету, из-под насупленных бровей неодобрительно поглядывая на Кощея. У того вдруг стало мелко подергиваться левое веко, и Понтиак с удовольствием понял, что его собеседник все-таки не железный: он, как и все, побаивался грозного Понтиака, хотя и отменно держал себя в руках. Этот человек был для Константина Ивановича загадкой, и Понтиак в который уже раз мысленно дал себе слово, что непременно найдет отгадку, как только сумеет улучить немного свободного времени. До недавнего времени Кощей работал на Графа и был одним из немногих, кому посчастливилось уцелеть после той мясорубки, которую устроил Инкассатор в доме покойного Арчибальда Артуровича. Кое-кто полагал, что Кощей уцелел неспроста, и Понтиак, беря его под крыло, имел это в виду, но Кощей был ценным работником и очень быстро доказал, что может быть полезным. Понтиака немного беспокоило отсутствие у него прошлого - не только криминального, но и какого бы то ни было вообще, но работа на Графа сама по себе была прекрасной рекомендацией. Именно Кощей рассказал Понтиаку об Инкассаторе, и идея завербовать этого чокнутого десантника для охоты на Умара тоже принадлежала ему. Впрочем, Понтиак считал чокнутыми почти всех военных, особенно тех, которые действительно позволяли загнать себя на войну. Если человек согласен лезть под пули за зарплату, это не человек, а просто пушечное мясо. Но Инкассатор, если верить Кощею, был стопроцентным идиотом: он убивал не за деньги и даже не за зарплату, а в поисках справедливости. "Сумасшедший, как крыса из уборной", - охарактеризовал его Кощей. "Предлагать ему деньги бесполезно, - говорил Кашей. - Вот если убедить его в том, что Умар - нехороший человек, тогда.., тогда да". "Так убеди", - помнится, сказал ему Понтиак. И вот теперь Кощей заявлял, что Инкассатор, возможно, перекуплен Умаром... - Что ты гонишь? - сдерживаясь, чтобы не зареветь в полный голос, спросил Понтиак. - Что ты мне втираешь? Кто говорил, что Инкассатор денег не берет? Ты вроде взрослый мужик, Кощей, делового из себя строишь, а того не знаешь, что за базар ответ держать надо. Может, Умар не ему забашлял, а тебе? Лицо Кощея осталось невозмутимым, но левое веко снова задергалось, и он тихонько прижал его указательным пальцем. - Устал я чего-то, - пояснил он. - Третьи сутки не сплю-. Если бы Умар мне забашлял, я бы отказываться не стал. Деньги не пахнут. Уж я бы тогда постарался этого урода за его же бабки под пулю подвести. Только он - хитрая сволочь, от всех прячется. - Ты мне сказки не рассказывай, - оборвал его Понтиак. - Это все я и без тебя знаю. Ты мне толком объясни, что там у вас с Инкассатором вышло. - Кореша его замочили, - сказал Кощей. - По всему, Умарова работа. Сработали тонко, через друга-приятеля. Что они ему посулили, чем его зашугали, теперь не узнаешь: друг-приятель, как дело сделал, сам застрелился. Был он самый что ни на есть русский, так что Умара к этому делу не пришьешь. А Инкассатор - лопух, всем верит. Боюсь, втер ему Умар, что кореша его наши ребята повалили. - Твою мать, - сквозь зубы прошипел Понтиак. - Чем приходится заниматься! Я вас, козлов, кормлю, а вы одного чурбана завалить не можете. Вчера, блин, пришел ко мне один: таксисты, мол, криком кричат, под крышу просятся... Звери, их, видите ли, заели! Меня они тоже заели. Так что же мне теперь, войну начинать? Некогда мне ерундой заниматься! Выборы на носу, только успевай следить, чтобы этот Бальзак затраханный дело не завалил, а тут эти макаки под ногами путаются... Не могу я сейчас на них отвлекаться! Он спохватился и бросил на Кощея жесткий взгляд. Лицо Кощея было бесстрастным, как посмертная маска. Поймав взгляд Понтиака, он оживился, подвигал бровями, прочистил горло и сказал: - Писатель наш старается. Обрабатывает Инкассатора, как может. Вчера, например, из ментовки его вытащил. У него какие-то неприятности с чеченцами вышли... В общем, похоже, что дружба его с Умаром на исходе. Чего-то они не поделили. Короче, надежда есть. - Надежда! - презрительно повторил Понтиак. - Работать надо, а не надеяться! - Я работаю, - негромко напомнил Кощей. - Хреново работаешь! Языком у тебя лучше получается! - Зря вы так, Константин Иванович. Если я от вас уйду, кто останется? Быки ваши или писатель? Так им всем грош цена, и вы это отлично знаете. А если хотите совета, так я вам скажу, что выхода у вас нет: зверей надо мочить. Война уже идет полным ходом, не зря же вы вторую неделю на этом корыте паритесь. Этих козлов пора ставить на место. А вам от этого только авторитета прибавится. Голоса избирателей, то-се... И вообще, вы меня извините... Вы, конечно, большой человек, бизнесмен, предприниматель, в газетах про вас пишут... Это все, конечно, хорошо, но от гастролеров этих прятаться - по всем понятиям западло... Понтиак медленно наливался темно-багровым румянцем. Его рука слепо шарила по столу, словно ища, чем бы швырнуть в наглеца, глаза выкатились, как две виноградины, а редеющие рыжие кудри, казалось, вот-вот встанут дыбом. - Вон!!! - рявкнул он наконец. - И чтобы я тебя не видел, пока Умар жив! Не справишься за три дня - самого закопаю! Кощей молча снял с колена свою широкополую шляпу, нахлобучил её на голову, неторопливо встал и, не прощаясь, вышел из каюты; Он прошел мимо Лузы, не удостоив его даже взглядом, спустился по трапу, миновал ещё одного вооруженного охранника, сошел по шаткой сходне на берег и стал подниматься по раскисшей от дождя тропинке, спиной чувствуя немигающий взгляд установленного на капитанском мостике ручного пулемета. Только углубившись в березовую рощу и перевалив через гребень берегового откоса, майор Разгонов позволил себе растянуть сухие губы в холодной невеселой усмешке, похожей на оскал голого лошадиного черепа, лежащего на обочине проселочной дороги. Через несколько минут теплоход, мерно стуча двигателем, без гудка отошел от пристани, неуклюже развернулся посреди реки и пошел вверх по течению, направляясь к Москве.

* * *
Разгонов сидел за рулем неприметной серой "девятки" и неторопливо курил, поджидая Умара. Он знал, что бригадир чеченцев наверняка уже давно наблюдает за ним из какого-нибудь укрытия, не торопясь обнаруживать себя. В отличие от Умара, майору Разгонову было куда спешить, но ускорить события он в данный момент не мог и потому сидел неподвижно, глядя прямо перед собой равнодушным взглядом, который казался отстраненным и ничего не видящим, но на самом деле зорко подмечал и фиксировал все, что происходило вокруг. Он самостоятельно разработал эту операцию и проводил её с молчаливого одобрения начальства, которое слишком дорожило своим положением, чтобы напрямую санкционировать подобное сомнительное мероприятие. Операция, задуманная Разгоновым, была логическим продолжением обычной политики, которую, проводил его отдел, никогда не мешавший бандитам выяснять отношения и отправлять друг друга на тот свет. Война между подчиненной Понтиаку "братвой" и активными чеченскими бригадами должна была начаться в любом случае, но Разгонов решил не полагаться на случай и слегка подтолкнуть и тех и других. И Умар, и Понтиак медлили, не желая первыми начинать боевые действия в ущерб деловым интересам. Они напоминали Разгонову два химических вещества, способных дать бурную реакцию только в присутствии катализатора. Катализатором, по замыслу майора, должен стать Инкассатор, как нельзя лучше подходивший для этой роли. Правда, Разгонов не брезговал и другими способами, но дела шли довольно вяло. Инкассатор был его последней надеждой. Использовать этого парня - одно удовольствие, хотя в последнее время он начал умнеть. История с Графом и его приятелем Арцыбашевым, похоже, многому научила отставного десантника, но Разгонов считал, что сможет справиться с поставленной задачей и "завести" Инкассатора настолько, что тот потеряет голову и начнет крошить всех, как он проделал это в особняке Графа. Тогда останется только держаться от него подальше, чтобы не попасть под горячую руку, а потом, улучив момент, защелкнуть на нем браслеты наручников и предложить выбор: смерть при попытке к бегству или дальнейшее сотрудничество. Мысль обзавестись собственным штатным киллером казалась Разгонову очень заманчивой. В принципе, претендентов на подобную работу было хоть пруд пруди, но они либо слишком дорого ценили свои услуги, либо были стопроцентными "чайниками", с трудом отличавшими приклад от мушки. Убить человека не так уж сложно. Гораздо сложнее не потерять при этом голову от страха и волнения, не наделать ошибок и оказаться способным замести следы после того, как дело сделано. Чего проще - пальнуть в человека с пяти шагов, промазать и, выпучив глаза, пуститься наутек, чтобы быть взятым за задницу через три квартала... Такие киллеры Разгонову не требовались даже даром. А вот Инкассатор при умелом подходе мог стать идеальным орудием для устранения множества неразрешимых проблем. Имея такое орудие в своем распоряжении, можно было бы больше не обращать внимания на такие раздражающие мелочи, как соблюдение законности, сбор улик и презумпция невиновности. Сколько матерых бандитов ходит на свободе только потому, что их вина не доказана! Сколько уважаемых всеми людей воруют и предают, уверенные в том, что их невозможно припереть к стенке! А когда они начнут умирать один за другим, всем на свете будет хорошо, особенно тому человеку, который в нужный момент окажется поблизости и сможет после соответствующей подготовки отщипнуть кусочек от оставшегося бесхозным огромного состояния... Кроме того, майор Разгонов в силу специфики своей работы давно превратился в охотника, для которого главное - не жаркое, приготовленное из убитой дичи, а сам момент, когда простреленная туша валится на землю. Он отдавал себе полный отчет в том, что такие наклонности вряд ли можно считать нормой, но полагал, что если кто-то и несет ответственность за это, то, конечно же, не он, майор милиции Разгонов. Не он придумал старую игру в казаки-разбойники, не он устроил мир таким образом, что кошки жрали мышей, пауки - мух, а люди друг друга и всех подряд. Инкассатор был почти готов. Еще немного, ещё один толчок - и он покатится, как сорвавшийся с вершины горы снежный ком, сокрушая все на своем пути. Он сомнет и опрокинет и Понтиака, и Умара с его бригадами, надо только толкнуть, и толкнуть посильнее. Именно этим майор Разгонов и занимался в последнее время. Нападение на Филатова во дворе его дома, состоявшееся накануне, было отрежиссировано Разгоновым от начала до конца. Маныч, с волчьей морды которого до сих пор не сошли синяки, очень обрадовался, узнав, кто отделал его в квартире Умара, и майору стоило немалых трудов умерить пыл хрящелицего, который рвался понаделать в Инкассаторе дырок, мстя за свое достоинство. Это обошлось ему в кругленькую сумму, при воспоминании о которой майор не сдержал короткий вздох. Его счет к Инкассатору рос не по дням, а по часам, и он очень надеялся, что ему удастся заставить Филатова отработать все сполна. Сигарета догорела до самого фильтра, и майор сунул бычок в провонявшую никотином, перепачканную серым пеплом пасть открытой пепельницы. Он увидел в боковом зеркале подходившего к машине высокого кавказца, который ежился и втягивал голову в плечи, пытаясь спастись от мелкого моросящего дождя. Некоторое время майор с мстительным удовольствием любовался лиловым оттенком, который приобрело смуглое лицо озябшего кавказца, затем это лицо исчезло из поля зрения, позади с чмокающим звуком распахнулась дверца, и машина заметно осела на одну сторону под тяжестью втиснувшегося в неё человека. - Куда поедем, командир? - не оборачиваясь, спросил Разгонов. Вместо ответа в шею ему уперлось что-то твердое и холодное. Он понял, что это ствол пистолета. - Не шуми, дорогой, - сказал кавказец. - Ствол отдай, ладно? Холодное пистолетное дуло при этом слегка передвинулось. Теперь оно упиралось майору в основание черепа. Сухо щелкнул взведенный курок. - Поаккуратнее, приятель, - сказал Разгонов, осторожно вынимая из наплечной кобуры обшарпанный "ТТ" и рукоятью вперед передавая его на заднее сиденье. - Давай, что в карманах, - скомандовал чеченец. - Нож давай, граната.., что есть, все давай. Разгонов молча отдал ему пружинный нож и кастет. - Это все? - подозрительно осведомился телохранитель Умара. - Да нет, конечно. Есть ещё одна штука, но я её тебе не отдам. Сам возьми, если хочешь. Он показал подбородком на ширинку своих брюк. - Много говоришь, слушай, - вспыхнув, процедил сквозь зубы кавказец. - Будешь столько говорить - возьму твою штуку и тебе скормлю. - Вали отсюда, шестерка, пока я тебя этой штукой не накормил, - холодно сказал Разгонов. - Тебя послали оружие забрать? Ты забрал. Вот и хромай отсюда, баранья башка, пока я не разозлился. А ещё раз вякнешь - скажу Умару, что ты, козел, от мусоров бабки получаешь. - Умар не поверит, - презрительно отозвался кавказец. - Умар мне брат. Он тебя зарежет, пес. - Умар мне брат, но истина дороже, - тихо пробормотал себе под нос Разгонов. - Поверит, - сказал он, обращаясь к телохранителю. - Еще как поверит, и будешь ты ходить с собственными яйцами в карманах. Все, пошел вон! Скажи Умару, что все чисто, и исчезни. Только оружие потом верни, не забудь. Знаю я вас, джигитов. - Ш-шакал, - с чувством прошипел кавказец и неуклюже выбрался из машины. Через минуту его место занял Умар. Когда он с удобством разместился на заднем сиденье, по салону автомобиля поплыл смешанный аромат дорогого одеколона и турецкого табака, сквозь который, вопреки обыкновению, пробивался затхлый запашок подвала. - Зачем звал? - спросил Умар, закуривая свою турецкую сигарету и нервным жестом убирая в карман зажигалку. Разгонов покосился на него в зеркало. Для постороннего Умар выглядел как огурчик, но майор, знавший его как облупленного, без труда заметил запавшие щеки и темные круги под глазами, да и сами глаза за то время, что они не виделись, приобрели желтовато-розовый оттенок, словно были наполнены подкрашенным кровью гноем. Майор сдержал улыбку, запустил двигатель и не спеша поехал по Садовому кольцу, огибая Центр против часовой стрелки. - Понтиак, - сказал он. - Понтиак принял решение. Война, Умар. - Этот пес умрет, - высокомерно отреагировал чеченец. - Умрет как собака. - Ясное дело, что как собака, - со скрытой издевкой согласился Разгонов. - Как же ещё может умереть пес? Только давай без кинжалов в зубах, зеленых знамен, кровавых клятв и прочей мелодрамы. Я работаю за деньги, а скрипеть зубами и сверкать глазами будешь у себя в подвале. Умар рывком подался вперед, одной рукой ухватившись за подголовник водительского кресла, а Другой за пистолет. - Откуда знаешь про подвал? - спросил он, свирепо вращая белками. - Кто сказал? - Никто не сказал, - лениво ответил Разгонов, даже не повернув головы. - Ты себя нюхал? Кстати, сядь на место, дышать нечем... Чеченец шумно задышал, и в течение нескольких секунд Разгонов ждал удара ножом в шею. Чтобы хотя бы отчасти обезопасить себя, он резко увеличил скорость. Деревья, столбы и бульварные решетки замелькали, сливаясь в рябую ленту. Убить водителя в такой ситуации мог только законченный псих, но это не очень успокоило Разгонова: по его мнению, чеченцы все были психами. Наконец Умар перестал пыхтеть у него над ухом, пробормотал что-то на своем наречии и откинулся на спинку сиденья. - Все? - спросил Разгонов. - Давай бабки, Умар. У меня для тебя есть информация и кое-какие соображения. - Сколько хочешь? - быстро спросил чеченец. Этот вопрос уже успел порядком надоесть Разгонову. Цена сотрудничества была определена раз и навсегда, но Умар никогда не упускал случая поторговаться, надеясь, что его информатор однажды размякнет и позволит уменьшить оговоренную сумму. - Не валяй дурака, Умар, - спокойно сказал Разгонов. - Не кишмиш покупаешь. - Э! А ты знаешь, что такое кишмиш? - Да плевать я на него хотел, - дипломатично ответил майор, понятия не имевший, что это такое и по ассоциации считавший, что кишмиш - это какая-то экзотическая разновидность плова. - Гони деньги, Умар! - Деньги, деньги, - недовольно пробормотал чеченец и бросил на сиденье рядом с Разгоновым пухлый конверт. - Возьми свои деньги! Всех вас, русских, можно купить. Ведя машину левой рукой, майор отогнул клапан конверта, бросил быстрый взгляд на его содержимое и с сомнением покачал головой. - Дело говори, - напомнил Умар. - Какое дело? Ах, дело! Так вот, - он небрежно затолкал конверт с деньгами во внутренний карман плаща и не спеша раскурил сигарету. - Понтиак назначил цену за твою голову. Пока охотников на эти бабки нет, но наш Костя намерен подписать на это дело Инкассатора... - Кого? - Соседа твоего! Ну, который твою зад... - Молчи, шакал!!! - Молчу, молчу... Ну, в общем, ты понял, о ком речь. - Свинья, - с отвращением произнес Умар. - А я его братом называл! Сам зарежу, как барана! - Это ты всегда успеешь, - небрежно заметил Разгонов. - А лучше будет, если он пришьет Понтиака, а охрана Понтиака пришьет его. У нас говорят: убить одним выстрелом двух зайцев. - Да? - заинтересованно переспросил Умар. - Как его заставить, слушай? Я деньги предлагал, не берет. - А как ты заставил Зуева своего кореша завалить? - Э?.. - Что ты мемекаешь, как баран! Слушай сюда... Через полчаса неприметная серая "девятка" остановилась на том же месте, с которого отправилась в свою экскурсию по Садовому кольцу. Умар вышел из машины, сразу же растворившись среди прохожих, а его место занял рослый телохранитель, который вернул Разгонову оружие и, наградив его долгим пронзительным взглядом, тоже исчез. Разгонов показал его удаляющейся спине кукиш, выжал сцепление и рывком тронулся с места, мгновенно затерявшись в сплошном потоке транспорта.

Глава 18

С неба сеялась мелкая водяная пыль, временами переходившая в полновесный ледяной дождь. Юрий вышел из подъезда и поймал себя на том, что блаженно щурится, словно над ним был персональный колодец, прорубленный в тучах, через который для него одного во всем мире светило яркое солнце. - Ой, - сказала Таня, вслед за ним выходя из подъезда, - дождик! Юрий фыркнул. - Звучит так, будто речь идет о грибном дожде, - сказал он. Таня наморщила нос и посмотрела на Юрия исподлобья. - Да, - печально сказала она, - кавалер из тебя... Куда ты меня тащишь? Не в ЗАГС, надеюсь? - С этим успеется, - ответил он с серьезностью, которая заставила её насторожиться. - Пока что нам нужно унести отсюда ноги. Боюсь, что у меня дома теперь небезопасно. Куда тебя отвезти? - Отвезти? Что значит - отвезти? Ах да, прости! Что это я, в самом деле? Нам было хорошо, но это же ни к чему не обязывает... Ты езжай, я сама доберусь. И, кстати, загляни в поликлинику, сдай кровь на анализ.., просто так, на всякий случай. Ты же, насколько я понимаю, не собираешься служить распространителем вируса. Обязательно проверься. Меры предосторожности - это, конечно, хорошо. Но стопроцентной защиты не бывает... Она говорила все это, независимо вздернув подбородок, который ни капельки не дрожал, но глядела при этом почему-то в сторону, как будто голые кусты сирени и почерневший от дождя дощатый столик, за которым в хорошую погоду стучали доминошники, были Бог весть какой диковиной. Юрий взял её за плечи, но она вывернулась, сбросив его руки, и отступила на шаг. - Так, - сказал он и характерным жестом провел ладонью от бровей к подбородку, собирая в горсть дождевые капли. - Это ещё что такое? Какая муха тебя укусила? - Неважно. Таня повернулась, чтобы уйти, но Юрий удержал её, положив руку ей на плечо. - Не надо, - сказал он. - Ну, пожалуйста. Чего ты хочешь? - Я же сказала, что это неважно, - ответила Таня. - Разберись сначала, чего хочешь ты. И главное, не чувствуй себя обязанным предпринимать что-то по поводу сегодняшней ночи. Это не имеет ровным счетом никакого значения. - Чего хочу я? - Юрий удивленно развел руками. - То, чего хочу я, в данный момент трудноосуществимо. Прежде всего мне нужно как-то разобраться со всей этой чепухой... - Я сказала тебе, как это сделать. - Бежать? Черт возьми, мне тридцать пять лет, это мой город, мой дом, моя жизнь... Почему я должен от всего этого бежать? Сколько можно бегать? Земля, конечно, круглая, но я не собираюсь всю жизнь наматывать витки, как орбитальная станция. И потом, от кого я должен убегать? - Тогда возьми меня с собой. - Постой. - Юрий взял её за плечи и развернул к себе лицом. - Что ты вообразила? Я не намерен устраивать вендетту, поверь. Особенно теперь, когда у меня есть ты. Я просто разыщу этих мерзавцев и постараюсь убедить их, что не собираюсь на них работать. Они, конечно, опасные люди, но какой смысл убивать меня? Я им ничего не должен, я ничего про них не знаю, я им даже не мешаю... - Смешно, - глухо сказала Таня. - Ты понимаешь, что это смешно? Может быть, девочка семнадцати лет и поверила бы тебе, но я... Что ты собираешься предпринять? Конкретно - что? - Понятия не имею. Позвоню Умару, наверное... Самойлова твоего найду, потом этого... Кощея... - Вот он тебя и пристрелит. - Кощей? Пусть попробует... Знаешь, он кто? Молчи, не знаешь. Подрастешь - узнаешь, а пока положись на дядю Юру. - Дурак ты, дядя Юра. Возьми меня с собой, слышишь? - Даже не проси. Может, у меня свидание... И вообще, я тебя очень прощу: отсидись хотя бы недельку, не лезь в эту кашу. - Я хочу быть с тобой. Я понимаю, что не должна, но это все, чего я хочу. - И я хочу быть с тобой, но только после того, как все закончится. Ты не Бонни, я не Клайд... - Ну, ещё бы! Те хотя бы знали, за что рискуют. Не понимаю, что я в тебе нашла? - Я тоже не понимаю. Так куда тебя отвезти - домой? - К Самойлову? Ни за что! Лучше в петлю. - Нет уж, ты, пожалуйста, придумай что-нибудь более конструктивное, чем петля. Таня задумалась, рассеянно вытирая со щек капли дождевой воды. Только теперь Юрий заметил, что её подсохший за ночь плащ снова вымок, и спохватился, что они все это время простояли под дождем. Он хотел было увести её в машину, но, взглянув в её лицо, снова забыл обо всем. Лицо Тани приняло какое-то окаменевшее выражение. Юрию было не впервой видеть такие лица: у его подчиненных, готовившихся сделать первый в своей жизни шаг в километровую голубую пропасть, были такие же плотно сжатые губы и обращенные внутрь глаза. Это было лицо человека, готовящегося принять какое-то важное решение, и слова о дожде и простуде замерли у Юрия на губах - Тане сейчас было не до дождя. - Хорошо, - сказала она наконец. - Тогда отвези меня на Курский вокзал. Есть одно дело, которое давно пора сделать. Юрий не стал задавать вопросов. Он распахнул перед Таней заедающую дверцу "Победы" и помог ей сесть на переднее сиденье. В машине она немедленно закурила, вынула из сумочки блокнот и ручку и быстро, не задумываясь, написала что-то на первом попавшемся чистом листке. - Вот, возьми, - сказала она, с треском вырывая листок из блокнота и протягивая его Юрию. - Что это? - спросил он, убирая сложенный вдвое листок в карман куртки и глядя на дорогу. "Победа", переваливаясь на колдобинах и с шумом расплескивая лужи, пробиралась по лабиринту дворов. - Адрес, - ответила Таня. - Когда соскучишься, найдешь меня там. Это во Владимире. - Во Владимире? - Да. У моих родителей. Юрий бросил на неё быстрый взгляд. - У родителей? Я думал, они... - Я тоже так думала. Старалась, по крайней мере. Они добрались до Курского, болтая о пустяках. Юрий все время ловил себя на желании строить планы будущей совместной жизни, но благоразумно помалкивал: даже не принимая во внимание Танину болезнь, строить какие бы то ни было планы в сложившейся ситуации было бесполезно и даже небезопасно, поскольку при воспоминании о минувшей ночи по всему телу разливалось блаженное расслабляющее тепло, и сразу возникало желание махнуть рукой на Умара, на Понтиака и на всю остальную сволочь и поехать вместе с Таней к её родителям. "Здравствуйте, я привез вашу дочь, которую вы считали умершей. Я намерен..." "Черт, - подумал он, - а что же именно я намерен делать? Жениться? Если предложить ей это, она, наверное, будет хохотать до сердечного приступа. И вообще, получается какая-то рождественская история: нищий рыцарь на издыхающем железном коне предлагает руку и сердце неизлечимо больной принцессе. Они жили счастливо, но недолго, и умерли в один день..."" Он загнал машину на стоянку, втиснув её в узкую щель между серебристой "десяткой" и звероподобным "Чероки", увешанным дополнительными фарами, дугами и антеннами и оттого напоминавшим НЛО, каким его представляли писатели-фантасты прошлого столетия. Сидевший за рулем "десятки" тип в белоснежном шарфе окинул подъехавшую "Победу" откровенно пренебрежительным взглядом, в котором внезапно появилось охотничье выражение, когда из машины выбралась Таня. Юрий купил один билет до Владимира. Ближайшая электричка в нужном направлении отправлялась через полчаса, и они успели перекусить в буфете. То, что за еду пришлось платить Тане, служило лишним доказательством того, что о будущем думать пока что рано. "Почему же рано? - пропищал внутри Юрия тонкий циничный голосок. - Откроете совместный бизнес: она будет снимать клиентов, а ты - следить за тем, чтобы её не обижали и честно оплачивали услуги. Это называется "сутенер". Уважаемая профессия! А главное, весьма доходная. Кроме того, это очень неплохой способ бороться с организованной преступностью. Одна вечеринка в сауне, и доброму десятку бандитов уже не до присвоения денег честных граждан: все бегают по врачам, сорят деньгами в аптеках и в конце концов тихо загибаются один за другим". Он вздрогнул, поймав на себе взгляд Тани, и поспешно отвел глаза: на секунду ему показалось, что она слышит этот ехидный голосок так же отчетливо, как он. Господи, подумал Юрий, сколько же в каждом из нас намешано дерьма! Ведь это же не потусторонний какой-нибудь голос, это же мои собственные мысли. Откуда это вдруг, почему? К черту, сказал он себе. Мысли - это личное дело каждого. Жизнь доказывает, что значение имеют только поступки. - О чем ты думаешь? - спросила Таня. - О протоплазме, - честно ответил он. - Фу, какая гадость! Это что-то вроде студня или лягушачьей икры, да? - Ну.., да, пожалуй. Ты умеешь контролировать свою протоплазму? - Да, конечно, - сказала Таня и вдруг улыбнулась. Улыбка эта без слов сказала Юрию, что он был прав, когда думал, что Таня читает его мысли. - Я слила свою протоплазму в трехлитровую банку и держу её в холодильнике. Там она в полной безопасности, а главное, не причиняет мне никакого беспокойства. - Черт, - Юрий восхищенно посмотрел на Таню, - и как это я до такого не додумался? - Все мужики - тугодумы, - раздуваясь от притворной гордости, заявила Таня. - И потом, сливая протоплазму из мужика, можно перестараться, и тогда ничего не останется для.., э-э.., для продолжения рода. Юрий, не выдержав, расхохотался. Когда он немного успокоился, по радио объявили, что начинается посадка на электропоезд до Владимира.

* * *
Все пространство вокруг телефонного аппарата и даже прозрачный пластиковый колпак, заменявший будку, были изрезаны и исписаны именами, инициалами, номерами телефонов и краткими воззваниями неприличного содержания. На полочке рядом с телефоном лежал длинный окурок, перепачканный алой губной помадой. Смотреть на него было неприятно: казалось, что сигарету обмакнули в кровь. Юрий запустил пальцы в карман, пошарил ими в пустой пачке и после недолгого колебания взял окурок с полочки. Оторвав испачканный фильтр, он чиркнул зажигалкой, прикурил и вставил магнитную карточку в прорезь таксофона. Трубку сняли после третьего гудка, но никакого ответа не последовало, хотя Юрий отчетливо слышал хрипловатое дыхание на противоположном конце провода. Ему даже показалось, что человек, снявший трубку, пытается сдержать дыхание, чтобы не выдать своего присутствия. Это было ужасно глупо - этакое телефонное хулиганство наоборот, - и когда Юрий заговорил, его голос звучал немного резче, чем этого требовала ситуация. - Алло! Мне нужен Умар. В трубке помолчали, а затем осторожно переспросили: - Умар? Собеседник Юрия изо всех сил старался говорить чисто, но неистребимый акцент все равно выпирал, как шило из мешка, и то, что абонент откровенно трусил, заставило Юрия довольно улыбнуться. - Умар, Умар, - сказал он. - Только не говори, что не знаешь, кто это. - А кто спрашивает? - Скажи, это его сосед. Тот самый, с которым он так хотел побрататься. - Побрататься? Зачем? Юрий вздохнул. - Не твое дело, приятель, - отрезал он. - Умар сам оставил мне этот номер, так что вынь палец из задницы и позови Умара к телефону. - Умара сейчас нет, - ответила трубка. - Оставьте номер, он перезвонит. - У меня нет номера, старик, - сказал Юрий. - Когда вернется Умар? - Откуда знаю, э? - возмутился сидевший на телефоне кавказец. - Два часа, три часа.., месяц, год... Мне не сказал, когда вернется. Дела у него, понимаешь? - Знаю я его дела. На каком вокзале его искать? - Не знаю, дорогой. Зачем вокзал? Умар на вокзал не ходит, Умар - уважаемый человек. - Эх, ты, - сказал Юрий, - жопа с ручками. Что ж ты болтаешь-то? А вдруг я из ментовки? Он брякнул трубку на рычаг, оставив своего собеседника размышлять над смыслом последней фразы, выдернул из прорези телефона магнитную карточку и вышел из будки, на ходу докуривая бычок. Он ненадолго задержался у коммерческой палатки, чтобы купить сигарет, и вернулся к машине. Было совершенно непонятно, что делать дальше. Можно было вернуться к Таниному дому в надежде застать там Самойлова или Разгонова, но Юрий сомневался, что те сидят и поджидают его в опустевшей квартире. Конечно, Самойлов мог оказаться там - его не могло не обеспокоить исчезновение содержанки, но Юрий решительно не мог придумать, о чем говорить с Георгиевским кавалером и лауреатом литературной премии. Вот разве что направить его на анонимное обследование в ближайшую поликлинику, чтобы не слишком распалялся, строя честолюбивые планы... А дальше что? Строго говоря, Юрий не имел об этом ни малейшего представления. Он даже не знал, зачем отправил из города Таню. Боль и ярость, толкавшие его на поиски Умара, успели притупиться, чему очень способствовала вчерашняя ночь. Так, наверное, чувствовал себя Железный Дровосек, получив от волшебника набитое опилками атласное сердце. Мертвые были оплаканы и похоронены, и у Юрия не осталось желания удлинять список жертв этой необъявленной войны. Но что-то упорно подсказывало ему, что от его желания здесь зависит очень немногое - почти ничего, если быть точным и называть вещи своими именами. За кулисами событий уродливой тенью маячил майор Разгонов - злая марионетка с деревянной головой, стащившая у кукловода ключи от балагана и на время завладевшая нитями, которые заставляют других кукол двигаться, говорить и стрелять друг в друга из картонных пугачей. Только "хлебные шарики", которыми заряжались эти пугачи, оставляли после себя настоящие дырки, из которых текла отнюдь не бутафорская кровь... Садясь в машину, он сначала заглянул на заднее сиденье, словно ожидая увидеть там притаившегося вооруженного человека. Разумеется, там ничего и никого не было, кроме горсточки просыпанных кем-то из пассажиров картофельных чипсов, растоптанных и перемолотых в мелкую труху. Это зрелище напомнило Юрию о том, что жизнь продолжается несмотря ни за что, а внезапно заурчавший желудок выразил полное согласие с таким утверждением. - Хорошо, хорошо, - сказал желудку Юрий, смахнул с сиденья крошки чипсов и отправился на поиски пассажира, который рискнул бы воспользоваться его услугами в качестве таксиста. На стоянке такси он неожиданно встретил Бармалея. Тот стоял в хвосте длинной очереди, прислонившись задом к крылу своей "Волги", и мрачно курил, морщась от попадавших в лицо и за шиворот капель дождя. Юрий уже неплохо знал этого человека-медведя, и не обратил внимания на похоронное выражение его лица. Они пожали друг другу руки и успели обменяться парой ничего не значащих фраз, но тут очередь пришла в движение, и Бармалей с неожиданной прытью юркнул за руль. Юрий поднял руку в прощальном приветствии, но Бармалей опустил стекло со своей стороны, выставил голову в окошко и сказал: - Чуть было не забыл. Тут наши ребята с бандюками связались - ну, ты помнишь, насчет крыши... - И как?.. - с вялым интересом спросил Юрий. - Да пока никак, - ответил Бармалей. - Обещали разобраться, но что-то мне кажется, что у них самих кишка тонка против чеченов. - Мне тоже так кажется, - согласился Юрий. "Волга" фыркнула выхлопной трубой и подъехала вперед на пару корпусов. Юрий не стал её догонять - говорить было, в общем, не о чем. Он поймал себя на странном чувстве - проблемы, которые волновали его ещё вчера, незаметно отошли на второй план, и теперь казалось, что весь привычный мир отделен от него толстым стеклом, как в аквариуме. "Это не они за стеклом, - подумал Юрий, - а я. Я в аквариуме, а точнее, под колпаком, и даже не под одним, а под тремя колпаками. Один колпак - чеченцы, другой - Понтиак, а третий - родные менты в лице Разгонова, он же Кощей, костлявая сволочь, которая всю эту кашу заварила..." Он огляделся, почти уверенный, что увидит где-нибудь неподалеку либо притаившегося за телефонной будкой майора, либо внимательно приглядывающегося к нему чеченца, а то и Маныча с расквашенной волчьей мордой, но вокруг кипела обычная привокзальная суета, казавшаяся ещё более оживленной из-за моросящего дождя, который заставлял людей двигаться быстрее. Он успел-таки сделать пару довольно прибыльных рейсов и даже разжился валютой: миниатюрный японец, впервые попавший в Россию, пришел в восторг от его автомобиля, трижды обежал его кругом, интимно шелестя видеокамерой, и на прощание сунул Юрию двадцать долларов. Он вышел у подъезда гостиницы "Космос". Юрий проводил его взглядом, затолкал в бумажник зеленую купюру и подумал, что теперь самое время позвонить Валиевым. Вряд ли Ольга сейчас остро нуждалась в деньгах - Валиев наверняка оставил им с Машкой хоть что-нибудь, но для пущего спокойствия это следовало узнать. И вообще, подумал Юрий, не в деньгах же дело. Может, ей гвоздь надо забить, а может, просто поговорить с кем-нибудь, кто знает? Телефон Валиевых молчал. Слушая длинные гудки, Юрий постучал себя по лбу согнутым пальцем: ну конечно! Машка" в детском саду, Ольга на работе, а толстяк Боцман, полосатый кот неустановленной породы, к телефону не подходит принципиально. Правда, смерть мужа далась Ольге тяжело, и она взяла на работе отпуск, который по графику полагался ей только в декабре, но, возможно, сидеть в пустой квартире оказалось ещё труднее, чем работать, а прервать отпуск всегда проще, чем получить. "Позвоню вечером", - подумал он, и эта мысль внезапно уколола его ледяной иглой в самое сердце: кто знает, где он будет вечером и будет ли вообще? Он закурил, чтобы прогнать непрошенный холод, дернул книзу рычаг таксофона и, сверившись с запиской, настучал на клавиатуре номер Умара. На этот раз трубку сняли сразу, и голос, который послышался в наушнике, был до отвращения знаком Юрию. - Умар? - спросил Филатов, хотя и так знал, с кем говорит. Из трубки вдруг потянуло ледяным кладбищенским холодком, но это была, конечно же, только игра воображения. Эта промозглая сырость, пропитанная густой вонью паленых тряпок, подгоревшего человеческого мяса, расплавленной резины и экскрементов, просто не имела права на существование здесь, в самом центре Москвы, в двух шагах от гостиницы "Космос", уходившей в серое ноябрьское небо огромной изогнутой пластиной сплошного стекла, рассеченной на ровные прямоугольники несокрушимыми железобетонными конструкциями. Этот запах горелых и промерзших, загаженных, залитых кровью, припорошенных известковой пылью кирпичей существовал только в искалеченной памяти старшего лейтенанта Филатова, и он, тряхнув головой, отогнал галлюцинацию, навеянную звуками этого хрипловатого, с едва заметным акцентом голоса. - А, это ты! - обрадовался Умар. - Здравствуй, брат! Я слышал, что ты меня разыскиваешь, и оставил тебе номер телефона. - Для этого не обязательно было ломать дверь, - заметил Юрий. - Твоя правда, брат, твоя правда! Но ведь и ты, когда искал меня, зачем-то избил моих людей. Я думал, может, тебе так больше нравится. Прости, если я ошибся. Я хотел сделать тебе приятное. - Ладно, замнем, - проворчал Юрий. - Считай, что я на седьмом небе от счастья. - Я рад, - жизнерадостно откликнулся Умар. В его голосе звучала насмешка, но Юрий, стиснув зубы, решил не обращать на это внимания. В конце концов, то, что он намеревался сказать, действительно заслуживало пренебрежительной улыбки. - Зачем ты искал меня, брат? - продолжал чеченец. - Мои люди, которых ты избил на вокзале, передали мне, что тебе нужна работа, которую я предлагаю. - Твои бараны все перепутали, - с усилием выталкивая из себя слова, ответил Юрий. Ненависть душила его, но поддаться ненависти означало пойти на поводу у Разгонова и Понтиака. - Я собирался сказать тебе, чтобы ты оставил меня в покое. Чтобы ты забыл про меня. Если ты или кто-то из твоих людей ещё раз встретится на моем пути - раздавлю голыми руками, как клопа. Если с кем-то из моих знакомых случится то, что случилось с Валиевым, я тебя из-под земли достану. Тебя, ты понял? Персонально. - Ты избил моих людей только для того, чтобы сказать мне это? - Теперь голос Умара звучал высокомерно. - Я не боюсь тебя, русский. Я не стану тебя трогать, но и жертвовать своими деловыми интересами, чтобы выполнить твои глупые условия, я не стану. Я помню добро, которое ты для меня сделал, но нельзя быть братом и врагом одновременно. Так ведут себя глупый пес и глупая женщина. Глупого пса прогоняют со двора, а глупую женщину бьют плетью, пока не поумнеет. - Плевать я хотел на твое красноречие, - сказал Юрий и попытался немного расслабить пальцы, сжимавшие телефонную трубку. Из этого ничего не вышло - кисть его руки и трубка словно срослись, суставы пальцев побелели от напряжения, и он боялся, что трубка вот-вот хрустнет и переломится пополам. - Языком болтать вы все горазды. Запомни, что я тебе сказал. Только попробуй сунуться - костей не соберешь. Забудь обо мне. - Рад бы, но никак не получается, - сокрушенно ответил Умар и даже поцокал языком, демонстрируя искреннее огорчение. - У меня тут гости, и они очень хотят с тобой поговорить. - Что? Какие ещё гости? - начал было Юрий, но тут в трубке что-то щелкнуло, загремело, и до него ясно, словно с расстояния в несколько сантиметров, донесся голос Ольги Валиевой: - Юра! Юра, это ты? Здесь какие-то кавказцы! Чего они от нас хотят, Юра? - Ольга?! - Юрий чувствовал себя так, словно его только что от души двинули кованым сапогом в причинное место. - Что ты там делаешь? Где Машка? - Машка со мной, - ответила Ольга Валиева, и по её голосу было ясно, что она на грани истерики. - Они нас забрали и привезли сюда. Грозятся, что переправят в Чечню и продадут... - Спокойно, - сказал Юрий, хотя сам не ощущал ничего, что хотя бы отдаленно напоминало спокойствие. - Никуда они вас не переправят. Скоро я вас оттуда заберу. Кстати, где ты? Он говорил нарочно медленно, чтобы Ольга почувствовала уверенность, которой сам он не ощущал. Глупо было надеяться, что его просто так оставят в покое. Но почему их выбор пал на семью Валиевых? Кто, черт возьми, их надоумил? Неужели они следили за каждым его шагом? Юрий сильно подозревал, что Ольга не в состоянии вразумительно ответить на его последний вопрос, но убедиться в этом ему не дали. В трубке опять послышался шорох и треск, и через мгновение в ней раздался уверенный голос Умара: - Что скажешь, брат? - Какой ты мне брат, сволочь! - ответил Юрий. - Отпусти их, или тебе не жить! - Не сотрясай воздух, - сказал Умар. - Где твоя мужская гордость? Пустые угрозы не украшают мужчину, а твои угрозы так же пусты и безобидны, как звук, который получается, когда ишак портит воздух. Ты сделаешь то, что я скажу, иначе женщина и ребенок будут умирать долго и мучительно. Юрий изо всех сил ударил кулаком по стене телефонной будки. Он понимал, что Умар прав, и радовался только тому, что вовремя отправил Таню из города. - Чего ты хочешь? - спросил он, слушая свой голос словно со стороны и с приличного расстояния. Это был голос побежденного. - Понтиак, - сказал Умар. - Когда он умрет, твои знакомые целыми и невредимыми попадут домой. Срок - три дня. На четвертый день Рустам отрежет женщине грудь, а девчонке ухо. Если, конечно, он не захочет для начала с ними позабавиться. Он настоящий мужчина, наш Рустам, и его хватит на них обеих. На пятый день - вторую грудь и второе ухо. И так дальше, день за днем. У человека много всяких отростков, которые можно удалять один за другим, и во время операции я каждый раз буду повторять им твое имя. Ты этого хочешь? И не пытайся отбить их. Тебе не заполучить их живыми, пока я не буду уверен в смерти рыжего борова. - Я достану тебя, мразь, - прошептал Юрий в микрофон. - Сначала ты достанешь Понтиака, - спокойно ответил Умар, и в наушнике зачастили гудки отбоя. Юрий повесил трубку. Слева от него плыла в низких ноябрьских тучах стеклянная громада гостиницы, справа, как побитая собака, устало приткнулась к бровке тротуара ржавая кофейная "Победа". Пистолет ощутимо оттягивал книзу пояс брюк, на запястье тикали "командирские" часы с поцарапанным стеклом. Он поднес часы к лицу и некоторое время тупо разглядывал циферблат, силясь понять, сколько сейчас времени. Половина третьего, вот сколько. Что это значит - три дня? Трое суток с момента разговора или, может быть, три календарных дня? Тогда один из трех дней уже наполовину прошел. Это нечестно, черт побери! Он спохватился и покачал головой. Похоже, он совсем спятил, если вспомнил о какой-то честности. Это же надо, до чего додумались: Ольга и Машка! Как будто им было мало смерти мужа и отца... Он закурил, стиснув зубами фильтр сигареты, и решительно зашагал к машине. Ему пришлось трижды сильно хлопнуть дверцей, прежде чем норовистый замок защелкнулся, после чего "Победа" взревела разбитым двигателем и рывком тронулась с места. Через две минуты моросящий дождь без предупреждения превратился в ледяной ливень, и на город опустились преждевременные сумерки, словно погода сговорилась с Умаром украсть остаток дня, чтобы поторопить Юрия Филатова.

Глава 19

По дороге Юрий заскочил на заправку и заполнил вместительный бак "Победы" по самую горловину. Это истощило его "золотой запас", но ему очень хотелось в предстоящей кутерьме не думать хотя бы о такой мелочи, как бензин. Напоив автомобиль, он решил заодно позаботиться о себе, натряс мелочи, приобрел в закусочной пиццу и съел её, сидя за рулем, не ощущая при этом никакого вкуса, словно жевал оконную замазку. Он тронул машину с места, все ещё продолжая пережевывать последний кусок - время неумолимо уходило, и тиканье часов было едва ли не единственным звуком, пробивавшимся сквозь окутавшую его мозг непроницаемую завесу. Он уже отключался от действительности, сосредоточившись на выполнении задачи. Сейчас он был проходной пешкой, которой предстояло пересечь всю доску, ни на йоту не отклоняясь от прямой линии, нападая, защищаясь и прячась за спины других фигур, чтобы в решительный момент стать ферзем и одним ударом поставить точку в затянувшейся игре. Он был самостоятельной боевой единицей, как те офицеры спецназа, которые в одиночку уходили в ночь, чтобы сделать то, что было не под силу целым подразделениям. Думать о Тане он тоже не стал, хотя держал путь именно к её дому. Мысли о ней согревали, а он сейчас не имел права расслабляться. Он думал о топорах, штык-ножах, саперных лопатках, тесаках и даже средневековых мечах и копьях - острых, тяжелых, смертоносных и обжигающе холодных. Он думал об огромных вычислительных центрах, в которых летом и зимой искусственно поддерживается низкая температура, - говорят, жара вредна для компьютеров, управляющих ракетными комплексами и орбитальными спутниками министерства обороны. Он думал о Понтиаке, которого никогда в жизни не видел и не стремился увидеть, об умирающем Самойлове с его купленными орденами и премиями и о сытых червях, копошащихся внутри полированного, с золотыми украшениями гроба Арчибальда Артуровича, известного под кличкой Граф. Он думал о несчастных ублюдках, считающих вершиной славы похороны за сорок тысяч долларов и слезливые речи "братанов" над свежей могилой, и о том, что пережил сутулый очкарик Зуев, прежде чем взять в руки трофейный "вальтер" и всадить пулю в затылок другу. В сгущающихся сумерках перед его глазами плавало лицо майора Разгонова, и вместо его костистой головы Юрий видел оскаленную деревянную морду шахматного коня, зигзагом скачущего из конца в конец доски и играющего свою собственную не понятную никому партию. Он думал о смерти, и мысли эти были будничными и привычными. Смерть сидела рядом, на переднем сиденье автомобиля, как когда-то в блиндаже или в кузове банковского броневика, на который должны были напасть нанятые Арцыбашевым бандиты. Она была его давней спутницей, и за долгие годы близкого знакомства Юрий успел привыкнуть к соседству этой вздорной старухи, научился уклоняться от свистящих взмахов её косы. Он закурил, а когда сигарета догорела до фильтра, впереди показался заново отделанный, похожий на картинку из импортного журнала четырехэтажный дом с полукруглыми эркерами. Свернув во двор, Юрий сразу увидел длинный приземистый правительственный "ЗиЛ", вороные борта которого поблескивали сквозь осеннюю грязь, как небрежно зарытые в землю сокровища. - Хорошо, - вслух сказал он, хотя ехал сюда в надежде застать господина литератора - других выходов на Понтиака у него не было. Это был выстрел наудачу, и он угодил в яблочко - Самойлов был здесь вместе со своей невообразимой телегой. Юрий счел это хорошим предзнаменованием и припарковался рядом с "ЗиЛом", поборов искушение протаранить сверкающий хромом широченный радиатор. Он набрал на панели домофона номер Таниной квартиры и стал ждать. Квартира не отвечала, и он набрал номер ещё раз, после чего задрал голову и посмотрел на окна четвертого этажа. В Таниной квартире горел свет, но запершийся там Самойлов не подавал признаков жизни. - Подох он там, что ли? - недовольно пробормотал Юрий, вернулся к машине и с лязгом выдернул из-под сиденья монтировку. Время шло, и ощущение, что он движется замедленно, будто в ночном кошмаре, усиливалось с каждой минутой. Матовое темно-коричневое дерево захрустело, когда заостренный конец монтировки вонзился в щель между дверью и косяком; патентованный кодовый замок крякнул, лязгнул, внутри него что-то лопнуло со звуком, похожим на пистолетный выстрел, и дверь распахнулась настежь. Юрий вошел в подъезд, держа в одной руке монтировку, а в другой - пистолет. Больше всего он боялся, что Георгиевский кавалер приказал долго жить - сделал, к примеру, анализ крови, ознакомился с результатами, поехал к Тане разбираться, не застал её дома и повесился в сортире на брючном ремне. Или, скажем, застрелился из своего богатого пистолета... Только добравшись до самого верха, Юрий вспомнил, что дверь Таниной квартиры представляла собой стальную пластину, кокетливо декорированную красным деревом, из чего напрямую следовало, что монтировку он тащил с собой напрасно. Квалифицированному взломщику стальная дверь не помеха, но Юрий не представлял себе, как справиться с этим препятствием, не имея гранаты. Все ещё продолжая мучиться этим неразрешимым вопросом, он подошел к двери и зачем-то нажал на кнопку звонка. Внутри прозвучала заливистая музыкальная трель, и почти сразу же, к огромному удивлению Юрия, послышались торопливые шаркающие шаги. - Вернулась, - услышал он сквозь дверь невнятное бормотание и с трудом узнал голос Самойлова. Голос этот дрожал, язык господина литератора заметно заплетался, и на короткий миг Юрий ощутил к Георгиевскому кавалеру что-то вроде брезгливой жалости. - Наконец-то! Я тут с ума схожу, идиоты какие-то домофон оборвалиЗалязгали отпираемые замки, забренчала откинутая цепочка, дверь распахнулась, и Юрий увидел Самойлова. Вид у лауреата был растерзанный, галстук съехал куда-то за правое ухо, рубашка расстегнулась, обнажив потное безволосое пузо, остатки волос на голове лохмотьями свисали по сторонам, а совершенно пьяные, налитые кровью глаза страшновато косили. Некоторое время Самойлов тупо разглядывал Юрия, держась одной рукой за дверной косяк и пьяно шлепая слюнявыми губами, потом тряхнул головой, очевидно пытаясь хоть немного сфокусироваться, и отступил в сторону, с трудом удерживая равновесие. - Ты? - едва ворочая языком, выговорил он. - Какого черта? Впрочем, ззаходи. Выпьем с горя, где же кружка.., добрая старушка.., драная подушка.., подружка.., потаскушка... Ушла, шлюха трехкопеечная! - взревел он вдруг, ударил кулаком в середину огромного зеркала, висевшего в прихожей, каким-то образом промахнулся, потерял равновесие и с шумом обрушился на паркет. - О, - простонал он, лежа посреди прихожей и не делая попытки подняться, - о-о-о! Юрий запер за собой дверь, спрятал пистолет в карман, положил монтировку на подзеркальную тумбу и для начала обошел квартиру, стараясь не думать о том, что это та самая золотая клетка, в которой на протяжении последних месяцев жила Таня - спала, ела, читала, смотрела телевизор, пила коньяк и развлекала своего "спонсора", того самого слизняка, что распластался сейчас на полу в прихожей, оглашая квартиру пьяными слезливыми стонами. Убедившись, что посторонних в квартире нет, он вернулся к Самойлову и без лишних церемоний перевернул его на спину. Литератор попытался приподнять голову, чтобы посмотреть, кто это нарушает его траур, но тут же бессильно уронил её, ударившись затылком о паркет. - О-оо!.. - простонал он снова. Юрий присел на корточки и придирчиво осмотрел Георгиевского кавалера с фасада, держа руки немного на отлете, как военный хирург, готовящийся к операции в полевых условиях. Как ни странно, лицо господина писателя не пострадало - на нем не было ни единой царапинки, через которую отравленная кровь этого индивидуума могла бы просочиться наружу и попасть на кожу Юрия. Дышать вблизи господина литератора было нечем: воздух вокруг его головы был так густо насыщен парами алкоголя, словно где-то рядом какой-то маньяк кипятил на огромном костре двадцативедерную бочку спирта. Разговаривать с ним, когда он находился в подобном состоянии, было бесполезно: убедившись, что в дверь звонила не Таня, он благополучно отключился и теперь был способен только на нечленораздельное бормотание. Юрий взял писателя под мышки и волоком потащил в ванную. Когда он пинком распахнул дверь, автоматически включился свет. Точечные светильники, расположенные по периметру потолка, сияли, как маленькие матовые солнца, не давая теней и позволяя в полной мере оценить роскошь убранства. - О! - воскликнул Юрий. - Джаккузи! Это хорошо. Он перевалил тучное тело через край фарфоровой чаши, выполненной в форме слегка изогнутого овала, и до упора открутил кран холодной воды. Тугие ледяные струи ударили в Самойлова со всех сторон, безжалостно трепля его жирные бока и ляжки. Он вздрогнул, хрюкнул и повернулся на бок, ненароком подставив физиономию под пенящуюся струю. Он трижды судорожно хватанул бьющую, как из брандспойта, воду широко разинутым ртом, и Юрий уже испугался, что лауреат утонет прямо у него на глазах, но тот вдруг сел, вцепившись руками в края ванны и жадно глотая воздух. - Га, - сказал Георгиевский кавалер, - а-га!.. Он перегнулся через край ванны, и его вырвало прямо на мраморный пол. Успевший отскочить к двери Юрий брезгливо поморщился и торопливо закурил, чтобы перебить кислую вонь рвоты. - Это чего? - тупо спросил Самойлов, продолжая сидеть в ванне и безотчетно ерзая по её дну в безуспешных попытках уклониться от тугих ледяных струй. - Это ванна, - пояснил Юрий. - Ты уже очухался? - Чего это? - повторил Аркадий Игнатьевич. Он попытался встать, но поскользнулся и с громким плеском вернулся в ледяную купель. Его зубы начали мелко постукивать, и Юрий, сжалившись, перекрыл воду. - Ты что здесь делаешь, а? - спросил Самойлов, Юрий решил, что его собеседник частично пришел в себя - как раз настолько, чтобы понять, что от него требуется, и вразумительно ответить на вопросы. - Я к тебе по делу, - сказал он, - а ты тут нажрался, как свинья. Понтиаку это не понравится. - Костику? К-киситин Иванычу? Почему - не понравится? Понравится! Что он, не человек? Сам коньяк жрет с утра до ночи, как воду.., вместо воды, вот! А от меня Танька, сука, ушла! Золотце мое... - Он вдруг заплакал. Юрий вгляделся повнимательнее и увидел, что Самойлов в самом деле плачет. Юрий снова протянул руку к крану холодной воды, но Самойлов вдруг перестал рыдать, выпрямился, вытер лицо рукавом рубашки, с которого с шумом и плеском текла вода, и принялся выбираться из ванны. - Бабы - твари, - авторитетно заявил Самойлов поддержавшему его под локоть Юрию. - Пиявки болотные. Высосут тебя досуха и бросят, вот и вся их философия. А то придумали: любовь-морковь, цинизм-говнизм... Ну, чего тебе? Денег одолжить? - Я в долг не беру, - сказал Юрий. - Знаете, как говорят: берешь чужие и на время, а отдаешь свои и навсегда. Мне бы с Понтиаком повидаться. - С Понтиа-а-аком! Эк, куда хватил!.. Ни хрена у тебя, братец, не выйдет. Костик наш нынче в меланхолии, плавает по Москве-реке на своем дред, дренд.., др.., ноуте... На корыте своем, понял? Плавает и никого к себе на пушечный выстрел не подпускает, даже меня, лауреата литературной... Меня! Пулеметы у него там, понял? - зашептал он, обдавая Юрия запахом коньяка и рвоты. - Кто сунется - сразу в клочья. - Он вдруг пьяно захихикал и покрутил головой из стороны в сторону, веером разбрызгивая по ванной комнате воду. - Название придумал.., слышь?.. "Ариэль"! Умора, блин... На что спорим, он диснеевских мультиков насмотрелся! Юрий рассудительно пожал плечами, подавляя в себе навязчивое желание покоситься на часы. Конечно, он очень спешил, но разговор с Самойловым складывался удачно. - А что? - сказал он. - Хорошее название для парусной яхты. Самойлов презрительно хрюкнул и, шатаясь из стороны в сторону, как моряк, пытающийся удержать равновесие на палубе попавшего в шторм корабля, двинулся к выходу из ванной. С него лило, как с утопленника, позади оставалась широкая полоса расползавшейся по кафелю воды, и каждый его неуверенный шаг сопровождался чавканьем и плеском. - Яхта, - повторил Георгиевский кавалер, останавливаясь в дверях и цепляясь за косяк в поисках опоры. - Ни хрена себе - яхта! Ни хрена себе, яхтсмен! Только фуражки с якорем не хватает. К его рыжей харе о-о-оч-чень подошла бы капитанская фуражка... Яхта... Теплоход, понял? Яхта твоя - говно! У нас, блин, теплоход.., фонтаны.., бабы.., девочки... Воспоминание о девочках, видимо, вернуло его к мыслям о Тане. Его выпученные от повышенного давления глаза снова наполнились слезами, и Юрий поспешил довершить начатое, пока инженер человеческих душ снова не впал в прострацию. - Мне бы телефончик, - почтительным тоном профессионального попрошайки сказал он. - Очень надо. Срочное дело! Самойлов снова презрительно хрюкнул, с плеском похлопал себя ладонями по карманам, в которых не было ничего, кроме остатков воды, находчиво содрал с рубашки золотой зажим для галстука и криво нацарапал прямо на обоях номер телефона. - Выучи наизусть, - наставительным тоном произнес он и всхлипнул. - Танечка моя... Кстати, а ты здесь откуда взялся? Ты же вместе с ней ушел. Ты куда её увез, сволочь?! Юрий, внимательно изучавший выцарапанную на стене комбинацию цифр, покосился на него через плечо. Господин литератор, похоже, начинал стремительно трезветь. Писательского гнева Юрий не боялся, но ему не хотелось, чтобы Самойлов запомнил его визит и мог затем связно изложить кому-нибудь подробности этой встречи. Кому-нибудь. Например, Разгонову. Поэтому он быстро сбегал в гостиную, отыскал среди бренчащей батареи бутылок ту, из которой ещё не все было выпито, и вернулся в прихожую с полным стаканом бренди. - А! - обрадовался Самойлов. - А я думаю, куда это ты подевался? Споить меня хочешь, мерзавец? Напрасно надеешься! Споить русского писателя невозможно, как и русский народ. Веками спаивают, а он все живет и живет.., и в гробу видал ваш цирроз! Он вцепился в стакан обеими руками и принялся жадно пить, давясь, кашляя и обильно проливая бренди. Примерно на середине стакана он вдруг остановился, глаза его страшновато закатились под лоб, как у эпилептика, стакан вывалился из ослабевших пальцев, ударился о паркет и невредимым отскочил в сторону, оставив позади себя коньячную дорожку. Георгиевский кавалер покачнулся, словно выбирая, в какую сторону упасть, и бревном рухнул вперед, даже не согнув ноги в коленях. Юрий сделал шаг в сторону, пропуская мимо себя падающего лауреата, и поморщился, когда он всем своим жирным торсом врезался в паркет. Перешагнув через мирно похрапывающего хозяина, Юрий прихватил с подзеркальной тумбы монтировку, аккуратно затворил за собой дверь и торопливо спустился по лестнице, проигнорировав лифт. На площадке первого этажа он не удержался и посмотрел на часы. Было без четверти пять, и он знал, где искать Понтиака. Неплохо, сказал он себе и вышел в дождь.

* * *
Пристань, где Юрий за сумасшедшие деньги арендовал моторку, называлась Хвойный Бор. Начальник пристани, или как он там назывался, производил впечатление горького пьяницы, однако, окинув оценивающим взглядом сначала Юрия, а потом его спутника, заломил такую цену, что, добавив ещё немного, можно было бы, пожалуй, купить собственную лодку. Впрочем, Юрия эти нюансы не волновали, поскольку платил не он. Телефонный звонок Понтиаку ничего не дал. Юрия, правда, сразу соединили с хозяином, стоило лишь сказать, что звонит Инкассатор, но наивная надежда проникнуть на борт теплохода рухнула практически сразу, Юрий сказал, что согласен убрать Умара и хочет встретиться с Константином Ивановичем, чтобы обговорить детали и сойтись в цене. Понтиак, который, судя по производимым им звукам, во время разговора усиленно ковырялся пальцем в зубах, заявил, что детали его совершенно не интересуют, а что касается цены, то за голову Умара он согласен дать двадцать пять тысяч, и ни центом больше. В этот момент Юрий испытал легкое головокружение: мир на секунду потерял четкость очертаний, и Филатов услышал внутри хор голосов, на разные лады твердивших - "дурак". Он ведь и так намеревался добраться до своего бывшего соседа, так почему бы при этом не заработать? А потому, сказал он себе, что Умар успел первым, и предложенная им цена оказалась такой, что отказаться было невозможно. "А кто виноват? - снова зазвучал внутри циничный тонкий голосок. - Тебе предлагали за этого чеченского ублюдка деньги ещё тогда, в самом начале. Ты сам довел дело до такого финала, так что можешь начинать кусать себе локти". Тогда он снова позвонил Умару. Этот разговор получился по-деловому кратким и конструктивным, без угроз, намеков и оскорблений, поскольку Юрию необходимо было решить чисто технические вопросы, и Умар, неплохо разбиравшийся в людях, отлично это понял. Для того чтобы отыскать в огромной системе Московского водного бассейна свободно перемещающийся по прихоти хозяина теплоход, нужны были время и деньги. Для того чтобы взять корабль на абордаж, нужно было оружие и, опять же, финансовые затраты. Умар обещал Юрию дать все, кроме времени. "Я не могу ждать, брат, - сказал он по телефону. - Я уже жалею, что дал тебе трое суток, а не одни, но слово Умара крепче стали. И потом, не забудь, что не один я хочу, чтобы ты побыстрее покончил с "этим делом". До истечения срока оставалось меньше восемнадцати часов. В непроглядной тьме шел ледяной дождь. Крупные холодные капли усыпляюще барабанили по крыше автомобиля, сырой ноябрьский холод понемногу вытеснял из салона призрачное тепло, и было страшно подумать о том, чтобы выйти наружу в эту промозглую ночь. Дождь шелестел в ветвях сосен, заглушая негромкий плеск волны, набегавшей на песчаный берег Пестовского водохранилища. Слева, совсем неподалеку, мерцал одинокий фонарь на пристани Хвойный Бор, а впереди, слегка наискосок, подмигивала точно такая же световая точка - расположенная на том берегу пристань Лесное. Прямо перед Юрием, метрах в двухстах от берега, сиял дежурными огнями теплоход. Он был развернут к берегу бортом, и в свете прожектора Юрий без труда прочитал выведенную на ходовой рубке надпись: "Ариэль". Пулеметов Юрий отсюда не увидел, но знал, что они есть. Он сгорбился за приборным щитком, почти целиком забравшись под него, и, прикрывая огонек зажигалки ладонями, раскурил сигарету. Это была не самая умная из возможных затей - у часовых на теплоходе наверняка имелись бинокли, - но сидеть и ждать в компании неразговорчивого чеченца было просто невыносимо. Кроме того, часовым не мешало слегка понервничать - их ожидала весьма беспокойная ночь, и особенно скрытничать не имело смысла. Когда Юрий разогнулся, пряча в кулаке огонек сигареты, совсем новенький гидрокостюм неприятно скрипнул. Приставленный к нему Умаром угрюмый мордоворот по имени Рустам считал приобретение гидрокостюма пустой тратой денег, но Юрий молча проигнорировал его недовольство: плыть к кораблю в ледяной воде предстояло не Рустаму, а ему, и перспектива утонуть из-за судорог ему не улыбалась. - Ну, где твои земляки? - недовольно спросил он. Время шло, и ожидание становилось утомительным. Кроме того, за последние два дня он здорово устал, и его клонило в сон. Рустам промолчал, но тут в отдалении послышалось ровное гудение мощного двигателя и возникло поначалу слабое электрическое сияние, на фоне которого черными силуэтами проступили стволы сосен. Потом слепящее облако света вырвалось из-за деревьев, лучи основных фар и установленных на специальной дуге дополнительных прожекторов мазнули по пологому берегу, отразившись в черной рябой воде, и погасли. Вместе со светом исчез и рокот мотора. Огромный джип остановился в сотне метров от берега. Немного погодя там захлопали дверцами и на полную катушку включили магнитофон. Юрий ухмыльнулся, представив, каково сейчас часовым, берегущим мирный сон Понтиака. Сам по себе пикник на берегу водохранилища - вещь обыкновенная, но пикник в середине ноября, в третьем часу ночи и под проливным дождем - это нечто из ряда вон выходящее. - Давай, - сказал он и вышел из машины, прихватив с собой непромокаемый резиновый мешок, в котором лежали пистолет с запасной обоймой и пара "лимонок". Рустам недовольно заворчал и полез следом, шурша огромным брезентовым дождевиком. Юрий пробрался через прибрежные кусты, миновал привязанную у берега моторку, без всплеска погрузился в ледяную воду, которая обожгла тело, несмотря на утепленный гидрокостюм, и, стараясь не шуметь, поплыл вперед, ориентируясь на огни теплохода, которые теперь, когда угол зрения изменился, казались далекими, как ночные созвездия. Через пять минут, которые показались Юрию вечностью, позади него с чиханием и треском завелся движок моторки. Напоминавший пулеметную пальбу треск перешел в ровное гудение, которое становилось все выше по мере того, как тяжелая дюралевая лодка набирала скорость. Юрий вздохнул с облегчением. До самого последнего момента он боялся, что ленивый Рустам махнет рукой на свою часть операции и попросту вернется в машину, предоставив ему выпутываться в одиночку. Моторка уходила в сторону от Юрия по пологой дуге, плавно поворачивая влево и с каждым оборотом винта приближаясь к теплоходу. Юрий быстрее заработал руками и ногами, отфыркиваясь от поднятых моторкой волн и уже не заботясь о соблюдении тишины. Увеселение началось, и теперь от Юрия зависели исход операции и его собственная жизнь. Все остальное шло своим чередом по заранее намеченному графику независимо от того, укладывался одинокий пловец в этот график или нет. На корабле вспыхнул мощный прожектор. Световое пятно стремительно мазнуло по рябой от дождя поверхности водохранилища недалеко от головы Юрия, резко прыгнуло вправо, следуя за гудением мотора, и вырвало из темноты дюралевую лодку, которая резво бежала по воде, задрав нос и оставляя за собой пенные усы, в свете прожектора отдававшие таинственным фосфорическим блеском. Рустам, в своем мокром брезентовом дождевике с надвинутым на лицо треугольным капюшоном похожий на терпящего бедствие морехода, заслонился от света рукой и погрозил в сторону теплохода кулаком. Обычное дело: человек выехал расставить сети, а какие-то придурки от нечего делать слепят ему глаза... Моторка все круче забирала влево, огибая корабль по кругу, и прожектор, как привязанный, следовал за ней. Юрий остервенело греб к теплоходу, огни которого мерцали совсем рядом, и считал секунды. Еще немного.., еще... Ну вот, успел. Его окоченевшая рука коснулась ледяного скользкого железа, нашла какой-то выступ и вцепилась в него мертвой хваткой. Вокруг негромко плескалась черная вода. Юрий не очень любил воду, особенно глубокую: ему с детства казалось, что в темной глубине просто обязан жить кто-то пострашнее окуней и щук. Например, гигантские сомы-людоеды, вроде тех, которые водились в омутах под Днепровской плотиной и, если верить газетам, охотно жрали не только гусей и уток, но и потерявших бдительность рыбаков и водолазов. Такие твари опасны даже днем, но ночью... Юрий выплюнул отдающую тиной воду и стал продвигаться поближе к якорной цепи, перебирая руками вдоль борта. Между делом он подумал, что воображение страшнее любого сома и даже акулы: оно никогда не бывает сытым, и спасения от него нет. Гудение лодочного мотора удалилось и стихло. Прожектор, ещё немного пошарив по поверхности водохранилища, мигнул и погас. С берега доносилась музыка, слышались пьяные вопли. Статисты старались на совесть, и Юрий даже усомнился в том, что это люди Умара - уж очень натурально все выглядело. Пьяному море по колено, не говоря уже о такой мелочи, как холод и дождь... "А я становлюсь мнительным, - подумал он, цепляясь за якорную цепь. - Как девяностолетняя старуха". - Тысяча сто девяносто восемь, - прошептал он, - тысяча сто девяносто девять.., тысяча двести. Ну же!.. Оговоренные двадцать минут истекли. Музыка на берегу вдруг оборвалась, и вместо неё в четыре ствола загрохотали автоматы. Вспышек выстрелов Юрий не видел, поскольку заранее решил, что будет подниматься на судно с противоположного борта, дабы не поймать шальную пулю. Свинец весело заплясал вокруг, вспенивая воду и выбивая веселую дробь из железных бортов. Юрий представил, как пули высекают из стальных переборок фонтаны белых искр, и пожалел, что не может насладиться этим феерическим зрелищем. Где-то зазвенело выбитое пулей стекло, по всему кораблю затопали бегущие ноги - народ спешил принять участие в увеселении. Наконец кто-то дал команду, и с корабля открыли ответный огонь. Наверху, на мостике, яростно плюясь огнем, зарычали пулеметы, "Калашниковы" застучали, как отбойные молотки по чугунной болванке, и шепеляво залопотал чей-то "узи", заставив Юрия улыбнуться: на таком расстоянии это грозное оружие ближнего боя было для засевших на берегу чеченцев не опаснее новогодней хлопушки или игрушечного пистолета. Он наконец добрался до верхнего края борта и перевалился на палубу. Представшее его глазам зрелище было ещё более феерическим, чем он предполагал: чеченцы стреляли трассирующими пулями, и черное ночное небо было разлиновано перекрещивающимися пунктирами траекторий. Патронов с обеих сторон не жалели, словно всем присутствующим было объявлено, что через час ожидается наступление конца света, и они стремились настреляться вдоволь. Вдруг один из бритоголовых стрелков покачнулся, выпустил приклад пулемета и свалился, скрывшись за ограждением верхней палубы. Юрий мог поклясться, что ни одна из четырех светящихся трасс не прошла хотя бы в метре от пулеметчика. Это могло означать только одно: у Рустама имелась снайперская винтовка, и он отлично с ней управлялся. Для продвижения к своей цели он выбрал левый борт, совершенно пустой и защищенный от пуль всей громадой палубной настройки. Трап тоже не охранялся, поскольку все, кто мог носить оружие, сейчас увлеченно палили в темноту с правого борта, ориентируясь по светящимся пунктирам автоматных очередей. Юрий ненадолго остановился у трапа, пытаясь сообразить, где искать Понтиака, и тут, словно по заказу, наверху осветился один из иллюминаторов. Филатов стремительно взбежал по трапу и заглянул в иллюминатор. Он увидел роскошно обставленную каюту, распахнутый бар, зеркальное нутро которого было битком набито бутылками, угол развороченной постели, сидевшую на краешке кровати абсолютно голую девку, у которой были тщательно выбриты не только лобок и подмышки, но даже и череп, и стоявшего спиной к иллюминатору тучного рыжеволосого человека в бордовом с золотом атласном халате, с фужером коньяка в одной руке и пистолетом в другой. При взгляде на этот пистолет Юрий сразу понял, кому подражал Самойлов. Пистолет был огромный, никелированный, украшенный сверкающими деталями, которые на вид казались если не золотыми, то уж наверняка позолоченными. Юрий заметил, что край иллюминатора не плотно прилегает к раме, и, не веря своей удаче, толкнул толстый круг стекла, обрамленный сверкающей медью. Круглое окно легко подалось, издав негромкий, но отчетливый скрип. Бритая девка вскинула испуганные глаза, казавшиеся неестественно огромными и черными на побледневшем лице, а рыжий толстяк с неожиданным для такой туши проворством обернулся, вскинув свой огромный пистолет. Юрий успел поразиться тому, сколько на нем золота: шею Понтиака обвивала толстенная цепь, на пальцах сверкали перстни, и даже обнажившиеся в яростном оскале зубы были золотыми. В следующее мгновение три золотые коронки, увлекаемые выбившей их пулей, стремительно влетели в рот Понтиака, как невиданная золотая картечь. Они пробили мягкое небо и засели в мозгу. Пуля прошла немного дальше, разворотив затылок. Понтаак рухнул, как бык на бойне. Бритая девка пронзительно завизжала. Юрий отвернулся от сияющего мягким светом иллюминатора и бросился обратно к трапу. Снизу послышались возбужденные голоса, хлестнул выстрел, и пуля, отскочив от перил, рикошетом ушла в ночь. Юрий одну за другой бросил вниз обе свои гранаты, засунул пистолет за отворот гидрокостюма, задернул "молнию" и прыгнул в воду, не тратя времени на спуск по трапу. Он развернулся в глубине и, открыв глаза, посмотрел вверх. На борту теплохода что-то горело, даже из воды было видно оранжевое зарево, и на этом фоне огромным черным дирижаблем висела туша теплохода. Юрий проплыл под днищем, чувствуя, как начинают гореть требующие кислорода легкие, и вынырнул с правого борта. Рядом с его головой в воду шлепнулась шальная пуля. Он снова нырнул и поплыл к берегу, стараясь не забывать о Рустаме с его снайперской винтовкой.

Глава 20

Когда электричка плавно, без толчка тронулась и покатилась вдоль длинного перрона, Таня прижалась щекой к грязному оконному стеклу. Инкассатор стоял на перроне в своей мешковатой куртке, на голову возвышаясь над толпой, и махал рукой вслед электричке. Потом он повернулся спиной и двинулся к зданию вокзала. Таня зажмурилась и стиснула зубы, думая о том, что в последнее время слишком много плачет. Еще Таня подумала, что это, наверное, не так уж плохо: ей казалось, что слезы унесут с собой всю накопившуюся внутри грязь. Она чувствовала себя очень грязной, и никакие ванны с пышной ароматной пеной не могли исправить положение, поскольку вода и мыло отмывают снаружи, а грязь угнездилась внутри. Она думала о своих родителях, которые, наверное, похоронили её, отчаявшись разыскать. Теперь она чувствовала в себе силы вернуться и рассказать им, что произошло. Более того, она не сомневалась, что сумеет помочь им пережить свое возвращение, ещё более горькое и страшное, чем исчезновение. Она непременно сделает это, вот только сначала закончит кое-какие дела в Москве. Электричка набрала скорость, редкие удары колес по стыкам сменились сплошной барабанной дробью. Здесь, в центре гигантского железнодорожного узла, рельсы сплетались и расплетались, как человеческие судьбы. За грязным, забрызганным окном вагона проплывала Москва - огромный мегаполис, город волков и баранов, огромных возможностей и загубленных судеб, шальных денег и нищеты, воров и художников, грандиозных проектов и шумных скандалов, в который и она когда-то устремилась со всей энергией юности и который сразу же, не церемонясь, превратил её в то, чем она была сейчас. Таня встала со скамьи, извинилась перед соседом, которого невольно толкнула, и вышла в тамбур, придерживая на боку сумочку. В тамбуре было накурено, из приоткрытой двери туалета тянуло густым смрадом, ободранные, изрезанные инициалами и адресами стены навевали тоску. По этим надписям можно было изучать географию бывшего Союза, и Таня подумала, что вагон, в котором она едет, очень старый: некоторые надписи, проглядывавшие через слои облупившейся масляной краски, датировались тысяча девятьсот восемьдесят пятым годом. Она сошла с поезда в Реутово, взяла такси и вернулась домой за час до того, как там появился Самойлов. Ей не хотелось возвращаться в этот роскошный бордель, но это было необходимо: там оставались кое-какие деньги, ценности и подаренный Графом "браунинг", который сейчас был для неё дороже любых сокровищ. Оставалось там и ещё кое-что, о чем не знал блестящий литератор, орденоносец и лауреат, - кое-что, доставшееся ей по наследству от Графа и вот теперь пригодившееся. В пластиковой коробке оставалось всего четыре микрофона. Себе она взяла один, а остальные три запрятала в разных местах огромной квартиры, распределив их таким образом, чтобы прослушивался каждый уголок её бывшего жилища, Она ещё успела смотаться на стоянку и забрать оттуда свой маленький и уродливый, но очень экономичный трехдверный "Рено" до того, как в квартире объявился Самойлов. Некоторое время Таня не решалась въехать во двор, опасаясь, что её спонсор узнает оплаченный из его кармана автомобиль, но вскоре микрофоны донесли до неё звон бутылочного горлышка о край стакана, а немного позже - пьяное бормотание, обрывки песен и всхлипы. Она загнала машину в глубину двора и стала ждать, надеясь неизвестно на что. Она дождалась, и ей пришлось до хруста стиснуть зубы и вцепиться обеими руками в руль, чтобы не выскочить из машины навстречу рывками вползшей во двор ржавой кофейной "Победе". Увидев Юрия, она с трудом сдержала испуганный возглас: Инкассатор был страшен и, судя по тому, как он обошелся с дверью подъезда, очень торопился. Она дождалась момента, когда подслушивающее устройство донесло до неё мелодичную трель звонка, выскочила из машины и бросилась к "Победе". Инкассатор слишком спешил, чтобы тратить время на запирание замков, и она без особого труда открыла заедающую дверь. Воткнуть зазубренную булавку с головкой-микрофоном в ветхую обивку салона было делом одной секунды, но Таня задержалась ещё чутьчуть, чтобы немного подержаться за рулевое колесо, ещё хранившее тепло его ладоней. С этого момента она стала тенью Юрия: Это оказалось труднее, чем она думала, потому что находиться в двух шагах от него и ничем не выдавать своего присутствия было выше её сил. Ее останавливало лишь то, что он тоже действовал за пределом человеческих сил и возможностей, и даже такая минимальная обуза, какой стала бы она, могла сломать ему спину и убить его. Кроме того, Таня была уверена, что принесет Юрию больше пользы, оставаясь в тени. Он пер напролом, словно обезумев, ни разу не оглянувшись, чтобы проверить тыл, со стороны напоминая одержимого маньяка. Таня не сомневалась, что на то есть веские причины, и постепенно из обрывков фраз, которые он бормотал себе под нос, мотаясь по Москве на своем дребезжащем броневике, и одного вполне связного разговора, состоявшегося в салоне "Победы", у Тани сложилась четкая картина происходящего: Инкассатора поймали на живца. Теперь из него можно было вить веревки, но Таня не завидовала тому, кто отважился бы этим заниматься: смельчака ждала печальная участь. Если Юрий погибнет, его убийцу будет поджидать неприятный выбор между Таниным "браунингом" и её телом, которое было смертоноснее любого пистолета. Именно так, и никак иначе. Она была тысячу раз права, когда вышла из электрички в Реутово. ...У "Рено" был передний привод и очень небольшая масса, но эти преимущества сводились к нулю слишком низкой посадкой. Таня убедилась в этом, когда её храбрая попытка с ходу проскочить неглубокую на вид лужу закончилась плачевным финалом. Маленький "Рено" мужественно сражался с липкой грязью до тех пор, пока вода не залила выхлопную трубу. Это было полное поражение, и, включив свет в салоне, Таня увидела ручейки грязной воды, которые сочились из-под дверей и пола, сливаясь в реки, озера и моря, грозившие вот-вот поглотить её вместе с автомобилем. Ей моментально представилось, что она каким-то образом въехала в бездонную трясину, но вода, поднявшись на пару сантиметров, прекратила прибывать. Таня выключила потолочный светильник, распахнула дверцу и, шлепая по воде, добралась до относительно твердого участка почвы. Она проезжала здесь не впервые и сейчас никак не могла взять в толк, как её угораздило завязнуть. Сумка с пистолетом болталась у неё на плече. Подслушивающее устройство было слишком громоздким, чтобы тащить его на себе по залитому дождем ночному лесу, но Таня не жалела о нем: до пристани Хвойный Бор оставалось не больше километра. Она вернулась к машине, выключила прибор слежения, погасила фары, вынула ключ зажигания и решительно двинулась вперед. Когда позади раздался шум двигателя и по мокрой земле косо заскользили летящие тени деревьев, она инстинктивно свернула с дороги и, притаившись в лесу, пропустила мимо себя набитый людьми огромный джип. Таня знала, кто едет в автомобиле, и оставалось только радоваться, что она успела вовремя выйти из своей машины. Правда, она намеревалась подъехать поближе к пристани и спрятать "Рено" в лесу, но жалеть о том, что уже случилось, не было смысла, тем более что чеченцы проехали мимо её ярко-красной полузатонувшей букашки, даже не притормозив. Таня ускорила шаг. Потом она побежала, не разбирая дороги, почти уверенная, что непременно заблудится в этой пропитанной ледяной влагой промозглой тьме. Когда её опасения превратились в твердую уверенность, впереди и немного правее того места, где она стояла, застучал лодочный мотор. Таня бросилась вперед, споткнулась о какой-то пень, упала, исцарапавшись и порвав плащ, и выронила сумку, в которой лежал "браунинг". Пока она ползала на четвереньках, пытаясь на ощупь найти сумку, лодочный мотор замолчал, и вдруг в темноте ударили автоматы. Сумка, словно испугавшись этого грохота, нашлась в то же мгновение. Таня встала, набросив на плечо ремешок, вынула из сумки пистолет и умело передернула затвор. Мужчины, если они настоящие мужчины, всегда готовы в одиночку сразиться с целым светом, и именно поэтому настоящих мужчин в этом печальном мире можно пересчитать по пальцам. Таня собиралась сберечь хотя бы одного. Она поднялась на вершину пологой, поросшей соснами гряды и сразу же увидела все: корабль, прожектора, вспышки выстрелов и пунктирные следы трассирующих пуль, протянувшиеся к теплоходу из прибрежных кустов. Она не напрасно провела несколько лет в ближайшем окружении Графа: стрельба её нисколько не пугала, и Таня спокойно осмотрелась, пытаясь оценить обстановку. Из кустов стреляли четверо, отвлекая на себя внимание. Потом в сотне метров слева по берегу хлопнул одиночный выстрел. Таня едва успела засечь вспышку, и тут же что-то изменилось в звуковом узоре боя. Таня не сразу сообразила, что на корабле замолчал пулемет. Ведомая скорее инстинктом, чем трезвым расчетом, она двинулась туда, откуда прозвучал этот одиночный выстрел, и на полпути наткнулась на "Победу" Юрия. В салоне никого не было, и Таня поняла, почему её потянуло именно в эту сторону: в машине с Инкассатором сидел чеченец по имени Рустам - судя по всему, тот самый, что засел на берегу со снайперской винтовкой и только что ловко снял пулеметчика. Потом на корабле один за другим грохнули два взрыва, что-то дымно загорелось, бросая на рябую от дождя воду кровавые отблески. Стрельба достигла апогея и постепенно пошла на убыль. Автоматчики в кустах расстреляли ещё по магазину и прекратили огонь. С корабля ещё некоторое время палили наугад. Несколько пуль прошелестели совсем рядом, с тупым стуком ударяясь в стволы деревьев, но Таня не обратила на них внимания. Пожар на теплоходе разгорался. Теперь не только корабль, но и прибрежные кусты были освещены неверным прыгающим заревом, и в этой пляске теней Таня чудом разглядела затаившуюся за поваленным деревом фигуру в огромном брезентовом дождевике с треугольным капюшоном. Она слышала, как позади завелся и уехал джип, но человек в дождевике остался лежать неподвижно, как мертвый, и лишь длинный вороненый ствол, поблескивая в оранжевых отсветах пожара, равномерно перемещался из стороны в сторону. Таня знала, кого поджидает снайпер, и с трудом подавила в себе желание сразу же открыть стрельбу. Дистанция была слишком велика для никелированного дамского "браунинга", зато для снайперской винтовки выстрел на такое расстояние был бы равносилен выстрелу в упор. Затаив дыхание, Таня стала подкрадываться к снайперу. Пожар на корабле пошел на убыль - видимо, команда взялась за дело всерьез. Различить треугольную верхушку капюшона становилось все труднее, не говоря уже о том, чтобы разглядеть что-нибудь на воде, но Таня заметила, как снайпер вдруг замер, перестав водить стволом винтовки из стороны в сторону. Он явно что-то увидел, хотя Таня, сколько ни вглядывалась, не могла разглядеть ничего, кроме освещенной затухающим огнем черной туши теплохода. "Ночной прицел, - сообразила она. - Инфракрасный или чтото в этом роде. Значит, как бы Инкассатор ни крался, он будет у этого Рустама как на ладони. Один выстрел - и все!" Она начала нервничать, потому что свет мерк, а она никак не могла подойти достаточно близко, чтобы с уверенностью всадить в снайпера пулю двадцать второго калибра. Двадцать второй калибр - смехотворное оружие, предназначенное скорее для отпугивания уличных хулиганов, чем для ночных перестрелок с чеченскими снайперами, и сейчас Таня поняла это с предельной ясностью. Она услышала негромкий плеск воды у самого берега, и ей даже показалось, что она различает медленно ступившую на песок темную фигуру. Потом она услышала щелчок затвора. - Юра, у него ночной прицел! - закричала она изо всех сил и принялась раз за разом палить из "браунинга" туда, где в последний раз видела островерхий брезентовый капюшон. Она успела выпустить в темноту все пять пуль, прежде чем ответный выстрел пробил ей грудь немного правее левого соска. Одна из этих пяти пуль попала Рустаму в предплечье, и вполне возможно, что именно она дала Инкассатору шанс сделать свой единственный в этой дуэли выстрел. Во всяком случае, Юрий решил, что именно так оно и было. Убедившись, что чеченец мертв, Юрий отправился на поиски и очень быстро обнаружил Таню по белевшему в темноте плащу. Она не откликалась на его голос и, казалось, не дышала. Он попытался нащупать пульс, и его пальцы погрузились в липкую, уже начавшую остывать влагу. Он даже не вспомнил о вирусе, когда, низко наклонившись над Таней, двумя поцелуями закрыл ей глаза. После этого он встал и, не оглядываясь, пошел к своей машине. Его ждала масса дел.

* * *
Желтая таксопарковская "Волга" скромно приткнулась к бровке тротуара в стороне от центра событий. С забрызганными бортами и номерными знаками, она производила впечатление усталой, запыхавшейся рабочей клячи. Грязь залепила даже лобовое стекло, но нерадивого таксиста, по всей видимости, устраивала полукруглая амбразура, протертая в серой грязевой пленке неутомимыми "дворниками". Зеленый огонек в углу ветрового стекла был потушен: видимо, таксист доставил сюда клиента и теперь поджидал его, чтобы отвезти обратно. Учитывая характер расположенного за чугунной оградой места, клиенту можно было позавидовать: большинство пассажиров прибывало сюда не по своей воле, оставаясь здесь навсегда. Одного из таких пассажиров как раз подвезли к высокой каменной арке и теперь ногами вперед выгружали из кузова длинного черного катафалка всемирно известной фирмы "Кадиллак". "Пассажир", судя по всему, был не из простых смертных: за катафалком следовала длиннющая вереница автомобилей и автобусов, битком набитых скорбящими мужчинами и женщинами в траурных платьях от Кардена и косынках от Версаче. Мужчин было больше, и многие из них носили прически того распространенного фасона, который водитель забрызганного грязью такси про себя называл "попробуй ухватиться". Огромный гроб, черный с золотом, блестящий, как только что сошедший с конвейера "Мерседес", вынули из набитого живыми цветами катафалка, с заметным усилием подняли на плечи и понесли вперед под рыдающие звуки духового оркестра. Провожающие потянулись следом, на ходу выстраиваясь в, колонну. Цветов, венков и лент было столько, что создавалось впечатление, будто здесь хоронят команду затонувшего крейсера или геройски погибшую при исполнении воинского долга роту спецназа. - Ни хрена себе, - сказал сидевший за рулем такси Бармалей и со скрипом потер заскорузлой ладонью поросшую густой щетиной щеку. - Не похороны, а Первомайская демонстрация. - Мистер Твистер, - задумчиво сказал Юрий, глядя вслед исчезавшему под аркой гробу с телом Понтиака, - бывший министр, мистер Твистер - миллионер, владелец заводов, газет, пароходов, входит в гостиницу "Англетер"... - Чего это? - не понял Бармалей. - Стихи, что ли? - Вроде того, - ответил Юрий. - Сроду стихов не читал, - неодобрительно заметил Бармалей. - Кому что нравится, - сказал Юрий. - Эти стихи, к примеру, про дорогого покойника. До министра он, конечно, не дотянул, но, если разобраться, это министры наши до него не дотянули. А все остальное - чистая правда. Бармалей хрюкнул, что, по всей видимости, должно было означать смех. - Это уж точно, - сказал он. - Особенно про общежитие.., то есть про гостиницу. Вон их тут сколько рядами лежит. Эх, жизнь! - неожиданно заключил он. - Все там будем! - Он немного помолчал, закурил вонючую сигарету без фильтра и заговорил снова: - Ребята некоторые расстроились. Он им вроде крышу обещал, а тут видишь, какая история... Юрий скривился, словно надкусив лимон, и Бармалей замолчал. У него имелись некоторые соображения по поводу того, что приключилось с Понтиаком, но высказывать их вслух он не собирался. Хвост процессии втянулся под арку, рыдания оркестра стали тише и наконец заглохли в отдалении. С забитой автомобилями стоянки вдруг вырулила белая "шестерка". Бармалей успел разглядеть копну иссиня-черных волос и смуглое бритое лицо с орлиным профилем. Юрий толкнул его в бок. - За ним! - Вон что ты затеял, - с непонятной интонацией сказал Бармалей, неторопливо запуская двигатель. - Опасное дело. Юрий молча протянул ему мятый ком стодолларовых бумажек - в карманах у покойного Рустама этого добра было навалом. Бармалей покосился на деньги, с хрустом воткнул передачу и тронул машину с места. - Убери бабки, - сказал он, переходя на вторую скорость, - а то как бы не пришлось их по одной бумажке из задницы выковыривать. Мне ведь не это интересно, - продолжал он после того, как Юрий спрятал деньги в карман. - Мне другое хочется узнать: зачем, к примеру, мы за ним едем? Если харю ему на затылок своротить, так это одно, а если они, кавказцы то есть, деньги тебе, допустим, должны.., гм.., за что-нибудь.., тогда это совсем другая песня. Вот это мне интересно, Юрик. Да и не мне одному, если хочешь знать. Во время своей непривычно длинной речи он то и дело бросал взгляды в зеркало заднего вида, и, прежде чем ответить, Юрий развернулся всем телом назад и выглянул из-за подголовника. Дорога позади была почти пустой, только метрах в двадцати, как приклеенный, держался старый, с архаичным кузовом и похожими на удивленно вытаращенные глаза круглыми фарами лимонно-желтый "Мерседес". На крыше у него красовался оранжевый пластиковый колпак с черными шашечками, а над рулевым колесом Юрий разглядел седоватые усы и притененные очки тезки русского царя Алексея Михайловича Романова. - Это ещё что такое? - резко спросил он, оборачиваясь к Бармалею. - Мы так не договаривались. - А мы никак не договаривались, - дымя своей вонючей сигаретой, заявил Бармалей. - Ты пришел и сказал: делать так и так, а потом ещё вот этак. Ты, Юрик, парень хороший, но все-таки не Господь Бог, а мы все мужики взрослые, тертые, не малолетки какие-нибудь. У нас, брат, свои головы на плечах имеются. - Вот и берегли бы свои головы, - проворчал Юрий. В боковом зеркале он видел, что к лимонно-желтому "Мерседесу" присоединился вишневый "Москвич" с разбитой фарой. Бармалей снова хрюкнул и добавил газу, чтобы не потерять юркую "шестерку" в густеющем транспортном потоке. Похоже, замечание Юрия о том, что следует поберечь головы, он воспринял как ответ на свой вопрос о цели поездки, и такой ответ его удовлетворил. Юрий снова посмотрел назад. Теперь там было полно автомобилей. Желтый "мере" и вишневый "Москвич" по-прежнему висели на хвосте, но, присоединился ли к ним кто-нибудь еще, понять было сложно. - Дурак ты, Бармалей, - сказал он. - Дурак и трепло. Кто тебя просил языком молоть? - Никто не просил, - миролюбиво ответил Бармалей. - Только я, Юрик, сам себе голова. Хочу - молчу, а не хочу - опять же, разговариваю. - Голова, - передразнил его Юрий. - Задница у тебя вместо головы! - Так это ж ещё лучше! - неизвестно чему обрадовался Бармалей. - Значит, задниц у меня две. Раз так, одной вполне можно рискнуть. - Кр-р-ретины, - пробормотал Юрий. - А вот всадят кому-нибудь из вас пулю в брюхо, что тогда? - Никто никого не неволил, - все так же миролюбиво ответил Бармалей. - Вот ты, к примеру. Тебя кто-нибудь заставлял на это дело идти? - Заставляли, - мстительно сказал Юрий. - Еще как заставляли. Вот и заставили... - На свою голову, - закончил за него Бармалей. - Тьфу, - лаконично отреагировал Юрий. Он немного помолчал и снова повернулся к Бармалею: - Слушай, Бармалей, ну нельзя же так! Вы же мне всю малину изгадите, неужели не понятно? Ведь у них же автоматы, а вы просто живые мишени. Постреляют вас к черту и меня заодно. - Гм, - сказал Бармалей. - Ну а ты что предлагаешь? - Я предлагаю всем отвалить. Мне вы будете только мешать, понимаешь? Я умею это делать, а вы - нет. - Зеленый, значит, берет, - подытожил Бармалей. - Голубой, - поправил его Юрий. - Голубой, голубой, не хотим играть с тобой... Только зря ты нас за чайников держишь. Вон, Михалыч, - он кивнул головой в сторону зеркала, в котором неотвязно маячил лимонно-желтый "Мерседес", - в Сирии, между прочим, горел, когда ты ещё под стол пешком ходил. Война в пирамидах - слыхал про такое? То-то, брат. А ты говоришь - мишени-. Да и не собирается никто у тебя под ногами путаться. Сейчас подъедем поближе, ребята рассосутся, я им по рации брякну, и возьмем мы это гнездо в колечко, чтобы ни одна сука не проскочила - ни туда, ни оттуда. А тебе и карты в руки, раз ты такой специалист. В случае чего мы же тебя оттуда и вытащим. Все лучше, чем ментов со "скорой" дожидаться. - Ага, - сказал Юрий, - угу. Он тоже закурил, отвернулся к окну и стал смотреть на проносящийся мимо город. Пока что они двигались в сторону Одинцово, но строить предположения было рано: чеченец мог просто запутывать следы. В этом не было ничего удивительного, особенно учитывая тот факт, что Юрий лично передал Умару приглашение на похороны Понтиака в расчете выманить своего "брата" из норы. ...Он стоял в телефонной будке, так же как и три дня назад, до боли в суставах сжимая теплую пластмассу трубки, слушая насмешливый голос Умара. Руки у него дрожали от усталости, болело после купания в ледяной воде горло, на левой штанине запеклась кровь, и он был уверен, что кровь эта принадлежит Тане. Принадлежала... Он едва успел разминуться с милицейской группой захвата, и о том, чтобы похоронить Таню или хотя бы забрать тело с собой, не могло быть и речи. Да и что бы он стал делать с телом? Боли он почти не ощущал, как человек, только что перенесший операцию под местным наркозом. Внутри все онемело, и там, где вскоре должна была поселиться боль, пока что зияла ничем не заполненная пустота. - Это Москва, брат, - снисходительно втолковывал тем временем Умар. - Здесь каждый второй разводит каждого третьего, а каждый первый смотрит, кого бы ему развести. Как я могу поверить тебе на слово? Дело слишком серьезное, понимаешь? Вот если бы ко мне пришел Рустам, принес в мешке голову этой рыжей свиньи, я бы тебе поверил. Но Рустам почему-то не пришел... Ты не знаешь, почему? - Потому, что ему заказали слишком много голов, - ответил Юрий. - Не донес, бедняга, надорвался. - Жаль, - без тени сожаления сказал Умар. - Так я не понял, что тебе от меня нужно? Юрий стиснул зубы. - Отпусти женщину и девочку, - процедил он. - Мы договорились. - Я помню, о чем мы договорились. Срок истек, а я до сих пор не видел тело. Отпущу их, когда увижу нашего приятеля в гробу. А если не увижу, доставлю их тебе на дом в оригинальной упаковке. По частям, э? Кстати, брат, им здесь, похоже, нравится. Может быть, они немного поживут у меня, пока ты ещё кое-кого уберешь? - Да, - сказал Юрий, - конечно. Кого угодно, но только после тебя. Ты - первый в очереди, запомни. - Молчи, пес... - начал было Умар, но Юрий повесил трубку. Его расчет оказался верным: Умар действительно прислал на похороны своего человека. Того самого, который сидел сейчас за рулем белой "шестерки". Юрий подумал, что их "Волга", пожалуй, чересчур откровенно висит у чеченца на хвосте, и в ту же минуту Бармалей, словно угадав его мысли, подал сигнал левого поворота и дисциплинированно перестроился в крайний ряд, одновременно сбросив скорость, словно собирался повернуть налево. "Шестерка" ушла вперед и почти скрылась из вида. - Потеряем, - заметил Юрий сквозь зубы. - Сиди, где сидишь, не волнуйся, - ответил Бармалей. - Твое дело пассажирское: сказал, куда везти, и молчи в тряпочку, если анекдотов не знаешь. Понял? - Понял, - ответил Юрий. Бармалей выключил указатель поворота, обматерил сигналивших сзади водителей, которых его странные маневры ввели в заблуждение, и газанул так, что Юрия вдавило в спинку сиденья. За городом Юрий обнаружил, что следовавшие за ними коллеги-добровольцы куда-то исчезли. Лишь где-то далеко, почти у линии горизонта, маячило лимонножелтое пятнышко. Они миновали какой-то поселок, вслед за ушедшей далеко вперед "шестеркой" свернули на грязную грунтовку и через пять минут остановились. - Вот, - сказал Бармалей, указывая на видневшиеся впереди ржавые железные ворота в полуразрушенной кирпичной стене. Над гребнем стены виднелись какие-то кирпичные трубы и крытые лохматым от времени и непогоды толем крыши с зенитными окнами, скалившими пыльные клыки разбитых стекол. - Тут он, гадюка. Адрес точный, не сомневайся. Видишь следы? Но Юрий и сам видел две свежие колеи, проложенные в грязи колесами легкового автомобиля. Следы вели прямо к воротам и исчезали под нижним краем запертых на висячий замок ржавых створок. - Бармалей, - сказал он, - тебя как зовут? - Бармалей, - немного удивленно ответил Бармалей. - А если по паспорту, так мы с тобой тезки. - Рад знакомству, тезка, - сказал Юрий и вышел из машины.

Глава 21

"Волга" зафырчала выхлопной трубой, дала задний ход, развернулась, и, подвывая на первой передаче, укатила. Из-под её колес летели ошметки грязи, багажник заметно водило из стороны в сторону. Проводив Бармалея взглядом, Юрий обернулся и внимательно посмотрел на видневшиеся в отдалении ворота. До ворот было метров сто открытого пространства - слишком много для одного человека, да ещё и среди бела дня. Филатов ненадолго задумался. Может быть, подождать до темноты? Он покачал головой. Вряд ли темнота спасет его, разве что проникнуть на территорию завода будет легче. Но там с наступлением темноты его наверняка встретят удвоенные или даже утроенные караулы, оснащенные приборами ночного видения и стрелковым оружием, какое только можно себе вообразить. Это попытка слепого переиграть зрячих, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предсказать исход такой игры. Присев на корточки за углом какого-то сарая и поставив торчком воротник куртки, Юрий смотрел на видневшиеся крыши цехов. На какой из них засел снайпер? Чем он сейчас занят: дремлет, перекусывает, нюхает кокаин или медленно перемещает прицел с головы Юрия на грудь и обратно, выбирая, куда бы всадить пулю? При этой мысли лежавший в кармане куртки пистолет показался бесполезной игрушкой. Он выпрямился, повернулся к заводу спиной и не спеша двинулся прочь от ржавых железных ворот, покуривая на ходу и ежась от попадавших за воротник куртки дождевых капель. Окружавший его ландшафт живо напомнил ему театр недавних военных действий: остатки каких-то покосившихся проволочных заборов, пустые бетонные коробки без крыш и оконных переплетов, заброшенная котельная, бурьян, мертвая трава, вздыбленная глина, ржавый остов колесного экскаватора с бессильно уткнувшимся в землю ковшом, теплотрасса на бетонных опорах - с труб клочьями свисала черная от дождя и времени стекловата, - дощатая сторожка, нелепо торчавшая посреди усеянного ржавым железом пустыря, какие-то загаженные, замусоренные, сгнившие плодовые сады - то, что когда-то называлось ученым словом "инфраструктура", а теперь представляло собой просто гноящуюся язву на теле земли. Вскоре он нашел именно то, что искал: из бурьяна торчал бетонный оголовок, в верхнем торце которого имелся закрытый рыжей от ржавчины чугунной крышкой люк. Заводская стена отсюда была не видна: её закрывал голый бетонный каркас какогото недостроенного складского помещения. Юрий выбросил окурок в грязь, отыскал поблизости обрезок водопроводной трубы и, орудуя им как рычагом, сдвинул тяжелую приржавевшую крышку, отлично понимая при этом, что играет с судьбой в орлянку: можно было ходить вокруг завода трое суток, переворачивая чугунные крышки, но так и не найти способа незамеченным пробраться на территорию. Он отвалил в сторону тяжелый чугунный диск. Тот упал на землю с глухим шлепком, оставив во влажной, поросшей мертвой обесцвеченной травой почве глубокий шрам, сочащийся дождевой водой. Юрий заглянул в открывшийся колодец, морщась от затхлого сырого запаха, и увидел на дне несколько ржавых труб среднего диаметра, какие-то вентили и маховики, а главное - черную пасть горизонтального прохода, тянувшегося как раз в нужном ему направлении. - С нами Бог, - сказал он и нырнул в люк. Горизонтальный проход значительно уступал коридорам гостиницы "Москва". Он был низким, темным и жутко вонял тухлятиной и застарелым природным газом. Этот запах чем-то напоминал чесночный перегар, но был сильнее, резче и тошнотворнее. Это был не газ как таковой, а только его призрак, но Юрий долго колебался, прежде чем отважился зажечь спичку, чтобы осветить дорогу. Оказалось, что смотреть здесь совершенно не на что: сырой земляной пол, тухлые лужи, бетонные стены и потолок, с которого в местах стыков неторопливо капала вода и свисала какая-то лохматая дрянь, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся корешками растений. Повсюду сновала какая-то бледная многоногая мерзость, и Юрий порадовался, что дело происходит не в тропиках: в средней полосе подобная живность, к счастью, не достигает сколько-нибудь крупных размеров и никогда не бывает ядовитой. Однако смотреть на этих суетливых, живущих своей непонятной жизнью тварей было неприятно, и, когда спичка погасла, он не стал зажигать новую. Он шел вперед, придерживаясь рукой за низкий потолок, и, когда пальцы вместо шершавого влажного бетона ощутили пустоту, выпрямился во весь рост. Сверху пробивался тоненький лучик неяркого света, позволяя привыкшим к темноте глазам рассмотреть вентили и бетонную трубу колодца с вделанными в стенки ржавыми стальными скобами. Не давая себе времени на раздумья, Юрий вскарабкался по скобам наверх и, низко наклонив голову, уперся в крышку люка плечами. Ему показалось, что он слышит протестующий скрип своих мускулов, но скрипели не мускулы, а ржавая скоба, на которой он стоял. "Упаду, - подумал он. - Прямо на все эти вентили. Подохнуть не подохну, но ноги переломаю. И какой же из этого следует вывод?" Вывод в данной ситуации был очевиден, и, набрав в грудь побольше воздуха, Юрий надавил на крышку ещё сильнее. Приржавевшее железо уступило, приподнялось и со скрежетом поехало по бетону. Юрий замер, ожидая услышать встревоженные голоса и шаги, но вокруг было тихо. Он вылез из люка и оказался в каком-то производственном помещении. Судя по слою пыли, покрывавшему пол и остатки оборудования, сюда давно никто не входил. Через открытые ворота в торце цеха и выбитые окна проникал свет. Справа от себя Юрий заметил железную лестницу, которая вела куда-то наверх - возможно, даже на крышу. Он направился к лестнице, отчетливо осознавая, что до сих пор ему отчаянно везло, и надеясь, что удача не покинет его хотя бы, до тех пор, пока Ольга Валиева и её дочь не вернутся домой. Лестница действительно привела его на крышу, точнее, на узкий балкончик, опоясывавший цех изнутри. Балкончик проходил как раз на уровне нижнего края узкой застекленной надстройки, тянувшейся вдоль всего помещения и в лучшие времена позволявшей руководству завода экономить на освещении. Большинство стекол в зенитных окнах были выбиты, а те, что уцелели, полностью утратили прозрачность из-за многолетней пыли и копоти. Юрий выглянул в одно из таких окон и сразу увидел снайпера. Тот расположился в какой-нибудь полусотне метров от него, на соседней крыше. Одет он был в камуфляж, поверх которого влажно поблескивал зеленый резиновый плащ из солдатского комплекта химзащиты, а винтовку с длинным глушителем и оптическим прицелом держал под мышкой дулом вниз. Юрий внимательно изучил все подходы и решил, что снайпера придется убрать: тот мог держать под прицелом всю территорию завода. Он обошел цех по кругу, осторожно ступая по трухлявому от ржавчины железному балкончику и до боли в глазах вглядываясь в соседние крыши в поисках других снайперов, но больше никого не увидел. Правда, ему удалось разглядеть белую "шестерку", которая привела его сюда. Машина с покинутым видом стояла посреди грязного двора, и было совершенно непонятно, куда девался водитель. На крышу цеха, по которой прогуливался часовой, Юрий поднялся по пожарной лестнице. Со снайпером все прошло как по маслу, если не считать того обстоятельства, что в последний миг чеченец обернулся и открыл рот, намереваясь заорать. Юрий торопливо и чересчур сильно ударил его по кадыку, сломанная гортань тихо хрустнула, и снайпер упал к ногам Юрия мертвым. Это было совсем не то, что планировал Филатов. Труп был плохим собеседником, и узнать у него, в какой щели скрывается Умар и где заперты заложники, не представлялось возможным. Проклиная себя за поспешность, Юрий рассеянно подобрал винтовку и принялся изучать территорию завода через оптический прицел, на всякий случай присев за высоким парапетом, чтобы не быть замеченным. Ему хотелось как-то ускорить события, но он понимал, что делать этого не следует: спешка могла закончиться плачевно и для него, и для семьи Валиева. Однако сидеть на крыше, ничего не предпринимая, тоже было невыносимо. Он уже начал жалеть, что не прихватил с собой хотя бы Бармалея, но тут за воротами завода послышалось урчание двигателя, а через несколько минут пронзительно и требовательно затрубил клаксон, заставив Юрия вздрогнуть. В царившей здесь тишине этот звук казался невыносимо громким, словно там, за воротами, без предупреждения вострубил архангел. Клаксон гудел, раз за разом выдавая повторяющиеся серии длинных и коротких гудков, и постепенно до Юрия дошло, что это морзянка. Два коротких - два длинных, два коротких - два длинных, и снова, и опять... Точка, точка, тире, тире... Буква "ю" - вот что это было. Конечно, водителю, без устали давившему на кнопку сигнала, могло просто нравиться это простенькое сочетание звуков, но Юрий придерживался на этот счет иного мнения. "Ю" означало "Юрий", и был только один человек, который мог устроить у ворот этот кошачий концерт. - Чертов Бармалей, - с досадой прошептал Юрий. Гудок смолк, и тут же в ворота принялись с маху колотить чем-то железным. Ржавая жесть загудела, как Царь-Колокол, между бетонными стенами корпусов пошло гулять эхо. Юрий сплюнул, уверенный, что Бармалей либо сошел с ума, либо просто переборщил, принимая традиционные сто граммов для храбрости. Так или иначе, небритого тезку можно было считать покойником. Он так и не успел разглядеть, откуда появились чеченцы. Двое черноволосых джигитов в кожаных куртках внезапно материализовались возле ворот, придерживая висевшие на груди автоматы. Пронзительно заскрипел отодвигаемый засов, створки ворот с ржавым треском распахнулись, и во двор неторопливо въехала залепленная грязью до самой крыши "Волга" Бармалея. Охранники навели на машину автоматы, Юрий навел на охранников винтовку, про себя кляня последними словами Бармалея, который неторопливо выбрался из машины и тут же сделал испуганное лицо, уставившись в дуло ближайшего автомата. - Это чего? - тупо спросил он, словно ожидал встречи с цветами и оркестром. Говорил он негромко, но в мертвом безмолвии заброшенного завода Юрий отчетливо слышал каждое слово. - Вы что, мужики? Я не туда попал, что ли? Ну, козел! Во, блин, подзаработал... Мне сказали: поедешь, заберешь женщину с девчонкой, отвезешь в Москву. Главное, сука, говорит: деньги, мол, тебе на месте отдадут... В его руке вдруг словно по волшебству возникла монтировка. Юрий узнал старый фокус, который безуспешно пытался опробовать на нем самом коллега Бармалея Васька Копылов. В отличие от Копылова, Бармалей, похоже, владел техникой этого трюка в совершенстве: монтировка словно сама прыгнула к нему в ладонь, а в следующее мгновение она уже с глухим стуком опустилась на череп одного из автоматчиков - того самого, которого держал на мушке Юрий. Бармалей развернулся ко второму чеченцу, но сделал это слишком медленно. Чеченец успел нанести ему колющий удар в живот стволом автомата, а когда Бармалей, выронив монтировку, сложился пополам, врезал ему по челюсти прикладом. Тезка Юрия отлетел в сторону, ударился головой о радиатор своей машины и затих, уткнувшись щекой в липкую черную грязь. Припавший к окуляру прицела Юрий не заметил, откуда возникли ещё двое чеченцев. Он положил палец на спусковой крючок, мысленно прося прощения у Ольги Валиевой и её дочери, и вдруг до него дошло, что за спектакль разыгрывается у ворот. Он одернул руку от винтовки, словно та вдруг раскалилась добела: он только что чуть было не сорвал замысел Бармалея, а вместе с ним и всю операцию. Один выстрел, и продуманный риск похожего на медведя-шатуна таксиста превратился бы в бесполезную жертву. Отложив винтовку в сторону, Юрий стал наблюдать за развитием событий. Он очень боялся, что Бармалея попросту пришьют и выбросят за ворота, но и в этом случае оставалась очень большая вероятность того, что кто-нибудь побежит к Умару, чтобы доложить о происшествии. Юрий вынужден был признать замысел Бармалея блестящим. Бармалея не убили. Его немного попинали ногами, приводя в чувство, затем с помощью все тех же пинков и прикладов придали ему вертикальное положение и погнали к одному из цехов. Беззвучно распахнулась неприметная, обитая оцинкованной жестью дверь, и вся процессия исчезла в темноте. Теперь Юрий заторопился. Бармалей дал ему шанс, и он не имел права этот шанс упустить. Содрав с убитого снайпера резиновый плащ, Юрий просунул руки в рукава и надвинул на лицо капюшон. Рацию, которая висела на груди убитого под плащом, он не тронул, но пояс с тремя "лимонками" и острым, как бритва, штыкножом показался ему ценным приобретением. Часовой, стоявший по ту сторону обитой цинком двери, умер, даже не успев понять, что происходит. Юрий просто ткнул его ножом под подбородок и оттолкнул в сторону, как ненужный хлам, мешающий пройти. Часовой покатился по грязным ступеням круто спускавшейся в подвал лестницы. Юрий последовал за ним, по дороге набросив на плечо ремень подобранного с пола короткоствольного автомата. Спустившись, он взял винтовку с глушителем наперевес и вошел в сводчатый коридор, освещенный редкими пыльными лампами под продолговатыми настенными плафонами. Впереди, метрах в пятнадцати, прямо из стены вдруг вышел боевик, державший в руках закопченный солдатский котелок. Он повернул голову и начал открывать рот. Винтовка в руках Юрия дернулась, издав негромкий хлопок, остроносая пуля прошла сквозь котелок и ударила чеченца в грудь, отшвырнув к стене. Горячее варево из котелка выплеснулось ему на живот и ноги, но он этого уже не почувствовал. Простреленный котелок забренчал на бетонном полу, и на этот звук из стены высунулась ещё одна голова с синеватой бритой макушкой. Юрий спустил курок, в макушке появилась дыра, и голова беззвучно исчезла в проходе, которого Юрий все ещё не видел. Там вдруг заорали в несколько глоток, и ещё кто-то попытался выскочить в коридор. Юрий снова выстрелил, свалив смельчака, и нажимал на курок до тех пор, пока обойма винтовки не опустела. Он стрелял, не давая противнику высунуть носа из укрытия и продолжая идти вперед, так что, когда боек щелкнул вхолостую, до дверного проема, за которым засели кавказцы, оставалось не больше трех шагов. Юрий отшвырнул винтовку, сорвал с пояса гранату и, изогнувшись, точно забросил её в дверь. Стены вздрогнули от сотрясшего их взрыва, с потолка посыпался мусор, и светильники несколько раз мигнули сквозь густое облако дыма и пыли, которое заволокло коридор. Юрий заглянул в дверь и сквозь дым увидел квадратное помещение. Вдоль стен тянулись двухэтажные нары, посередине валялся превращенный в груду дымящихся обломков дощатый стол. Вокруг были трупы, а один из лежащих, похоже, ещё пытался дышать. Юрий снял с плеча автомат, перешагнул через лежавшее на дороге тело и двинулся дальше.

* * *
- Юра, это вы? - удивленно спросила Ольга Валиева. Голос у неё был надтреснутый, с каким-то дребезжащим металлическим подголоском, и шелестящий, как сухая ломкая трава на ветру. - Я не понимаю, что происходит... - А чего тут понимать, - вмешался Бармалей. Он сидел на полу, распахнув куртку и расстегнув рубашку, и с озабоченным видом разглядывал длинный порез, наискосок пересекавший грудь. Лицо у него вспухло, посинело и перекосилось на одну сторону, так что вместо обычного саркастического ворчания с его раздутых, потерявших подвижность губ срывалось какое-то шепелявое бормотание, словно Бармалей ни с того ни с сего решил прикинуться маленьким мальчиком. - Покрошили козлов, вот и все происшествия. - Вы в порядке? - спросил Юрий у Ольги, испуганно прижимавшей к груди дочь, и, дождавшись её кивка, повернулся к Бармалею: - Ас тобой, тезка, я ещё поговорю. Думать же надо! - А что, разве я плохо придумал? Юрий сплюнул с досады. Спорить с Бармалеем у него не было сил. - Где Умар? - спросил он. - Какой Умар? - удивился Бармалей. - Это который меня пером полоснул, что ли? Так он убежал. Во-он туда. Он указал заскорузлым, испачканным в крови пальцем на дверь в дальнем углу помещения. Юрий повернулся к Ольге, и та снова кивнула. - Давно? - Да, считай, только что, - охотно откликнулся Бармалей. - Хотел вот их, - он кивнул в сторону Ольги и Машки, - пером расписать, да тут я влез, а потом и ты подоспел." Юрий его уже не слушал. Он выскочил в дверь, на которую указал Бармалей, понимая, что, скорее всего, опоздал и Умар уже далеко. Он несся по тускло освещенному коридору, забыв об осторожности, вкладывая в этот сумасшедший бег все, что у него ещё осталось, и, взлетев по лестнице, плечом вышиб ветхую дверь, запертую на ключ. Он вдохнул порыв сильного ветра пополам с дождем, сощурился от яркого дневного света и почти сразу увидел Умара. Одетая в длиннополое, черное пальто фигура, низко пригибаясь, бежала в сторону забора. В том месте, на которое держал курс чеченец, верх кирпичной стены был обрушен, а у её основания громоздилась куча металлолома. Это был идеальный перелаз, и Юрий понял, что через несколько секунд Умар уйдет. До него было метров сто - сто двадцать. Юрий вскинул автомат, прицелился и нажал на спуск. Умар, как будто почуяв что-то, резко вильнул в сторону, и выпущенная Юрием очередь прошла мимо, выбив из кирпичного забора тучу пыли и осколков. Юрий снова поймал нелепо согнутую черную фигуру в прорезь прицела, спустил курок и услышал сухой щелчок бойка, опустившегося на пустой патронник. Он яростно передернул затвор и снова щелкнул курком. Умар тем временем вскарабкался на груду ржавого железа, подпрыгнул, ухватился за край стены, легко подтянулся и исчез из поля зрения. Юрий с размаха швырнул автомат на груду битого кирпича. - Стой, сволочь!!! - в бессильной ярости закричал он, и тут из-за забора долетел хлесткий сдвоенный удар. Юрий мог бы поклясться, что слышит голос двуствольного дробовика Басурмана. "Дуплетом, - вспомнилось ему, - чтобы кишки веером". Он передернул затвор пистолета и торопливо зашагал к забору. Он не прошел и половины пути, когда над верхним краем стены возникла круглая физиономия Басурмана. Сразу же вслед за ней появилось ружье. Басурман четким движением навел дробовик на Юрия и припал щекой к прикладу. Юрий вспомнил, что на нем надета резиновая общевойсковая хламида, и поспешно вскинул вверх обе руки. - Не стреляй, Басурман, это я! - А, - стволы ружья расслабленно поднялись кверху, - ты... А я-то уж обрадовался: сейчас, думаю, ещё одного прихлопну. Это он от тебя так улепетывал? - От нас, - пробасил сзади Бармалей. Он держал на согнутой руке Машку. Ольга Валиева держалась за его второй рукав, глядя по сторонам испуганными, глубоко запавшими глазами. Рубашка Бармалея насквозь пропиталась кровью, разбитую физиономию страшно разнесло, но, если не вдаваться в детали, в целом он сильно смахивал на памятник воину-освободителю. - Фу-ты, ну-ты, - сказал Басурман, садясь на стене верхом и кладя ружье поперек. - Слышь, Бармалей, кто это тебе рожу разрисовал? Юрий переводил взгляд с одного на другого и никак не мог понять, что происходит. Они вели себя, как парочка сбежавших с уроков школяров. - Мужики, - сказал он наконец, - кончайте базар. Уходить надо. Тезка, отвезешь их домой? - Не вопрос, - отозвался Бармалей. - А ты? - А я пока побуду здесь, - ответил Юрий. - У меня тут дела. - Дела, - проворчал Бармалей. - Смотри, чтобы тебе башку не отвинтили за эти твои дела. - Буду стараться, - пообещал Юрий. - А ты не забудь передать нашим, чтобы разъезжались, и поскорее. Давай, тезка. Мы с тобой сегодня хорошее дело сделали. Главное, чтобы нас теперь за это не упекли. - Угу, - сказал Бармалей и ушел, неся на руках Машку. Ольга Валиева послушно двинулась за ним, забыв даже попрощаться с Юрием. Когда шум моторов стих вдали, Юрий нашел дырявый навес, под которым были свалены пустые ржавые контейнеры, и присел на какую-то вросшую в землю чугунную станину, положив пистолет на колено. Слегка отклонившись назад, он нащупал плечом опору, привалился к ней, закурил и стал ждать, слушая, как монотонно шуршит по ржавой жести бесконечный осенний дождь. Через некоторое время возле него откуда-то возник таксист Василий Копылов. Юрий взглянул на него с усталым любопытством: он ждал совсем другого человека. Копылов немного повздыхал, потоптался и наконец неуверенно присел рядом. Юрий слегка подвинулся, давая ему место, и протянул Копылову открытую сигаретную пачку. Тот благодарно кивнул, - вытянул из пачки сигарету и тоже закурил. Некоторое время они молча дымили, а потом Копылов негромко сказал, глядя в сторону и вертя в пальцах сигарету: - Ты, это... Ты извини меня, Юрок. Как-то я тогда не подумал... - Бог простит, - коротко ответил Юрий. - Ты что здесь делаешь? - Да это все Бармалей. Останься, говорит. В Москву, говорит, его отвезешь и вообще посмотришь, что да как... А я что? Я - пожалуйста. Слушай, а ты крутой мужик. Я таких в натуре и не видал никогда. Как ты их, говноедов этих... Он ещё что-то говорил, все больше увлекаясь и горячась, но Юрий перестал слушать. Он думал о Тане, и о Лене Арцыбашевой, и о своем школьном друге Цыбе, и о многих других людях, которые навсегда ушли из его жизни. Он думал о том, что в жизни все идет совсем не так, как хотелось бы, и все победы на вкус почему-то совершенно неотличимы от поражений, а оружие, сколько бы ты его ни выбрасывал, неизменно возвращается и снова намертво прикипает к ладони. Он почти задремал под неумолкающую болтовню Копылова, но какая-то часть мозга оставалась настороже, и он выпрямился и открыл глаза за секунду до того, как Копылов озадаченно замолчал. За забором послышался мягкий рокот мотора, и через несколько секунд в ворота въехала неприметная серая "девятка". Юрий положил ладонь на рукоять пистолета, но Разгонов приехал один, и его руки были пусты. Юрий вышел из-под навеса и двинулся навстречу майору. Он заметил, что глаза Разгонова не отрываются от его руки, в которой был зажат пистолет, и убрал оружие в карман. - Поздравляю, - протягивая руку для пожатия, сказал Разгонов. - Хорошая работа. Его рука на некоторое время повисла в воздухе, затем он опустил её, продолжая как ни в чем не бывало улыбаться. - Работа как работа, - ответил Юрий. - Мне только не совсем понятно, чья она. - Так уж и непонятно. - Разгонов улыбнулся ещё шире, и Юрий подумал, что, если майор растянет губы ещё чуть-чуть, концы его улыбки сойдутся на затылке и верхняя половина головы просто отвалится. - Скажем так: наша. Звучит скромно, демократично, а главное, целиком и полностью соответствует действительности. Успех вдохновляет, не правда ли? Вдохновляет на новые свершения. - Пошел ты на хер, - устало сказал Юрий. Сзади незаметно подошел Копылов и тронул его за рукав. - Слышь, Юрок, - сказал он, - у тебя с этим что? Ты смотри, он ведь... - Эй, приятель, - перебил его Разгонов. - Ты что, не видишь, что люди разговаривают? Иди-ка лучше посмотри, что с моей телегой. Глохнет почему-то. Может, холостых надо добавить или ещё что". - Иди, - сказал Юрий в ответ на вопросительный взгляд Копылова. - Я сам знаю, что он мент. Копылов послушно отошел к машине и поднял капот. - Странный парень, - задумчиво сказал Разгонов, проводив его долгим внимательным взглядом. - Ну, так как же, Юрий Алексеевич? Будешь на меня работать? - Раньше ты предлагал работать на твою контору, - ответил Юрий. - А теперь, значит, на тебя лично? Завел собственное дело? - Не придирайся к словам, - проворчал Разгонов. - Ты отлично понимаешь, что я имел в виду. Погоны на тебя, естественно, никто не наденет. Будешь внештатным.., некоторое время. Ты пойми, это же нужное дело! Бандиты нас теснят, а закон вяжет по рукам и ногам. Мы ловим, а суды выпускают... Выпускают, когда надо расстреливать на месте без суда и следствия! - Ты никогда не думал о том, что это скользкая дорожка? - спросил Юрий. - Не тебе меня учить, - высокомерно ответил майор. - Сколько народу ты замочил собственноручно? Если ты намерен морализировать, я вынужден тебя огорчить: тебе практически не из чего выбирать. Либо работа под моим руководством, либо уголовное дело, которое буду вести я. - А ты не боишься того, что я могу рассказать на суде? - спросил Юрий. - На каком суде, чудак? Не будет никакого суда! Ты до него просто не доживешь. Получишь пулю при попытке к бегству, вот тебе и весь суд. И не смотри на меня, как солдат на вошь. Ничего у тебя не выйдет. Все материалы по твоему делу лежат у меня в сейфе, так что, если я исчезну, с тобой даже разговаривать никто не станет. Копылов для виду ковырялся под капотом, пытаясь подслушать разговор. До него долетали только бессвязные обрывки. Кощей, кажется, угрожал Филатову судом и даже смертью... Это надо же, Кощей - мент! Кто бы мог подумать... Умелые руки Копылова действовали словно сами по себе. Один сильный рывок, и рычаг, приводящий в движение стеклоочистители, соскочил с шарнира. Еще рывок, и трубка стеклоомывателя бессильно повисла, уронив на землю несколько капель моющего средства. За ней последовал резиновый патрубок, присоединенный к бачку с тормозной жидкостью. Копылов окинул дело своих рук удовлетворенным взглядом и аккуратно закрыл капот. - Готово, командир, - сказал он, подходя к Разгонову, и обернулся к Юрию: - Я что хотел сказать, Юрок. Этот парень, может, и мент, но я его пару раз видел с тем типом, который вашего Зуева прихватил. - С Умаром? - С Умаром, с Омаром - мне по... Он не договорил, потому что Разгонов вдруг выстрелил в него прямо из кармана своего кожаного плаща. Юрий сделал резкое движение вперед, но пистолет уже смотрел ему в лоб. - Спокойно, Инкассатор. Черт, испортил плащ из-за этого ублюдка... Спокойно, я сказал! Для тебя это ровным счетом ничего не меняет. Должен же я был как-то тебя раскачать! Зато посмотри, какой блестящий результат. Нам с тобой ещё работать и работать, так что будет лучше, если ты успокоишься. Не ищи меня, я сам тебя найду. Пятясь, он сел в машину, захлопнул дверцу и укатил. Юрий опустился на колени перед лежавшим в грязи Копыловым. Тот был ещё жив, хотя рана выглядела довольно скверной. - Не волнуйся, браток, - сказал Юрий. - Вот гад! Чтоб он разбился на этой своей машине! Копылов разлепил запекшиеся губы и криво улыбнулся. - Разобьется, - с трудом выговорил он. - Это я тебе.., гарантирую. ...Майор Разгонов гнал в сторону Москвы, держа солидную безопасную скорость - восемьдесят километров в час. Начинало смеркаться, и он включил фары. Разгонов был доволен. Конечно, никакого "дела Филатова" в природе не существовало, но Инкассатор, кажется, поверил. Он вообще был доверчив, и эта симпатичная черта в конце концов привела его в лапы Разгонова. Какой это будет агент! Дождь внезапно усилился, а потом и хлынул как из ведра. Разгонов небрежно передвинул рычажок и услышал, как с легким жужжанием включился электромотор, но щетки стеклоочистителей остались безжизненно лежать у нижнего края лобового стекла. Майор раздраженно пощелкал переключателем, но проклятые "дворники" не подавали признаков жизни. По стеклу потоками струилась вода, и сквозь эту колеблющуюся завесу Разгонов увидел совсем рядом фары встречного грузовика. За ними маячили ещё одни, и ещё - навстречу двигалась целая колонна тяжелых трейлеров, тревожно мерцая зажженными фарами и рыча мощными дизельными моторами. Передний грузовик пронесся мимо. Его колеса угодили в заполненную водой выбоину, и на лобовое стекло "девятки" с плеском обрушилась, казалось, целая тонна грязной воды. "Дворники" по-прежнему не работали. Разгонов крутанул руль вправо, чтобы сослепу не влететь под следующую фуру, и нажал на тормоз. Педаль провалилась, не оказав никакого сопротивления, и прямо перед собой майор увидел стремительно несущийся навстречу полосатый рельс ограждения. Выворачивая руль влево, он вспомнил, что совсем недавно проехал знак, предупреждавший о приближении к крутому повороту. Сквозь водяную пленку в лицо ударил ослепительный свет, загудел мощный клаксон. Разгонов увидел в метре от себя огромный радиатор тягача, бросил руль и закричал, прикрыв лицо скрещенными руками. То, что от него осталось, смогли извлечь из сплющенных, дымящихся обломков только через несколько часов, когда пожар уже закончился и железо остыло настолько, что за него можно было взяться руками. ...Примерно в это же время с Братеевского моста в Москву-реку, потеряв управление, свалился автомобиль марки "Победа". Свидетели, которых было много, в один голос утверждали, что, когда кофейная "Победа", проломив ограждение, взмыла над краем моста, водитель сидел за рулем. К утру спасатели пригнали кран и вытащили машину из воды. Что послужило причиной аварии - выяснить не удалось. Возможно, водитель просто был пьян, но его тело так и не было найдено. Вероятно, его унесло течением. Некто Ю. А. Филатов, на чье имя был зарегистрирован автомобиль, исчез примерно в это же время, из чего впоследствии был сделан логичный вывод, что именно он сидел за рулем той машины. И только водитель такси, известный в своем таксопарке под кличкой Бармалей, который в ночь гибели Филатова подобрал в километре от Братеевского моста мокрого, дрожащего пассажира, знал, что это не правда. Он ни с кем не поделился своим знанием, потому что от природы был молчалив. Андрей ВОРОНИН

ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ (ИНКАССАТОР)

Анонс

Смерть ходит за ним по пятам... Мафия, которой он объявил войну, жестока и беспощадна к тем, кто становится ей поперек горла, кто стремится перекрыть источник её кровавых денег. Роман, как и другие романы Андрея Воронина из серии произведений об инкассаторе, - снова о честном и мужественном человеке, бывшем десантнике Юрии Филатове. Произведение найдет своего благодарного читателя, который любит острые и захватывающие сюжеты, который вообще любит детектив как жанр.

Глава 1

Утро выдалось просто на загляденье - ясное, теплое, безоблачное, и все вокруг было под стать этому прекрасному утру - голубое, зеленое и золотистое, особенно если выйти на окраину поселка и встать так, чтобы не видеть позади себя почерневших деревянных срубов с гнилыми заборами в полтора человеческих роста и облезлых крупнопанельных пятиэтажек. Заняв такую позицию, можно было сколько угодно без помех любоваться поросшими сосновым лесом сопками, желтовато-серой лентой гравийки, которая, прихотливо извиваясь, скрывалась в тайге, и шагавшими по склонам сопок серебристыми опорами ЛЭП. Освещенные утренним солнцем, эти опоры прямо-таки сияли, как будто были изготовлены из нержавейки. На самом деле они были сверху донизу выкрашены алюминиевой краской, и, стоя на заднем крылечке своего дома, Митяй Завьялов, по прозвищу Шлеп-нога, в который уже раз подивился: ну зачем, спрашивается, нужно было выкидывать на ветер такие бешеные деньги? Двадцать лет стояли некрашеные и ещё сто двадцать простояли бы... Ну ладно, провода заменили, это ещё понять можно. Дело это нужное, даже, можно сказать, необходимое. Но опоры-то красить зачем? Да ещё тащить для этого целую бригаду из самой Москвы. Как будто здесь своих работяг мало! Да только свистни, сбегутся со всех сторон и будут вкалывать как черти. Озверел народ без работы, стосковался по делу, да и деньжата не помешали бы... - Опять с утра пораньше ворон считаешь? - послышался позади него визгливый голос. Задумавшийся Митяй, грубо возвращенный к реальности этим скрипучим окриком, слегка вздрогнул и поморщился, но оборачиваться не стал, поскольку и так знал, что увидит. - И что это за мужик такой? - продолжал знакомый до отвращения голос, сопровождавшийся ожесточенным громыханием ведер. - Как станет, варежку разинувши, так и будет стоять столбом, зенками своими по сторонам лупать, пока ему какая-нибудь ворона прямо в эту его варежку не нагадит. Нет того, чтобы забор поправить... - Чем я его буду поправлять? - морщась сильнее прежнего и все так же стоя спиной к источнику голоса, неприязненно откликнулся Митяй. - Языком твоим поганым, что ли? Сто раз тебе говорено: столбы менять надо, а где я их возьму, эти столбы? - Да уж конечно, - ядовито парировала супруга Митяя. - Где их взять-то, в самом деле, когда кругом тайга на тыщу верст? Митяй намертво сцепил зубы. Золотое августовское утро стремительно теряло свое очарование, хотя солнце сияло по-прежнему и по-прежнему сверкали на склонах сопок серебристые опоры ЛЭП. Смотреть на все это утреннее великолепие больше не хотелось, но Митяй упрямо таращился прямо перед собой, потому что точно знал: жена стоит у открытых дверей сарая, уперев кулаки в бока, похожая на бочонок, к которому кто-то для смеха приладил сверху кочан капусты, а снизу - пару обутых в резиновые опорки кочерег, обрядив получившееся пугало в ситцевый халат больничной расцветки и драный порыжевший ватник, - стоит, сверлит его спину буравчиками своих поросячьих глаз и ждет повода затеять обычную утреннюю свару, без которой день для неё считай что пропал. "Хрен тебе в глаз, - подумал Митяй, невидящим взглядом таращась на знакомый пейзаж. - Война нервов, ясно? Хотя какие там у нее, к чертям собачьим, нервы..." Он в последний раз затянулся сигаретой, придавил огонек подушечками большого и указательного пальцев и бережно спрятал окурок в стоявшую под навесом крыльца пол-литровую банку, до половины наполненную разнокалиберными бычками. Это был его НЗ на черный день, и Митяй с трудом подавил тяжелый вздох: в последние годы черные дни шли сплошняком, без просветов, а хуже всего было както вдруг пришедшее к нему понимание того, что теперь это уже навсегда и никаких перемен к лучшему в жизни не предвидится. Жизнь пошла под уклон, и теперь так будет все время: гнилой забор, прохудившаяся крыша, вечная нехватка денег, некрасивая сварливая жена, которая с годами будет становиться только ещё безобразнее и злее. И ни уехать, ни развестись, ни удариться в загул... Да что там загул! В обыкновенный запой уйти - и то не получится, потому как водка стоит денег, а их и так в обрез и все до копейки в кулаке у чертовой бабы... Позади него снова залязгали ведра, зашаркали по загаженной курами вытоптанной земле опорки резиновых сапог, с грохотом захлопнулась дверь сарая, и Митяй понял, что остался один. Он взял висевшую на перилах крыльца линялую брезентовую куртку, набросил её на плечи, поправил на голове армейское кепи, спустился с крыльца и вывел из-под навеса свой обшарпанный скрипучий велосипед. Пора было отправляться на работу. Странная это была работа, особенно для крепкого сорокапятилетнего мужика, привыкшего вкалывать до седьмого пота, но все-таки это было лучше, чем ничего. Конечно, сторож - не профессия, а занятие для пенсионера или инвалида, но многие знакомые Митяя не имели даже такой, с позволения сказать, работы. И потом, сторож сторожу рознь. Он, Митяй, не сторож, а боец ведомственной охраны, и охраняет он не склад с подштанниками и хозяйственным мылом, а важный энергетический объект. Э-нер-ге-тический, ясно? А без энергии, ребята, не то что ракету в американцев запузырить - чайник вскипятить невозможно. Без энергии каюк, всему поселку каюк, да и всей стране, коли на то пошло. Это все Митяю очень доходчиво растолковал усатый москвич, который нанимал его на работу. Только у москвича, ясное дело, все выглядело как-то красивее и глаже, словно назначал он Митяя не сторожем на подстанцию, а, самое малое, заместителем министра энергетики и топливной промышленности. Митяй тогда, помнится, даже загордился маленько и гордился ровно две с половиной минуты по часам - до тех самых пор, пока не узнал, какая будет зарплата. Когда москвич назвал цифру, Митяй приуныл, но пришлось согласиться: с работой в поселке стало совсем туго, а ему с его хромотой и вовсе ничего не светило. ...К двенадцати часам дня в полном соответствии с расписанием солнце добралось наконец до зенита и мертво зависло прямо над головой, сияя яростным блеском раскаленного добела металла и отвесно обрушивая вниз волны удушающей жары, такой плотной, что её, казалось, можно было разгребать руками. Из расположенного в полукилометре от подстанции болота, которое местное население именовало Федоскиной топью, поднимались липкие испарения и тучи прожорливого гнуса. Из-за безобразно высокой влажности все тело было покрыто скользкой пленкой пота, который обильно проступал сквозь одежду даже тогда, когда человек неподвижно сидел в тени. Впрочем, сидеть неподвижно было сложновато: гнус только и ждал, чтобы потенциальная жертва перестала размахивать руками и награждать себя увесистыми оплеухами, предоставив ему возможность наброситься и приступить к трапезе. Воздух был густой, горячий и влажный, как суп с клецками, и сильно пах разогретой хвоей и теплой сосновой смолой. Это был, в общем-то, довольно приятный запах, но из-за духоты и влажности казалось, что это именно он вытеснил из атмосферы весь кислород, превратив воздух в сваренный на канифоли крутой бульон. Это было тем более невыносимо, что по кронам мачтовых сосен и старых кедров гулял верховой ветер, заставляя лес негромко шуметь. Этот шум немного напоминал отдаленное ворчание прибоя. Редкие порывы ветра достигали дна распадка, принося секундное облегчение, но, когда сквознячок исчезал, становилось ещё тяжелее. Митяй вышел из приземистого, сложенного из силикатного кирпича здания подстанции и остановился на цементном крылечке, привычно отгоняя мошкару. Он вынул из нагрудного кармана куртки мятую пачку "Памира", покопался в ней заскорузлым указательным пальцем и с некоторым трудом извлек оттуда кривую сплющенную сигарету. Он покатал её между большим и указательным пальцами, разминая до приемлемого состояния, неторопливо обшарил все карманы в поисках спичек, нашел, несколько раз чиркнул по разлохмаченному, затертому коробку и прикурил, ловко сложив трубочкой большие мосластые ладони. Сделав затяжку, он едва заметно поморщился. Сигарета отсырела от пота, да и курить ему, честно говоря, вовсе не хотелось. Но просто сидеть внутри здания, в трехтысячный раз перечитывая прибитый к стене выцветший плакат с правилами техники безопасности и изучая узор обоев, было совершенно невыносимо. Можно было, конечно, пройтись по территории, посмотреть, все ли в порядке, но кой черт разберется во всех этих проводах и изоляторах? Если половину всего этого добра в одночасье растащат, он, Митяй, пожалуй, этого даже не заметит. Да и кто здесь станет воровать? Тайга ведь кругом, а в поселке все друг друга знают. И потом, кому могут понадобиться все эти силовые шкафы, растяжки и прочая дрянь? В домашнем хозяйстве все это абсолютно бесполезно, а ежели, к примеру, говорить о медном проводе, так его в здешних краях было бы очень затруднительно продать. До железной дороги двести верст, а до ближайшего города, который будет чуток покрупнее прыща на комариной заднице, и того больше. Глухие места, дикие, зато вот ЛЭП покрасили - приобщились, значит, к цивилизации... Митяй прихлопнул на щеке очередного кровопийцу и посмотрел на островерхие решетчатые опоры ЛЭП, спускавшиеся в распадок по склону ближней сопки. В поле его зрения попадало всего четыре опоры, и только самая дальняя из них поблескивала свежей серебристой краской. До остальных трех очередь пока не дошла. Сторож напряг зрение, пытаясь разглядеть столичных гастролеров, которые наверняка огребали сумасшедшие бабки за то, что занимались никому не нужным делом, но расстояние было чересчур велико даже для его не переутомленных чтением заумных книг глаз. На подстанции было тихо. Провода, трансформаторы, силовые шкафы и как там ещё называется вся эта рассчитанная на высокое напряжение металлическая рухлядь уже второй месяц молчали - жившие внутри них электрические шмели на время впали в спячку, перестав наполнять округу своим басовитым гудением, от которого, казалось, начинал вибрировать воздух. Тишина действовала Митяю на нервы, хотя он, по идее, давно должен был к ней привыкнуть. Он все-таки обошел территорию, хотя и знал, что это будет пустой тратой времени. Впрочем, свободного времени у него было сколько угодно и даже больше, так что убивать его, как говорится, сам Бог велел. На территории был полный порядок - во всяком случае, так показалось Митяю. Ограда из проволочной сетки была цела по всему периметру, все замки выглядели нетронутыми, трансформаторные будки молчали, как надгробные памятники. Глядя на их украшенные изображениями черепов и грозными надписями железные дверцы, Митяй испытал привычное желание как-то нарушить эту неприятную тишину. Он знал, как это сделать. Нужно просто вернуться в здание, войти в комнату дежурного оператора и перекинуть вверх тугой рычаг рубильника - тот самый, на котором болтается прикрепленная с помощью проволоки табличка; "Не включать! Работают люди!" Как во сне, он вошел в здание, прошел по короткому коридорчику, открыл дверь и остановился перед главным распределительным щитом. Криво болтавшаяся на рукояти рубильника фанерная табличка притягивала его взгляд как магнитом. - Вот чертовня какая, - вслух сказал Митяй и тряхнул кудлатой головой, отгоняя наваждение. - Сбесился я, что ли? Там же люди... Говорить и даже думать об этом не было нужды: он и без того отлично знал, что будет, если кто-нибудь включит чертов рубильник. Строго говоря, он, Митяй Завьялов, охранял здесь вовсе не оборудование, а именно этот рубильник, чтобы, упаси Бог, какой-нибудь недоумок ненароком не подал напряжение на тот участок ЛЭП, где бригада москвичей меняла провода и красила опоры. До сих пор никто из посторонних даже не пытался приблизиться к подстанции, и Митяй знал только одного человека, которого так и подмывало толкнуть кверху обтянутую резиной рукоятку и посмотреть, что из этого получится. К сожалению, этим человеком был он сам, и вовсе не потому, что московские монтажники чем-то ему не угодили. В душе Митяя поселился какой-то мелкий, но очень зловредный бес, который все время толкал его под руку и нашептывал на ухо. Ему хотелось включить ток именно и только потому, что делать этого было ни в коем случае нельзя. Митяй точно знал, что ни за какие деньги даже не притронется к проклятому рубильнику, но что только ни придет в голову человеку, сутками остающемуся один на один с мертвой тишиной! С усилием оторвав взгляд от рубильника, Митяй повернулся к распределительному щиту спиной и сел на вертящийся стул с продранным клеенчатым сиденьем, стоявший перед обшарпанным письменным столом. Это было место дежурного оператора. В единственной тумбе стола были горой навалены какие-то пыльные бумаги и электросхемы, от одного взгляда на которые у Митяя сводило скулы и начинало ломить в висках. Некоторое время Митяй тупо смотрел в узкое окно с пыльным стеклом, забранное уже тронутой ржавчиной прочной решеткой, а потом со вздохом открыл тумбу. Там, под стопками пожелтевших приказов, журналов дежурств и прочей никому не нужной макулатуры, у него хранилась заначка, не раз выручавшая его, когда скука становилась нестерпимой. Бутылка была полна не больше, чем на треть. Митяй придирчиво обследовал пробку, проверяя, не протекла ли живительная влага, удостоверился в том, что все нормально, и, облизываясь от приятных предвкушений, откупорил бутылку. Чтобы достать стакан, нужно было вставать и идти в соседнюю комнату, и Митяй махнул рукой: что он, не мужик, что ли? Невелика хитрость - выпить сто пятьдесят граммов водяры из горла. Да и пол-литра тоже, коли уж на то пошло... Привычным жестом раскрутив бутылку, Митяй опрокинул её над широко открытым ртом. Когда тара опустела, он крякнул, со стуком поставил её на стол и смачно занюхал выпивку засаленным рукавом своей брезентовой куртки. - Хорошо, - слегка осипшим голосом сказал он, - но мало. В это время ему послышалось какое-то прерывистое басовитое гудение. Взгляд Митяя испуганно метнулся к рубильнику, но тот по-прежнему был опущен, и сторож неровно, с облегчением вздохнул: ему вдруг почудилось, что с ним сделался очередной провал в памяти, во время которого он добрался-таки до рубильника, и убедиться в обратном было чертовски приятно. Тем не менее испугавший его звук не был плодом воображения. Он нарастал, приближаясь, и через секунду Митяй понял, что принял за гудение высоковольтных проводов звук автомобильного мотора. - Кого это черт несет? - пробормотал он и сунулся лицом к самому оконному стеклу. Через несколько секунд машина вынырнула из-за поворота, и Митяй в сердцах сплюнул под ноги. - Вот зараза, - сказал он. - Чует, что ли? Приближавшийся к подстанции автомобиль был джипом - единственным на всю округу. Он появился здесь полтора месяца назад вместе с москвичами, и ездил на нем тот самый усатый пузан, который нанял Митяя на эту работу. Вернее, пузана возили - сам он не унижался до того, чтобы собственноручно крутить баранку, хотя должность у него, по идее, была самая что ни на есть скромная - прораб. Это был странный человек, особенно в глазах Митяя. То он вел себя как министр, то вдруг принимался хлестать с работягами водку, то орал и матерился, как настоящий прораб, то сыпал шутками и прибаутками. Митяй таких людей не понимал и боялся. Ну вот сейчас, к примеру. Вот он едет, торопится, а от Митяя за версту разит водочкой. С другим начальником Шлеп-нога наверняка знал бы, чего ожидать, а тут - полная неизвестность. Может сделать вид, что ничего не заметил, может рассказать новый столичный анекдот и поднести пузырь, а то и тяпнуть стаканчик за компанию, а может дать под зад коленкой и выгнать с работы, не заплатив ни гроша, да ещё и обложит в пять этажей с перебором, а то и в морду даст. И ведь не ответишь, сдачи не дашь, потому что за рулем у него сидит этот его мордоворот со сломанным носом и бульдожьей челюстью. Против него переть все равно что против танка. Такому и оружия никакого не надо - даст разок, и можно шить деревянное пальто... Все эти мысли пронеслись в голове Митяя за какую-то долю секунды. Он опустился на стул и торопливо запрятал бутылку в тумбу стола. Вставая со стула, он вдруг покачнулся, восстановил равновесие и удивленно покрутил головой. В ушах у него шумело, а перед глазами все плыло и даже, кажется, двоилось. "С чего бы это? - подумал Митяй. - Выпил-то всего ничего, а по мозгам шарахнуло, как из пушки. Закусывать все-таки надо, а то так и до беды недалеко". Он двинулся к выходу, уверенный, что минутная слабость вот-вот пройдет. В конце концов, он мог совершенно спокойно засосать и пол-литра и литр, оставаясь при этом если и не трезвым, то, по крайней мере, на ногах. Принятая им только что воробьиная доза была ему нипочем, и он только диву давался, словно со стороны наблюдая за тем, как подкашиваются под ним непослушные ноги и все ниже склоняется вдруг сделавшаяся непомерно тяжелой голова. Он сделал ещё два или три тяжелых неуверенных шага, а потом земное притяжение одержало над ним окончательную победу. Уже лежа на полу, он увидел, как распахнулась дверь. Потом перед самым его лицом возник пыльный заграничный ботинок на толстой рифленой подошве, по ранту испачканный чем-то, что по виду и запаху здорово смахивало на свежее собачье дерьмо. Митяя замутило, он закрыл глаза и погрузился в глубокий сон. - Готов, - констатировал владелец испачканного ботинка и несильно пнул распластавшегося на полу Митяя в ребра. Это был высокий молодой человек с вислыми плечами, длинными, как у гориллы, передними конечностями и свирепой физиономией профессионального боксера или кабацкого вышибалы. От него за версту разило мощным репеллентом и потом, спина его модной рубашки потемнела от проступившей сквозь плотную материю влаги. - Что дальше, Виктор Палыч? Его спутник неторопливо вошел в помещение и остановился над лежащим на полу телом, брезгливо морща короткий мясистый нос. - Ужрался, - с непонятной интонацией проговорил он, разглядывая Митяя так, словно тот был раздавленной мокрицей. - Сколько волка ни корми, он все равно сожрет втрое и нагадит тебе же на стол... Что ж, по заслугам и награда. Как ты полагаешь, Андрей? Вислоплечий Андрей промолчал, поскольку платили ему вовсе не за то, что он говорил и думал, а за конкретные действия. Вопрос шефа был не из тех, которые требуют ответа, и, хотя Андрей не знал слова "риторический", он отлично понимал, что никаких реплик от него не ждут. - Найди-ка бутылку, из которой этот мерзавец налакался, - приказал Виктор Павлович. - А потом? - решил уточнить мордоворот. - А потом - суп с котом, - резко ответил шеф. - Сам знаешь, не мальчик уже. - Да уж, - пробормотал Андрей, уверенно опускаясь на корточки перед тумбой письменного стола, - это уж что да, то да. Давно уже не мальчик. Лет этак с двенадцати... Он запустил руку в ворох старых бумаг и жестом фокусника извлек оттуда пустую бутылку. Виктор Павлович искоса наблюдал за его действиями, куря американскую сигарету и выпуская дым через ноздри двумя толстыми струями. Андрей двинул плечом, сбрасывая на пол висевшую на ремне матерчатую сумку. В сумке предательски звякнуло стекло. Он раздернул "молнию" и для начала вынул из сумки пару хлопчатобумажных перчаток. Натянув перчатки на руки, Андрей снова полез в сумку и достал оттуда две водочные бутылки. Одна из них была пуста, в другой оставалось ещё на два пальца прозрачной влаги. Действуя уверенно и деловито, водитель джипа взял за запястье вяло обвисшую руку Митяя и по несколько раз приложил его ладонь к обеим бутылкам. - Мудришь, - сквозь зубы заметил Виктор Павлович, косясь на часы. - Береженого Бог бережет, - афористично ответил водитель, - а небереженого конвой стережет. Кто их знает, этих местных мусоров? Мало ли что им в голову стукнет... - Ну не знаю, - недовольно проворчал Виктор Павлович, наблюдая за тем, как Андрей в художественном беспорядке расставляет на столе бутылки и разбрасывает вокруг свинченные с них алюминиевые колпачки. - По-моему, эти местные пинкертоны неспособны отличить собственную задницу от дырки в земле, а про дактилоскопию, может быть, услышат лет через пятьдесят, дай то неизвестно, поймут ли, о чем им толкуют... - Так об этом же и речь, - с неожиданной горячностью возразил Андрей. - Дело-то намечается нешуточное, а какие тут сыскари, всем известно. Могут ведь из области кого-нибудь прислать, а то и из центра, а там менты дошлые, и про дактилоскопию они все до тонкостей знают. Так что для полноты картины эти пальчики очень даже пригодятся. - Он приподнял одну из бутылок двумя пальцами за горлышко и посмотрел на просвет. - Чудо что за пальчики! Прямо невооруженным глазом видны... - Кончай, кончай, - раздраженно поторопил его Вюстор Павлович. - Ты, конечно, спец, но я прошу тебя: не увлекайся. Здесь все-таки тайга, а не Москва и не Питер.., и даже не Красноярск, черт бы его побрал. Не перемудри, Андрей. И поторопись, пожалуйста, время не ждет. Андрей пожал вислыми плечами и огляделся, словно прикидывая, не забыл ли чего-нибудь. Кивнув, словно в ответ на какие-то свои мысли, он пинком перевернул вертящийся стул, который с грохотом обрушился на пол в шаге от Митяя. - Ну вот, - не спеша сдирая с потных ладоней перчатки и разгибаясь, удовлетворенно сказал Андрей, - теперь полный ажур. Заступил он, значит, на дежурство, повалил литруху, окосел и.., того. - Да, - медленно сказал Виктор Павлович. - Это точно. Это ты правильно сказал - того. Тон у него был странный. Андрей повернул к нему тяжелое мясистое лицо, но Виктор Павлович не смотрел на него. На распростертое посреди комнаты бесчувственное тело Митяя он не смотрел тоже: его взгляд был прикован к обтянутой черной гофрированной резиной рукоятке рубильника.

* * *
За полчаса до обеденного перерыва по объекту пронесся слух, что Петлюра слинял. Поначалу этому никто не поверил, поскольку ситуация складывалась прямотаки неслыханная: грозный усатый прораб никогда не покидал стройплощадку перед обеденным перерывом, поскольку отлично знал, с кем ему приходится работать. Дать малейшее послабление этому стаду люмпенов означало попросту потерять остаток рабочего дня, и неутомимый Палыч в течение всего обеденного перерыва слонялся от одной группы рабочих к другой, чутко поводя своим похожим на картофелину носом в надежде уловить малейший запашок алкоголя. Некоторые умники, уже успевшие вкусить казенного гостеприимства, поначалу пробовали экспериментировать с чаем, но провести Петлюру оказалось невозможно: с первого же дня он взял за правило дегустировать содержимое оловянных чайников и даже персональных кружек. Лица, уличенные в употреблении чифиря, незамедлительно передавались для дальнейшей воспитательной работы в мосластые лапы личного водителя Петлюры Андрея, прозванного в народе Квазимодой, - не Квазимодо, а именно Квазимодой, в полном соответствии с общим культурным уровнем граждан, придумавших эту кличку. Квазимода уводил проштрафившихся экспериментаторов в ближайшие кустики, откуда те вскоре возвращались, подбирая на ходу кровавые сопли и поочередно хватаясь за разные места. Несколько позже, слегка придя в себя и вновь обретя дар речи, эти несчастные с большим уважением отзывались о Квазимоде как о настоящем мастере своего дела. "Быка может завалить одним ударом, - говорили они, - но бьет с понятием - так, чтобы человек не помер и не покалечился, а только в разум вошел..." Ни о каком разуме в классическом понимании этого слова здесь, конечно же, не могло быть и речи, но попытки обвести вокруг пальца Петлюру и его верного телохранителя довольно быстро прекратились, тем более что после работы и в выходные дни работяги могли делать все, что в голову взбредет. С развлечениями в этом глухом таежном углу было довольно туго, поэтому культурный досуг, как правило, сводился к повальной пьянке с последующим повальным мордобоем. Трое или четверо по ошибке затесавшихся в эту банду в поисках заработка нормальных трудяг абсолютно терялись на общем разудалом фоне, а одного из них и вовсе отправили на Большую Землю с проломленным черепом и свернутым на сторону носом. Правда, в бригаде монтажников, как палка в колесе, торчал загадочный и непонятный молчун Понтя Филат, но он не особенно лез в глаза, и при желании о нем можно было вовсе забыть. Итак, за полчаса до начала обеденного перерыва по объекту пронесся слух, что Петлюра слинял, прихватив с собой своего верного спутника Квазимоду. Поначалу этому никто не поверил, но осторожная проверка показала, что слух соответствует действительности: Петлюры и в самом деле нигде не было видно, а его джип, вечно торчавший, как бельмо на глазу, на краю стройплощадки, бесследно исчез, причем никто не заметил, когда и как это произошло. Народ немедленно перешел к осторожным, но весьма активным действиям, не имевшим ничего общего с соблюдением правил техники безопасности. По кругу была пущена оранжевая строительная каска, в которую, бренча и шелестя, посыпались денежные знаки различного достоинства. Когда каска прошла полный круг, деньги были пересчитаны, и результат подсчета признали вполне удовлетворительным. Понтя Филат, этот козел, возомнивший себя невесть кем, как всегда, не дал ни копейки. Повернувшись к обществу широкой спиной, он возился на опоре, меняя стеклянные тарелки изоляторов. Изнывающее от приятного нетерпения общество наспех и довольно беззлобно покрыло Понтю Филата матом, обозвало его мудаком и отправило в поселок двоих гонцов на дежурном "ГАЗ-66". "Шестьдесят шестой", натужно завывая изношенным движком, скрылся из вида, а общество, имевшее все же некоторое понятие о трудовой дисциплине и о том, что деньги как-никак нужно зарабатывать, вернулось к имитации трудовой деятельности. Гонцы вернулись к двенадцати, минута в минуту, и были встречены приветственными возгласами. Изголодавшееся общество помогло им выгрузить из кабины грузовика три ящика водки, и тут обнаружилось, что бравые фуражиры позаботились не только о выпивке, но и, так сказать, о закуске: помимо водки, в кабине обнаружилось давно не мытое создание лет шестнадцати или семнадцати - костлявое, дочерна загорелое, со спутанной гривой выгоревших на солнце грязных волос и с огромными, на пол-лица, испуганными серыми глазами. Грудь у этого чуда природы была почти совсем плоская, но линялый ситцевый сарафан, длина волос и некоторая плавность линий этой нескладной фигуры ясно указывали на то, что это явление относится к лучшей половине человечества. - Во, блин, - не сдержавшись, сказал кто-то, когда добыча лихих фуражиров предстала перед взглядами общественности. - Чего это? - робко обводя взглядом два с половиной десятка звероподобных небритых рож, спросила добыча. - Чего это, дяденьки? Говорили же, что только двое... В ответ раздался дружный гогот и неразборчивые выкрики, содержавшие советы и заверения самого откровенного свойства. Девка попятилась к открытой дверце машины, безотчетно ища укрытия, но сидевший в кабине водитель толкнул её в спину широкой ладонью, давая понять, что менять решение поздно. - Такая вот петрушка, - оживленно объяснял кому-то один из фуражиров. - Я, говорит, плечевая путана. Не хотите ли, говорит, интимных услуг? А чего, говорим, хотим! Еще как хотим! Очень даже хотим! А ну, мужики, - заорал вдруг он, перекрывая гам, - становись в живую очередь! Чур, мы с Федюней первые! Это ж мы её привезли! - Слюни подбери, - сказал ему бригадир. Это был приземистый и широченный, как славянский шкаф, чернобородый мужик с огромными, будто совковые лопаты, костлявыми ладонями и ступнями сорок седьмого размера. Про него говорили, что он отсидел десятку за убийство жены, которую застукал с соседом, но убедиться в достоверности этого слуха не было никакой возможности - болтать бригадир не любил. - Начнем по старшинству, а там как хотите. Пошли, милая. Он с неожиданным проворством ухватил привезенную предприимчивыми гонцами девчонку за предплечье, так, что та даже не успела увернуться. - Не надо, дяденьки, - заныла она со слезой в голосе. - Да что ж вы делаете-то? Пожалели бы, а?.. - Не боись, девка, - утешил её бригадир. - Кожа натуральная, не снашивается. Ты посмотри, какие тут у нас орлы - один другого лучше! Не обидим, не бойся. А если что не так, не обессудь - сама вызвалась, никто тебя силком не тащил... Волоча слабо упиравшуюся "путану" за руку, он под завистливыми взглядами своих подчиненных двинулся к вагончику и вдруг остановился, потому что на дороге стоял Понтя Филат. Этот тип, по общему мнению членов бригады, был полновесным придурком. Таких или примерно таких можно встретить в каждом коллективе. Бригадир Степан Петрович называл таких жертвами семьи и школы. Вечно их тянет бороться за справедливость, качать какие-то права и защищать слабых вместо того, чтобы выпить с коллективом и вместе со всеми посмеяться удачной шутке. В башке у них, как правило, не помещается ничего, кроме кодекса законов о труде и правил техники безопасности. Такому бы сидеть где-нибудь в конторе, сучек из бухгалтерии чаем с конфетами угощать, да видно, образования не хватило, вот он и торчит среди рабочего люда, как гвоздь в подметке... - Посторонись-ка, - неприветливо буркнул бригадир и аккуратно отодвинул Понтю Филата с дороги. Вернее, попытался отодвинуть: Понтя Филат тоже был мужиком крепким, плечистым и, судя по квадратному подбородку, обладал довольно твердым характером. К этому бы характеру да ещё хоть капельку ума... Бригадир вздохнул. - Ну, чего стал? - спросил он. - Отойди, говорю. Дойдет очередь и до тебя. - Петрович, - не двигаясь с места, спокойно и даже, черт возьми, увещевательно сказал этот псих, - не бери грех на душу. Гони ты её отсюда к чертовой матери. Ты что, не видишь, что она несовершеннолетняя? Степан Петрович шевельнул косматыми бровями: оказывается, этот дебил знает ещё и уголовный кодекс... - Хрен ровесников не ищет, - стараясь говорить миролюбиво, отозвался бригадир, подавляя вспыхнувшее раздражение. - Я же не жениться на ней собираюсь. И вообще, - он сделал паузу, пытаясь припомнить имя этого придурка, - вообще, Юрок, отвали-ка с дороги. Время идет, не ровен час, Петлюра нагрянет... Не хочешь ты её - не надо, кто ж тебя заставит, а в чужой монастырь со своим уставом не лезь, а то как бы беды не вышло, - Беда может выйти, это точно, - спокойно сказал Понтя Филат. Он стоял перед бригадиром в свободной и непринужденной позе, загораживая широкими плечами дверь вагончика. На площадке стало тихо. До присутствующих дошел наконец смысл происходящего: Понтя Филат в открытую попер против всего коллектива и начал, дурак такой, прямо с бригадира... - Отпусти девчонку, Степан Петрович. В поселке навалом баб постарше. Причеши бороду, возьми бутылку и ступай женихаться. А то, что вы сейчас затеваете, - это почти убийство. А может быть, и не почти. - Дай ему, Петрович! - выкрикнул кто-то. - Чего он, козел, мешается? Время же идет! Мочи нет терпеть! Понтя Филат не обернулся на выкрик. Он спокойно смотрел на бригадира с высоты своего немаленького роста, а бригадир, в свою очередь, сверлил его недобрым взглядом своих глубоко посаженных глаз. Степан Петрович думал о том, что парень оказался не робкого десятка, но только дурак он, что делать, и храбрость у него дурацкая. Не стукач, и то ладно... Другой бы на его месте отсиделся в сторонке, а потом накапал бы Петлюре: так, мол, и так, нарушение трудовой дисциплины плюс групповое изнасилование несовершеннолетней... А может, и в самом деле, ну её к черту, эту козу? Когда разложишь все по полочкам, получается, что этот интеллигент в маминой кофте во многом прав. Только вот бригада... И черт же его дернул лезть со своими замечаниями при всех! Согласиться с ним, уступить - значит навеки подорвать свой авторитет и до конца сезона сделаться мишенью для насмешек. Да черт с ними, с насмешками! Ведь разорвут же, в землю затопчут, и все из-за этой соплячки! Подумаешь, принцесса... Сама вызвалась, а теперь на попятную... - Отойди, парень, - сказал бригадир, делая тяжелый шаг вперед, - в последний раз добром прошу. Понтя Филат молча покачал головой. - Извини, Степан Петрович, - сказал он, - не будет этого. Бригадир пожал каменными плечами. - Ну, как знаешь, - сказал он. - Стой там, коли охота есть. А я не стеснительный, я и при всех могу - прямо тут, на травке. Он рывком развернул девчонку, которая испуганно переводила взгляд с него на Понтю Филата и обратно, лицом к себе, ухватился свободной рукой за ворот её платья и потянул вниз. Ветхий ситец разъехался с негромким треском, обнажив неразвитую грудь. Бригада приветствовала это зрелище восторженными воплями и улюлюканьем. В следующее мгновение снова раздался треск, и радостные крики смолкли, словно отрезанные ножом. Бригадир тяжело возился на земле, явно не в силах понять, где у него руки, где ноги и что вообще произошло. Наконец он сориентировался в пространстве и времени и сел, держась рукой за челюсть. - Ну, козел, - невнятно сказал он, - это ты зря. Понтя Филат легко шагнул вперед, взял девчонку за плечо и подтолкнул её в сторону леса. - Чеши отсюда, - напутствовал он её, - да пошустрее. И найди себе другое занятие, идиотка! Незадачливая путана, придерживая на груди обрывки платья, непонимающе глянула на него, быстро кивнула несколько раз подряд и стреканула в сторону поселка так, что засверкали пятки. Оскорбленное в своих лучших чувствах общество взревело. О девчонке забыли: теперь у бригады были дела поважнее. В одиночку переть против коллектива может только законченный дурак, а дураков необходимо учить - для их же пользы, между прочим. И если кое-кто любит помахать кулаками - что ж, сейчас у него появится такая возможность... Бригадир Степан Петрович ещё копошился на земле, пытаясь подняться на ноги, которые, если уж говорить откровенно, не очень-то хотели его держать, а толпа уже сомкнулась над Понтей Филатом. Степану Петровичу оставалось только пожалеть о том, что у него не будет возможности хоть разок навесить этому придурку по морде. К тому времени, как его перестанут бить, у него и морды-то, пожалуй, не останется. Что ж, как говорится, за что боролся, на то и напоролся... Он встал и полез в карман за сигаретами, равнодушно наблюдая за дракой. Похоже, это все-таки была драка, а не избиение, как ему показалось поначалу. Вот из толпы спиной вперед вылетел один - вылетел, шлепнулся на спину, растопырившись, как жаба, и затих. Рука у Понти Филата тяжелая, это уж что да, то да... Бригадир невольно пощупал челюсть. Челюсть болела и плохо слушалась. Будто жеребец лягнул, ей-Богу... А вот ещё один: боком, винтом, на подгибающихся ногах - сделал три пьяных шага, прижимая красные мокрые ладони к разбитой физиономии, споткнулся, свалился и тоже затих. А интеллигент-то наш здоров махаться! Как же, приемчики, небось, знает! В секцию ходил, мускулы накачивал. Это ничего. Против лома нет приема, окромя другого лома... Над головами толпы вдруг мелькнули чьи-то обутые в рыжие кирзовые сапоги ноги. Обладатель этих ног вверх тормашками вылетел из копошащейся, матерно вопящей кучи, опрокинув по дороге двоих своих товарищей, прокатился несколько метров по земле и замер, уткнувшись ободранной мордой в песок. Рукав его брезентовой сварщицкой куртки был оторван у плеча и сполз до самого запястья. Степан Петрович покачал головой, невольно скривившись от боли в травмированной челюсти: ну и силища! Такую куртку попробуй порви... Сквозь рев и мат послышался сильный глухой удар - похоже, кто-то со всего маху въехал головой в стену вагончика. Кто-то придушенно заверещал: "Пусти! Пусти, падла! А-а-а-а-а!!!", ещё кто-то, ошалело мотая головой - из носа у него обильно текло, и во все стороны летели темно-красные брызги, - выполз из толпы на карачках, остановился, посмотрел на бригадира безумным неузнающим взглядом и тихо прилег отдохнуть. Рыжий Федюня, шипя от боли и придерживая поврежденную руку, боком выбрался из побоища, матерясь, метнулся к подножию опоры, схватил огромный разводной ключ и, на бегу занося его над головой, как меч-кладенец, рванулся обратно с нарастающим грозным ревом. Он скрылся в толпе, а спустя мгновение его рев внезапно оборвался. Разводной ключ, вертясь, как пропеллер, вылетел обратно и с глухим стуком приземлился в какомнибудь метре от Степана Петровича. Следом вылетел Федюня, и бригадир готов был поклясться, что рыжий монтажник летел с закрытыми глазами, пребывая в глубоком нокауте. Теперь толпа поредела, и бригадир мог без помех видеть Понтю Филата. Чертов придурок стоял в боксерской стойке он выглядел бодрым и свежим как огурчик. На щеке у него алела царапина, рабочая куртка треснула по шву, и полуоторванный нагрудный карман свисал неопрятным лоскутом, но это было все. У Степана Петровича сложилось неприятное ощущение, что до сих пор Понтя Филат просто развлекался, экономя силы, и только сейчас взялся за дело всерьез, понастоящему. Легко уклоняясь от бестолково машущих рук, ног и различных тяжелых предметов, он раз за разом наносил короткие и точные полновесные удары. После каждого такого удара количество его противников уменьшалось, а число лежавших на земле тел, наоборот, увеличивалось. Степан Петрович понял, что ошибся: это всетаки было избиение, а вовсе не драка, только избивали не Понтю Филата, а его, Степана Петровича, бригаду в полном составе. Степан Петрович понял ещё одно: воспитательный момент не удался. О мести за подорванный авторитет и побитую физиономию тоже нужно было на некоторое время забыть. Теперь следовало позаботиться о том, чтобы как-то прекратить безобразие. В конце концов, за порядок на площадке и за соблюдение графика работ отвечает не папа римский, а он, Степан Петрович Сухоруков - лично, персонально. И так уже дров наломали выше крыши. Еще немного, и кого-нибудь убьют до смерти... Подумав так, он сразу же посмотрел на машину, и вовремя: кто-то, распухший и окровавленный до полной неузнаваемости, уже слепо шарил ободранной пятерней по дверце в поисках ручки. Степан Петрович бросил под ноги окурок, придавил его сапогом и рванулся к "шестьдесят шестому", в кабине которого, прямо за спинкой сиденья, хранился любовно завернутый в промасленную мешковину карабин. Он оттолкнул озверевшего работягу и распахнул дверцу. Работяга - это оказался Мишаня Стрельцов по прозвищу Барабан - дико глянул на него заплывшими глазами, упрямо мотнул головой и полез за сиденье, оттирая Степана Петровича плечом. Бригадир оттащил его от распахнутой дверцы. Барабан пробормотал что-то неразборчивое, пихнул Степана Петровича локтем в солнечное сплетение и снова сунулся в кабину. Степан Петрович дал ему в ухо, и Барабан мешком отправился в траву - рука у бригадира тоже не отличась легкостью. Степан Петрович вытащил карабин из-за сиденья, торопливо освободил его от мешковины и с лязгом передернул затвор. Ему пришлось пальнуть в воздух целых три фаза, и он уже начал беспокоиться, что впустую выстрелил все пять патронов, но после третьего выстрела до дерущихся наконец дошло, что позади них что-то происходит, и занесенные кулаки опустились. - Побаловались, и будет, - мрачно сказал Степан Петрович, выбрасывая из патронника стреляную гильзу. - Все, я сказал! Всем умываться, приводить себя в порядок, жрать по-быстрому и за работу! Повторять не буду. - Так, Петрович, - растерянно сказал кто-то, - а как же... - Я сказал, хватит! - рявкнул бригадир. - Девка все равно убежала, а водяра до вечера как-нибудь не протухнет. Только спрятать её надо, чтобы Петлюре на глаза не попалась. А ты... - он повернулся к Понте Филату. - А-а, чего с тобой, козлом, разговаривать! - Вот именно, - рассеянно отозвался тот, озадаченно разглядывая полуоторванный нагрудный карман и раздумывая, по всей видимости, что с ним теперь делать - пришить или оторвать напрочь, чтобы не болтался. Приняв окончательное решение, он одним коротким рывком оторвал от куртки свисающий лоскут и спрятал его в карман брюк. - Вот именно, - повторил он. - Разговаривать нам с тобой, Петрович, не о чем. И без разговоров все ясно. - Яснее не бывает, - проворчал Степан Петрович и принялся снова оборачивать карабин мешковиной. Пообедали быстро и без аппетита. Ложки плохо держались в распухших ободранных кулаках и с трудом пролезали в перекошенные разбитые рты. Понтя Филат сидел в сторонке как ни в чем не бывало, сноровисто уплетая из котелка опостылевшую пшенную кашу с тушенкой с таким видом, словно ничего не произошло. Бригадир заметил, что Барабан, Федюня и ещё пара-тройка сорвиголов сбились в отдельную кучку и о чем-то шушукаются, время от времени бросая на своего обидчика осторожные неприязненные взгляды. Степан Петрович подумал, что Понте Филату теперь не позавидуешь. В открытой драке его не одолеть, это он очень наглядно всем доказал, но есть ведь и другие способы. "Сам напросился, - подумал Степан Петрович. - И хрен мне в задницу, если я стану этого пидора выручать. Пусть выкручивается как знает, герой хренов..." Ровно в тринадцать ноль-ноль работяги, дымя сигаретами, лениво потянулись к осточертевшей опоре, лязгая инструментами и цепями страховочных поясов, шаркая кирзачами по жесткой траве и негромко переговариваясь. Бригада маляров в полном составе гуськом побрела к грузовику, на ходу забрасывая за спины свои баллоны, пульверизаторы и прочее барахло. Один из них озабоченно примерял к разбитой опухшей морде респиратор - проверял, налезет ли. "Шестьдесят шестой" покудахтал стартером, чихнул, взревел, тронулся с места и укатил, увозя эту компанию токсикоманов к ближайшей из трех оставшихся неокрашенными опор. Степан Петрович увидел, как Барабан, быстро оглядевшись по сторонам, воровато сунул под куртку страховидные арматурные ножницы с метровыми стальными рукоятками. Бригадир отвернулся. Ну и что с того, что там, на верхотуре, резать этими ножницами абсолютно нечего? Нету там никакой арматуры... "Значит, есть, - с ожесточением подумал Степан Петрович. - А нет, так появится. Наверняка появится. В самое ближайшее время..." Он покашлял в кулак, сплюнул на землю, повернулся спиной к опоре и затопал к вагончику, топча сухую траву кирзачами сорок седьмого размера. Ему как-то вдруг вспомнилось, что он ещё не заполнил табель, а Петлюра, черт бы его подрал, любит, чтобы бумаги были в порядке.., и вообще, решил Степан Петрович, в ближайшее полчаса лучше не отсвечивать. Пускай все как-нибудь утрясется без его участия... Стол в вагончике, как на грех, стоял у самого окна, и чертова опора, так её и разэдак, была видна как на ладони. Кряхтя от раздиравших его противоречивых чувств, Степан Петрович снял с полки захватанную грязными пальцами картонную папку с потемневшими тесемками, шлепнул её на замусоренный стол, "с грохотом подвинул стул и уселся. Он развязал тесемки, открыл папку и разложил перед собой засаленный лист скверной желтоватой бумаги с отпечатанной типографским способом частой сеткой и надписью: "Табель учета рабочего времени". Вынув из кармана шариковую ручку в треснувшем пластмассовом корпусе, он вписал в очередную свободную клетку сегодняшнее число и принялся выводить напротив каждой фамилии корявые восьмерки, изо всех сил стараясь не смотреть в окно и не думать о том, что должно было вот-вот произойти. Дойдя до буквы "Ф", он остановился. Эта фамилия стояла в списке предпоследней, после неё значился только Якушев. Зажатая в корявых, загрубевших от тяжелой работы пальцах Степана Петровича шариковая ручка едва заметно дрогнула. Против собственной воли он поднял голову и посмотрел в окно, в глубине души надеясь, что все уже кончилось, и с первого взгляда понял, что ошибся. Ничего не кончилось, и более того, как оказалось, Степан Петрович посмотрел в окно очень не вовремя - или, наоборот, вовремя, это уж как кому нравится. Так или иначе, события были в самом разгаре. Он сразу увидел Понтю Филата. Проклятый придурок с обычным для него беспечным видом стоял обеими ногами на недавно натянутом высоковольтном проводе и, вытянувшись в струнку, что-то делал со сверкавшей у него над головой гроздью стеклянных изоляторов. Он действовал обеими руками, отклонившись от вертикали под углом в сорок пять градусов и повиснув всей тяжестью на страховочном поводке. Этот парень ни черта не боялся, даже высоты. Степан Петрович тоже сроду не страдал головокружениями, но при одном взгляде на позу, в которой стоял Понтя Филат, испытал легкий приступ тошноты. Барабан обнаружился совсем рядом, прямо за спиной у Понти Филата, и теперь Степан Петрович окончательно уразумел, зачем ему понадобились арматурные ножницы. У чертова придурка, у этого козла, ублюдка, хрена маминого - в общем, у Понти Фила-та, - все было не как у людей, в том числе и монтажный пояс. Нормального пояса ему по какой-то причине не досталось, а достался ему пояс старый, с оборванной цепью, и этот трахнутый умник, этот рукодельник, эта образованная тварь, этот чокнутый урод спокойно, без жалоб и скандала, присобачил вместо цепи кусок стального троса толщиной в мизинец - присобачил, заклепал, прихватил для надежности автогеном, укрепил на свободном конце карабин и остался очень доволен собой. Петлюра, помнится, каждый раз ворчал, глядя на эту конструкцию, и все грозился привезти со склада новый пояс, но то ли забывал, то ли руки у него не доходили, а потом все это как-то забылось, тем более что трос служил отменно, даже лучше, чем цепь, - по крайней мере, не брякал при каждом движении, - и некоторые любители нововведений затеяли было модернизировать собственные пояса по примеру Понти Филата, но Степан Петрович, ясное дело, пресек эту новую моду в самом зародыше... - Ох, мать твою, - одними губами прошептал Степан Петрович, глядя, как Барабан осторожно подбирается к Понте Филату со спины, держа наготове раскрытые арматурные ножницы. - Страшное же дело... Выдумка и в самом деле была хороша. Одно стригущее движение страшными кривыми лезвиями - и налицо несчастный случай на производстве. Тем более что пояс действительно не соответствовал требованиям техники безопасности и установленным стандартам. Кто виноват? Ну ясное дело, прораб. А Петлюра будет кивать на склад, где нет этих самых поясов, а кладовщик - на Москву, которая должна была прислать пояса, да так и не прислала... А Москва - она и есть Москва. Ей все едино, кивай на неё или не кивай... Степан Петрович попытался оторвать взгляд от окна, но не смог. Против собственной воли он во всех подробностях разглядел, как Барабан осторожно и плавно наложил разведенные до упора лезвия ножниц на натянутый как струна страховочный трос и, скривившись от напряжения, резко свел рукоятки. Бригадиру даже почудилось, что он услышал короткий металлический щелчок, с которым лопнул перекушенный пополам тросик. Понтя Филат качнулся, его пальцы скользнули по гладкой округлости изолирующей тарелки в поисках опоры, но тут Барабан для верности ткнул его в спину ножницами, и Понтя Филат упал. Степан Петрович хотел зажмуриться, но тут человек, которого он уже считал покойником, извернувшись в воздухе, как кошка, вцепился обеими руками в провод, на котором только что стоял. Бригадир с трудам перевел дыхание. Этот парень был слеплен из какого-то очень крутого теста, и при прочих равных условиях Степан Петрович был бы очень даже не против заиметь такого друга-приятеля. Если бы он ещё не был при этом таким козлом... Он увидел, как повисшая на проводе фигура легко, без видимых усилий подтянулась на руках. Обрезанный трос болтался позади нее, как крысиный хвост. Понтя Филат играючи забросил на провод правую ногу, но тут Барабан, которого для верности придерживал за бока Федюня, махнул своими ножницами, явно норовя снести Понте Филату голову. Понтя Филат уклонился, и удар пришелся по руке - прямо по пальцам. Человек, которого убивали и никак не могли убить, повис на одной руке. Барабан снова замахнулся своей железякой. Степан Петрович увидел, как цеплявшаяся за провод рука разжалась за мгновение до того, как на неё должно было обрушиться тяжелое железо, и наконец-то нашел в себе силы закрыть глаза, чтобы не видеть, как Понтя Филат совершает свой короткий полет по вертикали. Он ждал крика, полного ужаса и отчаяния предсмертного вопля, но вместо этого услышал другой, очень знакомый, но совершенно неуместный здесь и сейчас звук - громкое басовитое гудение, словно за стеной вагончика объявился целый рой рассерженных пчел. Спустя мгновение раздался громкий продолжительный треск, и только потом кто-то страшно, нечеловеческим голосом завопил. Степан Петрович открыл глаза и увидел наверху, прямо там, где работали его люди, фейерверк голубоватых слепящих вспышек, густые снопы неуместно праздничных искр, клубы дыма и какие-то черные дымящиеся силуэты, которые один за другим срывались с гудящих проводов и стремительно падали вниз, на такую далекую землю. Гул, треск и вспышки прекратились так же внезапно, как и начались, и только тогда Степан Петрович понял, что это были за силуэты...

Глава 2

Работая, Юрий Филатов думал о том, что ему теперь делать. Собственно, думать тут было не о чем. Было совершенно очевидно, что его работа в этом стаде обезьян закончена. Нужно было уходить, не дожидаясь наступления вечера, когда привезенная к обеду водка пойдет в ход, развязывая языки и руки, которые - руки, конечно, а не языки, - непременно потянутся к разным колющим, режущим и даже стреляющим предметам... То, что на этот раз ему удалось отмахаться, ничего не значило: следующее нападение будет более организованным и продуманным, и предупреждать его заранее никто не станет. Рассчитывать на то, что страсти какнибудь улягутся сами собой, не приходилось: компания здесь подобралась не та, чтобы молча проглотить учиненное им плюходействие. По одному они, конечно, шакалы, но в том-то и дело, что против него они будут действовать сообща, единым сплоченным коллективом... А, подумал он, какого черта! Вся эта затея была никудышной с самого начала. Ведь с первого же дня было ясно, что ему здесь не место. Как там у Александра Сергеевича?.. "Дурачина ты, простофиля, не садися не в свои сани..." Что-то в этом роде. Работа работой, но где они ухитрились набрать эту банду? Как будто специально отбирали одних законченных подонков, ей-Богу. Даже их разговоры бывает почти невозможно понять, особенно когда напьются, - сплошная феня пополам с матом, из русского языка там только предлоги - "за", на", "у"... Ну хорошо, и что теперь - уволиться? Уважаемый Виктор Палыч, он же Петлюра, непременно станет интересоваться, чем вызвано такое поспешное увольнение, а узнав, не сочтет причину уважительной. С одной стороны, плевать, что он там сочтет и чего не сочтет, но расчетные денежки он наверняка постарается зажать, а денежки, во-первых, немалые, а во-вторых, пришлись бы весьма кстати. Не за свежим же воздухом он сюда ехал! И потом, смываться втихаря как-то неловко - эти шакалы решат, что он попросту струсил. Ребячество, конечно, но все же... "А хорошо я сегодня размялся, - с удовольствием подумал Юрий. - Есть ещё порох в пороховницах. И соплячку эту выручил. Надо же - плечевая путана! Это здесь-то, в этой дыре, где медведей больше, чем мужиков! Нет, цивилизация, дорогие товарищи, это палка о двух концах, и никогда не знаешь, какой из этих концов треснет тебя по зубам. А с другой стороны, прогресс все равно не остановишь. Взять хотя бы вот эту ЛЭП. Казалось бы, никому она не нужна, никому не интересна - пусть бы себе догнивала вместе с поселком, дожидаясь предприимчивого мерзавца, который додумался бы украсть провода, ан нет! И ремонт затеяли - провода заменили, изоляторы и даже опоры зачем-то покрасили..." "А вот интересно, - подумал Юрий, орудуя гаечным ключом, - куда они девают старый провод? Это же центнеры.., да нет, черт возьми! - тонны меди! В переплавку, наверное..." Он сильно подался вперед, чтобы дотянуться до висевшей над толовой грозди изоляторов. Опять напортачили, чертовы алкаши... Хорошо, что вовремя заметил, не то пришлось бы возвращаться и все переделывать - как ахнулась бы эта стопка стеклянных тарелок с пятидесятиметровой высоты, да об опору, да вдребезги... А если бы к тому моменту на этот участок уже успели дать напряжение, то и вовсе могло бы получиться очень даже весело... Позади него что-то звонко щелкнуло, и он почувствовал, что его больше ничто не удерживает. Ощущение было знакомое: точно так же он чувствовал себя, когда шагал через порог люка прямо в километровую голубую пропасть, на дне которой клубилась легкая вата перистых облаков. Разница заключалась в том, что сейчас высота составляла несчастных пятьдесят метров, зато парашюта за плечами не было, Да и какой прок от парашюта на пятидесятиметровой высоте? Разве что зацепился бы случайно стропами за провода... Юрий понял, что падает, и ощутимый толчок между лопаток, последовавший через мгновение после того, как лопнул страховочный поводок, лишь укрепил его в этой уверенности. "А прав был Петлюра, - подумал Юрий, изворачиваясь и намертво вцепляясь в новенький толстый провод обеими руками. - Тросик-то мой действительно ни к черту не годится.., точнее, не годился. Подвел все-таки, зараза. Но прошу прощения, господа: был ведь, помнится, толчок в спину, или это мне с перепугу почудилось?" Он легко подтянулся на руках и забросил на провод правую ногу. Инцидент можно было считать исчерпанным, и только теперь Юрий почувствовал, что испугался. Он поднял голову, ожидая увидеть в нескольких сантиметрах от своего лица чью-нибудь протянутую руку, но вместо этого увидел Барабана, который заносил над головой какую-то смутно знакомую продолговатую железяку с выкрашенной в тревожный красный цвет облупленной увесистой головкой. "Арматурные ножницы! - понял Юрий. - Так вот в чем дело! А я-то, дурак, грешил на тросик. А ещё я, помнится, думал, что они подождут хотя бы до вечера. Да нет, они, конечно, правы: вечером это было бы убийство в пьяной драке, а сейчас - типичный несчастный случай... Ай да Барабан!" - Сдохни, гнида! - чересчур театрально воскликнул Барабан и обрушил ножницы вниз, целясь Филатову в голову. Юрий увернулся - как выяснилось, излишне резко. Его нога соскользнула с провода, а в следующее мгновение тяжелая угловатая железяка обрушилась на правую кисть. Удар пришелся вскользь, и вместо того чтобы раздробить кости, ножницы только содрали с ладони лоскут кожи, но рука сразу онемела и сорвалась С провода. Юрий повис на левой руке, с предельной ясностью понимая, что во второй раз Барабан не промахнется. С чего ему промахиваться, выпить-то он не успел... Да и бить, пожалуй, не обязательно: это ведь не кувалда у него, а ножницы. Такими сантиметровый стальной прут перекусить - раз плюнуть, что уж говорить о руке... "Высоко, черт возьми, - подумал Юрий, бросив быстрый взгляд вниз. - Слишком высоко, маловато шансов". Правая рука все ещё висела плетью, левая начала стремительно затекать - держаться за провод было чертовски неудобно. "Ничего, - подумал Юрий с неуместным весельем, - не затечет. Просто не успеет". Он посмотрел вверх и увидел арматурные ножницы, которые медленно, как в повторном показе толевого момента по телевизору, опускались на него из сверкающей небесной голубизны. "Убьет", - подумал Юрий и разжал пальцы. Он сгруппировался старательно, по всем правилам, как во время зачетного прыжка, и приземлился четко и красиво, как на показательном выступлении, но удар все равно получился сокрушительно сильным. Падая на бок, Юрий на мгновение вообразил себя персонажем одного из этих, казалось бы, уморительно смешных, а на самом деле насквозь пропитанных дикой жестокостью американских мультфильмов - этаким Дональдом Даком, от которого после падения с небоскреба остались только расплющенная в лепешку голова с выражением комичного удивления на плоской физиономии да пара торчащих из-под этой физиономии ступней. "Бедный Дональд Дак", - подумал Юрий и на какое-то мгновение потерял сознание. Он пришел в себя сразу же. Вокруг творилось что-то неладное. Что именно было неладно, он понял далеко не сразу - под черепом у него все основательно перемешалось от удара о землю, и в течение нескольких секунд он был уверен, что уже умер или вот-вот умрет. В голове гудело, как будто она превратилась в мощный трансформатор, в ушах шипело и стреляло, перед глазами плясали какие-то голубые вспышки и снопы красных искр, и раздавались какие-то пронзительные нечеловеческие вопли. "Ого, - с привычной иронией подумал он, - а ведь я, похоже, важная персона, если в аду в честь моего прибытия устроили такой фейерверк!" Потом он окончательно пришел в себя и понял, что вовсе не стоит у гостеприимно распахнутых врат ада, а лежит на боку у подножия той самой опоры ЛЭП, с которой сверзился минуту назад. Под правой щекой у него были теплый песок и колючая трава, а на левую все время сыпались горячие искры, как будто рядом с ним работал сварочный аппарат. Как только он определился в пространстве, до него дошло, что гудение, треск, вспышки и вопли раздаются вовсе не внутри его черепа, а снаружи - точнее, сверху, оттуда, где остались Барабан со своими ножницами и все остальные члены бригады - кроме тех, ясное дело, которые работали на соседней опоре. Больше всего Юрию хотелось снова закрыть глаза и ещё немного полежать неподвижно, постепенно анализируя свои ощущения и разбираясь, что у него цело, а что повреждено. В конце концов, какое ему дело до того, что ещё ухитрились выкинуть эти безмозглые идиоты? Замочили Понтю Филата - вот ведь придумали прозвище! - и устроили фейерверк. Ну и черт с ними, пусть попразднуют, а я пока что побуду мертвым, доставлю ребятам радость, а заодно и отдохну... Тут что-то с глухим тяжелым стуком упало сверху в каком-нибудь полуметре от его головы. Юрий неохотно приоткрыл один глаз и посмотрел, чем запустили в вето эти неандертальцы. То, что он увидел, обожгло его, как удар горячей сковородой по лицу. Остатки полуобморочной мути разом вылетели из головы, мир мгновенно стал четким и выпуклым. Даже шумовые и световые эффекты вдруг прекратились, словно и впрямь были всего-навсего побочными продуктами полученного Юрием сотрясения мозга. Но теперь Юрий точно знал, что треск, гудение и вспышки ему не почудились, точно так же как не был галлюцинацией отвратительный запах паленого, волнами исходивший от лежавшего в метре от Юрия предмета. "Неандертальцы" швырнули в Юрия трупом Барабана. То, что осталось от человека, который минуту назад пытался отправить Юрия на тот свет, выглядело неважно. Лицо у Барабана стало неестественного синеватокоричневого оттенка, из носа, из уголков рта, из ушей и даже из глаз сочилась кровь, расписавшая кожу затейливым узором, волосы стояли дыбом и дымились, распространяя удушливую вонь. Одежда на Барабане тоже тлела. Более того, Юрию показалось, что дым тонкими струйками поднимается даже из ушей Барабана. Он поморгал глазами, но дым никуда не делся: Барабан дымился, как какой-нибудь джинн из арабской сказки. Юрий с огромным трудом поднялся на четвереньки и помотал головой. Перед глазами у него все поплыло, к горлу подкатила тошнота, но труп остался на месте. Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, Юрий снова лег на землю и перевернулся на спину. Он посмотрел наверх и поспешно зажмурился, но было поздно: увиденное навсегда отпечаталось в памяти и наверняка сразу же было подшито в особую папку, где у Юрия хранились его персональные кошмары. Те, кто не успел застегнуть карабины страховочных поясов, упали вниз, но таких было мало - от силы пара-тройка человек, считая Барабана. Остальные были там, наверху - висели на своих поясах, дымились и медленно поворачивались вокруг оси, словно озирая окрестности с высоты птичьего полета. Это была картинка из фильма ужасов, а может быть, из какой-нибудь не предназначенной для широкого показа кинохроники - один из тех кадров, которые, став достоянием общественности, вызывают массовую газетную истерию, похожую на бурю в стакане воды. Бригада монтажников сейчас здорово смахивала на группу жертв массовой казни, если только можно было вообразить себе палачей, у которых хватило бы ума тащить приговоренных на пятидесятиметровуто высоту только для того, чтобы там повесить. Юрий открыл глаза, повернул голову и снова посмотрел на Барабана. Барабан лежал в прежней позе, похожий на сломанный манекен, и по-прежнему слегка дымился, воняя горелым мясом и паленой шерстью. "А ведь этот недоумок мне жизнь спас, - подумал Юрий. - В самый последний момент, между прочим. Как нарочно, ейБогу".

Он запоздало содрогнулся, во всех подробностях представив, что было бы, если бы Петлюра сегодня не уехал с объекта, если бы не эта девчонка - "плечевая путана", если бы не драка и не мстительный Барабан со своими арматурными ножницами. "А что было бы? - подумал он. - Ничего особенного. Висел бы сейчас вместе с родным коллективом, покачивался на ветерке и дымился..." Он посмотрел вверх и отыскал глазами то место, где висел бы в данный момент, сложись ситуация чуть-чуть по-иному. На площадке было тихо, только шумел в кронах деревьев по обе стороны просеки верховой ветер - тот самый, что заставлял покачиваться и медленно вращаться висевшие на опоре и проводах тела. Провода молчали, и вид у них был самый невинный - просто отключенная от сети линия электропередач, на которой производятся ремонтно-восстановительные работы. Больше не было ни гудения тока высокого напряжения, ни голубых вспышек замыканий, ни треска, ни снопов искр, ни клубов дыма, ни диких воплей поджариваемых заживо людей. "Да, - подумал Юрий, - неудачный у ребят выдался денек". Мысль была нарочито циничная: даже при полном отсутствии симпатий к своим коллегам Юрий был потрясен такой страшной массовой гибелью и именно поэтому пытался как-то защитить свой разум от подступающего безумия - хотя бы и с помощью цинизма. Кроме того, думать о главком он был ещё не готов. А главным, по мнению Юрия Филатова, было вот что: как, черт возьми, это могло произойти? Все ещё лежа на спине, он осторожно пошевелил ногами. Правая болела, но слушалась: по всей видимости, она не была не только сломана, но даже и вывихнута. Похоже, дело ограничилось обыкновенным растяжением связок, и Юрий решил, что с этим можно жить. Кисть, к которой Барабан приложился ножницами, тоже болела и плохо слушалась, но пальцы сгибались и разгибались, так что и тут, похоже, все было в порядке или почти в порядке. Юрий решил, что дешево отделался, и подумал, что не мешало бы встать и начать что-то делать. На объекте произошло ЧП, и не просто ЧП, а вообще черт знает что, а единственный уцелевший валяется на спине, как пляжник, и считает ушибы и растяжения. И это вместо того, чтобы.., чтобы что? Бежать в поселок, вопя и размахивая руками? Так ведь торопиться некуда - все, кто мог умереть, уже умерли, и новых жертв пока что не предвидится. Снимать мертвецов с верхотуры? Во-первых, мертвецам все равно, во-вторых, в таком состоянии, попытавшись что-то делать наверху, он сам, того и гляди, присоединится к коллективу, а в-третьих, неизвестно, как посмотрят на такое самоуправство органы следствия... "Вот, - подумал Юрий. - Вот же оно! Следствие. Ток высокого напряжения не возникает сам по себе, его нужно включить, а это означает, что был некто, кто повернул рубильник, или передвинул рычаг, или что там у них полагается делать в таких случаях. Этот некто либо идиот, либо маньяк-убийца, но так или иначе его необходимо задержать. Вряд ли, конечно, он до сих пор сидит у распределительного щита, дожидаясь ареста, но чем раньше неразворотливые местные менты узнают о происшествии, тем больше будет у них шансов изловить эту сволочь". "Э, - подумал Юрий, - да ты ведь сам в это не веришь, приятель. Они не способны выловить таракана из собственной миски со щами, не говоря уже о человеке, который отважился на такое страшное дело. Но это их проблемы, а твое дело, дружок, поставить их в известность о происшествии и потихонечку подаваться восвояси - домой, к пенатам, где все, наверное, уже окончательно улеглось и забылось. Хватит с тебя таежной романтики, свежего воздуха, комаров и приключений... Хватит прятаться неизвестно от кого, и, между прочим, хватит валяться на спине под этой страшной виселицей. Не так уж сильно ты расшибся, так что нечего симулировать. Давай-ка полегонечку вставать и начинать шевелить нашей драгоценной задницей, которая в очередной раз уцелела только благодаря счастливой случайности". Он остался лежать неподвижно и даже снова прикрыл глаза, оставив лишь узенькие щелочки между веками, потому что услышал шаги. Кто-то грузно двигался поблизости, шурша жесткой колючей травой, скрипя гравием, невнятно бормоча и даже, кажется, вскрикивая. Юрий осторожно, по миллиметру, повернул голову налево и сквозь частую сетку ресниц увидел стоявшего к нему спиной бригадира Петровича. Петрович, задрав кудлатую голову с уже проклюнувшейся на покрытой спутанным жестким волосом потной макушке плешью, смотрел вверх, туда, где страшной виноградной гроздью висели мертвецы, и что-то бормотал, как умалишенный. Юрий быстро и бесшумно сел, а потом стремительно и плавно вскочил на ноги. Боли и тошнотной слабости во всем теле как не бывало. Точнее, они, конечно же, никуда не делись, но теперь Юрий привычно не обращал на них внимания, потому что перед ним была цель - был, черт подери, реальный видимый противник. Филатова охватила жестокая радость. Вот же он, мерзавец, стоит и озирает дело своих рук! То есть не своих, конечно, из вагончика напряжение не включишь, но ведь неспроста его потянуло заполнять свой вонючий табель именно сейчас! Ведь он же шестерка, стукач, причем стукач педантичный - табель заполняет по вечерам и ни за какие уговоры, ни за какие бутылки, ни за какие, так их и не так, деньги не поставит в этот самый табель "восьмерку", пока человек не отпашет рабочий день от звонка до звонка - все восемь часов, минута в минуту. Надо отдать ему должное: сам он в течение рабочего дня на землю почти не спускается, торчит на верхотуре и вкалывает лучше, чем все его обезьяны, вместе взятые. Тем более странно, что сегодня его потянуло на бумажную работу сразу после обеда - именно сегодня и именно после обеда. Значит, был в курсе, знал, чего ждать, и предусмотрительно пересидел весь этот, с позволения сказать, катаклизм в уютном вагончике. А раз так, то ему наверняка известно, кто и зачем все это устроил. А раз знает, значит, скажет - уж в этом-то Юрий не сомневался ни секунды, потому что знал, как заставить Петровича быть разговорчивым. До бригадира было метров пять, а может быть, и меньше. Юрий преодолел это расстояние в три огромных скользящих шага, положил руку на плечо Петровича и негромко сказал: - Вот это зрелище, правда? Петрович подскочил, словно шилом ткнутый, обернулся, увидел Юрия и вдруг дико завопил, загораживаясь руками. Юрий, не ожидавший такого мощного эффекта от своего внезапного появления, даже немного растерялся. Он выпустил плечо бригадира, невольно отступил на шаг и спросил: - Ну, чего орешь? Петрович отнял руки от перекошенного лица и, глядя на Юрия выпученными глазами, с неожиданной откровенностью ответил: - Так страшно же, м-мать... - А ты думал, они будут выглядеть так, будто просто заснули? - снова надвигаясь на бригадира, спросил Юрий. - Думал, тебе останется только снять над ними шапку и пустить слезу? Нет, сволочь старая, тебе все это будет сниться до самого конца твоей поганой жизни! Тут он замолчал, заметив, что бригадир пытается неумело перекрестить его трясущейся рукой. - Эй, - озадаченно сказал Юрий, - ты что, совсем спятил? Что ты делаешь, придурок? Не надейся закосить под психа, со мной этот номер не пройдет. - Господи, - забормотал Петрович, - Господи, Господи, Гос-с-с... Пить брошу, молиться стану.., курить брошу, Господи, спаси и помилуй... Уйди ты от меня, Христа ради, мертвый ведь ты, а мертвым лежать полагается... Юрия осенило. - А, - сказал он, - так ты у нас, оказывается, ещё и мистик? Зря. От меня крестным знамением не отмажешься. Живой я, Петрович. А вот ты можешь ненароком и подохнуть, если сию минуту не перестанешь валять дурака. - Живой? - недоверчиво переспросил бригадир. - Живой, - подтвердил Юрий. - Не веришь? На, потрогай. Он протянул руку, и Петрович, к его немалому удивлению, действительно с опаской прикоснулся к его рукаву. - Живой, - сказал Петрович, - слава те, Гос-с-с... А ч уж думал... - Давай, - сказал Юрий, беря его за грудки, чего бригадир, кажется, даже не заметил, - давай, сволочь, расскажи, о чем ты думал, когда все это затевал. Расскажи, а я послушаю. Ну, говори!

* * *
Виктор Павлович Алябьев плохо переносил жару, потому что к пятидесяти годам вдруг начал тучнеть. Тут не помогали ни тренажеры, ни диеты, ни даже ежедневно выкуриваемая пачка сигарет - вес рос, пока не достиг ста двух килограммов, после чего процесс прекратился так же внезапно, как и начался. По этому поводу один высокооплачиваемый специалист, занимавшийся проблемами лишнего веса, - из молодых, да ранних, судя по деньгам, которые он беззастенчиво драл со своих клиентов, - в неподражаемой снисходительной манере, свойственной испокон веков очень многим врачам, заявил Виктору Павловичу, небрежным жестом сметая в открытый ящик стола немалый гонорар: "Это, батенька, гены, а гены, как известно, пальцем не раздавишь". Виктор Павлович не слишком переживал по этому поводу. В конце концов, не так уж он был толст. Солидному деловому мужчине в его годы полагается иметь соответствующую комплекцию, тем более что под слоем наросшего жирка скрывались крепкий костяк и прекрасно развитая мускулатура, наработанная в молодые годы на борцовском ковре и сохраненная в более позднем возрасте с помощью регулярных посещений тренажерного зала. Он по-прежнему мог сколько угодно таскать на руках баб, заставляя их млеть от счастья, а при случае очень даже запросто дать комунибудь в морду, причем не для виду, а так, чтобы наглец накрылся собственными ногами, но жара, которую он когда-то так любил, теперь действовала на него угнетающе. В жару он потел, легко раздражался, страдал отеками ног и даже одышкой, что уже и вовсе не лезло ни в какие ворота. В данное время его раздражение усиливалось тем, что его фактически вынудили торчать в этой Богом забытой дыре в течение трех самых жарких летних месяцев, выполняя работу, с которой вполне мог бы справиться кто-нибудь помоложе. Дружеские отношения с руководством - это, конечно, хорошо, но только до тех пор, пока руководство не начинает использовать эти отношения в качестве рычага, а то и кнута. Разумеется, никто никого не пугал, не угрожал, не заставлял и даже особенно не настаивал - все выглядело вот именно как дружеская просьба, выполнение которой сулило в перспективе немалый куш и даже, чем черт не шутит, продвижение по служебной лестнице. "Ну, Виктор Палыч, ты же понимаешь, что такую работу я не могу доверить никому, кроме тебя... Ты у нас самый опытный, да и не в опыте дело, ты же понимаешь. Туда может поехать только человек, которому я доверяю, как родному брату, и даже не как брату, а как себе самому. Железный человек там нужен, чтобы в решительный момент не сдрейфил, не дал задний ход. А я знаю только одного такого человека, и этот человек - ты, Палыч... Ну, съезди, что тебе стоит? А в сентябре махнешь в отпуск за счет фирмы - море, бархатный сезон, девочки в бикини... Кстати, ты в курсе, что теперь модно загорать без лифчика? Вот пускай твоя половина позагорает без лифчика одна, а ты потом тоже позагораешь - и без лифчика, и без нее... А? Да, чуть не забыл. Ты знаешь, что Лагутин подал заявление? На вольные хлеба дураку захотелось, представляешь? Так что к сентябрю его кабинетик освободится, и кто его займет - зависит во многом от тебя лично..." Вот так. Девочки, кабинетики, брат, сват - это все, конечно, была ерунда, на которую Виктор Павлович Алябьев если бы и клюнул, то лишь после долгих - о, очень долгих! - раздумий и колебаний. Не в том он был возрасте, чтобы переться к черту на рога только ради обещанной возможности поглазеть на чьи-то загорелые молочные железы. Когда-то - представьте себе, было такое смешное время! - он работал потому, что ему казалось, будто его работа нужна людям и государству. Потом он работал, чтобы сделать карьеру, быть замеченным, добиться расположения начальства и вообще обрасти полезными знакомствами и связями. И только позже, годам к сорока пяти, до него как-то вдруг дошло, что, если упростить сложное уравнение жизни, останутся только деньги и ничего, кроме денег. Все остальное: семья, должность, общественное положение, связи, друзья, содержание и смысл ведущихся под коньячок внешне непринужденных, а на самом деле осторожных и продуманных, как шахматные партии, приятельских бесед - все это просто атрибуты денег или, напротив, безденежья, которые могут быть, а могут и отсутствовать, как флюгера, башенки и лепные завитушки, нимало не влияющие на прочность и функциональные особенности возводимого тобой здания. Поэтому сюда, в эту вонючую крысиную дыру, он поехал исключительно из-за денег, которые обещали быть немалыми, - разумеется, в том случае, если он организует и провернет все именно так, как нужно, без сучка и задоринки. Мысль об этих деньгах незримо присутствовала в каждом его слове и жесте с тех самых пор, как он дал согласие на эту командировку. Деньги нужно было заработать, и он не сомневался, что сделать это будет довольно затруднительно. Все это чертово, никому не нужное строительство было сущей ерундой, затеянной более всего для отвода глаз, но даже учитывая это обстоятельство, за каких-то три месяца привести хотя бы в относительный порядок десять километров проводов и опор было не так-то просто, особенно принимая во внимание контингент, с которым приходилось работать. Во всем этом стаде только несколько человек действительно чего-то стоили, да и то лишь в качестве тупой рабсилы, остальные же представляли собой просто набранную с бору по сосенке банду люмпенов, бездельников, алкашей с мелкоутоловными наклонностями, чуть ли не бомжей. Эта банда признавала единственный авторитет - грубую физическую силу, и в этом отношении личный водитель Виктора Павловича Андрей был буквально незаменим. Стоя у окна и закуривая очередную сигарету, Виктор Павлович незаметно покосился на водителя. Тот стоял у распределительного щита абсолютно неподвижно, как выключенный робот, и с безразличным ленивым любопытством скользил взглядом по рядам разноцветных лампочек, переключателей и иных прочих тумблеров, ожидая приказаний, - ни дать ни взять простенький механизм, которому какой-то неумный шутник придал отдаленное сходство с человеком. Прораб Алябьев недолюбливал своего личного водителя, чтобы не сказать - побаивался. Во-первых, это был вовсе не его водитель. Своего водителя, пронырливого весельчака и балагура Костю, ему пришлось оставить в Москве. Накануне отъезда с Костей приключилась странная история: возвращаясь из булочной, он столкнулся у себя в подъезде с каким-то незнакомцем, который, не говоря худого слова, ударил Костю кулаком в лицо и спокойно ушел, ничего не взяв и даже ни разу не обернувшись. Удар был всего один, но у Кости оказались сломаны нос и нижняя челюсть, не говоря уже о сотрясении мозга и четырех сломанных под корень зубах, так что ни о каких командировках не могло быть и речи в течение, по меньшей мере, четырех-пяти месяцев. Андрея к Виктору Павловичу приставило руководство. "Не пожалеешь", - было сказано ему в качестве рекомендации, и Алябьев был вынужден признать, что без Андрея он как без рук. Работяги прозвали Андрея Квазимодой и боялись его до дрожи в коленях, чуть ли не до обморока, особенно после того, как он провел с парой-тройкой человек короткие разъяснительные беседы. Беседы эти заканчивались вполне удовлетворительно, без переломов, вывихов и прочих увечий, ведущих к потере трудоспособности, но, глядя на лишенное выражения лицо бракованного манекена и огромные, как кувалды, безволосые кулаки своего неразлучного спутника, Виктор Павлович, сколько ни пытался, никак не мог прогнать навязчивое воспоминание об участи, которая постигла Костю. В такие моменты Алябьев всерьез задумывался о том, на кого все-таки работает Андрей. Руководство фирмы работало на себя, Виктор Павлович работал на руководство, а Андрей, по идее, должен был работать на Виктора Павловича. Он и работал, причем работал виртуозно, но вот на Алябьева или на кого-то ещё - этого Виктор Павлович не знал. Да и виртуозность его работы, если разобраться, была сплошь и рядом излишней и даже подозрительной. Взять хотя бы этот трюк с отпечатками ладоней сторожа на водочных бутылках. Умно, ничего не скажешь, но не слишком ли сложно для обыкновенного водителя, по совместительству - костолома? Виктор Павлович дорого бы отдал за то, чтобы узнать, что творится под непроницаемой уродливой маской, которая заменяла Андрею лицо. Он шевельнулся, гася сигарету в специально захваченном для этой цели спичечном коробке, и Андрей немедленно повернул к нему голову. Алябьев молча протянул руку, и водитель так же молча вынул из сумки, расчехлил и подал ему полевой бинокль с двенадцатикратным увеличением. Виктор Павлович поднес бинокль к глазам и навел его на самую дальнюю из трех опор, которые ещё не были окрашены в идиотский серебристый цвет. Эта опора его беспокоила. Маляры - это все-таки не монтажники, им совершенно ни к чему хвататься за провода. Правда, Андрей ночью ездил к опоре и сказал, что все будет в порядке, но ведь он мог и ошибиться. Все-таки он водитель, а не электрик. Или электрик тоже? По совместительству... Он повел биноклем и увидел сначала тупоносый грузовик с затянутым линялым драным тентом кузовом, а потом и работяг, которые уже все до единого забрались на опору и даже, кажется, успели приступить к работе. Это, между прочим, было самым уязвимым местом в плане: Алябьев очень сомневался, что в его отсутствие эти дармоеды закончат обеденный перерыв вовремя. Он даже оторвался от бинокля, чтобы бросить недоумевающий взгляд на часы: ему вдруг показалось, что он что-то напутал, и сейчас не второй час, а, как минимум, четвертый. Но надежно защищенные толстым граненым стеклом стрелки японских кварцевых часов показывали семнадцать минут второго. "Даже не верится, - подумал Алябьев. - Что это с ними со всеми стряслось? Водка в магазине кончилась, что ли?" Он опустил бинокль и повернулся к Андрею. - Ну что, брат, - сказал он, - пожалуй, пора. Знал бы ты, как они все мне осточертели. - Ну так ведь уже все, - сказал Андрей, поправляя на руках хлопчатобумажные перчатки. - Кончилась ваша каторга, Виктор Палыч. - Одна кончилась, другая начинается, - проворчал Алябьев. - Ну так, - с некоторым подобием улыбки сказал Андрей, - се ля ви. - Вот-вот, - буркнул прораб. - Такова се ля ви, и с каждым днем она селявее... Ну, давай, что ли. Я думаю, минуты хватит. - Пусть будет полторы, - предложил Андрей. - Для верности. - Да хоть две, - раздражаясь, проворчал Алябьев, Ему было жарко и неуютно в этом набитом проводами и переключателями кирпичном сарае. Вдруг нестерпимо захотелось в Москву, принять прохладный душ, переодеться в чистое и не спеша пройтись по Садовому и чтобы навстречу непременно попадались улыбчивые длинноногие студенточки, одетые по-летнему легко и фривольно... Скоро, утешил он себя. Уже совсем скоро. Еще один рывок, какая-нибудь неделя тягомотины, допросов, писанины и рассовывания взяток, и вся эта бодяга раз и навсегда закончится. - Давай, милый, давай, - нетерпеливо сказал он Андрею, и Андрей "дал". Тугой рубильник громко щелкнул, клацнули, замкнувшись, контакты, и подстанция вдруг ожила, наполнившись низким вибрирующим гулом. Алябьеву показалось, что в воздухе сразу запахло озоном, но это, скорее всего, была лишь иллюзия. Зато то, что творилось на склоне сопки, там, где стояла дальняя из трех ржавых опор, иллюзией не было. Там раз за разом вспыхивали бледные молнии высоковольтных разрядов, вспухали и таяли белые клубочки дыма и летели во все стороны заметные даже на таком расстоянии снопы оранжевых искр. Опора сверкала огоньками, как новогодняя елка, но даже на таком удалении это сверкание вызывало вовсе не праздничный подъем, а желание куда-то бежать, звонить, спасать и спасаться самому. Разумеется, Виктор Павлович никуда не побежал. Вместо этого он вынул из кармана трубку сотового телефона, с трудом оторвал взгляд от опоры, где, скорее всего, уже не осталось ничего живого, и принялся колдовать над жидкокристаллическим дисплеем, пытаясь дозвониться до Москвы. Бинокль стоял на краю замусоренного стола, похожий на диковинную спаренную фляжку, в воздухе слоями плавал табачный дым. Растянувшийся на полу сторож напоминал бы мертвеца, если бы храпел немного потише. Похожий на оживший манекен Андрей стоял у распределительного щита, держа руку на рубильнике, и бесстрастно наблюдал за бегом секундной стрелки по циферблату часов. Плотный басовитый гул трансформаторов забивал уши, словно они летели через океан на реактивном самолете, и сквозь этот ровный гул едва пробивались слабые гудки и электронные трели соединений, доносившиеся из прижатой к уху Виктора Павловича трубки. Наконец там что-то затрещало, как сминаемый целлофан, и искаженный расстоянием голос бросил отрывистое "да". - Алябьев беспокоит, - коротко представился Виктор Павлович. - Звоню, как договорились. Объект готов к сдаче. - Он немного послушал, машинально кивая, и со сдерживаемым раздражением сказал: - Да, да, я же говорю, все готово. Кто, я? Я в порядке. И вовсе я не ору. Слышимость плохая, вот и все. В это время Андрей потянул на себя рукоятку рубильника. Раздался знакомый клацающий звук, и электрическое гудение, от которого волосы на голове Алябьева, казалось, вставали дыбом, разом смолкло. Голос в трубке сразу же сделался четче. Виктор Павлович бросил на Андрея полный искренней признательности взгляд, принял более свободную позу, привалившись широким задом к краю стола, и переложил трубку в другую руку. - Да, - сказал он, - все, как договорились. Ну, так ясное же дело! Сколько? А вот за это спасибо! Нет правда, спасибо. Буду должен, да. Ага... Что? - Он вдруг подобрался и снова переложил трубку в другую Руку, словно та вдруг начала жечь ему ладонь. Его взгляд против воли метнулся в сторону Андрея, скользнул по его бесстрастному лицу и начал бесцельно блуждать по стенам. - Зачем это? Не понимаю... - Он замолчал, вслушиваясь в то, что говорил голос из миниатюрного черного наушника. Брови его при этом непрерывно шевелились, сползаясь к переносице, пока не слились в одну ломаную линию, выражавшую крайнюю степень неудовольствия и даже тревоги. - Ну да, да, конечно, не мое, - сказал он, беря тоном ниже. - Как это у работяг говорится: "Я начальник - ты дурак, ты начальник - я дурак..." А только... Ну да, конечно. Виноват. Сморозил. Даю. Он протянул трубку Андрею и, пожав плечами, удивленно сказал: - Тебя. Водитель взял трубку, которая почти целиком утонула в его лопатообразной ладони, и приложил её к раздавленному в какой-то давней потасовке уху. Виктору Павловичу, в свое время не раз выходившему на борцовский ковер, уже приходилось видеть такие уши. У многих старых борцов были такие, а ещё у боксеров и вообще у тех людей, которым в жизни приходилось часто получать по морде и давать сдачи. - Слушаю, - сказал Андрей. Виктор Павлович с безразличным видом отвернулся к окну, но не утерпел - снова обернулся и стал наблюдать за тем, как Андрей слушает, борясь с растущей где-то в глубине души тревогой. Что это ещё за фокусы? Что у них за дела, о которых ему, прорабу Алябьеву, ключевой фигуре всей операции, не полагается знать? И не ошибался ли он все это время, полагая себя ключевой фигурой? Впрочем, пытаться прочесть что бы то ни было по лицу Андрея было абсолютно безнадежной затеей - оно оставалось неподвижным и непроницаемым, как кирпичная стена. После "слушаю" он сказал только "да" в самом конце разговора, после чего сложил трубку, убрал антенну и вернул телефон Виктору Павловичу. - Ну, - сказал Виктор Павлович, стараясь говорить легко и безразлично и понимая, что толку все равно не будет никакого - хоть смейся, хоть кричи, хоть бейся головой о стену: не скажет ничего проклятый костолом, нипочем не скажет, - как поговорили? - Нормально, - как и ожидал Алябьев, ответил водитель. - Без базара. - Ловко у вас получилось, - подавив вздох разочарования, сказал Виктор Павлович. - С одной стороны, поговорили, побазарили то есть, а с другой, оказывается, обошлось без базара. Что он хоть сказал-то? Задав этот далеко не праздный, но от этого не менее неуместный вопрос, он слегка поджался, почти уверенный, что вот сейчас Андрей вслед за всемогущим руководством резанет ему прямо в глаза: не твое, мол, дело, и не суй свой нос, куда не ведено, - но водитель, вопреки его ожиданиям, не стал хамить, а только слегка виновато развел руками и с неловкой интонацией ответил: - Так ведь что он скажет? Сами понимаете, Палыч: начальство - оно и есть начальство. Вечно у них все не как у людей, по семь пятниц на неделе, а то и по восемь. Сами не знают, чего хотят, а мы тут отдувайся. Говоря, он подошел к столу, взял с него бинокль и, продолжая смущенно улыбаться, словно и впрямь чувствовал себя виноватым перед своим временным начальником, убрал дорогостоящую импортную оптику в сумку. Видя это смущение, Виктор Павлович решил ещё немного надавить: смущение смущением, но все эти секреты ему активно не нравились. И потом, несмотря на смущение и звучавшие в голосе извиняющиеся нотки, этот мордоворот ухитрился-таки ничего ему не сказать, то есть, иными словами, послал подальше так же откровенно, как если бы просто обложил Виктора Павловича матом. - Ну а все-таки? - продолжал настаивать прораб. - Ты извини, что я так пристаю, но ведь интересно же! Что это у вас с ним за дела такие, про которые мне ничего не известно? - Да нет у нас никаких особенных дел, - рассеянно откликнулся Андрей. Он копался обеими руками в поставленной на стол сумке - что-то перекладывал там, утрамбовывал или, наоборот, пытался достать и никак не мог, - и разговаривал, не поднимая головы. - И секретов никаких нету. Что сказал, что сказал... Ну, поздравил с успешным завершением этого гнилого дела. - Да, и ещё просил передать вам одну вещь. Сказал, что вы поймете, о чем речь. - Ну? - подавшись вперед от нетерпения, поторопил его Алябьев. - Он велел сказать, - заговорил Андрей, медленно выпрямляясь и вынимая руки из сумки, - что с этой минуты я начальник, а вы, - ну, сами понимаете. Виктор Павлович действительно все понял. Оставалось только сожалеть о том, что понимание пришло к нему так поздно. Хотя и не дурак, стреляный, казалось бы, воробей - мог, ах, мог бы сообразить! Ведь все с самого начала лежало на поверхности, всего-то и оставалось, что сложить два и два да сделать выводы из результатов этой сложной математической операции. А вот поди ж ты, не сумел! Повелся, купился, как пацан, на гнилые базары про дружбу и доверие, про штабеля денежных пачек, про швейцарский банк и пляжи с грудастыми телками! А теперь что же.., теперь только и осталось, что молиться Господу Богу, да только не станет Господь слушать, что там лопочет перетрусивший прораб, только что, считай, собственноручно отправивший к нему на побывку почти три десятка душ. Занят, небось, Господь, гостей встречает, в бороде чешет: решает, что с ними делать, куда определить. С одной стороны, ну подонки же, самое место им в пекле, прямо посередке, где пожарче. А с другой, как ни крути, смерть они приняли мученическую, а за это, говорят, все грехи с человека долой. Вот и чешется Вседержитель, голову ломает. Ну, с ним-то, с Алябьевым, у него проблем не будет - вилы в бок и на сковородку без лишних разговоров. Без базара, в натуре... "Вот будет хохма, - подумал Виктор Павлович, глядя в ствол пистолета, который Андрей вынул из сумки и теперь держал перед собой, направив его в лоб собеседнику, - если весь этот лепет про загробную жизнь на самом деле правда. Ведь они, наверное, меня там поджидают - все двадцать пять человек. И все, что характерно, ждут не дождутся, чтобы сказать мне пару ласковых..." - Постой, - сказал он, - погоди, Андрюха. Ну что ты торопишься, как голый трахаться? Давай потолкуем. Можно же договориться! - Извините, Виктор Палыч, - со своей всегдашней вежливостью перебил его водитель. - Толковать с вами действительно одно удовольствие, но я и в самом деле тороплюсь. Мне сегодня ещё многое надо успеть. Зато вы теперь свободны. Отдыхайте, Виктор Палыч. - Да погоди! - все ещё не в силах поверить, что для него действительно все кончено, воскликнул Алябьев. Он хотел сказать ещё что-то, посулить, попросить, может быть, даже опуститься на колени перед этим подонком с перебитым носом, но Андрей не дал ему на это времени. Его голова медленно качнулась из стороны в сторону в отрицательном жесте, и сразу же звонко бахнул выстрел. Пуля ударила Алябьева в лицо - прямиком в то место, где его густые прокуренные усы были разделены надвое аккуратным пробором. Раздробив верхнюю челюсть, она легко прошила мягкое небо, с завидной точностью разнесла вдребезги позвонок, на выходе разорвала в клочья мозжечок и, растратив по дороге почти всю убойную силу, с жалобным звоном разбила оконное стекло. Грузное тело прораба ударилось о подоконник и тяжело сползло на пол под разбитым окном. Уцелевшие стекла были густо забрызганы красным, кровь струилась из приоткрытого рта Алябьева густым неторопливым потоком, в котором неприятно белели какие-то комки. Невидящие глаза прораба смотрели на убийцу без всякого выражения - не было в них ни немого укора, ни страха, ни боли, ни обещания отомстить - ничего, кроме тусклой стеклянной пустоты, словно и не глаза это были, а пара тусклых алюминиевых пуговиц. Андрей подошел к трупу, поискал под подбородком пульс, которого там, разумеется, не было, удовлетворенно кивнул и присел над сладко похрапывающим Митяем. Он взял пистолет за ствол обтянутыми хлопчатобумажной перчаткой пальцами, вложил его в руку сторожа и с силой сомкнул безвольно обмякшую кисть вокруг теплой рубчатой рукоятки. После этого он небрежно швырнул пистолет на стол рядом с водочными бутылками, в последний раз огляделся, убеждаясь в том, что все выглядит вполне логично, забросил на плечо ремень сумки и торопливо вышел из аппаратной - у него действительно было очень много незавершенных дел.

Глава 3

- Слава тебе, Господи, - в двухсотый, наверное, раз повторил Степан Петрович и криво перекрестился левой рукой. Юрий никак не мог решить, смеяться ему или злиться по поводу вдруг прорезавшейся в звероподобном бородатом бригадире набожности. - Иже.., как это... - Иже херувимы, - подсказал Юрий, вспомнив любимую кинокомедию. Бригадир подозрительно покосился на него, мотнул мохнатым булыжником головы и с силой взъерошил бороду растопыренной темной пятерней. - Да какая, хрен, разница, - легко переходя от неумелого славословия к более привычному богохульству, проворчал он, - херувимы, серафимы... Главное, уберег Господь, хрен ему в глотку - и тебя уберег, и меня, грешного, через тебя опять же. Юрий промолчал. Спорить со Степаном Петровичем было трудно. Если он говорил правду по поводу причин, заставивших его заняться табелем вместо того, чтобы первым, как обычно, подняться на опору, то жив он остался именно благодаря той красивой оплеухе, которую ему залепил Юрий и с которой началась недавняя свалка. А значит. Бог, дьявол, судьба или просто слепой случай, небывалая комбинация мелких совпадений и вероятностей - да неважно, кто или что! - действительно уберег их обоих от неминуемой гибели. Юрий не спорил ещё и потому, что спорить ему не хотелось. Они со всей возможной скоростью шли по просеке под сверкающими на солнце новенькими проводами, держась проложенной "шестьдесят шестым" колеи и изнемогая от жары и непрерывных атак гнуса. Юрий держался из последних сил, да и то лишь потому, что было неловко показывать свою слабость перед" спутником, который был на два десятка лет старше и уже стоял на пороге настоящей старости. Держаться было тяжело: растянутая нога болела все сильнее, голова кружилась, ныла ушибленная Барабаном кисть, и при каждом шаге взрывался острой болью левый бок. Похоже было на то, что Юрий все-таки расшибся гораздо основательнее, чем ему показалось вначале. "А чего же ты хотел, - насмешливо сказал он себе, - что же ты думал? Помнится, давным-давно в "Комсомолке", кажется, была заметка про бывшего десантника, который навернулся с девятого этажа и отделался легким растяжением связок. Так ведь девятый этаж, милый ты мой, Понтя ты мой Филат, это от силы тридцать метров. А тридцать метров - это на целых двадцать метров меньше, чем пятьдесят. А ускорение между тем нарастает прямо пропорционально высоте, с которой приходится падать. Если бы не так шумело в голове, можно было бы легко рассчитать, с какой силой я воткнулся в родную планету. А приложился я очень даже прилично. И это ясно без всяких вычислений..." Он остановился и сел прямо там, где стоял. Сил не осталось совсем, и идея добраться до опоры, которую красили маляры, теперь казалась ему не стоящей выеденного яйца и такой же безумной, как попытка добраться пешком до Луны. Продолжавший сыпать молитвами вперемежку с отборными ругательствами Петрович по инерции проскочил вперед метра на три, тоже остановился и повернул к Юрию потную, перекошенную от переживаний волосатую физиономию, на которой медленно проступило удивленное выражение. В ответ на его невысказанный вопрос Юрий сообщил ему свои соображения относительно целесообразности предпринятого ими путешествия, обессилел от этого ещё больше и тихонько лег на спину. - Ты Иди, Петрович, - сказал он. - Я тут полежу минуток десять-пятнадцать и догоню. А может, и не догоню, - добавил он после короткого раздумья. - Ага, - в тон ему проворчал Петрович. - Может, догоню, а может, и подохну потихоньку. Так, что ли? - Н-ну, примерно так, - неуверенно откликнулся Юрий, глядя в перечеркнутое блестящими нитками проводов голубое небо. За эти три месяца провода опостылели ему невообразимо, а после сегодняшнего, с позволения сказать, инцидента смотреть на них и вовсе было выше человеческих сил. Юрия затошнило, и он тяжело, с усилием повернулся на правый бок, чтобы не захлебнуться, если съеденная за обедом пшенка решит все-таки подышать свежим воздухом. Он увидел прямо перед своим лицом рыжий кирзовый говнодав сорок седьмого размера и понял, что Петрович никуда не ушел, а сидит над ним на корточках. - Переломы есть? - озабоченно спросил Петрович. - Да хрен его знает, - лениво ворочая языком, ответил Юрий. - Кажется, нету. Просто шмякнулся, как.., как жаба. Голова кружится, а так - ничего, жить можно. - Полета метров, - озабоченно пробормотал Петрович себе в бороду. - Шмякнулся он... От тебя, ежели по уму, мешок с костями должен был остаться, а у тебя, видишь ты, голова кружится. - А у меня все не как у людей, - пожаловался Юрий. - Причем всю жизнь. - Это ты мне не рассказывай, - стаскивая с его правой ноги сапог, проворчал Петрович, - Мы тут все такие.., были. Было бы у тебя все как у людей, сидел бы ты сейчас в Москве, а не валялся бы тут, как беглый зека. Эх, - закряхтел он, размотав портянку и стащив с распухшей ступни носок, - нога-то у тебя, брат!.. Никуда ты с такой ногой не дойдешь, это факт. И на горбу мне тебя не дотащить. Чего же делать-то? Продолжая вздыхать, кряхтеть, поминать Господа Бога и беззлобно материться, он разодрал портянку на длинные лоскуты и принялся туго бинтовать ими распухшую лодыжку Юрия. Это получалось у него неожиданно ловко. Руки у Петровича были сильные, ухватистые, и действовал он ими аккуратно, хотя и без лишней деликатности, словно управлялся не с человеческой ногой, а с лошадиной или вовсе с поврежденной ножкой какого-нибудь табурета. Это было довольно болезненно, и Юрий в течение нескольких секунд предавался буржуазной роскоши: лежал на боку, тихонечко постанывал сквозь стиснутые зубы и жалел себя. Потом он решил, что нежиться, пожалуй, хватит, сосредоточился и сел, упираясь руками в песок у себя за спиной. Только теперь он заметил, что из кармана засаленной брезентовой робы, болтавшейся на костлявых плечах Петровича, предательски поблескивая, выглядывает бутылочное горлышко. - Ага, - сказал он, - лекарство! Ты, значит, эвакуировался без паники, а? Отступление должно быть упорядоченным и планомерным, так? Орел, Петрович, орел! Может, поделишься с инвалидом? - Так это... - смутился бригадир. - Ты же вроде того.., не пьешь. - Ты хочешь сказать, что на водку я не скидывался? - уточнил Юрий и полез в карман за деньгами. - Ну извини... - Дурак ты, Понтя, - во второй раз за сегодняшний день сказал бригадир. - Дурак дураком, хоть махаться и навострился. На кой хрен мне твои деньги? Вон она, водяра, в вагончике - пей хоть до упаду... - Он скрипнул зубами. - За упокой... Я ведь что говорю? Не видел я, чтобы ты пил, не приходилось мне как-то такого видеть. Да и сотрясение у тебя. Как бы не развезло. А так - пей, мне этого дерьма не жалко. Он сорвал с горлышка колпачок желтыми лошадиными зубами и протянул бутылку Юрию. Юрий сделал несколько хороших глотков, обтер горлышко ладонью и вернул бутылку бригадиру. Водка была теплой и отвратительной, но от неё по всему телу быстро разбежалось приятное тепло, и Юрий почувствовал, что тошная муть, в которой тонул мозг, отступает и рассеивается. - Ото, - с уважением сказал Петрович, разглядывая бутылку, в которой осталось едва ли больше половины содержимого. - А ты, я вижу, не только морды бить умеешь. А мы-то думали, что ты из этих.., из трезвенников-язвенников, в Бога их, в душу и в мать. - В Афгане мы пили спирт, - зачем-то сообщил Юрий. - Горячий. Котелками. - А, - равнодушно сказал Петрович, - вон оно что. Афган, значит. То-то же я гляжу... Ну, десантура, чего делать-то будем? Юрий подвигал ступней, поморщился и стал натягивать сапог. Петрович, не сводя с него внимательных глаз, задрал к небу свою разлохмаченную бородищу, вылил в себя остаток водки - именно вылил, как в раковину умывальника, - крякнул, утерся рукавом и не глядя швырнул бутылку через плечо в лес. - А что делать? - вставая, сказал Юрий. - Дальше пойдем. До маляров не больше километра, а там машина, да и до поселка оттуда рукой подать. Они двинулись дальше, увязая в песке и яростно отбиваясь от мошкары. Петрович вынул сигареты и протянул пачку Юрию. Тот отрицательно качнул головой - курить ему сейчас хотелось меньше всего. Петрович нерешительно повертел пачку в руках, вынул из неё сигарету, подумал, скривился и убрал курево обратно в карман. - А ты ничего мужик, По.., то есть Юрик, - сказал он после долгой паузы. Юрий неопределенно пожал плечами. - Нет, серьезно. Ты, может, решишь: подлизывается, мол, старая падла, чует, что рыльце в пушку... Я тебе на это так отвечу: на хрен ты мне нужен, чтобы к тебе подлизываться? Я ведь тогда, в обед, мог не в воздух шмальнуть, а в тебя. Барабан, между прочим, так и собирался сделать, да я не дал. - Ну и что? - спросил Юрий - спросил просто так, чтобы не молчать. - А то, что хороший ты мужик, - заявил бригадир. - А таким здесь делать нечего. Вот и вышло у тебя вроде как несовпадение. - Да уж, - сказал Юрий. - Несовпадение вышло, это факт. Ты это к чему, Петрович? Учти, целоваться я с тобой все равно не стану. - Да нужен ты мне! У меня тут мыслишка одна появилась. Про ребят-то, про покойных, я, считай, все знаю, а вот ты - дело другое. Темненький ты, непрозрачный. Да ты не косись, не косись! Я что хочу спросить: семья-то есть у тебя? Ну, жена, детишки? - Да нет, - ответил Юрий. - Не получилось как-то, не срослось. - Ага, - сказал Петрович таким тоном, словно Юрий только что подтвердил какую-то его теорию. - А родители? - Умерли, - коротко ответил Юрий. Этот допрос уже начал ему надоедать. - О! - сказал Петрович и даже задрал к небу корявый указательный палец. - Вот видишь! Так я и знал! - Что? - устало спросил Юрий. - Что ты там такое знал? - А то, - торжествующе объявил Петрович. - Чуял я, что... А ну стой! Юрий послушно остановился, даже не успев сообразить, в чем, собственно, дело. Они стояли почти на вершине сопки. Впереди, на самом верху, стояла опора, до которой оставалось каких-нибудь двадцать-тридцать метров. Опора сверху донизу сверкала свежей алюминиевой краской, а ещё дальше из-за вершины сопки высовывался самый кончик следующей опоры - той самой, которую сегодня должны были покрасить. Негромко шумел верховой ветер, разгоняя гнус и шевеля верхушки кедров. Кроме этого привычного шума, вокруг не раздавалось ни единого звука, и Юрий никак не мог взять в толк, что насторожило Петровича. Он уже открыл рот, чтобы спросить, какого черта они торчат на солнцепеке, как два идиота, но тут до него дошло: вокруг было слишком тихо. Если, бы маляры работали, с этого места уже можно было бы услышать гудение компрессора, голоса - по крайней мере, крики, которыми обмениваются старающиеся перекрыть шипение пульверизаторов работяги, - и прочие шумы, сопутствующие производственному процессу. Но тайга молчала, и теперь, когда до Юрия дошел скрытый смысл этого молчания, ему стало не по себе. Он подобрался, как в разведке, когда линия окопов оставалась позади, и посмотрел на Петровича. Бригадир был хмур и выглядел озабоченным. - Не то что-то, - сказал он. - Слишком тихо. - Странно, - поддержал его Юрий. - Линия-то в порядке, оставалось только проверить в последний раз... - Это ты про что? - спросил Петрович. - Это я про изоляторы, - ответил Юрий. - Изоляторы новые, исправные. Маляры по опоре лазят, проводов не касаются. Даже если бы кто-то случайно.., ну, один, два.., но не все же! - Да, - сказал Петрович, снова запуская пятерню в бороду. - Твоя правда, парень. Кабы они были живы, тут бы такой гвалт стоял, что в поселке было бы слышно. Шутка ли - сидеть на опоре и вдруг услышать, как провода гудят! - Угу, - сказал Юрий. - Загудели, заиграли провода, мы такого не видали никогда... Идем? - Не хочу я туда идти, - честно признался Петрович, глядя мимо Юрия на верхушку опоры. - Знаю, что придется, а не хочу. Вот хоть ты режь меня! - Ну, резать я тебя, положим, не стану, - сказал Юрий. - Я и без тебя сегодня на трупы насмотрелся на полжизни вперед. Если хочешь, оставайся здесь. Я схожу, все узнаю и пригоню машину. - Во, блин, дает, - восхитился Петрович. - Полчаса назад помирать собирался, а теперь в герои рвется, да так, что впятером не удержишь. Нет уж, браток. Вместе пойдем, раз уж так вышло. Эх, жалко, лекарства я мало захватил! - Да, - сказал Юрий, - это жалко. Выпили бы сейчас, рукавом занюхали и - в кустики, спать. И все проблемы побоку. Милое дело! - Ладно, ладно, - проворчал бригадир. - Понес... Аида, что ли. Они взобрались на вершину сопки и остановились. Юрий сразу же присел на шершавый бетонный фундамент опоры, слегка припорошенный мелким желтым песком. Отсюда открывался отличный вид на подернутые голубоватым знойным маревом окрестности, а интересовавшая их опора и вовсе была видна как на ладони.. У её подножия стоял знакомый тентованный грузовик, а внизу, в распадке, виднелась обнесенная проволочным забором мешанина проводов, изоляторов, порталов и конических разрядников. Это была территория подстанции, у въезда на которую Юрий разглядел какой-то автомобиль знакомого темно-синего цвета. На солнце ярко блестели хромированные дуги и подножки. Во всей округе был только один такой автомобиль, и Юрий понял, что смотрит на машину прораба. - Гляди-ка, - подтвердил его догадку стоявший рядом Петрович, - а Петлюра уже там. Пронюхал, черт усатый. Вот кому сейчас не позавидуешь! Это ж такое ЧП, что за него очень даже свободно можно на отсидку пойти. Юрий вздохнул. Проблемы прораба Алябьева его волновали мало. Гораздо сильнее его беспокоило то обстоятельство, что он, оказывается, никак не мог заставить себя как следует приглядеться к опоре, рядом с которой стоял тентованный "газон". Нехорошая ватная тишина, казалось, волнами наплывала именно оттуда, от опоры, и Юрий поймал себя на том, что помимо собственной воли принюхивается - не пахнет ли паленым? Он заставил себя сфокусировать взгляд на решетчатой стальной вышке и без особого труда разглядел свисавшие с неё темные продолговатые мешки, на таком расстоянии не имевшие ни малейшего сходства с тем, чем они являлись на самом деле. Он вытер рукавом потный лоб и посмотрел на Петровича. Петрович мрачно копался в бороде, исподлобья глядя на него. - Ну что, Петрович, - сказал ему Юрий, - похоже, кончилась наша командировка. Как же это они, а? Петрович засопел и снова полез за сигаретами. - Страх-то какой, - сказал он наконец. - Страх-то какой, Господи! Спички ломались в его трясущихся руках, но он упрямо чиркал ими о засаленный разлохмаченный коробок до тех пор, пока не закурил наконец свою "приму". - Нечисто тут что-то, - сказал он сквозь рваное облако синего табачного дыма. - Не бывает так, чтобы все сразу... Тем более маляры. Юрий, кряхтя, поднялся с нагретого солнцем бетона и, не оглядываясь на бригадира, сильно хромая, стал спускаться по просеке вниз, коверкая подошвами сапог проложенную "шестьдесят шестым" колею. Опора вырастала прямо на глазах, с каждым шагом становясь все яснее и четче, прорисовываясь до мельчайших подробностей, видеть которые Юрию совершенно не хотелось. Он шел, чувствуя, как мало-помалу проходит анестезирующее действие алкоголя, и думал о том, как быть дальше. В его судьбе наступил очередной перелом, это было ясно, но вот куда заведет его круто изменившая свое направление линия жизни, Юрий сказать не мог. Добравшись до опоры, они немного постояли, задрав головы. Спасать и здесь было некого, и Петрович очень удивился, когда его спутник вдруг полез наверх. - Ошалел, что ли? - спросил он. - Куда тебя несет, блаженный? - Посмотреть, - коротко ответил Юрий, на секунду повернув к нему сосредоточенное потемневшее лицо, и стал карабкаться выше, стараясь по возможности держаться подальше от болтавшихся на монтажных поясах тел. Он добрался до самых проводов, немного посидел там, вертя головой во все стороны, и стал медленно, неловко спускаться вниз. Двигался он с заметными усилиями, и Петрович с огромным беспокойством наблюдал за этим спуском, только теперь сообразив, что чертов Понтя Филат даже не подумал надеть пояс, как будто в запасе у него было девять жизней. Юрий неловко спрыгнул на песок, качнулся, морщась от боли, и поспешно сел прямо на землю, привалившись взмокшей спиной к серому кубу фундамента. - Ну, что? - спросил бригадир. - Да, - тяжело дыша, ответил Юрий, - так оно и есть. Какая-то сволочь закоротила провода на опору. Так что, Петрович, никакой это не несчастный случай и никакая не авария, а самое обыкновенное убийство. То есть что я говорю - обыкновенное? Никакому киллеру такое и в страшном сне не приснится. Это почище взрыва в подземном переходе. И главное, чеченцев к этому делу никак не пришьешь! - Это точно, - мрачно согласился Петрович, избегая смотреть наверх. - Бедные менты. Без чеченцев им в этом деле разобраться будет трудновато. Слушай, а ты уверен? - В чем? В том, что это не чеченцы? На все сто. Что им здесь делать? - Да при чем тут... Ты уверен, что провода закоротили? Юрий криво усмехнулся, закуривая сигарету. - Поднимись и посмотри сам, - предложил он. - Чтобы это заметить, высшего инженерного образования не требуется. Просто взяли кусок кабеля и зацепили одним концом за провод, а другим за опору. Кабель почти расплавился, но понять, что к чему, несложно. Сам он туда попасть просто не мог. Петрович вдруг страшно заторопился. - Давай, - сказал он, нервно переступая огромными сапожищами, - поднимайся. Надо Петлюре сказать, пока он не уехал. - Не суетись, - охладил его пыл Юрий, вставая тем не менее с земли. - Через десять минут тут будут все менты, сколько их есть в этой тараканьей дыре. - Так я про это и говорю, - откликнулся Петрович, целеустремленно шагая к машине. - Им ведь все равно, кого под замок сажать. Главное, чтобы в сводке было написано: подозреваемые, мол, задержаны. А потом и оглянуться не успеешь, как срок навесят. Знаю я эти дела, пробовал. Он торопливо открыл дверцу и вскарабкался на место водителя. Юрий, кряхтя от боли в боку, уселся рядом. - Петрович, - сказал он, - а правда, что ты свою жену убил? Петрович повернулся к нему и с полминуты смотрел Юрию прямо в глаза тяжелым, как свинец, взглядом. Потом протяжно вздохнул, отвернулся и нащупал на приборном щитке ключ зажигания. - Не правда, - сказал он, запуская двигатель. - Правда, что отсидел, а убивать не убивал. Пальцем я её, лярву, не тронул. До сих пор не знаю, кто это сделал. Потому и не хочу, чтобы менты меня возле этой опоры застукали. - Он опять длинно, тоскливо вздохнул. - В бега, что ли, податься? Юрий не ответил. Перекрутившись на сиденье винтом, он полез за спинку и выволок оттуда длинный сверток из мешковины. "Газон", подвывая движком, катился по просеке, периодически пробуксовывая в песке и подпрыгивая на кочках. Юрий размотал мешковину, протер ложу карабина рукавом и вынул обойму. Увидев, что в ней осталось всего два патрона, он недовольно поморщился. - С кем это ты воевать собрался? - неодобрительно поинтересовался бригадир, сосредоточенно вертя баранку. - Мало тебе покойников? - Мало, - ответил Юрий, загоняя обойму на место и передергивая затвор. - Только не мне, а тому парню, который все это устроил. Вряд ли он рассчитывал, что мы с тобой уцелеем. Ошибочка у него вышла, а умные люди потому и называются умными, что признают свои ошибки - сначала признают, а потом, сам понимаешь, исправляют. Петрович, который явно ещё не успел додуматься до такой элементарной вещи, поспешно втянул голову в плечи и даже пригнулся к самой баранке, словно по ним уже открыли массированный огонь из стрелкового оружия. Это было бы смешно, если бы Юрий сам не ощущал себя так, будто на лбу у него нарисована мишень. - Ты стрелять-то умеешь? - спросил Петрович, но тут же спохватился. - А, ну да, конечно... Жалко, что патронов мало. - А больше нет? - Есть. У Петлюры в сейфе. - Значит, нету... Ну ладно. Обойдемся как-нибудь. Да и не придется, наверное, стрелять. Это я так, из интереса спросил. Петрович неопределенно хрюкнул и затормозил возле вплотную стоявшего у ворот подстанции джипа. Даже не выходя из машины, они увидели, что салон джипа пуст. - Долго они разбираются, - сказал Петрович, выбираясь из кабины. - Сторожу не позавидуешь. Петлюра с него, наверное, с живого шкуру спускает. - Если так, то он хороший хирург, - заметил Юрий. - Аккуратно работает. Заметь: ни крика, ни шума... А? - Твою мать, - медленно сказал Петрович. - А ведь верно. Чего они там притихли-то? Стекла же должны дрожать от Петлюриного рева... - Стекла? - странным тоном переспросил Юрий. - Погляди-ка. Он вытянул руку, указывая направление, но Петрович уже и сам увидел то, что хотел показать ему его новый компаньон. Он смотрел на окно аппаратной. Одно стекло в нем было выбито, осколки блестели в траве, как драгоценные камни, а уцелевшие стекла были густо перепачканы чем-то красным.

* * *
Мент был худой, весь какой-то заморенный и словно пылью припорошенный. Тяжелая челюсть у него отливала темной синевой из-за проступившей щетины, впалые щеки казались кое-как отштампованными из скверной сероватой пластмассы, белки глаз розовели не то от недосыпания, не то просто с перепоя, а редкие волосы плотно прилегали к длинному черепу слипшимися беспорядочными прядями. Пахло от мента дешевым одеколоном, но под этим мощным ароматом, от которого, наверное, в ужасе шарахались местные комары, легко угадывался предательский запашок застарелого пота и ещё чего-то неприятного - какой-то затхлой сырости, печной гари и чуть ли не мышиного помета. Было совершенно ясно, что мент живет в старом деревянном доме с печным отоплением и без удобств и, вполне возможно, до сих пор не женат, а может быть, наоборот, разведен - воротник форменной рубашки у него был засален, верхняя пуговица кителя держалась на соплях, готовясь вот-вот отскочить напрочь, а капитанские звездочки на погонах сидели вкривь и вкось. - Что смотришь? - неприветливо спросил мент, на секунду переставая рыться в ящике стола. - Нравлюсь? Да, видок у меня, наверное, ещё тот. Не успел, понимаешь, домой заскочить, все утро в болоте ковырялся... - В каком ещё болоте? - довольно равнодушно спросил Юрий. Убогая обстановка кабинета навевала на него чугунную тоску, а отлежанный на нарах ушибленный бок ныл, как больной зуб. - Да в Федоскиной топи, - неохотно буркнул капитан, - в каком же еще. Ребятишки по грибы ходили, нашли пиджак с документами, весь в кровище... - Он помолчал, роясь в столе и явно прикидывая, стоит ли продолжать. Юрий его не торопил, хотя известие его заинтересовало. - С документами, - повторил капитан. - Документы на имя... А, чего там! В общем, отыскался ваш водитель. Как бишь вы его звали? Да, Квазимода. Федякин Андрей Григорьевич, тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения, прописан в Москве, холост, не судим. Смешно, да? Федякин в Федоскиной топи утоп. - Очень смешно, - сказал Юрий. - Прямо обхохочешься. - Да, - не стал спорить капитан, - смешного маловато. - Он вынул из ящика и бросил на стол паспорт Юрия, его бумажник и пачку сигарет. Юрий удивленно приподнял брови, но мент не стал возвращать ему его конфискованное имущество, а как бы невзначай положил сверху широкие ладони с короткими толстыми пальцами и принялся барабанить этими пальцами по обложке паспорта. - Странная петрушка получается, - продолжал он, глядя куда-то мимо Юрия своими неопределенного цвета глазами. - Завьялов.., ну, сторож с подстанции, который вашего прораба подстрелил и рубильник включил... Непохоже это на него, понимаешь? Тихий ведь был мужик, мухи не обидит. Ну, даст кому-нибудь в пятак по пьяному делу, так ведь у нас, у русских, без этого не бывает. А тут вдруг такое... Ну ладно - прораб. Могли они, в конце концов, поссориться... Правда, все равно непонятно, откуда у Митяя ствол. А теперь и вовсе получается, что Завьялов не один работал, а в компании. Понимаешь? - Нет, - сказал Юрий. - Если честно, не понимаю. Не понимаю, к чему вы клоните, не понимаю, зачем вы мне, задержанному, все это рассказываете, и не понимаю, почему меня задержали... Хотя об этом я, помнится, уже говорил. - Да погоди ты со своим задержанием, - отмахнулся капитан. - Успеешь ещё права покачать, не спеши. Тут, понимаешь, такой винегрет... Я, честно говоря, даже не знаю, как быть. Ты тут с боку припека - и ты, и этот твой бригадир. Повезло вам, вот и все. Будете свидетелями, а должны бы.., ну, сам понимаешь. А про пиджак я тебе вот зачем рассказываю. Там ведь не только пиджак нашли. Борозда там осталась, как будто тело тащили, и кончается эта борозда аккурат возле оконца. - Какого ещё оконца? - спросил Юрий, - А это на болоте такие, как бы тебе сказать, озерца. Не озерца даже, а так - лужицы. Ступишь в такую лужицу и - вася-кот, поминай как звали. Никаким шестом не достанешь. Вообще, в Федоскиной топи что-то искать - дело гиблое. Водолаза засосет - хрен ты его потом вытащишь, технику туда тоже не протащишь, да и кто её туда попрет, эту технику, рада одного жмура? В общем, ушел ваш Федякин с концами. И никто не узнает, где могилка его... А от Федоскиной топи до подстанции, между прочим, рукой подать. Улавливаешь? А мы-то голову ломали, куда это водитель подевался и почему его с прорабом в тот день не было. Выходит, что был, только пошустрее оказался, чем его начальник, успел ноги унести. Да только не местный он, черт его к топи понес. Уперся, увяз, а тут его и настигли. Настигли, замочили и в болото бросили. - Красиво у вас работают, - криво улыбаясь, сказал Юрий. - Кто бы мог подумать! - Это ещё вопрос, у нас или у вас, - огрызнулся мент. - Размах не наш. Боюсь, что завелись у нас тут какие-то гастролеры. - Да какие гастролеры! - взорвался Юрий. - Ведь ясно же, что наша бригада местным была как бельмо на глазу! Ведь работу у них из-под носа выдернули! Да и наши работяги - не ангелы: баб щупают, морды бьют, деньгами сорят направо и налево - по местным понятиям, конечно. Ну что тут думать?! Неужели тяжело сложить два и два? Ты посмотри: бригаду уничтожили, считай, до единого человека, прораба застрелили, водителя утопили, склад, где одного медного провода было черт знает сколько, разграбили и сожгли.., сторожа, между прочим, без всяких тонкостей топором по башке тяпнули.., прорабскую сожгли. Да что там прорабскую - бытовку, где, кроме грязных тряпок, ничего не было, тоже сожгли! Медь сперли - на продажу, надо полагать... - Да, уж, наверное, не огороды городить, - неожиданно спокойно согласился мент. - Ну, ты проорался? Теперь меня послушай, умник. Послушай и постарайся понять, о чем я тебе толкую. Ты, конечно, из Москвы приехал, а я, как у вас там говорят, лох, ментяра таежный, но только и у меня голова не опилками набита. Это, знаешь ли, и козе ясно, что ваша гол-компания торчала тут у нас, как заноза в заднице, и что порешили их всех, чтобы другим неповадно было сюда соваться. А главное, конечно, - медь. Металл вроде бы не сильно дорогой, но было его, насколько я понимаю, много. Этот ваш Сухоруков, бригадир, показал, что вы сменили на ЛЭП все провода. Старый провод складировался на вашей базе у Сухого ручья с целью последующего централизованного вывоза и сдачи на перерабатывающий комбинат. Так? Так! А теперь подумай. Поселок наш - как воробей нагадил. Конкурентов для вашей фирмы у нас тут нет и в ближайшие сто лет не предвидится. Это - раз. Медь попятили, ладно. Так ведь у нас каждый человек на виду, я уж не говорю о машинах. А тут ведь одной машиной не обойдешься. И куда её, эту медь, девать? До железной дороги двести верст. Большак один. Перекрой его с двух концов, и баста. Что же, пятаки из этой меди чеканить? Нет, брат, местным она ни к чему, да и нет у нас таких отчаянных, чтобы на это дело решились. Тут чисто кто-то сработал, профессионально, и живет этот кто-то не здесь, а в городе. Я эти свои соображения изложил в письменном виде и отправил в область. Обещали помочь, но, сам понимаешь... - Не понимаю, - снова повторил Юрий. Откровенность мента казалась ему странной. Он что, в дружинники меня вербует? В юные друзья милиции? Нет уж, приятель, это ты как-нибудь сам... - Не понимаю, при чем тут я. - При том, что ты свидетель, - сильно подавшись вперед, доверительно сказал ему мент. - Эти отморозки двадцать пять человек порешили, чтобы все было шито-крыто. Ты что же думаешь, они тебя пожалеют? Или бригадира твоего? Я тебе все это рассказываю только потому, что мне лишние трупы не нужны. У меня участок - что твоя Бельгия, и обслуживают его пять человек. Так что на милицию надейся, а сам не плошай. Я бы, конечно, ещё подержал вас обоих под замком, да нынче все грамотные. Не имею я права вас дольше задерживать, понял? Обязан, во-первых, отпустить, а во-вторых, взять подписку о невыезде, как у ценных свидетелей. И потом, кормить вас мне нечем, даже если бы вы сами попросились. На пару ночей приютить могу, но не больше. Так как? - Нет уж, - сказал Юрий, - спасибо. Бог не выдаст, свинья не съест. Жаль вот только, что бытовка сгорела. У тебя на участке бомжи есть, капитан? Если нету, то считай, что парочка уже завелась. Капитан в ответ только хрюкнул. Склонившись над столом, он оформлял подписку о невыезде, старательно заполняя корявыми, с сильным наклоном буквами стандартный бланк с лиловой печатью. Закончив, он подвинул бумагу к Юрию, и тот поставил свою подпись там, где стояла птичка. - Свободен, - сказал капитан и со вздохом подвинул к Юрию его имущество. - Шагай и помни, что я тебе сказал. Кстати, тебя там на улице дожидаются. Замучила, ей-Богу, - признался он в ответ на удивленный взгляд Юрия. - Примите, говорит, передачу.., Насилу отбился. - Ну и принял бы, - сказал Юрий, совершенно не понимая, о ком, собственно, идет речь. - Жалко тебе, что ли? Сам толком не кормишь, так хотя бы людям не мешал. - Не положено, - буркнул капитан. - И вообще, ты с ней поосторожнее, с этой.., доброй самаритянкой. Брательник у неё двоюродный.., да и вообще... Юрий посмотрел на него, ожидая продолжения, но капитан, похоже, уже сказал все, что хотел, и снова принялся рыться в ящике стола. Филатов едва заметно пожал плечами, забрал со стола выписанный капитаном пропуск и, миновав дежурного, выбрался на улицу. Полуденная жара обрушилась на него, как раскаленный молот, но это было даже приятно. В кутузке тоже было жарко и даже душно, но дышалось там тяжело и пахло всякой дрянью: масляной краской, лизолом, стыдливо притаившейся по углам грязью, тоской, убожеством. А здесь, на улице, теплый ветер свободно доносил с сопок смолистые запахи тайги, а воздух был таким чистым, что его хотелось пить, как воду. Мимо, громыхая разболтанными бортами, пропылил порожний грузовик с яркоголубой кабиной и зеленым кузовом, похожий из-за своей окраски на жестяную детскую игрушку. Юрий с невольным уважением проводил его взглядом: это был "ГАЗ51", снятый с производства чуть ли не четыре десятка лет назад. Потом, морщась от поднятой этим беглецом с автомобильной свалки пыли, проехал на скрипучем велосипеде с облупленной, не единожды перекрашенной рамой абориген лет пятнадцати. На багажнике у него был тощий рюкзак, а к раме велосипеда было с помощью бечевки прикручено кривое ореховое удилище без лески. Проезжая мимо Юрия, юный рыболов испуганно на него покосился и косился до тех пор, пока переднее колесо велосипеда не въехало в колдобину и он чуть было не загремел через руль. "Знает, - подумал Юрий, глядя ему вслед. - Все они знают, кто я такой и что здесь делаю. Знают, что произошло на линии, и, возможно, знают даже, кто это сделал. Знают и молчат, и будут молчать, потому что своя рубашка ближе к телу. А может быть, не только поэтому, но ещё и потому, что относятся к имевшему место инциденту с опасливым одобрением: туда, мол, и дорога московским ханыгам, и нечего у рабочих людей кусок хлеба изо рта вырывать..." "Нет, - подумал он, - что-то крутит ментяра, чего-то он недоговаривает. На что-то он намекал, но как-то очень уж издали, чересчур осторожно. Или это у меня паранойя начинается? Участок размером с Бельгию... Пять человек... То есть, иными словами, если это дело все-таки провернули местные, то ему связываться с ними не резон - родственники со свету сживут, а то и просто зарежут. А медь... Медь не ржавеет, а тайга кругом немереная - спрячь добычу, затаись и жди, пока все уляжется. Хоть год жди, хоть все пять. И потом, чего ждать? Руби себе провод на куски, толкай килограммов по десять, по двадцать за раз... Разбогатеть не разбогатеешь, но получится что-то вроде вполне приличной ренты. Переводи металл в дензнаки и попивай водочку в свое удовольствие. Чем не жизнь? Ведь прораба застрелил Митяй, самый что ни на есть местный. И никакой он не агент неведомой преступной группировки, а просто один из аборигенов, у которого долго копилось раздражение против москвичей - копилось, копилось, а потом количество перешло в качество, да ещё водочка помогла, поспособствовала... Жалко, что его теперь ни о чем не спросишь - повесился Митяй в камере. Проспался, узнал, что натворил, и повесился. Тоже, между прочим, интересная деталь. Должен ведь был знать, на что шел, так зачем же вешаться?" "Погоди, - сказал он себе, - не то. Вешаться - это потом. Сначала он напился до бесчувствия и вырубился прямо на месте преступления. Зачем? Если планировал, готовился, сговаривался с кем-то, то мог ведь, наверное, и потерпеть? Или его использовали вслепую? А может быть, просто подставили?" Он медленно спустился со скрипучего деревянного крыльца и остановился, не зная, в какую сторону податься. Выбор у него был невелик - направо или налево, и ни справа, ни слева ему нечего было делать. Справа, в какой-нибудь полусотне метров, немощеная улица вливалась в центральную площадь поселка, посреди которой в чахлом скверике торчал облупившийся бетонный постамент, где в свое время возвышался, по всей видимости, памятник вождю мирового пролетариата. Слева улица плавно загибалась в сторону. Там зеленели странные местные сады, в которых обычно ничего не успевало вызреть, уныло серели двускатные шиферные крыши, а над ними синели поросшие лесом сопки. На склоне ближней сопки Юрий разглядел серебристый блеск свежей алюминиевой краски и поспешно отвел глаза. "Попал", - подумал он с довольно тягостным чувством. Было очень неприятно оказаться без всякой определенной цели и даже без крыши над головой в месте, да тебе абсолютно нечего делать и где никто, по большому счету, в тебе не заинтересован. Оглядевшись, Юрий заметил Петровича. Тот сидел на корточках в тени, прислонившись спиной к стволу худосочной липы, по обыкновению копался в бороде, выковыривая из неё какой-то неопределенный мелкий мусор, и покуривал сигаретку с таким видом, словно нетрогался с места уже лет сто и не собирался трогаться в течение по крайней мере такого же срока. - Привет, - сказал ему Юрий. - Ужу, - промычал в ответ бригадир, затягиваясь сигаретой, и посмотрел на Юрия из-под низко надвинутого козырька выгоревшего на солнце армейского кепи. Говорить было не о чем. До Юрия как-то вдруг дошло, что перед ним на корточках сидит абсолютно чужой и несимпатичный ему человек - пьяница, безмозглый бык, бывший зека, неудавшийся насильник, вожак стада диких обезьян, которое в один прекрасный день целиком превратилось в подгоревшее жаркое. Их кратковременное партнерство было вынужденным и теперь, похоже, подошло к концу. - Подписка о невыезде? - спросил Петрович, глядя прямо перед собой. - Ага, - сказал Юрий. - Есть такое дело. - Коа-аел, - процедил Петрович, имея в виду капитана, и длинно сплюнул в пыль. - Уж лучше бы прямо достал пистолет и застрелил. Прирежут нас с тобой здесь, как цыплят. Юрий снова огляделся по сторонам. Поселок, казалось, спал, хотя время приближалось к полудню. По противоположной стороне улицы, шатаясь и громко икая, прошел пьяный. Судя по кренделям, которые выписывали его непослушные ноги, и по тому, как он отклонял назад корпус, этот абориген пребывал в абсолютно бессознательном состоянии и двигался исключительно на автопилоте. - Когда усталая подлодка из глубины идет домой, - прокомментировал это явление Юрий. Глядя на пьяного, он почувствовал, как едва ощутимо бьется где-то в глубине мозга, пытаясь пробиться на поверхность, какая-то пока что не осознаваемая мысль Пьяный был мучительно похож на кого-то, только было никак не вспомнить - на кого. "А, чего там, - подумал Юрий. - Все пьяные чем-то похожи друг на друга... Все до единого... Все... Да, черт возьми, все!" Он вдруг понял, что это была за мысль и кого напомнил ему местный алкаш. Вот точно так же бродили по вечерам вокруг вагончика его покойные коллеги. "Да, - подумал он, - этого я, наверное, никогда не пойму. Какого дьявола нужно было тащить из Москвы три десятка алкашей и бандитов, когда здесь своих предостаточно?" - Что думаешь делать, Петрович? - спросил он. - А хрен его знает, - честно ответил бригадир. - Вот сяду здесь и буду сидеть. Пару дней посижу, а потом, если не прирежут, махну на большак. Поймаю попутку, доберусь до станции, сяду в поезд, и плевал я на эту его подписку. - Штирлиц дал Мюллеру под писку, - задумчиво сказал Юрий. - Мюллер скорчился и упал... Это не выход, Петрович. И потом, кому ты теперь нужен? Все, что знал, ты уже сказал нашему храброму капитану, так какой смысл тебя резать? Петрович снова сплюнул на землю и отвернулся, Юрию показалось, что отвернулся он немного чересчур поспешно, и в душе у него зародилось подозрение: а все ли сказал Петрович? В таких замкнутых коллективах, каким была их бригада, бригадир - правая рука прораба и, как правило, знает о делах своего шефа все или почти все. Эге, подумал Юрий. А ты не прост, дядя. Ох, не прост... "Ну и черт с ним, - решил он. - Какое мне дело? Вернусь в Москву, вытребую свои денежки и забуду обо всем этом дерьме. А пока как-нибудь перекантуюсь. В бумажнике ещё что-то осталось, да и лето на дворе. Живы будем, а там поглядим..." - Кстати, Петрович, - вспомнив, сказал он, - ты не знаешь, кто это тут нас дожидается? Капитан что-то такое говорил, да я не понял ни черта. - Не нас, - поправил Петрович, - а тебя. Прямо как в сказке: не губи, дескать, меня, Иван-царевич, я тебе, значит, пригожусь. Вон, - он небрежно махнул рукой с зажатой в ней сигаретой куда-то налево, - стоит, дожидается... И вот гляди ты: животное, а понимает! Он замолчал, крутя тяжелой лохматой головой, а Юрий повнимательнее посмотрел вдоль улицы в указанном им направлении и даже крякнул от неожиданности и удивления. На противоположной стороне улицы, обеими руками прижимая к груди какой-то узелок, стояла тоненькая девичья фигурка в застиранном ситцевом сарафане. Выгоревшие светлые волосы на сей раз были аккуратно причесаны и забраны на затылке в конский хвост, а загорелые ноги украшали растоптанные и потрескавшиеся белые босоножки. Борясь с желанием почесать затылок, Юрий неторопливо двинулся в ту сторону. "Самаритянка", заметив его маневр, тоже тронулась с места и робко двинулась ему навстречу. - Вот, - сказала она, когда они встретились посреди улицы, и протянула Юрию вкусно пахнущий узелок, - я вам поесть принесла, а капитан не берет... - Да? - сказал Юрий. - Надо же... Ну, здравствуй, плечевая.

Глава 4

Георгий Бекешин с раннего детства знал, что ведет свое происхождение от древнего дворянского рода - не такого могущественного и знаменитого, как Шереметевы или, скажем, Орловы, но не менее славного и доблестного. Эту информацию он получил от своего отца, Яна Андреевича Бекешина, который после того, как его под каким-то вздорным предлогом уволили из Центрального Исторического архива, казалось, окончательно помешался на геральдике и генеалогии и сутки напролет просиживал над пыльными бумагами, пытаясь проследить давно обрубленные и засохшие ветви своего генеалогического древа. Сам Бекешин-старший был не просто интеллигентом, но карикатурой на интеллигента: худой, сутулый, рано начавший лысеть, плоскостопый, близорукий и неспособный решить даже самые элементарные житейские вопросы, он тихо сидел в углу, шелестя бумагой и предоставив своим домочадцам бороться за выживание без его участия. Оттуда он выходил только в случаях крайней необходимости да ещё порой для того, чтобы пообщаться с сыном, которого любил почти так же, как свою генеалогию. Именно этот слабогрудый книжный червь внушил юному Георгию Бекешину, что настоящий дворянин просто обязан посвятить свою жизнь служению Отечеству, причем не где-нибудь, а на поле брани. Поначалу поле брани представлялось молодому Бекешину в виде огромного картофельного поля, на котором стоят тысячи плохо одетых, отдаленно похожих на его отца людей и бранятся, перекрикивая друг друга. Потом до него как-то постепенно дошло, что отец имел в виду военную службу, и он нашел эту идею привлекательной, особенно когда немного подрос и оценил разницу между зарплатой, скажем, инженера и денежным окладом лейтенанта Советской Армии. В отличие от Бекешина-старшего, его отпрыск рос крупным и хорошо развитым как в физическом, так и в умственном отношении. Окончив десятилетку, он без особого труда поступил в Рязанское училище ВДВ - в ту пору он ещё не избавился окончательно от вколоченных ему в голову отцом романтических бредней и всерьез считал, что если уж служить, так служить по-настоящему. Дворяне всегда составляли элиту любой армии: французское "шевалье" происходит от слова "шеваль", объяснял ему отец, а "шеваль" - по-французски "лошадь", а значит, шевалье, он же кавалер, означает "всадник", "кавалерист". А кавалерия, как известно, всегда была на острие удара... Армейская наука давалась ему достаточно легко, но тут что-то произошло в его организме - не то повлияли большие физические и умственные нагрузки, не то сказалось отсутствие шелестящего бумагами и вполголоса разглагольствующего о славном прошлом папочки, а может быть, просто подошло время, и мальчик начал умнеть, - и с глаз курсанта Бекешина вдруг словно упала пелена. Примерно к середине второго курса до него как-то вдруг дошло, что кровавая и бездарная война, которая шла в то время у южных границ Союза, может иметь к нему самое прямое и непосредственное отношение и что обучают его не для того, чтобы маршировать на парадах, а с совершенно иными целями. Эта мысль осенила его в одночасье, как удар молнии. Это произошло ночью, когда он стоял в наряде по роте, и до самого утра курсант Бекешин мучился нехорошими предчувствиями. Это была тяжелая ночь, по ходу которой он более или менее разобрался в себе и сумел отсортировать то, что думал и чего хотел он сам, от того, чем с детства пичкал его отец. Последнее представляло собой жалкую кучку затасканных до полной потери смысла абстрактных понятий, на которую, если разобраться, совершенно не жаль было плюнуть. Утром курсант Бекешин впервые пожаловался на головокружение. Он действовал умно и продуманно, и комиссовали его только к концу четвертого курса - не отчислили, а именно комиссовали, так что угроза угодить под душманские пули исчезла раз и навсегда. При этом он отлично понимал, что ведет себя довольно некрасиво и вообще трусит, но за время своей хорошо замаскированной "кампании по разоружению" он сделал одно важнейшее открытие: с самим собой договориться можно всегда. Что же касается воинственных предков, которые, по идее, должны были перевернуться в могилах от возмущения таким бесчестным поступком своего потомка, то Георгий Бекешин не имел ничего против: пусть себе вертятся. Да и были ли они, эти самые предки? То есть какие-то предки наверняка были, но вот в своем дворянском происхождении он начал сомневаться. В конце концов, папахен ведь явно был немного того... Было немного жаль потерянного времени, но, с другой стороны, он был ещё очень молод, и жизнь лежала перед ним как на ладони, во всем своем опьяняющем обилием возможностей многообразии. В каком-то смысле четырехлетнее обучение воинской премудрости пошло ему на пользу: Бекешин оценил неоспоримые преимущества жесткой внутренней дисциплины и, кроме того, дорос до того, чтобы сделать свой выбор сознательно. К двадцати шести годам он закончил Плехановский. Это было время кооперативов, очередей за водкой и за всем подряд, талонов и повальной неразберихи. Бекешин, который уже успел окончательно разобраться, чего он хочет от жизни, нырнул в этот мутный водоворот с продуманным энтузиазмом. Высшее экономическое образование и полученная в военном училище физическая закалка оказались далеко не лишними в этом полном опасностей одиночном плавании, и годы, которые журналисты и раскормленные болтуны от экономики впоследствии окрестили временем накопления первоначального капитала, не прошли для Бекешина даром. Он часто менял сферы деятельности, никогда не зацикливаясь на чем-то одном. Голова у него была светлая, он постоянно изобретал новые источники дохода и легко бросал свои детища, когда золотая жила начинала понемногу иссякать. При этом Бекешин ухитрился ни разу не опуститься до настоящего бандитизма, хотя неоднократно проходил по лезвию бритвы, балансируя между предпринимательством и уголовщиной. Он радовался успехам и принципиально не замечал поражений, и к тридцати пяти годам его финансовое положение и репутация делового человека сделались прочными и стабильными. Тем не менее он продолжал активно искать новые источники дохода, хотя к концу тысячелетия все золотые жилы и нефтяные скважины, казалось, уже были открыты, застолблены, обнесены тремя рядами колючей проволоки и активно эксплуатировались. Вокруг громоздились чудовищные колоссы промышленных, финансовых и энергетических империй, и Георгию Бекешину не раз предлагали выгодное сотрудничество, означавшее, как правило, почетное право делать, что скажут, лететь, куда пошлют, и не задавать вопросов. Правда, с точки зрения финансов и личной безопасности это было более чем выгодно, но Бекешин сам был руководителем, хорошо изучил психологию руководства и не собирался отдавать себя во власть чьих бы то ни было капризов. Он считал, что всегда успеет сделаться винтиком в сложном механизме какой-нибудь крупной корпорации, но это был вариант, который он оставлял на черный день. Незадолго до начала описываемых событий Бекешин набрел на очередную свежую идею. На тот момент он возглавлял небольшую строительную фирму, ухитряясь, довольно успешно конкурировать с сотнями таких же или похожих производственных формирований. Его фирма была устроена по образу и подобию достославных советских ПМК - передвижных механизированных колонн - и представляла собой сеть небольших мобильных подразделений, способных в любой момент с предельной оперативностью прибыть на место, развернуться и приступить к возведению или ремонту любого объекта - от теплотрассы до небоскреба. Это был неплохой бизнес, весьма солидный, доходный и законный, как дыхание, - по крайней мере, в той части, которая была на виду. Более того, такое основательное и общественно полезное занятие ещё больше укрепляло положительную репутацию Георгия Бекешина, но он чувствовал, что ему становится тесно в этой экологической нише. Идея исчерпала себя, утратив блеск новизны, и теперь перед ним было два пути: либо упереться лбом и продолжать охотиться за заказами, идя по головам и хребтам конкурентов, которых вопреки здравому смыслу с каждым днем становилось все больше, либо включить на максимальную мощность свое серое вещество и изобрести что-нибудь новенькое. Георгий Бекешин давно решил для себя этот вопрос. Он считал, что черепная коробка дана человеку в качестве надежного вместилища его главного сокровища - головного мозга, а вовсе не для того, чтобы прошибать ею стены, бодаться с противниками или, к примеру, колоть орехи. Глядя на некоторых своих знакомых, он невольно вспоминал когда-то увиденные в программе "В мире животных" кадры, где был заснят африканский буйвол. Огромная угольно-черная туша, нагнув голову с мощными, круто изогнутыми рогами, вздымая красную пыль, неслась вперед с невообразимой скоростью и вдруг, не замедляя самоубийственного бега, со всего маху втыкалась прикрытым толстой роговой броней лбом в дерево, замирая как вкопанная. И так раз за разом, просто от нечего делать или, может быть, от дурного настроения. Это была неприкрытая тупая мощь, на первый взгляд казавшаяся непобедимой, и Бекешин не сомневался, что при желании у него хватило бы сил и толщины черепа, чтобы делать свои дела точно таким же манером, но он все время помнил о том, что золотушные губастые негры, не умеющие ни читать, ни писать и разгуливающие по своей Африке практически нагишом, испокон веков пашут на буйволах свой краснозем и с аппетитом едят их мясо - едят и нахваливают и украшают толстыми рогатыми черепами свои слепленные из прутьев и навоза хижины. Георгий Бекешин вовсе не хотел, чтобы его череп украшал чью-то хижину или даже дворец со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами, и поэтому он стал думать, не прекращая, впрочем, своей коммерческой и производственной деятельности. Идея пришла к нему внезапно. Новые идеи всегда приходили к нему так - казалось бы, неожиданно, с бухты-барахты, вдруг, словно ниспосланные свыше. На самом деле каждая такая идея была результатом кропотливой подспудной мыслительной деятельности, такой привычной, что даже сам Бекешин порой не отдавал себе в ней отчета. Внешне эта титаническая работа никак не проявлялась, и Бекешин раз за разом ставил в тупик свое ближайшее окружение, периодически появляясь по утрам в офисе с готовым планом. Все эти планы, как правило, нуждались в детальной проработке, правке, а порой и коренной переделке, но каждый содержал в себе зерно, обещавшее в очень скором времени дать обильный урожай хрустящих зеленых бумажек. На сей раз Бекешина осенило вечером, когда он, удобно развалившись в мягком кожаном кресле со стаканом виски в одной руке и пультом дистанционного управления в другой, развлекался просмотром какой-то аналитической программы. Он просто обожал смотреть аналитические программы: его забавлял серьезный и даже хмурый вид, с которым их ведущие вешали лапшу на уши многомиллионной аудитории. Кроме того, Бекешин любил угадывать имя заказчика, оплатившего из своего глубокого кармана приготовление этой лапши. Это было весело, служило неплохой гимнастикой для ума и, кроме того, позволяло вовремя понять, откуда и в какую именно сторону в ближайшее время подует ветер. Показывали скандал - очередной в бесконечном ряду скандалов, возникавших по той простой причине, что в тепловой и электрической энергии нуждались все без исключения, а платить за нее, особенно по расценкам поставщиков, не хотел никто. Освещение скандала было бездарным, ведущий, далеко переплюнув самого себя, сплошным потоком изрыгал благоглупости пополам с откровенной чушью. Весь этот винегрет был обильно сдобрен неудобопонятными специальными терминами и приправлен экономическим сленгом - для того, по всей видимости, чтобы окончательно запутать аудиторию. Это было скучно, и Бекешин нажатием кнопки на пульте отключил звук. Честное озабоченное лицо ведущего на экране сменилось не менее честным и даже более озабоченным лицом рыжеволосого гражданина, хорошо известного всему населению огромной страны. Население не очень-то жаловало этого гражданина, но гражданин по этому поводу не переживал: он был очень неплохо упакован и вполне мог позволить себе плевать на общественное мнение с высокой колокольни, что он, по большому счету, и делал. За спиной у этого всемогущего блондина шла какая-то суета, мелькали деловые костюмы, крахмальные сорочки, дорогие безвкусные галстуки и сытые, хорошо выбритые лица. Одно из этих лиц показалось Георгию Бекешину смутнознакомым. Он слегка напрягся, вглядываясь в экран, но полузнакомое лицо мелькнуло и пропало за рамкой кадра, а потом пропала и лисья физиономия рыжего гражданина, сменившись мастерски снятой панорамой, призванной, похоже, наглядно доказать зрителю, что в России до сих пор сохранились электростанции и даже линии электропередач. Глядя на плывущие справа налево по экрану красиво подсвеченные заходящим солнцем решетчатые опоры ЛЭП, обремененные гроздьями стеклянных изоляторов и километрами дорогостоящих медного и алюминиевого проводов, Бекешин испытал короткий укол предчувствия, словно где-то внутри его мозга кто-то замкнул контакт. Он хорошо знал это ощущение и понял, что идея уже созрела и готова вылупиться - надо только отыскать в скорлупе уязвимое место и легонечко постучать по нему согнутым пальцем: путь свободен, выходи... Мельком увиденное на экране лицо маячило перед глазами, не давая Бекешину покоя. Внезапно он вспомнил, где видел этого человека, и в ту же секунду скорлупа с треском раскололась, и он понял, что мысль родилась. Огромная страна лежала перед ним, опутанная сетью проводов. Тысячи - да нет, кой черт! - миллионы километров проводов, десятки тысяч стальных опор, сотни и сотни подстанций, трансформаторных будок, всяких там накопителей, разрядников и прочей дребедени, миллионы кубометров железобетона, и все это неизбежно ветшает, разрушается, постепенно приходит в негодность, а значит, нуждается в постоянном обновлении и ремонте. То есть, несомненно, все это обновляется и ремонтируется, и наверняка давным-давно существуют централизованные структуры, регулирующие и осуществляющие этот процесс, но их слабость как раз и заключается в том, что они существуют давно, успели обрасти мхом, действуют по старинке и, следовательно, не ловят мышей. Человеку грамотному, энергичному и предприимчивому, каковым Бекешин не без оснований полагал себя, такое положение вещей сулило немалые выгоды, тем более что, насколько ему было известно, до этого пока никто не додумался. Разумеется, все это ещё нужно было как следует обмозговать, просчитать и тщательнейшим образом проверить, но для этого у Бекешина имелся собственный мозговой центр - компания вооруженных компьютерами умников, прошедших с ним огонь и воду, на деле доказавших свою преданность и на лету подхватывавших любую мимоходом брошенную им идею. Кроме того, теперь у него был козырь - тот самый человек, которого он мельком увидел по телевизору рядом со всемогущим энергетическим магнатом. Пока его умники терзали свои компьютеры, выясняя, как с наименьшими потерями и наибольшей выгодой приспособить уже имеющиеся мощности для решения новых задач, Бекешин записался на прием к интересующему его человеку. При желании можно было бы отыскать и более короткий путь, но он решил поступить именно так - ожидание должно было дать ему некоторое моральное преимущество, да и не хотелось ему начинать серьезный разговор, не имея на руках математически обоснованных выкладок. И разговор состоялся. - Бекешин Георгий Янович, - задумчиво повторил сидевший за столом пожилой человек с волнистой, сплошь седой шевелюрой и задумчиво почесал густую бровь согнутым указательным пальцем. - Подождите-ка... Бекешин? - Да, Андрей Михайлович, - сказал Георгий. - Вы меня не узнали? Он заранее решил действовать именно так - в лоб, без ненужных реверансов и хождений вокруг да около. - Батюшки, - сказал Андрей Михайлович, откидываясь на спинку кресла, - да неужто Жорик? - Совершенно верно, - сказал Георгий. Он терпеть не мог, когда его называли Жориком - Жора-обжора, - но это был не тот случай, когда стоило предъявлять претензии по столь ничтожному поводу. - Господи, время-то как летит! - воскликнул хозяин кабинета. - Кажется, вчера мы с твоим отцом девчонок щупали, а ты уже вон какой вымахал Георгий вежливо улыбнулся. Он никак не мог представить своего отца щупающим девчонок, но к делу это не относилось. Щупал так щупал - Бог с ними, с девчонками. В конце концов, сам он, Георгий Бекешин, появился на свет не от сырости и не от святого духа. Потомственные дворяне, знаете ли, всегда испытывали слабость к женскому полу... - Послушай, - нахмурился Андрей Михайлович, - а что это за фокусы с записью на прием, с очередями? Ты что, не мог прямо ко мне обратиться? - Гм, - с вежливым сомнением произнес Георгий. - Ну да, ну да... Извини. Это я, конечно, сморозил. Помню, в позапрошлом, кажется, году один охранник из новеньких мою жену два часа на дачу не пускал, пока я не приехал. Положение, черт бы его подрал, обязывает... Отец-то как? - Умер, - коротко ответил Георгий. Он не стал упоминать о том, что перед смертью отца не виделся с ним добрых два года - не хотелось ему с ним видеться, и снова слушать набившие оскомину бредни о былом величии, которое то ли было, то ли нет, тоже не хотелось. Надоело. - Ай-яй-яй, - сказал Андрей Михайлович. - Срам-то какой! А я и знать не знал... Вот же чертова жизнь! Крутишься как белка в колесе - изо дня в день, из года в год, а жизнь проходит. Вот уже и друзья начали умирать. Не успеешь оглянуться, как уже и самому под дерновое одеяльце пора... - Он сильно потер лицо раскрытой ладонью, сокрушенно покачал головой и вдруг остро, совсем не постариковски глянул на Георгия из-под седых бровей. - Ну, хорошо... Так чем я могу быть тебе полезен? Это было прямое и недвусмысленное предложение переходить к делу, и Георгий понял, что не ошибся в выборе тактики. Он кратко и со всей возможной убедительностью изложил суть своего предложения и замолчал, выжидательно глядя на собеседника. Тот снова почесал бровь и на некоторое время впал в задумчивость. - Так, - сказал он наконец. - Так-так-так... А ты, я вижу, не в отца... Честно говоря, не ожидал. Но неожиданность приятная. Скажу тебе честно: предложение неожиданное. Интересное, перспективное, но неожиданное. Тут, брат, подумать надо, и крепко подумать. Будем говорить прямо, как старые знакомые. Можно даже сказать, как отец с сыном. Ты мне как сын... - Он оборвал себя, почувствовав, по всей видимости, что заехал куда-то не туда. - Так вот... Без меня тебе это дело не пробить. Ты пришел по правильному адресу, и это, между прочим, дополнительный аргумент в твою пользу. Но мне придется взять на себя очень большую ответственность, так что, я думаю, ты не станешь обижаться, если я не дам тебе ответ прямо сейчас. - На это я и не рассчитывал, - честно ответил Бекешин. - Ну и правильно. Давай сделаем так: через, скажем, неделю.., да нет, через десять дней, это как раз будет воскресенье... В следующее воскресенье, часиков в двенадцать, у меня на даче. В неофициальной обстановке, без галстуков, так сказать. Семью с собой прихвати... Ты ведь женат? - Бог миловал. - Ну, может, так и лучше. Возьми свои выкладки и приезжай. Поговорим без спешки, посмотрим, что тут можно придумать. Не хочу тебя заранее обнадеживать, но твое предложение кажется мне довольно перспективным.., э-э-э.., во всех отношениях. Только нужно подумать, посчитать... Понимаешь? - Разумеется, - вставая, сказал Бекешин. - Спасибо вам огромное. - Да не за что пока. До воскресенья. Так начиналась эта история. В воскресенье они встретились и очень быстро достигли полного взаимопонимания - так, по крайней мере, показалось в тот момент Георгию Бекешину.

* * *
Неизвестно, кто первым сказал, что каждое последующее мгновение распускает перед нами павлиний хвост возможностей, но это был, несомненно, очень умный человек, которому не раз приходилось набивать шишки на лбу и сожалеть об упущенных возможностях. Эту мысль не раз обыгрывали в своих произведениях писатели-фантасты и всевозможные болтуны от науки, которых интересовали вопросы времени, путешествий по нему и возможности существования параллельных временных потоков - иначе говоря, альтернативная история. Георгий Бекешин никогда специально над этим не размышлял - он просто жил, стараясь просчитать свои действия на возможно большее количество ходов вперед и предугадать, а следовательно, и устранить различные затруднения и неприятные последствия задолго до того, как они возникнут. К сожалению, предусмотреть все и всегда не в силах ни одно человеческое существо. И на старуху бывает проруха, гласит народная мудрость. Или, говоря немного иными словами: если бы знал, где упасть, так соломки подстелил бы. Выходя в то солнечное апрельское утро из дому, Георгий Бекешин ещё не знал, что в скором времени ему представится отличная возможность убедиться в справедливости этих изречений. Он вошел в сияющие отраженным светом мощной люминесцентной лампы зеркальные недра просторного лифта, спустился в холл, кивком поздоровался с охранником и вышел на улицу. Его представительская машина, на которой он обычно ездил в места, где требовалось выглядеть преуспевающим, солидным и скромным одновременно, стояла у бровки тротуара. Это был черный "мерседес-500" - Георгий Бекешин никогда и не скрывал, что у него свои собственные понятия о скромности. Ему предстояло сделать несколько коротких деловых визитов, после чего он намеревался заехать на персональную выставку одного полузнакомого живописца. На вечер была намечена презентация этого скопища полуабстрактной серо-лиловой мазни, на которую Бекешин был приглашен заблаговременно и куда ему совершенно не хотелось идти. Но живописец, помимо того, что тоннами переводил дорогие краски и холст, был ещё и крупным держателем акций одной интересовавшей Бекешина частной фирмы, которая давно уже дышала на ладан и, похоже, готова была вот-вот сменить хозяев. В свете этого интереса обижать живописца не стоило, и Бекешин решил заехать в галерею за пару часов до открытия выставки, немного поцокать языком, поахать, сказать творцу пару комплиментов, извиниться и, сославшись на неотложные дела, тихо слинять в казино. Поначалу все шло как по маслу. Он управился со всеми деловыми встречами ещё в первой половине дня, причем повсюду ему сопутствовал полный успех. Заключая соглашения, пожимая руки и даже ставя кое-где свои подписи, Бекешин испытывал что-то вроде угрызений совести: в той легкости; с какой ему теперь давалось решение довольно сложных и щекотливых вопросов, было очень мало его заслуги. За спиной у него непоколебимым утесом громоздился авторитет Андрея Михайловича, и даже не самого Андрея Михайловича, а той могучей, воистину всесильной организации, которую представлял этот старый хрыч. То обстоятельство, что сейчас старик через посредство Бекешина действовал вовсе не в интересах своего концерна, а в своих собственных, его деловых партнеров совершенно не касалось, а потому и ставить их в известность о нем Бекешин не стал. Закончив последний визит, Бекешин сел за руль "мерседеса", небрежно бросил на соседнее сиденье кожаный кейс с документами, закурил и посмотрел на часы. Ехать на выставку было не просто рановато, а рано: бородатый и патлатый творец высокого искусства если даже и проснулся, то ещё наверняка не успел добраться до выставочного зала. Георгий решил заехать в какое-нибудь уютное местечко и скоротать там часок-другой - тащиться в офис смертельно не хотелось. Апрельское небо было пронзительно-синим, солнце ощутимо пригревало через тонированные стекла, на дворе стояла весна, и даже не просто весна, а весенняя пятница, и Бекешин испытал приступ совершенно ребяческого злорадства при мысли о том, что в кабинете у него, наверняка разрываются телефоны, что факс на столе у секретарши почти непрерывно жужжит и что дела - как всегда, совершенно неотложные - теперь будут ждать его до самого понедельника, и половина из них, как водится, к понедельнику протухнет, лопнет и испарится, и окажется, что никакой неотложной спешки в этих делах не было, а было то же, что и всегда, - российская глупость, безалаберность и привычка решать свои проблемы за чужой счет, то есть, говоря Другими словами, обыкновенное фуфло. Он немного посидел, барабаня пальцами по ободу руля и раздумывая, как поступить с мобильником. Если уж он решил устроить себе небольшой отдых посреди рабочего дня, телефон, пожалуй, стоило отключить. С другой стороны, в любой момент могло возникнуть что-нибудь действительно важное и неотложное, а с третьей... Ведь было же, черт возьми, время, когда он крутился как белка в колесе, все успевал и при этом обходился без чертовой трубки! "Странное дело, - подумал он, с сомнением вертя в пальцах изящную, удобно изогнутую миниатюрную трубку, похожую на мыльницу в представлении художникафутуриста. - До чего же легко и просто мы становимся рабами вещей! Не в том, совковом понимании этого слова, когда человека, не желавшего спать на панцирной сетке и купившего сделанный в какой-нибудь занюханной Югославии спальный гарнитур, немедленно объявляли рабом вещей, а в самом прямом и неприятном... Вот трубка. Удобнейшая вещь, более того - удивительная, почти волшебная в своей кажущейся простоте. Давно ли о такой штуковине можно было только мечтать? Да совсем недавно, ещё вчера, обыкновенный телефонный аппарат с тональным набором казался чудом техники, а уж если он мог ещё и номер определить, то это, граждане, вообще считалось чуть ли не черной магией. И вот - мобильник. Чертовски удобно! И в то же время - очередное ярмо. Если ты деловой человек, у тебя должен быть такой телефон, а уж если он у тебя есть, значит, ты просто обязан повсюду таскать его с собой, причем не в кармане, а по возможности в руке, и не просто в руке, а прижатым к уху, чтобы все видели: вот идет крутой парень, у которого все схвачено и нет ни одной свободной секунды на гнилой базар... И самое страшное, что постепенно к этому привыкаешь, и вот ты уже сидишь и тратишь это самое свое драгоценное время на решение сложнейшего вопроса: а как же это я буду без мобильника-то? Как же это я, мать вашу так, смогу перекусить и выпить чашечку кофе, не ответив при этом на десяток-другой пустопорожних звонков? Потому что, если мобильник есть, он должен звонить..." - Ну, блин, - вслух сказал Бекешин, качая головой, - проблема! Роль мобильного телефона в жизни современного общества... Тьфу ты! Он решительно вынул из трубки аккумулятор, бросил то и другое в бардачок и запустил двигатель. У него было слишком хорошее настроение, чтобы забивать себе голову ерундой. Он вел машину, тихонько насвистывая сквозь зубы, и думал о том, что скоро наступит лето, а ещё раньше, в самом начале мая, придет время испытать на прочность то любопытное сооружение, которое они с Андреем Михайловичем склепали, можно сказать, из голого нахальства. Сооружение это называлось мудрено - "РосТрансЭнерго" - и имело не так уж много общего с первоначальным замыслом Бекешина. За благородной внешностью Андрея Михайловича скрывался такой опытный и прожженный делец, что Бекешин первое время только диву давался: как этот седой волчара вообще согласился взять его в долю, а не выставил коленом под зад, присвоив идею. Разработанный мозговым центром Бекешина план был признан ни на что не годным, переработан, кастрирован, вывернут наизнанку, перелицован и представлен ему в таком виде, что у Георгия захватило дух: тут пахло уже не тысячами и даже не десятками тысяч, а миллионами зелененьких. Правда, солидным тюремным сроком тут тоже пахло, но риск был прогнозируемым и, что самое главное, полностью оправданным. Идея была проста, как кусок хозяйственного мыла: фирма должна быть фиктивной. Найти людей, которые за определенную мзду согласятся возглавить несуществующую фирму, будет совсем несложно, говорил Андрей Михайлович. Тем более что это будет не совсем мыльный пузырь. Приобрести какой-то необходимый минимум техники и нанять персонал все-таки придется. Возможно, придется даже поработать по профилю - что-нибудь построить или, скажем, отремонтировать для отвода глаз, поскольку энергетикой руководят все-таки не полные идиоты, и отдавать деньги просто за красивые глаза никто не станет. А потом... Потом, как водится: набрать заказов, кредитов, авансов, черта, дьявола и исчезнуть с горизонта. Объявить о банкротстве, спокойно отойти в сторонку и подсчитывать барыши, пока фиктивное руководство фиктивной фирмы будет разводить руками. В общем, совсем как в любимом афоризме Бекешина: хотели как лучше, а получилось как всегда. Конечно, на деле все должно было выглядеть и получаться куда сложнее, чем на словах, но суть Бекешин уловил, да и улавливать здесь было особенно нечего: в его богатом послужном списке была пара-тройка подобных операций, и он знал, что сумеет выйти сухим из воды. Он приблизился к неторопливо едущему вдоль обочины дороги велосипедисту, покосился в боковое зеркало и суеверно взял левее: эти психи со своими велосипедами пугали его с того самого дня, когда он впервые сел за руль. Невозможно было даже предположить, куда понесет такого вот идиота буквально в следующую секунду, на правила дорожного движения они плевать хотели и были почему-то уверены, что, раз скорость их движения мало отличается от скорости движения пешехода, то ничего плохого с ними на дороге произойти просто не может. Мчащийся на приличной скорости черный "мерседес" начал плавно менять направление движения, прижимаясь к осевой линии. За секунду до того, как его бампер поравнялся с задним колесом велосипеда, наихудшие опасения Бекешина начали сбываться: велосипедист вдруг небрежно вытянул в сторону левую руку и тут же, без паузы, резко вывернул руль, ловко направив свою швейную машинку поперек движения, прямо под колеса бекешинского "мерса". Не успев даже осознать, что, собственно, происходит, Бекешин ударил по тормозам и изо всех сил крутанул влево податливый руль. Завизжали покрышки, машина резко вильнула, вырываясь на полосу встречного движения, и почти объехала двухколесного идиота - почти, но не совсем. Бекешин увидел промелькнувшую в нескольких сантиметрах согнувшуюся над рулем фигуру, которая только-только начала поворачивать голову, чтобы полюбопытствовать, что это за шум раздается позади. Потом послышался короткий глухой удар, и фигура исчезла. Бекешин глянул в зеркало заднего вида, увидел валяющийся прямо на осевой линии велосипед и копошащегося возле него седока, а в следующее мгновение раздался ещё один удар, гораздо более сильный, и Бекешина бросило грудью на рулевое колесо. Все-таки он успел затормозить, и машина въехала в фонарный столб на левой стороне дороги юзом, на очень небольшой скорости. Пластиковое покрытие бампера треснуло, сам-бампер оторвался и криво повис, касаясь одним концом асфальта, левое крыло смялось в гармошку, и на месте фары зияла неопрятная дыра. Из поврежденного радиатора тонкой струйкой текла охлаждающая жидкость, курясь в прохладном весеннем воздухе горячим паром. Не чувствуя под собой ног, Бекешин выбрался из машины и оглянулся назад. Проклятый поборник здорового образа жизни уже стоял на своих двоих, скрючившись и баюкая ободранную при падении на шершавый асфальт кисть левой руки. Интереснее всего Бекешину показалось то, что велосипед с виду казался абсолютно неповрежденным. Георгий представил себе, что могло бы произойти, если бы на встречной полосе оказалась хотя бы одна машина, и его запоздало окатило холодным потом. Разумеется, откуда ни возьмись набежало человек десять свидетелей, из которых при происшествии присутствовали от силы четверо, и, опять же, как водится, общественное мнение немедленно ополчилось против Бекешина на том простом основании, что он ездил на "мерседесе", а они, свидетели, вынуждены были перемещаться пешком. В течение каких-нибудь двадцати секунд они взвинтили себя до настоящей истерики и начали обвинять Бекешина едва ли не в попытке преднамеренного убийства; и потерпевший велосипедист начал уже тыкать всем без исключения в лицо свою кровоточащую клешню и завел речь о компенсации морального и материального ущерба и даже чуть ли не о пенсии по инвалидности; и кто-то уже начал проталкиваться вперед, чтобы вцепиться в Бекешина скрюченными, как звериные когти, растопыренными пальцами, а кто-то ещё собрался бежать к телефону, чтобы вызвать "скорую" и дорожный патруль, но тут среди этой толпы кретинов (вернее, кретинок) нашелся-таки один здравомыслящий человек, который все видел своими глазами, не испытывал предубеждения против владельцев личного транспорта и способен был разобраться в ситуации. - Да чего вы орете? - разом перекрыв гвалт, крикнул он. - Вы посмотрите, где лежит велосипед! Это ж на самой осевой, куда велосипедистам под страхом смерти соваться запрещено. Он же сам под колеса кинулся! Да вы понюхайте его, он же пьяный, как земля! Толпа поворчала ещё немного и разошлась. Владелец черного "мерседеса", как ни прискорбно было это сознавать, оказался не виновником, а потерпевшим, линчевать же пьяного велосипедиста было попросту неинтересно. Бекешин посмотрел на виновника происшествия, понял, что, если даже продать его самого вместе с семьей, квартирой и велосипедом, вырученных денег едва ли хватит даже на ремонт крыла, плюнул и двинулся в сторону кафе, вывеска которого маячила неподалеку. Предварительно он вынул из бардачка мобильник, вставил на место аккумулятор, позвонил в офис и велел секретарше немедленно разыскать водителя и прислать его на место происшествия с джипом для себя и с эвакуатором для "мерседеса". На испуганный вопрос секретарши: "Что случилось, Георгий Янович?" - он раздраженно ответил в том смысле, что его наконец-то клюнул в задницу жареный петух. Это была чистая правда: Бекешин водил машину с восемнадцати лет и ни разу не попадал в аварию. День был безнадежно испорчен, и даже любимая присказка Бекешина, которую нужно было произносить непременно с китайским акцентом: "Никогда не надо торопис-са, никогда не надо огорчас-са; можно под трамваем очутис-са или под машиной оказас-са", не произвела на него своего благотворного воздействия, особенно та её часть, где говорилось про возможность очутиться под машиной. Колени у него до сих пор противно дрожали, и, войдя в кафе, он поспешно уселся за первый подвернувшийся столик и первым делом закурил. Забегаловка была из тех, что тщатся выглядеть как фешенебельный ресторан, но при этом полны тараканов, заметенной в углы грязи и наглых нерасторопных официантов. Бекешин понял это с первого взгляда и брезгливо поморщился, но деваться было все равно некуда. Он заказал себе рюмку коньяка, кофе и закурил новую сигарету, постепенно приходя в себя и оглядываясь по сторонам. За столиком в углу, тесно сдвинув стулья, выпивала компания молодых людей с широкими стрижеными затылками, одетых в скрипучую кожу и туфли с квадратными носами. Судя по тембру их голосов, выпили они уже изрядно. Бекешин снова поморщился: он не любил этот тип людей и старался держаться от них подальше - не из страха, конечно, а из элементарной брезгливости. Он не прислушивался, но молодые люди говорили громко, никого и ничего не стесняясь, и Бекешин очень быстро понял, что это компания спекулянтов подержанными автомобилями, только что втюхавшая какому-то бедолаге очередную развалюху. Разобравшись в ситуации, он окончательно потерял к молодым людям всякий интерес и занялся изучением дымных колец и спиралей, поднимавшихся с кончика его сигареты к засиженному мухами зеркальному потолку. Краем глаза он заметил, что в кафе вошел ещё кто-то и сразу направился в дальний угол, заняв столик рядом с шумной компанией. Компании это почему-то не понравилось: вероятно, они решили, что вновь прибывший вознамерился выведать их производственные секреты путем простого подслушивания, хотя секреты эти, во-первых, ни для кого не являлись новостью, а во-вторых, были слышны даже с улицы. Новому посетителю громогласно посоветовали валить, откуда пришел, и при этом пошевеливать батонами, если не хочет схлопотать по чавке. Тот что-то негромко ответил - видимо, что-то не слишком ласковое, потому что в углу вдруг заскрежетали ножки отодвигаемых стульев, чтото упало и со звоном разбилось о плиточный пол, и послышался глухой неопределенный шум, свидетельствующий о том, что кого-то хватают за одежду с целью вытрясти душу. Бекешин вздохнул, морщась сильнее прежнего, и совсем уже было собрался покинуть кафе, не дожидаясь заказанного кофе, но природное любопытство все-таки взяло верх: он повернул голову и посмотрел в угол. Да и то сказать: какой же русский упустит случай поглазеть на драку? Да и не русский, коли уж на то пошло... В это время один из молодых людей, мелко перебирая ногами и загребая воздух широко раскинутыми руками, спиной вперед пролетел по проходу, опрокинув по дороге несколько стульев, и грянулся спиной о пол аккурат под ноги Бекешину. Физиономия у него была буквально расквашена, так что и не разобрать было, какой вид она имела первоначально, и Бекешин, который кое-что смыслил в делах такого рода, почувствовал невольное уважение к человеку, который это сделал. Он сел поудобнее, развернувшись боком к своему столику, и стал наблюдать. Зрелище того стоило: одинокий посетитель оказался настоящим профи, и на его действия было любо-дорого посмотреть. Бекешин смотрел, со злорадным удовольствием ведя обратный отсчет; пять.., четыре.., три.., два.., снова четыре - двое нашли в себе силы подняться и даже опять пойти в атаку.., снова три.., два.., один... Лежавший у его ног бритоголовый тип издал хриплый стон, тяжело завозился, приподнялся на локте и полез правой рукой за пазуху. Вынув оттуда тяжелый черный "ТТ", он без лишних слов передернул затвор и начал дрожащей рукой наводить оружие в цель, по-прежнему лежа на полу. Бекешин посмотрел на него, перевел взгляд в угол и опять посмотрел на стрелка с разбитой физиономией. Все это переставало ему нравиться, тем более что одиночка, геройски бившийся в углу с шестикратно превосходившим его противником, был ему, оказывается, хорошо знаком. Бекешин поднял повыше ногу, аккуратно поставил её на запястье сжимавшей пистолет руки и придавил её к полу. Стрелок перевел на него непонимающий бешеный взгляд. - Ты че, козел? - невнятно и гнусаво возмутился он. - Пусти, падла, пока сам пулю не схлопотал! Пусти, сказал, пожалеешь! Бекешин окинул его внимательным взглядом, быстро классифицировал: дерьмо мелкое, подленькое, гроза микраги, шелупонь с гнутыми пальцами, серьезные люди с такими даже не разговаривают, - молниеносно просчитал шансы на то, что этот подонок может найти его в огромном городе и доставить какие-то хлопоты и неприятности, пришел к выводу, что шансы эти близки к нулю, обаятельно улыбнулся и нанес короткий удар сверху вниз прямо по расквашенной морде. Кое-что из того, чему учили в десанте, он все-таки помнил: стрелок молча уронил голову на пол и затих, выпустив пистолет. Бекешин пинком отшвырнул оружие подальше, взял из стоявшего на столике пластикового стаканчика салфетку и принялся брезгливо оттирать выпачканные в крови пальцы. Драка между тем закончилась. Победитель быстро огляделся по сторонам и торопливо двинулся к выходу, Когда он проходил мимо столика, за которым сидел Бекешин, тот окликнул его. - Алло, - сказал он, - лейтенант Фил! Человек, которого Бекешин назвал лейтенантом Филом, вздрогнул, остановился и посмотрел на Бекешина в упор своими бешеными глазами, которые мало изменились за пятнадцать лет. Разве что появилась в них какая-то глубоко запрятанная тоска да зазмеились вокруг тоненькие морщинки... - Ба, - сказал он, - Бекеша! Вот так встреча! Жаль, что поговорить некогда. Менты, наверное, уже в пути. - Ну и что? - вставая и протягивая руку для пожатия, удивился Бекешин. - Ты же только защищался. Я свидетель. - Это несущественно, - ответил однокурсник Бекешина по Рязанскому училищу Юрий Филатов. - Мне с ними лучше не встречаться. - В бегах? - быстро и деловито спросил Бекешин, рассовывая по карманам плаща сигареты и телефон. - Не то чтобы в бегах, но... В общем, нет меня. В списках, так сказать, не значусь. Пропал без вести, умер, утонул... Он замолчал и круто развернулся на каблуках, принимая боевую стойку, потому что дверь кафе снова распахнулась. Жизнь явно хорошо потрудилась над лейтенантом Филом: Бекешин невооруженным глазом видел, что его старинный знакомый представляет собой обнаженный комок нервов, постоянно находящийся на боевом взводе. На пороге, впрочем, стоял не наряд ОМОНа, а всего-навсего личный водитель Бекешина. В руке у него поблескивал брелок с ключом от джипа. - Вот кстати, - сказал Бекешин, беря лейтенанта Фила за рукав. - Пошли, я тебя подброшу. Подумаем, чем тебе можно помочь." Движимый самыми лучшими чувствами, Георгий Бекешин выбрал дорогу, которая кратчайшим путем должна была привести его на край пропасти.

Глава 5

Из-за поворота показался потрепанный сине-белый "уазик" с запыленным брезентовым верхом, прогромыхал по изрытой колдобинами немощеной улице и с протяжным скрипом затормозил перед крыльцом отделения. Юрий бросил окурок на землю и выступил из тени худосочной липы как раз вовремя, чтобы перехватить капитана, который с самым озабоченным видом поднимался по ступенькам крыльца, не глядя по сторонам. Увидев Филатова, капитан сделался ещё более озабоченным, хотя это и казалось невозможным. Было совершенно очевидно, что появление свидетеля, у которого он неделю назад собственноручно взял подписку о невыезде, его ничуть не обрадовало. - Ну, - неприветливо сказал он, - в чем дело? Смотрел он при этом куда угодно, только не на Юрия. - Вот это я и хотел узнать, - сказал Юрий. - В чем дело, капитан? Прошла неделя, и в течение этой недели меня ни разу не вызвали на допрос. Если я здесь не нужен, какого черта нужно было брать у меня подписку о невыезде? Ты извини, конечно, но ведь нам жрать нечего! Капитан со скрипом потер вечно небритую челюсть и поморщился. - Ну, насчет жратвы вы, положим, неплохо устроились, - неприязненно сказал он. - А насчет подписки... Когда понадобитесь, я вас вызову. Следствие ведется, проведенное здесь время ваша фирма вам оплатит по среднему, обязана оплатить. Чего вам еще? - А по-моему, - медленно и раздельно сказал Юрий, - никакое следствие не ведется и держишь ты нас здесь, капитан, только для того, чтобы не выносить сор из избы. Надеешься, что тебе повезет и убийца сам придет сдаваться, а до тех пор не хочешь портить свою вонючую отчетность двадцатью пятью трупами... А? Не знаю уж, сообщил ты в область или нет, но что Москва ничего не знает - это факт. Давно бы здесь не протолкнуться было от следаков пополам с телевизионщиками... - А ты, я смотрю, прославиться захотел? - все так же глядя в сторону, ещё более неприязненно процедил капитан. - Чтобы ряшку твою крупным планом на всю страну показали, да? "Как ты выжил, как ты спасся? Каждый лез и приставал..." - "Но механик только трясся и чинарики стрелял", - закончил цитату Юрий. - Дать бы тебе в рыло, капитан, да ты при исполнении. - А ты попробуй, - неожиданно оживляясь, предложил мент. - Вот еще, - сказал Юрий. - Это, знаешь ли, будет шаг назад. - Как это? - А так, что начинал я с полковника... - И что? - мент был явно заинтересован. - А как видишь, - ответил Юрий. - Стою вот тут без копейки в кармане, в кирзачах и рваной робе и беседую с тобой о смысле жизни. Капитан энергично поскреб подбородок, вздохнул и шагнул с крыльца в пыльную траву, поманив за собой Юрия. Он вынул из кармана сигареты, угостил Юрия, закурил сам и задумчиво сказал, машинально засовывая горелую спичку в коробок: - Слушай ты вот что... Ты потерпи маленько, а? Есть у меня парочка идей... Ну, что тебе не так? Денег нету? Так ведь я знаю, что Татьянка тебя даром кормит - и тебя, и бригадира твоего. На работу вон устроилась - нянечкой в больницу... Тоже, между прочим, большое дело. Пропадала ведь девка, пока вы не появились. Выдумала, слышь, - в путаны подалась. Плечевая, блин... Народ здесь, сам знаешь, какой, за это дело платить дураков нету. Справят свою нужду да и выкинут дуреху из машины, и хорошо, если не на ходу. Спасибо, что не убили. Это Васька, брательник её двоюродный, рожа протокольная, придумал. Все крутого из себя строит, боевиков насмотревшись. Вот же отморозок! Вы поаккуратнее с ним. Он, когда насосется, ни хрена не соображает, все на рожон лезет. - Да что за Васька такой? - не выдержал Юрий. - Только и слышу: Васька, Васька... А видеть как-то не приходилось. - Я же говорю - отморозок, - пояснил капитан, глубоко затягиваясь сигаретой. - Все в бандиты щемится, да у нас тут особо не развернешься. Есть у меня насчет него мыслишка... Тут ведь какое дело: пропал он, понимаешь? В тот самый день пропал, когда ваших работяг порешили. Улавливаешь? - Улавливаю, - сказал Юрий. - И ты, значит, решил на живца его взять, да? А в качестве наживки, надо понимать, мы с Петровичем... - Да ладно, - сказал капитан, - наживка! Мне Петрович твой во всех подробностях расписал, как ты два десятка мужиков по травке разложил, и его первого. Так что не прибедняйся, афганец. - Старый стукач, - проворчал Юрий. - Кто его за язык тянул? И вообще, капитан, тебе не кажется, что дела это не меняет? Васька твой загулял гденибудь, медь из твоего района давно вывезли, а ты сидишь тут и ждешь с моря погоды. Вот и наверх не доложил, все надеешься, что кривая вывезет... Зря надеешься. Такую кучу дерьма твоей фуражкой не прикроешь, учти. Когда эта история всплывет, с тебя не то что погоны - голову снимут. - А ты о моей голове не беспокойся, - проворчал капитан. - Ты свою побереги, умник. А насчет Васьки ты не прав. Они с Митяем вроде как корешами были. Браконьерили на пару, водочку вместе квасили, то да се... Митяй, конечно, поспокойнее, но по пьяной лавочке Васька запросто мог его на это дело подбить. - Погоди, - сказал Юрий, - постой, капитан. Не ты ли неделю назад майку на себе рвал, доказывая, что это не местные? - Тогда я ещё не знал, что Васька когти рванул, - сказал капитан. - А теперь знаю. Вот я и говорю: подожди. На складе у вас, если верить твоему Петровичу, медного провода было тонн десять-двенадцать. На горбу столько не упрешь, особенно если переть надо далеко. Значит, медь лежит в заначке где-то рядом... - Она может лежать там десять лет, - перебил его Юрий. - Что же мне, совсем в вашу дыру переселиться? Ты мне в трудовую книжку штамп поставишь. Профессия: свидетель по делу об убийстве. - Да погоди ты, - нетерпеливо сказал мент. - Провод-то, ясное дело, есть не просит, но вот Васька, если это он, непременно захочет наведаться, посмотреть, что тут и как. А если он тут появится, то к Татьянке непременно заглянет - пожрать, деньжатами разжиться. - Он что, по-твоему, дурак? - спросил Юрий. - Ясно же, что там его в первую очередь поджидать будут. - Ясно-то ясно, - сказал капитан, - да только он знает, что в засаду мне посадить некого. Ну, некого! Нет у меня людей. Зато есть ты. Улавливаешь смысл? - Улавливаю, - ответил Юрий. - Слушай, а не пошел бы ты куда подальше? Нашел себе помощника... - Как знаешь, - сказал капитан. - Не забудь, ты дал подписку о невыезде. Попробуешь слинять - объявлю тебя в розыск как главного подозреваемого. Вот такие пироги, браток, - заключил он, бросая окурок на землю и давя его каблуком. - Сука ты, - сказал ему Юрий. - Работа такая, - ничуть не обидевшись, ответил капитан, Когда дверь отделения захлопнулась у него за спиной, Юрий всухую плюнул на землю, засунул руки в карманы и бесцельно побрел по улице, пыля кирзачами и думая о том, что настало, наверное, время принимать какое-то решение. Капитана он не понимал, как будто тот был инопланетянином. Его версия казалась Юрию верхом беспомощности, да и от всей этой истории в целом отчетливо тянуло каким-то бредом. А тут ещё Петрович... Петрович явно что-то знал или, по крайней мере, догадывался о чем-то таком, что предпочитал держать при себе. Иногда, особенно по ночам, когда не спалось, Юрию приходило в голову, что как раз Петрович и есть, возможно, главный злодей. Сделал дело, припрятал медь, а заодно и причитавшиеся работягам денежки, которые хранились, по слухам, в сейфе у Петлюры, и бродит по поселку, разводя руками: я, мол, ничего не знаю, сам чудом уцелел, а теперь зверюга-мент меня домой не отпускает... И Васька, мифический Васька, о котором все говорят и которого никто не видел уже неделю. Полноте, подумал Юрий, а был ли мальчик? Может быть, никакого Васьки в природе просто не существует? Он прогулялся вокруг площади, постоял в вытоптанном ребятней скверике, любуясь на исписанный нехорошими словами и схематичными изображениями разных интересных органов постамент, и наконец набрел на плоскую фанерную витрину со стеклянными дверцами. За этими дверцами была в развернутом виде прикноплена для всеобщего прочтения районная газета. Юрий покачал головой, дивясь такому пережитку застойных времен, закурил свою предпоследнюю сигарету и от нечего делать стал изучать районные новости. О страшном происшествии на ЛЭП в газете не было ни слова, хотя раздел криминальной хроники здесь имелся. Неработающий гражданин С, во время распития спиртных напитков поссорился с женой, получил удар чугунной сковородкой по черепу и скончался, на приходя в сознание. Трое неизвестных в масках, угрожая оружием, ворвались в квартиру предпринимателя, связали хозяина и вынесли из дома все, кроме стен. В лесопосадке на окраине города найден труп неизвестного мужчины с двенадцатью ножевыми ранениями. Нападение на таксиста... Младенец в мусорном контейнере - искусанный крысами, но живой... Четыре изнасилования, восемнадцать грабежей, пять преступлений раскрыты по горячим следам. Три угона личного транспорта, две драки со смертельным исходом... Юрий прочел газету от корки до корки, вплоть до некрологов и поздравлений с юбилеями, и со вздохом отошел от витрины. Капитан, капитан, улыбнитесь... Желание набить морду местному предводителю ментов усиливалось с каждой минутой. Ничего рационального в этом желании не было - Юрию просто хотелось дать выход нараставшему раздражению. Он сделал ещё один круг по площади, поглазел на местное вместилище власти под вылинявшим трехцветным флагом и медленно, нога за ногу, побрел домой. Время от времени с ним здоровались - в основном старухи и дети в возрасте от пяти до пятнадцати лет. Это означало, что он уже сделался привычной деталью местного ландшафта, наподобие пустого постамента на площади. Это было чертовски неприятно, тем более что и сам он, похоже, начал мало-помалу привыкать к такой жизни. По левую руку от него снова медленно проплыл обшитый серыми досками одноэтажный домик под двускатной крышей, в котором разместилось отделение милиции. "Уазика" с брезентовым верхом перед крыльцом уже не было. Юрий опять вздохнул. Поселок напоминал калейдоскоп, из которого любознательный ребенок вытряхнул почти все цветные стеклышки, оставив всего одно или два: сколько ни старайся, сколько ни верти зеркальную трубку, ничего нового не увидишь. Площадь с флагом и постаментом, отделение милиции, бесконечный гнилой забор остановленной на ремонт два года назад, да так и не запущенной снова лесопилки... Коротенькая улица панельных пятиэтажек, дышащий на ладан автопарк, подстанция в километре от окраины - та самая подстанция, где нашли труп прораба... Он шел домой и думал о том, какая это гибкая вещь - человеческое сознание. Прошла какая-то неделя, а он уже привык считать эту медленно догнивающую, непривычно просторную бревенчатую развалюху своим домом - пусть временным, но домом. Петрович, тот вообще вел себя так, словно прожил здесь всю жизнь, - колол дровишки, латал крышу, с озабоченным видом прохаживался вдоль сгнившего на корню, пьяно завалившегося в огород забора, копаясь в бороде и что-то прикидывая, - короче говоря, хозяйничал и вообще отрабатывал хлеб. Именно Петрович по собственному почину прочистил намертво забитый сажей и старыми вороньими гнездами дымоход и как-то незаметно, но очень действенно вправил мозги соседям, которые не давали проходу Татьянке, в глаза обзывая её потаскухой, и все время норовили то спереть что-нибудь со двора, то вылить в огород через забор ведро-другое помоев. Интереснее всего было то, что сама Татьянка вела себя как ни в чем не бывало, ни словом, им жестом не упоминая об инциденте, имевшем место на стройплощадке. Она уважительно называла Петровича "дяденькой Степой" и даже, черт подери, штопала ему носки. Подняв глаза от земли, он увидел Татьянку, словно та издалека подслушала его мысли и поторопилась явиться на зов, хотя никакого зова, в сущности, не было. Напротив, в последние дни Юрий старался встречаться с Татьянкой пореже - ему очень не нравились взгляды, которые девчонка бросала на него исподтишка. Петрович по ,этому поводу высказывался прямо и недвусмысленно. "Дурак ты, Юрик, - говорил он, ковыряясь в зубах длинным тонким гвоздем. - Лопух лопухом, хоть и образованный. Тебе, понимаешь ли, такой фарт ломится - и стол, и дом, и все интимные услуги, - а ты рыло воротишь. Грязная она для тебя, что ли? Так своди её в баню, помой. Заодно и сам помоешься.., га-га-га! Нет, серьезно. Там, на трассе, ты мне, конечно, правильно по морде навесил. А теперь-то что же? Она ж сама хочет, по своей воле. Зачем же девку обижать?" Юрий вздохнул и остановился, наблюдая за тем, как Татьянка приближается к нему, быстро перебирая босыми загорелыми ногами. "Что-то сильно она торопится, - подумал Юрий. - К чему бы это? И время, между прочим, рабочее. Ей в больнице надо быть, а она по улицам бегает. Странно..." Заметив Юрия, Татьянка издали замахала обеими руками, привлекая к себе его внимание, и припустила бегом. Что-то случилось, понял Юрий. Нехорошее что-то, иначе с чего бы ей так торопиться? Добежав до него, Татьянка остановилась, переводя дыхание. Юрий невольно отвел глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом, потому что взгляд у неё был как газета, и даже не как газета, а как рекламный щит - хочешь не хочешь, а прочтешь все от первой до последней буквы. Впрочем, этот маневр себя не оправдал, потому что теперь в поле его зрения попала Татьянкина грудь, высоко подымавшаяся после долгой беготни. Юрий дернул щекой и стал глазеть по сторонам. - Ой, дяденька, а я вас по всему поселку ищу! - затараторила Татьянка. - Ищу, ищу, а вас нигде нету! А вы тута! - Зачем? - спросил Юрий и, видя, что Татьянка не поняла смысла вопроса, повторил: - Зачем ищешь? - Так предупредить же! Предупредить, чтобы вы домой пока что не ходили. Васька вернулся. Как узнал, что вы у меня квартируете, грозился обоих зарезать. Все равно, говорит, им не жить. Прямо в больницу приперся - кричит, руками машет... Боюсь я. Не надо туда ходить. - Ну-ну, - успокаивающим тоном произнес Юрий. - Что ты заладила, как испорченная пластинка: не ходите, не ходите... Тоже мне, напугала! Васька вернулся... Не хватало мне ещё Ваську твоего бояться! Он говорил нарочито небрежным тоном, стараясь успокоить Татьянку, дать ей понять, что ничего страшного не происходит и не произойдет, пока рядом с нею он, бывший офицер-десантник Юрий Филатов, который не боится никаких васек и федек и сможет в случае чего защитить её от кого угодно. Думал он при этом почему-то не о Татьянке и даже не о вернувшемся Ваське, а о капитане, который, похоже, всетаки оказался прав. Потом он заметил на скуле у Татьянки свеженький синяк и, не успев подумать, осторожно прикоснулся к нему кончиками пальцев. Татьянка замолчала на полуслове, закрыла глаза и даже немного подалась всем телом вперед. "Тьфу ты, черт", - с неловкостью подумал Юрий и поспешно убрал руку, засунув её от греха подальше в карман. - Васькина работа? - спросил он. Татьянка с видимой неохотой открыла глаза, порозовела так, что румянец проступил даже сквозь загар, и неловко кивнула головой. - Ноги вырву, - чувствуя, что так оно и будет, пообещал Юрий. Татьянка снова вскинула голову. - Ой, дяденька, не надо! Не трожьте вы его! Пьяный он сейчас, не надо его трогать! Он, когда пьяный, убить может! - Посмотрим, - сказал Юрий. - Куда он пошел? Домой? Татьянка кивнула. "Вот черт, - подумал Юрий, - там же Петрович!" В следующее мгновение он вспомнил, что Петрович, прихватив найденную в сарае удочку, с утра пораньше отправился на рыбалку, и немного успокоился. Ему стало даже интересно: что же, в самом деле, это за Васька такой, которым его все пугают? Это хорошо, что его все тут боятся, подумал Юрий. С такими очень легко разговаривать. Получив по зубам, эти местечковые сверхчеловеки страшно удивляются и делаются очень общительными. - Вот что, - сказал он Татьянке. - Ступай-ка ты обратно в больницу. Там твоя баба Маня, наверное, опять полное судно навалила и поет революционные песни. Давай беги. Обо мне не беспокойся. Все будет нормально. Веришь? Вопреки его ожиданиям, Татьянка отрицательно затрясла головой. - Не верю, - сказала она, глядя на него снизу вверх своими прозрачными глазами, в которых сейчас появился подозрительный влажный блеск. - Знаю я вас, мужиков. Или он вас, или вы его, а по-другому вы не умеете. Не надо, дяденька. Брат он мне. - Что за глупости! - неискренне возмутился Юрий. Татьянка снова замотала головой, и тогда он, внутренне скрежетнув зубами, произнес заведомую ложь. - Да не волнуйся ты так, - сказал он самым искренним тоном, на какой был способен. - Ничего я ему не сделаю. Ни я ему, ни он мне... Не дослушав, Татьянка безнадежно махнула рукой и, низко опустив голову, побрела в сторону больницы. Юрий посмотрел ей вслед, выругался вполголоса, круто повернулся на каблуках и, все убыстряя шаг, направился домой.

* * *
Он ожидал чего угодно - грохота, лязганья старых ведер и корыт, которых было полно в сарае, истеричного кудахтанья переполошенных кур, сиплого пьяного рева, звона бьющегося стекла или хотя бы надтреснутого бормотания стоявшего в большой комнате неисправного черно-белого телевизора, - только не той полной тишины, которая царила на подворье Татьянкмного дома. Если бы пьяный до потери человеческого облика отморозок бесновался в доме, сокрушая все, что попадалось ему на глаза, было бы легче. Тогда можно было бы спокойно войти в дом, взять мерзавца за грудки, дать ему разок-другой по шее, сунуть мордой в корыто с водой, чтобы немного протрезвел, и аккуратно, по всем правилам допросить - без протокола, без адвоката и вообще без свидетелей, тет-а-тет. Но на подворье стояла полная тишина, даже куры почему-то притихли и не подавали признаков жизни. Покосившаяся, вечно норовящая сорваться с единственной петли калитка была распахнута настежь, и дверь в сени тоже стояла нараспашку. Юрий посмотрел себе под ноги и увидел в загаженной курами пыли следы кроссовок - не кирзачей, в которых в силу сложившихся обстоятельств ходили они с Петровичем, и не Татьянкиных босоножек, а именно кроссовок. Юрий поставил свою ногу рядом со следом и сравнил отпечатки. На глаз у побывавшего здесь человека был сорок третий или сорок четвертый размер обуви, хотя и без этого эксперимента было видно, что отпечатки оставлены мужчиной. Этими отпечатками был истоптан весь двор, как будто владелец кроссовок метался по нему как угорелый в течение доброго часа. Юрий подумал, не сходить ли ему за капитаном, благо до отделения было рукой подать, но тут же насмешливо покачал головой: зачем, собственно? Не для того же, в самом деле, чтобы добрый дядя милиционер защитил его от злого негодяя Васьки! И уж наверняка не для того, чтобы небритый мент первым допросил задержанного, оставив результаты допроса при себе. "Хватит, - решил Юрий. - Хватит делать из меня дурака. Ты ещё пожалеешь, капитан, что взял с меня эту свою подписку. Больше я в эти игры не играю, а если и играю, то по своим правилам". Топча следы кроссовок, он прошел к дому, поднялся на скрипучее крыльцо и нырнул в прохладный сумрак сеней, все время ожидая удара по черепу. Он обследовал дом, не пропуская ни одного угла, заглянул в подпол и на чердак, и все это лишь для того, чтобы убедиться в том, в чем почти не сомневался с самого начала; дом был пуст. Он снова вышел во двор и только теперь заметил соседа, старого бездельника Макарыча, который, повиснув на грозящем вот-вот рухнуть заборе, наблюдал за его перемещениями, дымя трескучей самокруткой и хитро щуря левый глаз. - Васька был? - без предисловий спросил Юрий. - А как же, - охотно откликнулся Макарыч. - Был. Тебя искал и приятеля твоего. Грозился бошки вам посносить. - А куда пошел, не знаешь? - Не-а. Откудова мне знать? Он мне, мил человек, не докладывал, да я и не спрашивал - он, когда пьяный, злее росомахи. Махнет топором, а наутро и не упомнит. Кто это, скажет, Макарыча укоротил? А скажи ему, что это он, - не поверит. Не ведаю я, куда он подался. Побегал тут, кулаками помахал, в сарае чего-то порылся да и убег, а куда убег - нет, не знаю. Юрий пожал плечами и заглянул в сарай. Действия полумифического Васьки казались ему какими-то странными. Во всяком случае, ему казалось, что человек, виновный в убийстве двадцати пяти человек, диверсии на ЛЭП и сразу трех поджогах, не говоря уже о взломе сейфа в прорабской и хищении нескольких десятков километров медного провода, должен вести себя как-то иначе: если не более умно, то уж наверняка более осторожно. Или с ним и вправду сыграла нехорошую шутку "паленая" водка? В сарае было душно, сумрачно и все ещё отчетливо пахло коровьим навозом, хотя никакой коровы здесь давным-давно не было. Юрий осмотрелся, не особенно надеясь увидеть здесь что-то интересное, и вопреки своим ожиданиям сразу увидел следы пребывания Васьки: куча пыльного трухлявого сена, с незапамятных времен лежавшая в углу сарая, была переворошена, клочья ломкой, рассыпающейся в затхлую пыль травы валялись на утоптанном земляном полу, как будто кто-то рылся в куче, торопливо разгребая сено, пучками разбрасывая его в стороны, а потом довольно небрежно привел все в первоначальный вид. Юрий озадаченно хмыкнул, взял стоявший у стены старый, обломанный у самого основания черенок от лопаты и, подойдя к куче, принялся разгребать сено. Очень скоро черенок наткнулся на что-то твердое, и, расчистив находку, Юрий протяжно присвистнул: перед ним лежал моток знакомого до отвращения медного провода, в котором на глаз было метров пятьдесят. Провод был черно-зеленый от окисла, но его конец свежо поблескивал чистым красноватым металлом. Срез выглядел так, словно провод совсем недавно рубили зубилом. Юрий молча припорошил свою находку сеном, отшвырнул в сторону палку и вышел из сарая, отряхивая ладони. Макарыч что-то спросил. Занятый своими мыслями, Юрий не расслышал вопроса, но на всякий случай отрицательно покачал головой. Он присел на крыльцо, вынул из пачки последнюю сигарету, закурил и привалился спиной к нагретым полуденным солнцем пыльным бревнам стены. Настало время принять решение: либо так, либо этак. Можно было, наплевав на несообразности в поведении Васьки, привести сюда капитана, ткнуть его носом в то, что лежало в сарае, и сказать: вот, я сделал твою работу, нашел преступника. Теперь тебе остается только поймать его, заковать в наручники и отвезти в город, где он расколется на первом же допросе или повесится в камере, как его приятель Митяй. В любом случае твои погоны, капитан, останутся при тебе, а может быть, даже украсятся большой майорской звездой... Второй путь заключался в том, чтобы довести начатое дело до конца. Это был не самый приятный путь, и Юрий сомневался, что хоть кто-нибудь одобрит его действия или хотя бы поймет, зачем ему все это нужно. В самом деле, зачем? "Или он вас, или вы его. А по-другому вы не умеете..." Может быть, подумал Юрий. Может быть, я и не умею по-другому. Но проверить-то надо! А вдруг получится? Он поднял голову и увидел, что Макарыч все ещё болтается на заборе, как вывешенный на просушку старый тюфяк, и по-прежнему хитро щурится с таким видом, словно все вокруг валяют дурака исключительно для его, Макарыча, развлечения. Впрочем, скорее всего, щурился он все-таки от ядовитого дыма своей самокрутки. - Макарыч, - сказал Юрий, - скажи хотя бы, в какую сторону он пошел? На небритой сморщенной физиономии соседа на миг отразилось тяжкое сомнение. Он сощурил второй глаз, почесал плешь под засаленной фуражечкой военного образца, покашлял в кулак, а потом молча ткнул корявым пальцем в сторону задней калитки. Юрий вздрогнул: этого он и боялся. Прямо от задней калитки начиналась узкая тропинка, которая вела прямиком к ручью, где Петрович повадился от нечего делать удить рыбу. Он медленно встал, в последний раз затянулся сигаретой и тщательно растер окурок подошвой сапога. "Не трогайте его", - словно наяву послышался ему Татьянкин голос, но он прогнал воспоминание прочь - сейчас ему было не до галлюцинаций. - Эй, служивый, - раздался дребезжащий тенорок Макарыча, - ружье тебе дать? - Иди ты к черту, дед, - ответил ему Юрий. - Я ни с кем не собираюсь воевать. - Ты-то, может, и не собираешься, - с сомнением протянул Макарыч, но Юрий уже был за калиткой. По прямой до ручья, где обычно рыбачил Петрович, было километров пять. Юрий припустил прямо от калитки ровной походной рысью, словно ему предстоял марш-бросок по пересеченной местности. Растянутое сухожилие робко заявило о себе, но он лишь немного увеличил темп, и боль разочарованно отступила. Юрий бежал, перепрыгивая через рытвины, огибая испятнанные подсохшей коростой мха скальные выступы, которые тут и там выпирали из каменистой почвы, заставляя тропинку менять направление, подныривал под низко нависающие ветви, берег дыхание и старался не думать. "Мыслительный процесс, - сказал он себе, - хорошая штука, но лишь тогда, когда ты располагаешь достаточным количеством фактов. В противном случае есть риск утонуть в болоте противоречивых версий и догадок, совсем как Квазимода, которого бросили в Федоскину топь. И ведь что характерно: самого Квазимоду утопили, а пиджак оставили, да ещё и со всеми документами..." "Все, все, - сказал он себе, ещё немного убыстряя темп. - Хватит сочинять страшилки. Все равно сценаристом тебя не возьмут - ни в Голливуд, ни в Останкино. Там своих сочинителей выше крыши. А самые талантливые из них не размениваются на такие мелочи, как сценарии телефильмов. Они ценят свой талант и пишут для паханов, потому что, во-первых, те хорошо платят, а во-вторых, всегда есть возможность убедиться, сочинил ты талантливую вещь или фуфло. Если главного героя твоего сценария показали по телевизору и он при этом не произносил речей, а тихо плавал в луже собственной крови, значит, ты создал если и не шедевр, то наверняка что-то стоящее. А если за тобой пришла опергруппа, значит, таланта у тебя нет и пора сушить сухари..." Впереди послышалось журчание воды на перекате. Немного ниже переката была небольшая, но довольно глубокая заводь, где Петрович вот уже неделю пытался чтонибудь поймать. Возвращался он неизменно с пустыми руками, но очень довольный и божился, что неудачи его носят временный характер и что рыба будет - надо только хорошенько прикормить её да изучить её повадки. "Уху будем жрать ведрами, - басил он, хитро подмигивая Татьянке. - Рыба - она знаешь какая для мозгов полезная!" Продравшись сквозь кусты, Юрий выскочил на берег, притормозил и огляделся. Он почти сразу увидел на пятачке намытой рекой мелкой гальки глубокую, заполненную водой вмятину, по форме очень напоминавшую след огромного, размера этак сорок седьмого, кирзового сапога, - увидел потому, что знал, где искать. Петрович явно прошел здесь, причем прошел не так давно - бродил, надо думать, в поисках местечка получше... Следов, оставленных кроссовками, вокруг не было, но это ещё ни о чем не говорило: во-первых, Юрий никогда не считал себя профессиональным следопытом, а во-вторых, кругом был сплошной камень, и тот, кто хотел остаться незамеченным, мог пройти здесь тысячу раз, не оставив ни одного следа, как если бы парил над землей. Юрий открыл рот, чтобы окликнуть Петровича, но передумал: идя тропой войны, не стоит орать на всю тайгу, сообщая всем, у кого есть уши, о своем присутствии. То обстоятельство, что он ни с кем не собирался воевать, вовсе не служило гарантией безопасности. Он двинулся вниз по течению, держась параллельно руслу ручья и стараясь поменьше трещать кустами. Это было довольно затруднительно: берег, как назло, зарос едва ли не гуще, чем подбородок Петровича. В придачу ко всему в этих кустах, как оказалось, гнездились несметные полчища гнуса, которые даже не пытались скрыть свою радость по поводу появления среди них такого большого, распаренного после бега, аппетитного источника пищи. К заводи он вышел через десять минут и тихо, с большим облегчением выматерился, потому что сразу увидел Петровича. Бригадир сидел на берегу, сгорбившись и подтянув колени к груди. Укрепленная на рогатке удочка торчала прямо из-под его ног. Самодельный поплавок, сделанный из кусочка пенопласта и петушиного пера, медленно дрейфовал по кругу. Картина была такая мирная, что Юрию стало неловко: какого дьявола, спрашивается, он ломился через лес, как сохатый, испугавшись угроз какого-то алкаша? Васька-то, наверное, давно свалился где-нибудь, пав в неравной борьбе с зеленым змием, и спокойно дрыхнет без задних ног. Васька дрыхнет, и Петрович, судя по всему, тоже закемарил над своим поплавком - он даже не повернул головы на треск и шорох кустов, - один лейтенант Фил, он же Филарет, он же Понтя Филат, носится по лесу, выпучив глаза, вместо того, чтобы посидеть на солнышке и подумать о чем-нибудь приятном - о Татьянке, например... Он шагнул вперед и негромко окликнул Петровича. Бригадир не отреагировал - видимо, и вправду заснул. "Вот зараза, - подумал Юрий. - Я переживаю, бегаю, а он дрыхнет себе. Столкнуть бы тебя в воду, старый пень, - может, какая-нибудь рыбина сдуру хотя бы в карман заплывет..." Он подкрался к бригадиру со спины и неожиданно хлопнул его ладонью по плечу. Петрович, не вздрогнув и по-прежнему не оборачиваясь, мягко и безвольно, как набитое опилками чучело, повалился на бок, все так же держа колени прижатыми к животу. Глаза у него были закрыты, лицо показалось Юрию серым, как штукатурка, а густая бородища без единого седого волоска была обильно перепачкана кровью, которая медленной широкой струей плыла из уголков скорбно сжатых губ. Широкие, как лопаты, ладони Петровича были плотно прижаты к животу, и между ними Юрий разглядел роговую, удобно изогнутую рукоять охотничьего ножа. "Хороший нож, - беспорядочно подумал Юрий, опускаясь на корточки перед бригадиром, - Длинный, широкий, с зазубринами на спинке, с длинным и острым, как игла, кончиком, с желобком для спуска крови... Я им сегодня утром хлеб резал, а потом почти полчаса точил - точил, правил на ремне и все вертел перед глазами, любовался, как на нем солнце играет, потому что страсть как люблю хорошие ножи... Для дела, значит, наточил". "Сяду тут и буду сидеть, пока не прирежут", - вспомнил он слова Петровича. Слова, которые в тот момент были восприняты им как пустая, просто чтобы дать выход раздражению, болтовня, а на деле оказались пророческими. Юрий протянул руку, чтобы поискать в дебрях окровавленной бородищи пульс - скорее из чувства долга, чем в расчете действительно что-нибудь найти, - и тут Петрович открыл глаза. От неожиданности Юрий сильно вздрогнул - это действительно сильно напоминало сцену из фильма ужасов, - но сразу же взял себя в руки. "А я размяк, - с неудовольствием подумал он. - Нервишки уже не те, скоро начну от каждой тени шарахаться..." Петрович вдруг захрипел, забулькал, выталкивая из себя кровавые пузыри, и, глядя на Юрия мутными от боли глазами, с огромным трудом выдавил: - Ты.., когти рвать.., пока не поздно. Родни у нас нету.., такие пироги. Это был, конечно же, бред. Юрий посмотрел на рукоятку ножа, на линялую рабочую куртку Петровича, весь перед которой набряк полусвернувшейся кровью, и понял, что бежать за помощью вряд ли стоит. Пока добежишь, пока втолкуешь, в чем дело, пока они раскачаются... На машине сюда не проехать, а Петрович, того и гляди, отойдет, если уже не отошел... Он прислушался. Тихо бормотала на перекате прозрачная мелкая вода, звенели комары, жужжали, увиваясь над лужей крови, неизвестно откуда налетевшие изумрудные мухи. На фоне всех этих шумов ему едва удалось разобрать тихое булькающее дыхание Петровича. "Пропадите вы пропадом, твари", - подумал Юрий и начал торопливо сдирать с себя куртку.

Глава 6

В коридоре было неожиданно прохладно, сумрачно из-за темно-синей масляной краски, которой были до половины замазаны стены, и сильно пахло больницей. Чему же тут удивляться, подумал Юрий, это и есть больница, а вовсе не Дворец пионеров... Он стоял, прислонившись спиной к холодному округлому боку голландской печки, вдыхал мертвящий больничный дух и с безнадежной тоской разглядывал противоположную стену, от которой отвалился здоровенный кусок штукатурки, обнажив квадратики дранки. Штукатурка здесь представляла собой смесь песка и обыкновенной глины, в которую не то для надежности, не то просто по недосмотру кто-то добавил соломы, - соломинки торчали из шероховатого красно-коричневого разлома, как свиная щетина. Больше здесь смотреть было не на что, если не считать неровно, с потеками выкрашенной белой масляной краской высокой двери с табличкой "Операционная" да засиженного мухами санбюллетеня, убеждавшего граждан не употреблять в пищу немытые фрукты. Юрий прочел санбюллетень уже трижды и успел во всех деталях изучить зверские волосатые хари микробов, которые, вооружившись зазубренными ножами, атаковали розовый беззащитный желудок какогото беспечного гражданина, забывшего ошпарить кипятком яблоки перед тем, как насладиться их вкусом. По левую руку от него коридор сворачивал под прямым углом. Юрий знал, что там, за углом, тупик, в торце которого есть окно. В углу у окна стоял огромный пыльный фикус, а под фикусом имелась шаткая деревянная кушетка, на которую можно было бы присесть, если бы там уже не сидели рыдающая Татьянка и пожилая толстая санитарка Алексеевна, которая пыталась Татьянку утешить. Глухие рыдания Татьянки и умиротворяющее бормотание Алексеевны сливались в тоскливый звуковой узор, как нельзя более уместный именно здесь и сейчас. Потом высокая белая дверь распахнулась, и в коридор, на ходу сдирая с ладоней окровавленные резиновые перчатки, вышел хирург. На пороге он остановился, не глядя сунул ком кровавой резины на услужливо подставленный пожилой сестрой металлический поднос, устало стянул с лица марлевую повязку и повернулся к Юрию. Хирург был молодой, худощавый и гладко выбритый. Это было немного неожиданно: Юрий был уверен, что в этой глуши работают только старики, у которых нет уже ни сил, ни стимулов бежать отсюда на все четыре стороны. - Жить будет? - спросил Юрий. Хирург устало вздохнул и вынул сигареты. Протянув пачку Юрию, он закурил сам, жадно затянулся несколько раз подряд и только после этого ответил: - Не знаю. Честно говоря, шансов у него мало. Рана скверная, и крови он потерял слишком много. Правда, организм у него крепкий, но. - В общем, остается надеяться на чудо. Все зависящее от меня я сделал, а остальное в руках Божьих. Если выживет, через недельку отправим его в город, но об этом говорить пока что рано... - В город, - повторил Юрий и невесело улыбнулся. В ту же секунду, словно вызванный из небытия его мыслями, из-за поворота появился знакомый Юрию капитан, для разнообразия наряженный в белый халат внакидку. Свою фуражку он нес в руке, а на лошадиной физиономии красовалась приличествующая случаю скорбная мина. "Сучий потрох, - подумал Юрий. - Ас оперативной работы, непревзойденный мастер провокации, рыболов хренов..." - Здравствуй, Петр Иванович, - поприветствовал мент хирурга, недовольно покосившись на Юрия. Юрий ответил ему таким же холодным и неприязненным взглядом. - Как твой пациент, жив? - Жив пока, - сдержанно ответил хирург. - Пока? Ну, все мы живы до поры до времени, - заявил мент, и Юрию снова захотелось его ударить, да так, чтобы у хирурга сразу появился ещё один пациент. - Так он без сознания? Или уже очухался? - Не очухался, - сухо сказал хирург. Юрий был ему благодарен за эту подчеркнутую сухость. - Вряд ли он скоро придет в себя. Возможно даже, что он не придет в себя вовсе. Скорее всего не придет. - Почему это? - продолжая изображать идиота, удивился капитан. - Потому, что у нас тут не институт Склифосовского, - любезно проинформировал его хирург. - А этого парня пырнули так, что лезвие почти достало до позвоночника. Легче сказать, что у него не задето, чем перечислить внутренние повреждения. И это не считая потери крови. - Кстати, - сказал капитан, - как насчет орудия уби.., то есть преступления? Хирург молча сходил в операционную и вынес оттуда пластиковый пакет с окровавленным охотничьим ножом. Капитан взял пакет за уголок, поднес к глазам и длинно присвистнул. - Знакомый ножик, - сказал он, одним глазом глядя на Юрия. - Я его у Васьки раз пять отнимал, когда он с ним по улице бегал. Допрыгался, засранец! Предупреждал я его: доиграешься... Вот и доигрался. Душегуб! Юрий не выдержал. - По-моему, - сказал он, - это ты доигрался, оперативный гений. Чего ты добился? - Как чего? - мент, казалось, был искренне удивлен. - Васька себя проявил - это раз. Медь нашли - это два... Мало, что ли? Преступление, считай, раскрыто. Осталось только выловить этого гада. Без жратвы, без дороги, без денег он далеко не уйдет. Здесь не Москва, здесь надолго не спрячешься. Не медведь же он, чтобы в берлоге сидеть. Жрать захочет - объявится. - Козел ты, капитан, - сказал ему Юрий. - Во-первых, он уже объявился, а во-вторых, что ты называешь медью? Несчастных пятьдесят метров провода? Упрощаешь, ментяра, и совершенно напрасно упрощаешь. Ты хотя бы место преступления осмотрел? - А ты кто такой, чтобы мне указывать? - окрысился капитан, и стало совершенно очевидно, что никаких мест он не осматривал, поскольку и без того был всем доволен: вещдоки были у него на руках, главный подозреваемый фактически расписался в своей виновности, так что можно было спокойно объявлять его в розыск, а протокол осмотра места происшествия составить, скажем, завтра, когда опасный Васька уйдет подальше, а то и вовсе выдумать из головы - чего там, бумага все стерпит... Юрий шагнул вперед и с наслаждением взял капитана за галстук. Краем глаза он заметил, что хирург, который, оказывается, все ещё был здесь, предупредительно отступил в сторонку, с интересом наблюдая за развитием инцидента. - Кто я такой? - для разгона повторил он, приближая лицо к беспокойно бегающим глазам капитана. - Даже и не знаю, кто я. Не то свидетель, не то подозреваемый... Ты же знаешь, в день аварии на ЛЭП мы с Петровичем подрались, он же тебе про это рассказывал. А на ножике этом, поверь, моих отпечатков не меньше, чем Васькиных. Я этот ножик собственноручно точил - прямо сегодня утром, как по заказу. И медь нашел не ты, а я. Может, нашел, а может, и подбросил. Как тебе такая версия, Шерлок Холмс? Все не так просто, как тебе кажется, и никогда не бывает просто, запомни это, мент. Он выпустил капитанский галстук и брезгливо оттолкнул своего собеседника к стене. Хирург вынул из пачки новую сигарету и беззвучно похлопал в ладоши за спиной у капитана. Капитан дернул головой, поправил сбившийся на сторону галстук и нахлобучил фуражку. - И чего ты хочешь? - спросил он как ни в чем не бывало. - Чтобы я тебя арестовал? - Я хочу, чтобы ты вынул палец из задницы и занялся выполнением своих прямых обязанностей, - ответил Юрий. - А что касается ареста, то руки у тебя коротки. - Коротки? - медленно свирепея, переспросил капитан. - Коротки, коротки, - заверил его Юрий. - Даже и не мечтай. Сколько там народу у тебя под началом - пятеро? Забудь, капитан. Я тебе не по зубам. Да и не за что меня арестовывать, это даже ты должен понимать. Капитан медленно положил ладонь на крышку кобуры, глядя на Юрия в упор. Юрий увидел, что на скулах у него ходуном ходят каменные желваки, и оскорбительно улыбнулся. Он готов был в голом виде сплясать кукарачу на пустом постаменте, что стоял на площади, лишь бы расшевелить этого угрюмого типа с лошадиной мордой. Сколько можно, в самом деле?! Хирург тихо, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, отступил подальше. Капитан вдруг с шумом выпустил воздух сквозь стиснутые зубы и покрутил головой. - Ладно, - сказал он. - Это кто там хлюпает - Татьянка? Давай бери её и поехали в отделение. Помозговать надо. - С какой это радости? - возразил Юрий. - Сколько раз повторять: я тебе не помощник. Впервые вижу, чтобы так вели следствие. - А здесь, браток, не Москва, - миролюбиво сказал капитан. - Здесь каждая голова, в которой хоть пара извилин имеется, на вес золота. С кем мне посоветоваться - с сержантом своим, что ли? Так он же дальше райцентра сроду не был, и "молоко" пишет через "ы"... И, хочешь ни хочешь, а помогать ты мне уже начал. Так что не корчи из себя говнюка, все равно не поверю. У себя в кабинете капитан первым делом усадил Татьянку, запер дверь на ключ и, гремя ключами, полез в сейф. На столе возникла наполненная мутноватой жидкостью пивная бутылка, рядом легли банка кильки, черствая горбушка хлеба и прочие атрибуты импровизированного застолья наподобие захватанных стаканов и трех вилок, которые капитан, немного виновато улыбнувшись, наскоро протер какимто протоколом. Татьянка уже перестала всхлипывать, хотя глаза у неё были красные и припухшие. От самогона она отказалась. Юрий немного поколебался, но все же выпил, закусив горбушкой, и поддел вилкой плавающую в томатном соусе кильку. Капитан тоже выпил, крякнул и полез в ящик стола. Он расстелил перед собой большой лист бумаги, перочинным ножом расщепил надвое простой карандаш и принялся скоблить грифель на бумагу. Юрий наблюдал за его действиями с растущим беспокойством. - Эй, - сказал он наконец, - слышь, Пинкертон, ты что это затеял? С тебя же за это твое начальство голову снимет. Я уж не говорю о том, что улику свою ты испортишь безнадежно... - Авось не испорчу, - легкомысленно сказал капитан, ни на секунду не прерывая своего занятия. - Ты давай наливай пока что... Понимаешь, браток, сегодня пятница. Значит, пока мы этот ножик до города довезем, там уже все закроется, и откроется только в понедельник. А раз так, то и везти его туда раньше понедельника незачем. Значит, выезжаем, в понедельник с утра, приезжаем в город уже после обеда, сдаем ножик на экспертизу... До утра он там лежит... Это если повезет. Может ведь и так случиться, что лежать он там будет неделю. Потом, значит, экспертиза, потом они будут ещё сутки составлять акт, потом отправят его, как водится, почтой... Да за это время тут все что угодно может произойти. А голову с меня не снимут, не беспокойся. Голову снять - дело нехитрое. А вот кого взамен меня сюда прислать - это уже, браток, вопрос.;. Не переставая говорить, он ловко двумя пальцами взял окровавленный нож за самый кончик лезвия (Татьянка зажмурилась и торопливо отвернулась), выложил его на бумагу и продолжал скоблить грифель прямо на него. Юрий расплескал самогон по стаканам и стал с невольным интересом наблюдать за манипуляциями капитана. Густо обсыпав графитовой пылью лезвие и рукоятку ножа, тот подсунул ладонь под бумагу, осторожно приподнял и, отвернувшись от стола, сильно дунул. Потом он снова опустил бумагу на стол, опять поднял нож за кончик лезвия и внимательно осмотрел его со всех сторон. - Интересное кино, - задумчиво сказал он. - Ну что, светило дактилоскопии, - насмешливо сказал Юрий, - дать тебе мои пальчики для сравнения? - Оставь свои пальчики при себе, - продолжая вертеть нож из стороны в сторону, рассеянно ответил капитан. - Никому твои пальчики не нужны. Ножик-то протерли! Ни одного отпечатка, даже смазанного! - Это что же получается? - удивился Юрий. - Выходит, он, хоть и пьяный, а об отпечатках позаботился? - Угу, - сказал капитан. - Нож этот всему поселку известен, а он отпечатки свои с него стирает... Забавно, правда? - Чего это? - с испуганным интересом спросила Татьянка. - Ничего, - сказал капитан. - Не твоего ума дело. Вон, консервы трескай. Любишь кильку в томате? Татьянка робко кивнула и осторожно запустила щербатую вилку в банку с килькой. - Да, - продолжал капитан, осторожно опуская нож в полиэтиленовый пакет и убирая пакет в сейф, - чем дальше в лес, тем больше дров... Это, - он кивнул на лист бумаги с остатками графитовой пыли, - конечно, не метод, но все-таки... По такой жаре, да пьяный, да побегавши, он должен был такие пальчики на рукоятке оставить, что любо-дорого глянуть. А глядеть-то и не на что. Странно это... Татьянка, а, Татьянка! Ты, часом, не знаешь, где твой Васька мог схорониться? Вопрос был задан легким, почти шутливым тоном, но Татьянка вздрогнула, перестала есть и выпрямилась, опустив глаза в консервную банку. - Знает, - сообщил капитан Юрию, беря в руку стакан с самогоном. - Гляди, как закраснелась! Да ты не бойся, глупая, ничего мы ему не сделаем! Видать, это не он Петровича зарезал. Вот я и хочу спросить, кому он нож свой отдал. А то, может, и потерял по пьяному делу... А? Юрий поморщился и торопливо отхлебнул из стакана. "Ментяра чертов, - подумал он с раздражением. - Девчонка-то при чем? Ее-то зачем в это впутывать? Обманывать зачем? Эх, да что там! Мент - он и в Африке мент, а уж в тайге и подавно..." - Не он? - с внезапно вспыхнувшей надеждой переспросила Татьянка. - Ручаться не могу, - удивив Юрия, честно ответил капитан, - но похоже, что не он. Сдается мне, что его кто-то очень хочет под монастырь подвести. Вот мне и надо с ним повидаться, чтобы узнать, что это за гад такой у нас завелся. Ну, что скажешь? Татьянка закусила губу. Одолевавшие её сомнения и лихорадочная работа мысли так ясно отразились у неё на лице, что Юрий невольно улыбнулся. "Вот ведь святая простота, - подумал он. - Разве можно такую обижать? А ведь обижают, на, каждом шагу обижают. Она и родилась-то обиженной, без всякой надежды на то, что хоть когда-нибудь заживет по-человечески..." - А он, - Татьянка кивнула подбородком в сторону Юрия, - с вами пойдет? "Вот те на, - подумал Юрий. - Приехали... Они что, сговорились? Да не хочу я, хватит с меня, сколько, черт возьми, можно? Что я им, нанялся лбом орехи щелкать?" Капитан покосился на него, едва заметно ухмыльнулся левой, обращенной к Юрию половиной лица и спокойно сказал: - Пойдет, конечно. Куда ж он денется? Правда, Юрий.., э... Алексеевич? Юрий посмотрел на него в упор, но капитан был занят тем, что ободряюще улыбался Татьянке. Тогда Юрий вздохнул, немного подвигал нижней челюстью, чтобы справиться с раздражением, и подтвердил: - Да. Деваться мне некуда, это верно. Татьянка тоже вздохнула - длинно и прерывисто, поколебалась ещё секунду и наконец заговорила. - Как с нашего двора через заднюю калитку выйдешь, - начала она, - будет тропинка. По ней, если прямо идти, попадешь аккурат к ручью, где Петровича.., где он рыбу ловил. А примерно на полпути есть неприметный такой поворотик... - Это к Горелой пади, что ли? - уточнил капитан. - Ага, туда. Там старая заимка есть, Васька в ней отсиживается, когда набедокурит. Я ему туда часто еду носила, знаю... Капитан с лязгом захлопнул дверцу сейфа, погремел ключами, запирая замок, и встал, привычным жестом нахлобучив фуражку. Поправив козырек и заученно приложив ребро ладони к кокарде, чтобы убедиться, что она расположена точно по центру, он выжидательно посмотрел на Юрия. - Даже так? - изумился тот, бросив выразительный взгляд на бутылку. - Допьем, когда вернемся, - сказал капитан. - Конечно, - согласился Юрий. - Тем более что тому, кто вернется, достанется больше.

* * *
Георгий Бекешин вернулся в Москву загорелым и отдохнувшим. На следующее после приезда утро он явился в офис своей старой фирмы ровно к девяти ноль-ноль, вручил расцветшей при его появлении секретарше заморский сувенир и решительно прошествовал в свой кабинет, полный энергии и новых планов. Его строительная фирма продолжала более или менее сносно процветать благодаря его энергии и умению вести дела. Бекешин просто не умел сидеть без дела, глядя, как живые деньги протекают между пальцев и уплывают в чужие карманы Раз уж старую фирму пришлось оставить в том виде, в каком она существовала до того, как его осенила идея заняться энергетическими сетями, то он не мог позволить конкурентам затоптать свое детище только потому, что оно ему наскучило. Тем более что в офисе новой фирмы ему было совершенно нечего делать. Там за директорским столом сидело надутое ничтожество, пустоголовый павлин с тремя высшими образованиями, не имевший ни малейшего понятия о том, на кого он работает и чем на самом деле занимается. Он разговаривал по телефону своим бархатным, хорошо поставленным голосом, он важно вносил свое солидное пузо в отделанные натуральным дубом кабинеты и, округло жестикулируя, достигал договоренностей с хозяевами этих кабинетов, понятия не имея о том, что все эти договоренности - липа и ничего, кроме липы, и что счет возглавляемой им фирмы, на который поступали кредиты и предоплата за заказы, которые никто не собирался выполнять, - просто перевалочный путь на пути переброски этих сумм за рубеж. Это было экономическое преступление в чистом виде, и Бекешин, думая на эту тему, все чаще испытывал смутное беспокойство - уж очень рьяно взялся за дело старинный приятель его отца, седоголовый Андрей Михайлович. Впрочем, деятельность липовой фирмы требовала его непосредственного вмешательства очень редко, а доход приносила весьма ощутимый, так что бороться с тревожными мыслями было совсем несложно. В конце концов, ни на одном из документов не стояла его подпись, и только два или три человека догадывались о его причастности к этой афере. Бекешин чувствовал себя блохой, присосавшейся к шкуре динозавра: сколько бы крови он ни выпил из огромного энергетического монстра, на экономическом самочувствии огромного концерна это отразиться не могло, а значит, шансов быть обнаруженным и раздавленным тоже почти не было. В это утро Бекешин чувствовал себя именинником. Накануне, вернувшись домой, он из чистого любопытства связался по Интернету с банком и поинтересовался размером своего личного счета. Каково же было его удивление, когда он обнаружил в разделе "Сумма" семизначное число! Конечно, он знал, что этот день не за горами, но вовсе не ожидал, что это случится так скоро. Получалось, что он действительно набрел на золотую жилу, и золото оттуда просто било фонтаном. Это был долларовый гейзер, и теперь, сидя в мягком кресле за своим просторным, идеально чистым столом, Бекешин откровенно благодушествовал. Потом ему вдруг вспомнился лейтенант Фил, Юрка Филатов, сосед по койке в курсантском общежитии, который сейчас, ни о чем не подозревая, кормил комаров где-то у черта на рогах, лазая вверх-вниз по решетчатым опорам какой-то никому не нужной ЛЭП и натягивая провода. Бекешин хмыкнул и пожал плечами: что ж, каждому свое. У Филатова воинское звание, героическое прошлое и даже, наверное, какие-нибудь ордена - чтобы такой орел, да без орденов! - а у него, Георгия Яновича Бекешина, белый билет, деньги и блестящие перспективы. Он подумал, от каких, в сущности, мелочей зависит порой человеческая судьба: легкий поворот головы, ничтожное изменение угла зрения, и вот ты уже видишь все вещи в совершенно ином ракурсе, и оказывается, что ты смотришь вперед, в будущее, работаешь для него, уже наполовину живешь в нем, в то время как твой ближайший товарищ, не успев вовремя повернуть голову, так и остается в своем славном прошлом вместе со своими орденами, опытом ведения боевых действий и понятиями об офицерской чести. "Ну, тут уж ничего не попишешь, - решил Бекешин. - Со своей стороны я сделал для старины Фила все, что мог. Ему нужно было затаиться на несколько месяцев, и я отправил его туда, где его не отыщет ни одна собака. Он был без гроша в кармане - я дал ему возможность заработать, причем заработать, по его понятиям, очень прилично. Семьсот, кажется, долларов в месяц - это не шутка. Такие деньги поди заработай, когда за душой у тебя ничего, кроме умения стрелять и прыгать, не числится..." Он вспомнил, как Филатов сомневался: какой же, дескать, из меня монтажник? - и ему стало смешно. Как будто уровень профессиональной подготовки имел хоть какое-то значение... "Да ты что, Фил, - сказал тогда Бекешин, - чего ты боишься? С высотой у тебя проблем нет, а остальное приложится. Велика ли хитрость - гайки крутить..." Было очень удачно, что лейтенант Фил оказался волком-одиночкой - без семьи, без работы, без родителей, практически без знакомых. Именно таких разыскивали по всем биржам труда и даже по вокзалам и помойкам пронырливые агенты Бекешина. Правда, идея отбора кадров именно по этому принципу принадлежала не ему, а Андрею Михайловичу. В каком-то смысле это было верно: человек, не обремененный семьей, легче переносит длящиеся по несколько месяцев командировки, да и платить ему можно не так много, как солидному, знающему себе цену, квалифицированному да ещё к тому же и вынужденному кормить семью работяге. Это была, конечно, копеечная экономия, но в данном случае Бекешин был полностью согласен с поговоркой, утверждавшей, что копейка рубль бережет. Немного здесь, чуточку там - глядишь, и набежала очередная сотня тысяч, а сотня тысяч - это, дорогие граждане, уже такие деньги, которые вот так, запросто, на дорогу не выбросишь... Бекешин перевел взгляд на стену, где в тонкой металлической рамке висела взятая под стекло художественная черно-белая фотография: закатное солнце, зубчатые силуэты поросших лесом сопок и решетчатые вышки опор ЛЭП, растопырившие железные руки. Это был своеобразный памятник его похороненной заживо выдумке, которая, как он теперь понимал, с самого начала была наивно-романтической, под стать лейтенанту Филу, этому большому ребенку с каменными мышцами. Бекешин представил себе, как должен смотреться старина Фил там, на самой верхотуре, в брезентовой робе с широким монтажным поясом, с каким-нибудь гаечным ключом в руке и со своей обычной мужественной миной, которая, кажется, намертво приросла к его физиономии. Картина получалась вполне гармоничная. Мужественная физиономия старины Фила была словно нарочно создана для таежных просторов, свежих ветров и, конечно же, гаечных ключей - куда же без них-то, в самом деле... "Интересно, как он там, - подумал Бекешин. - Не сбежал еще? Да нет, такой не сбежит. Он как тот суворовский гренадер: принципиально не понимает, что такое ретирада, она же отступление... Если ему что-то не по душе, он будет драться до последнего, пока не сдохнет или не сделает так, как считает правильным. Орел! А что в итоге? Ни кола ни двора, даже из армии вышибли - кому-то он там в морду дал, что ли... Насчет в морду дать - это он мастер, тут ничего не скажешь. А в остальном не человек, а сплошное недоразумение. Ведь если бы его мама, земля ей пухом, не позаботилась в свое время переписать на него квартиру, быть бы ему бомжем, не иначе. Позвонить туда, что ли? У прораба наверняка должен быть сотовый телефон, вот только что я ему скажу, этому прорабу? Ведь он меня знать не знает. Сразу начнется: а кто такой, а зачем, а кто вам дал номер?.. А потом Михалыч: ты что же это, Жорик, друг дорогой, делаешь? Это кто же тебя надоумил на всю страну светиться? Думаешь, сложно разговор через спутник засечь?" "Вот черт, - подумал Бекешин. - Не думал, не гадал, оглянуться не успел, как стал мальчиком на побегушках у старой партийной крысы. Если уж я хотел работать под чьей-то крышей, можно было выбрать местечко поспокойнее. Но ведь я же не хотел работать под крышей! Наоборот, вся эта затея возникла именно потому, что я хотел работать только на себя. Хотел зарабатывать сам и тратить сам, и сам выбрал направление работы, сам придумал план... Вот и надо было пробивать свой план самому, - сказал он себе. - Это чушь, что без него я бы не справился. С чем я только не справлялся! Справился бы и с этим. В конце концов, дал бы старому козлу на лапу вместо того, чтобы спекулировать своей фамилией. Нет, черт дернул пойти по пути наименьшего сопротивления!" Бекешин крутанулся вместе с креслом, сделав полный оборот в левую сторону. Тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить! Не было бы хуже, а с тем, что есть, какнибудь справимся. И не надо портить себе настроение, сгущая краски и нагнетая атмосферу. Не надо, не надо и не надо! Все хорошо и обещает быть ещё лучше. Процент с рубля - копейка, а с миллиона - десять тысяч. Миллион в швейцарском банке, свободный миллион, о котором никто не знает, который лежит себе в темноте и потихонечку растет, как гриб, как плесень, как самостоятельное живое существо, от которого можно время от времени отщипывать по кусочку, не причиняя ему никакого вреда, - это ли не повод для оптимизма! Он потратил полдня на то, чтобы вникнуть в дела фирмы, которая когда-то была его любимым детищем, а теперь превратилась в обыкновенное прикрытие. С некоторым удивлением Бекешин вынужден был признать, что, несмотря на изменившийся статус, фирма за время его отсутствия сделала некоторые успехи - ещё один конкурент пал в борьбе за выгодный заказ и уполз на периферию зализывать раны, а в распоряжение Бекешина и его строителей поступила стройплощадка в двух шагах от центра, где предполагалось возвести торговоразвлекательный комплекс. Одобренные ещё до отъезда проекты тоже развивались без отклонений от намеченного плана, и за полчаса до начала обеденного перерыва Бекешин с назидательным видом сообщил своему заместителю, что хороший руководитель тот, без которого фирма работает так же и даже ещё лучше, чем в его присутствии. После этого он расхохотался и предложил заместителю пропустить по рюмочке, от чего тот, будучи человеком общительным и компанейским, отказываться не стал. Проводив заместителя, Бекешин собрался уходить. Он намеревался заскочить в одно уютное местечко, где подавали умопомрачительное мясо по-бургундски, пообедать там и вернуться, чтобы закончить кое-какие дела, требовавшие его личного вмешательства. Выйдя на улицу, он уселся за руль своего "пятисотого", и тут у него в кармане мелодично запиликал телефон. - Слушаю, - недовольно сказал он в трубку, уверенный, что звонит субподрядчик, ещё до его отъезда в отпуск повадившийся изводить его звонками по самым ничтожным поводам. То у него лопалась какая-нибудь труба, то в очередной партии панелей обнаруживался брак, то ломался бульдозер - новенький, черт бы его побрал, с иголочки, мощнейший и надежнейший японский "камацу"... Бекешин десять раз объяснял ему, что он не сантехник и не автослесарь, что занимается он совсем другими вопросами - например, решает, с кем из субподрядчиков стоит сотрудничать, а кого следует гнать пинком в известное место, - но проклятому недотыкомке все было как с гуся вода: он благодарил, извинялся, а на следующий день звонил опять, чтобы сообщить о возникших трениях с экологической полицией. Причем время для звонков выбирал, как нарочно, самое неудобное. Однажды он позвонил ночью и сообщил, что неизвестные злоумышленники взломали инструментальную кладовую на строящемся объекте и унесли два электрорубанка, отбойный молоток и пневматический пистолет для забивания дюбелей в бетонные стены. Бекешин, у которого в тот момент гостила женщина и который как раз возился с мудреной застежкой её бюстгальтера, извинившись перед дамой, покрыл субподрядчика семиэтажным матом, чем привел свою гостью в благоговейный восторг. С тех пор этот идиот не звонил до самого отъезда Бекешина, и вот теперь, похоже, все начиналось с начала. "Гнать, - подумал Бекешин. - Плевать, что берет недорого и строит на уровне мировых стандартов. Гнать взашей, чтобы духу его не было на пушечный выстрел от меня и моей фирмы..." Впрочем, звонил вовсе не субподрядчик, а Андрей Михайлович. Услышав знакомый голос, Бекешин быстро вспомнил, какое нынче число, и понял, что этого звонка следовало ожидать: настало время вплотную заняться всеми этими проводами, опорами и трансформаторами. В основном, конечно, проводами, поскольку спрос на цветные металлы падать пока не собирался, а где спрос, там, как известно, и предложение-Андрей Михайлович в свойственной ему дружеской и одновременно покровительственной манере осведомился, как Жорик провел отпуск, выразил надежду, что теперь тот полон сил и желания работать, и намекнул, что было бы недурно встретиться по интересующему их обоих делу. Георгий понял, что его мясо по-бургундски сегодня придется есть кому-то другому, и выразил свою готовность встретиться со старшим партнером в удобное для него время в любом названном им месте. Встреча была назначена в ресторане гостиницы "Украина". По мнению Бекешина, это была чертова дыра - слишком большая, слишком старая, многолюдная и напрочь лишенная не только шика, но и какого бы то ни было уюта. У Андрея Михайловича, однако, были свои понятия о красоте, уюте и шике, сформировавшиеся, судя по всему, ещё в те времена, когда по берегам Москвы-реки прогуливались динозавры. Перевоспитывать его было уже поздно, а спорить, во-первых, не совсем удобно, а во-вторых, попросту лень. В конце концов, встретятся они вовсе не для того, чтобы слиться в гастрономическом экстазе... Разумеется, припарковаться возле "Украины" оказалось практически невозможно. "Трах-тарарах, - бормотал Бекешин, высматривая свободный пятачок асфальта в сплошном ряду стоявших у обочины машин, - сколько в этом городе бездомных и голодающих!" Он увидел плоский черный багажник, далеко выступавший из ряда припаркованных машин, и узнал его с первого взгляда. Перед гостиницей стоял правительственный "ЗИЛ" образца середины восьмидесятых. Смотреть на номерной знак не было нужды: в Москве осталось не так уж много этих древних монстров, и на одном из них ездил Андрей Михайлович. Бекешин по этому поводу не раз думал, что старик купил эту машину неспроста: в свое время он, по всей видимости, просто не успел дослужиться до персонального лимузина и вот теперь наверстывал упущенное, причем приобрел не какой-нибудь "кадиллак" или "крайслер", а именно "ЗИЛ", по которому сох всю свою сознательную жизнь... Андрей Михайлович уже сидел за столиком и даже успел, оказывается, сделать заказ. Бекешин издалека разглядел стоявшие на столе блюда и незаметно поморщился: старик был в своем репертуаре. Столичный салат - две порции, котлеты по-киевски - опять же две порции и, конечно же, графинчик водки. "Черт возьми, - подумал Бекешин. - Опять придется жрать это дерьмо. Как на Седьмое ноября, честное слово... В следующий раз в лепешку расшибусь, а приеду раньше его. Он у меня будет жрать лягушачьи лапки и улыбаться, старый кнур..." Заметив его, Андрей Михайлович улыбнулся краешками губ и тут же подчеркнуто посмотрел на часы. Георгий издали развел руками, одновременно отвесив шутовской полупоклон. - Виноват, виноват, - нараспев проговорил он, подсаживаясь к столику. - Проклятые пробки, по городу положительно невозможно передвигаться... Да пока припарковался... Вы ведь пол-улицы заняли своим бронепоездом, так что не обессудьте. Ммм, какая прелесть! - восторженно воскликнул он, озирая заставленный тарелками стол и плотоядно потирая ладони. - Налегай, - с улыбкой сказал Андрей Михайлович, - Твой организм нуждается в усиленном питании. А здесь единственное место в городе, где можно поесть почеловечески.

Бекешин замаскировал почтительной улыбкой рвотный позыв и наполнил рюмки - сначала Андрея Михайловича, потом свою. - Пробки, - задумчиво продолжал Андрей Михайлович. - Пробки, загазованность, проблемы с парковкой, бандиты, демократы, люмпены... Ты заметил, что в Москве постепенно становится невозможно жить? Работать, делать деньги - да. А жить невозможно. Бекешин вежливо и неопределенно подвигал бровями и разрезал котлету, привычно стараясь уберечь манжеты от брызнувшего из неё масла. Андрей Михайлович хлопнул рюмочку водки. Глаза у него замаслились, голос сделался низким и бархатным. - Настало время поработать, Жорик, - заявил он. - Тем более что ты, как я понял, хорошо отдохнул и просто рвешься в бой. Бекешин снова промолчал, ограничившись неопределенной гримаской и сделав вид, что увлечен салатом. Он был согласен работать на старого упыря, но танцевать вокруг него не собирался, хотя и видел, что его поведение порой коробит Андрея Михайловича. - Итак, - продолжал старик, с непринужденной грацией опытного полевого хирурга разделывая котлету, - принципиальная договоренность с нашими зарубежными партнерами достигнута. Осталось лишь доставить им товар. Организацией переброски придется заняться тебе. Ты как-то говорил, что у тебя есть знакомства на таможне... Это была чистая правда, но Бекешин не удержался от хулиганской выходки - слегка пожал плечами и развел в стороны вилку и нож. Андрей Михайлович задержал вилку с насаженным на неё куском котлеты на полпути к раскрытому рту, строго посмотрел на Бекешина и сказал: - Не понял. Что означает сия пантомима? - Да ничего не означает, - сделав глоток из фужера с минералкой, легко ответил Бекешин. - Знакомства, знаете ли, знакомствами, но все течет, все изменяется... Не обращайте на меня внимания, Андрей Михайлович. Я сегодня в игривом настроении - после отпуска, надо полагать. Никак не войду в колею. Так что там с нашей медью? - Медь возьмешь на складе, - после короткой паузы сказал Андрей Михайлович. - Документы будут готовы через два дня, так что позаботься о транспорте. - Простите, - перебил его Бекешин, - почему, собственно, на складе? Планировалось ведь реализовывать старый провод, снятый с линий в ходе реконструкции... - Погоди, - сказал старик. - Опять ты за свое! Как маленький, ей-Богу... Давай-ка ещё раз - в последний раз! - договоримся о терминах. Давай определимся, чем мы занимаемся. Либо мы делаем деньги, либо проводим, как ты выражаешься, реконструкцию. Меня лично твои ремонты абсолютно не волнуют. Со мной связались заказчики и спросили, могу ли я срочно предоставить в их распоряжение сто тонн медного провода в бухтах. Что я мог им ответить? Разумеется, я ответил, что могу, но что это будет стоить денег - хороших денег, настоящих. Пока твои ремонтники наберут сто тонн отработавшего провода, ты поседеешь, как я, а я и вовсе сыграю в ящик. И потом, у нас покупают не лом цветных металлов, а именно провод - как изделие. В бухтах. В фабричной, так сказать, упаковке. А ты предлагаешь мне подсунуть заказчикам какой-то смотанный вручную утиль. Несолидно, Жорик! Утиль прекрасно полежит у нас на складе, дожидаясь ревизии. Ревизорам-то какая разница - хранится он в бухтах или навалом? - Да? - с сомнением переспросил Бекешин. - Ну, я даже не знаю... - А тебе и не нужно ничего знать, - возвращаясь к своей котлете, заявил Андрей Михайлович. - Меньше знаешь - лучше спишь. Соглашение уже подписано. - Но подождите... Как же так? Сто тонн... Да откуда у нас столько утильного провода? Мы же распродали все запасы! - Ну, так уж и все... Скоро придет груз из Сибири, там, насколько мне известно, тонн десять наберется. - Но ведь этот груз уже прошел по документации - Ну и что? Его, знаешь ли, похитили местные бандиты. Следствие ведется, шансов на то, что провод найдут, никаких, так что все в ажуре. - Не понял, - сказал Бекешин, начиная чувствовать, что выбрал время для отпуска не совсем удачно. - Как похитили? Какие бандиты? - Я же говорю - местные, - подливая Бекешину водки, с улыбкой повторил Андрей Михайлович. - Настоящие разбойники. Просто звери какие-то! Представь себе, проникли на подстанцию, застрелили прораба и включили ток как раз в рабочее время, так что работяги наши погорели все до единого. Невелика потеря, конечно. Даже наоборот - тысяч сто мы сэкономим только на их зарплате... Прорабскую со всей документацией сожгли, медь украли и склад сожгли тоже, так что неизвестно, сколько её там было, этой самой меди... Может быть, как раз сто тонн, а? - Да, - согласился Бекешин, вдруг обнаружив, что не слышит собственного голоса, - ловко. Ловко это у вас получается... Он хотел было выпить, но рука, сжимавшая рюмку, так дрожала, что ему пришлось отказаться от этой затеи. Вот тебе и романтика таежных просторов, она же песня проводов... Привет, старина Фил. Как тебе живется в загробном мире? Это было довольно странное ощущение: как будто проснулся утречком после хорошего секса, взглянул на свою партнершу и увидел, что переспал с... С кем, собственно? С крокодилицей? Да нет, жидковата крокодилица против уважаемого Андрея Михайловича. Пожалуй, не с крокодилицей, а с самой Смертью - классической бабулей в черном балахоне, с косой в одной руке и песочными часами в другой. Повернул голову и увидел на соседней подушке оскаленный череп, облепленный редкими пучками мертвых обесцвеченных волос... - Ловко, - повторил он. - Что-то не так? - подняв голову с идеально уложенной волнистой седой шевелюрой от пиалы со столичным салатом, искренне удивился Андрей Михайлович. - Представьте себе, - постепенно приходя в себя после пережитого шока и так же постепенно наливаясь холодной злобой, процедил сквозь зубы Бекешин. - Представьте себе... Уж если вы решили втянуть меня в уголовщину, то могли бы, как минимум, предупредить. - Во-первых, ты был далеко, - спокойно сказал Андрей Михайлович, - а это не телефонный разговор. А во-вторых, я ведь тебе уже говорил: меньше знаешь - лучше спишь, И потом, я ведь тебя предупредил. Вот только что. При первом же личном контакте, заметь. Да перестань ты трястись! Снявши голову, по волосам не плачут. Беспокоиться не о чем. Работал настоящий профессионал, так что все будет в полном порядке. - Черт, - сказал Бекешин. Солнечный день прямо на глазах потускнел, и от переполнявшего его ещё полчаса назад оптимизма не осталось и следа. Старый упырь мертвой хваткой взял его за глотку. Ах, не стоило, не стоило связываться с ним! И ведь обратного хода, скорее всего, нет. Андрей Михайлович наверняка позаботился об этом, обставив своего младшего партнера со всех сторон ловушками и волчьими ямами. "Теперь так будет всегда, - понял Бекешин. - Так или даже ещё хуже. Скоро эта тварь начнет посылать меня за пивом, а то и купит мне проездной билет на трамвай - по карманам лазить в часы пик..." - Черт бы вас побрал! - перестав сдерживаться, с ненавистью сказал он. - Что же вы творите, а? Вы же их всех убили! - Это были подонки, - холодно и спокойно ответил Андрей Михайлович. - Люмпены, шваль... И потом, убили, к сожалению, не всех. Один уцелел, но это ненадолго. А в тебе я ошибся... - Уцелел? - переспросил Бекешин, не обратив внимания на последнюю фразу партнера, в которой содержалось грозное предостережение. - Уцелел? - Чистая случайность, - лениво откликнулся Андрей Михайлович. - Можно сказать, чудо. Как-то ухитрился в последний момент спрыгнуть с опоры. С пятидесяти чертовых метров, представляешь? И - хоть бы что. Бекешин закрыл глаза. "Ну вот, - подумал он. - И кто мне скажет: радоваться теперь или трястись от страха? Пожалуй, трястись было бы умнее..." - Его фамилия Филатов, - без намека на вопросительную интонацию сказал он. Андрей Михайлович удивленно поднял брови. - Кажется, да. А откуда, собственно?.. Бекешин перебил его. - У вас... - он запнулся, помедлил и поправился: - У нас. Да, у нас. У нас проблемы, Андрей Михайлович. Большие проблемы.

Глава 7

После того как колесо мотоциклетной коляски в третий раз налетело на камень и они едва не перевернулись, Юрий решил, что с него довольно. Он похлопал капитана по плечу и, когда тот сбросил газ и повернул к нему голову, знаком попросил остановить мотоцикл. Капитан скорчил недовольную гримасу, но затормозил, и старенький "Урал", громко треща на холостых оборотах, косо замер на неровной тропе. - Ну, что такое? - недовольно спросил капитан. - Мочевой пузырь растрясло? Ему приходилось орать, чтобы перекрыть треск мотоциклетного двигателя, и от этого вопрос прозвучал излишне агрессивно. - Слезай, камикадзе! - прокричал в ответ Юрий. - Я ещё слишком молод, чтобы умирать! Недовольно ворча, капитан освободил водительское сиденье, уступив его Юрию. Он даже не спорил, признав, по всей видимости, в странном работяге равноправного партнера, если не старшего. Юрий оседлал треугольное сиденье и немного поиграл с ручками и педалью переключения передач, осваиваясь с основательно подзабытыми органами управления. Древний тарахтящий мотоцикл одышливо взревывал, когда Юрий поворачивал ручку газа, и трясся крупной дрожью, словно собираясь развалиться на куски. - Ну и рухлядь, - сердито сказал Юрий. - Держись, генерал! Капитан, который наблюдал за его манипуляциями с органами управления не без некоторого беспокойства, крепко вцепился обеими руками в полукруглую ручку позади водительского сиденья. - Э, нет, - сказал ему Юрий. - За меня, за меня хватайся! Капитан послушно обхватил его поперек туловища, как девица, которую вывезли покататься. Юрий выжал сцепление, ногой включил передачу и дал полный газ. Старый "Урал", о возрасте которого красноречиво свидетельствовала его давно отмененная высочайшим указом желто-голубая окраска, дико взревел и оленем прыгнул с места. Юрию почудилось, что он слышит, как хрустят его ребра, - хватка у капитана была вовсе не девичья, а скорее медвежья. Дорога была отвратная - не дорога, а просто протоптанная неизвестно Кем тропа, совершенно не приспособленная для езды. Это было почище любой кроссовой трассы, и Юрию пришлось целиком сосредоточиться на управлении норовистым механизмом, который, казалось, хотел только одного - забуриться в какие-нибудь кусты и тихо отдать Богу свою железную душу. Капитан сидел позади, не издавая ни единого звука, - похоже, у него просто перехватило дыхание - и только ещё крепче стискивал бока Юрия на особо крутых виражах. Только один раз он коротко, явно непроизвольно вякнул, когда, преодолев очередной крутой подъем, мотоцикл вдруг на мгновение воспарил над тропой, на полной скорости сиганув с не замеченного Юрием трамплина, и грузно приземлился на каменистую неровную почву всеми тремя колесами. Потом тропа нырнула в узкую щель между двумя скальными выступами. Было совершенно очевидно, что мотоцикл не пролезет здесь даже боком, и Юрий с некоторым сожалением заглушил двигатель. Позади раздался ничем не замаскированный стон облегчения. Капитан слез с пассажирского сиденья, на полусогнутых ногах отошел в сторонку и несколько раз присел, почему-то держась обеими руками за промежность. - Сволочь, - с трудом выговорил он. - Террорист хренов, убийца... Это я, потвоему, камикадзе? Отбил мне все на свете... Что я теперь жене скажу? Лицо у него было довольно приятного, но немного неестественно зеленоватого оттенка, и Юрий с некоторым смущением понял, что все-таки увлекся. - Ну-ну, - сказал он. - Что случилось-то? Неужто сдрейфил, рыцарь революции? - Сдрейфил, - ядовито передразнил капитан. - Да тебя за одно это сажать можно! Злонамеренная порча казенного имущества плюс покушение на здоровье и жизнь офицера милиции при исполнении им служебных обязанностей. У, вражина!.. Черт меня дернул пустить тебя за руль! - Сделанного не вернешь, - утешил его Юрий. - Зато доехали быстро. И, заметь, все целы - и ты, и я, и мотоцикл. Не то что ты - все камни на дороге пересчитал... - Конечно, - с опаской отнимая руки от промежности, язвительно проворчал капитан. - Ты камни не пересчитывал. Действовал по старому шоферскому принципу: выше скорость - меньше ям... - ..Больше дела слесарям, - закончил за него Юрий. - Ну, ты закончил щупать свое хозяйство? Все на месте, можно идти? - Вроде на месте, - проворчал капитан, бросив невольный взгляд на ширинку своих форменных брюк. - Но твоей заслуги в этом нет. Пошли. Он зачем-то вынул из кобуры пистолет и первым шагнул в каменную щель. Юрий заметил, что капитан даже не снял оружие с предохранителя, но не стал лезть к нему со своими советами: в конце концов, ему виднее. Он прожил бок о бок с неуловимым Васькой всю жизнь и, надо полагать, лучше знает, как с ним справиться. Возможно, достаточно будет просто показать пистолет этому пьяному гамадрилу, чтобы он пришел в чувство. По словам капитана, он лично отнимал у Васьки его печально известный охотничий нож не менее пяти раз, так что опыт обращения с этим придурком у него, надо думать, имеется... Двигаясь между двумя замшелыми стенами шершавого серого камня, Юрий испытал короткий, длительностью никак не более полутора секунд, приступ искреннего изумления: "А что это я тут делаю? Как это все опять вышло, что вместо того, чтобы жить по-человечески, я снова принимаю участие в охоте на человека? Видно, прав был покойный капитан Разгонов из отдела по борьбе с организованной преступностью: бывают люди, созданные специально для такой охоты, и я один из них..." - А лихо ты мотоцикл водишь, - вдруг сказал капитан, не оборачиваясь к Юрию. - Профессионально. Мотокроссом, что ли, занимался? - Чем я только не занимался, - уклончиво ответил Юрий. Ему некстати вспомнилось, как однажды во время учений их взвод выбросили в очень похожем месте - в тайге, в пятидесяти километрах от ближайшего жилья. Задача была проста и почти невыполнима: к утру вернуться на базу в полном составе. Они справились с задачей, конфисковав у проезжего аборигена его горбатый "Запорожец" и погрузившись в несчастную букашку всем взводом - в салон, на капот, на крышу... Машину потом отогнали владельцу, а исполняющий обязанности командира взвода курсант Филатов получил первые в своей жизни десять суток гауптвахты. Скалы расступились, и тропа вывела их на дно глубокого, с пологими лесистыми склонами, широкого распадка. Судя по обугленным стволам, там и сям торчавшим из молодой непролазной поросли, как угрожающе воздетые черные корявые пальцы, это как раз и была Горелая падь. Юрий огляделся и заметил примерно в полукилометре от себя крытую серым от времени и непогоды тесом двускатную крышу. - Вон она, заимка, - подтвердил его догадку капитан. - Ты того.., поосторожнее. У этого архаровца может быть оружие. Вряд ли он тут, в лесу, без карабина сидит. Юрий кивнул и вслед за своим спутником сошел с тропы. Двигаться лесом было тяжело: много лет назад упавшие на землю горелые стволы густо поросли молодой зеленью, все это спуталось в совершенно непролазную кашу, которая трещала, шелестела, звенела от комарья, цеплялась за одежду и волосы и ни в какую не желала пропускать их вперед. Юрий подумал, что такое скрытное передвижение хуже парадного марша в сопровождении полкового оркестра, но оставил свое мнение при себе: у него было предчувствие, что все это не имеет никакого значения, поскольку нужно быть круглым идиотом, чтобы после очередного убийства отсиживаться в норе, про которую всем известно. Впрочем, судя по стилю поведения, двоюродный брат Татьянки как раз и был круглым идиотом, так что Юрий не брался судить, что в данной ситуации верно, а что ошибочно. Может быть, Васька спьяну решит, что через кусты ломится какой-нибудь лось или, скажем, очень большой и очень наглый заяц... Небольшая поляна, на которой стояла заимка, открылась перед ними как-то вдруг, совершенно неожиданно для Юрия. Он посмотрел на капитана и по его довольному виду понял, что тот до самого конца был не вполне уверен в том, что сможет выйти точно к заимке. Следопыт, подумал Юрий с иронией, Соколиный Глаз пополам с Большим Змеем... Заимка была старая, сложенная из толстенного почерневшего кругляка, с одного угла тронутого давним пожаром. Над сколоченной из толстых, вытесанных вручную плах дверью торчал на источенных жучками столбах покосившийся дырявый навес, под которым Юрий разглядел полуразвалившиеся древние санки и ещё какую-то серую рухлядь. Переглянувшись с капитаном, он, пригнувшись, двинулся в обход строения, чтобы блокировать окна, если таковые здесь имелись. Окно было только одно, и пролезть в него мог бы разве что десятилетний ребенок, да и то не слишком упитанный. Бросив один-единственный взгляд на эту несерьезную щель в бревенчатой стене, Юрий осторожно двинулся назад, но тут со стороны двери послышались гнилой треск, какой-то грохот и выкрик мента: - Не двигаться! Буду стрелять! "С предохранителя сними, герой", - подумал Юрий и, больше не прячась, метнулся за угол. Впрочем, торопился он напрасно. Капитан стоял в дверях, загораживая проход своей сутулой спиной, и занимался тем, что заталкивал пистолет в кобуру. "Конечно, - подумал Юрий, аккуратно отодвигая капитана в сторонку, - станет он тебя дожидаться..." Он ошибся. Васька - если лежавший на грубо отесанных плахах пола человек был Васькой - был явно не против подождать хоть неделю, хоть год, хоть сто лет. Он лежал, широко раскинув руки и ноги, рядом с опрокинутой скамейкой. В правой руке у него был крепко зажат старенький, обшарпанный до сизого железа тульский наган, широко открытые глаза невидящим взглядом смотрели в низкий темный потолок, а в виске чернела аккуратная дыра с припухшими краями, из которой на пол натекла изрядная лужа уже начавшей сворачиваться крови. - Т-твою мать, - выдавил из себя капитан. - Допился, сукин сын. - Васька? - спросил Юрий. - Васька, Васька... Вот ведь сволочь! Наколбасил, набедокурил, запутался, увяз в собственном дерьме по самое "не балуйся" - и вот, видишь, какой выход нашел... И умудрился же где-то наган достать! Чего Татьянке-то скажем? - Да, - проворчал Юрий, - это теперь самое главное. Преступник застрелился, медь исчезла без следа, дело можно закрывать. Черт с ней, с медью, Россия не обеднеет... Капитан покосился на него подозрительно и с прежней неприязнью. - А что тебе не нравится? - спросил он. Юрий и сам не знал, что именно ему не нравится. Он прошелся вокруг трупа, стараясь не наступать в кровавую лужу, присел, зачем-то прикоснулся к холодноватой, уже начавшей коченеть руке, снова выпрямился и пожал плечами. - Черт его знает, - сказал он. - Как-то странно... Из всего, что я слышал о вашем Ваське, как-то трудно заключить, что у него была выраженная тяга к самоубийству. Если такой человек застрелился, значит, жить ему стало невмоготу. Думаешь, это он от угрызений совести? - Ты хочешь сказать, что его заставили? - с сомнением спросил капитан. - Не знаю, - сказал Юрий. - Ох, не знаю... Только я этих трупов в своей жизни навидался столько, что тебе и в страшном сне не привидится. Даже если этот парень застрелился сразу после того, как пырнул Петровича ножом, он должен быть ещё теплым. А он уже твердый как доска, да и кровь почти свернулась. Он лежит здесь не меньше четырех-пяти часов, капитан. Не мог же он зарезать моего бригадира с простреленной башкой, а потом вернуться сюда и тихонько лечь на место! - Тоже мне, эксперт-криминалист выискался, - проворчал капитан, но на его лошадиной физиономии явственно проступила тень сомнения. - Звучит красиво, но ты ведь можешь и ошибаться. - Могу, конечно, - согласился Юрий. - Только. - Он замолчал, пытаясь понять, что именно не дает ему покоя. Что-то, несомненно, было, и лежало это что-то прямо на поверхности, но упорно не давалось в руки, ускользая, как кусок мокрого мыла. Он начал шаг за шагом восстанавливать в памяти весь сегодняшний день. Сначала он караулил капитана у здания милиции, потом ругался с ним, потом ему встретилась Татьянка, сообщившая, что Васька вернулся в поселок и грозился убить их с Петровичем... "Стоп, - сказал он себе. - Вот оно. Татьянка. У Татьянки на щеке был синяк, поставленный разлютовавшимся Васькой. Юрий даже закрыл глаза, стараясь припомнить все поточнее. Ну, так и есть! Синяк был на правой щеке, как будто Васька нарочно бил с левой, чтобы получилось понеожиданнее..." - Слушай, - обратился он к капитану, - а ты не помнишь, Васька, случайно, не был левшой? - А чего тут помнить? - пожал плечами капитан. - Конечно, был. Все хвастался по пьяному делу: моя, мол, левая всех ваших правых стоит... И то правда, удар у него был, как у хорошего кузнеца, быка мог свалить... Он вдруг замер с открытым ртом и медленно повернул голову в сторону трупа. - Вот-вот, - сказал Юрий. - Что это ему приспичило в такой момент оригинальничать? - Н-ну, - неуверенно протянул капитан, - не знаю, не знаю... Какая, по сути, разница: стрелять себе в башку с правой руки или с левой? Когда приспичит, особенно разбираться не станешь... Тут уж все едино - что левая, что правая, что средняя. Юрий насмешливо покивал. - Достань-ка свою пушку из кобуры левой рукой, - предложил он. - Можно, но неудобно, правда? А если бы не было кобуры, ты бы засунул ствол в карман - в правый карман, потому что привык работать правой. Или за пояс бы засунул, но, опять же, так, чтобы было удобно достать его оттуда именно правой рукой. Да черт с ней, с рукой! Ты на рану посмотри. Следов пороха вокруг нет, ожога тоже нет - чистенькое отверстие, причем только входное. Выходного нет, пуля засела в голове. Значит, стреляли не в упор, а с весьма приличного расстояния, а наган ему в руку вложили в расчете на то, что никто не станет особенно напрягаться, расследуя смерть этого отморозка. Баба с воза - коню легче. Вот и выходит, что Васька твой - просто подстава, чтобы глаза тебе запорошить. - Что-то ты слишком хорошо во всем этом разбираешься, - сказал капитан. - Слишком хорошо для простого работяги, я хотел сказать. - А я начитанный, - рассеянно ответил Юрий, снова садясь на корточки и осторожно высвобождая наган из мертвой ладони. - Детективы в детстве любил, вот и нахватался... - А ты не читал в своих детективах, что вещдоки руками лапать нельзя? - ядовито осведомился капитан, наблюдая за тем, как Юрий вертит в руках наган. - Это там, где ожидается прибытие следственной группы и экспертов, - возразил Юрий. - А сюда, насколько я понял, никто, кроме нас, не прибудет. Капитан открыл рот, чтобы что-то ответить, но ему помешал вдруг раздавшийся негромкий стук, как будто на деревянный пол упал средних размеров камень. Они посмотрели вниз и увидели то, что поначалу и в самом деле показалось им камнем. Камень был странный: овальной формы, ребристый, словно поделенный на квадратные дольки, с каким-то металлическим штырьком сбоку и почему-то зеленого цвета... - Ой-е... - сказал Юрий, разглядев "лимонку", и рыбкой нырнул в угол, успев заметить, что капитан тоже плашмя бросился на пол. "Слишком близко, - успел подумать Юрий. - И я слишком близко, а уж про капитана и речи нет... Это как британские коммандос во время Второй мировой тренировались: надевали каски и ложились в круг, головами к середине, а в центре круга клали гранату без чеки... Кто струсил, вскочил, тому хана. Только тут и вскакивать не надо, потому что касок нет, а граната слишком близко. Слишком..." Все это пронеслось у него в голове за какую-то долю секунды, а в следующее мгновение граната глухо и коротко кашлянула - как-то слишком глухо и чересчур коротко. "Протухла, - подумал Юрий, ещё не до конца поверив в то, что его даже не задело. - Неужели протухла? Господи, да неужто ты и вправду есть?" Он не стал вскакивать, потому что где-то рядом все ещё находился человек, явно привыкший решать все свои проблемы самым простым и радикальным способом. У него могла найтись ещё одна граната, на сей раз исправная, и что-нибудь ещё помимо гранаты. Судя по щедрости, с которой этот неизвестный разбрасывал по округе пистолеты и ножи, недостатка в оружии он не испытывал. Юрий осторожно повернул голову, приоткрыл зажмуренные в ожидании грохота и шквала осколков глаза и посмотрел на капитана. - Ч-черт, - с чувством прошептал он. Граната и не думала протухать. Невозможно было угадать, о чем думал и что чувствовал вечно невыбритый капитан с лошадиной физиономией в последние мгновения своей жизни. Да это, пожалуй, и не имело значения, "То, что мы думаем, и то, что мы говорим, не имеет никакого значения, - подумал Юрий. - Значение имеют поступки. Уж о чем наш бравый капитан наверняка не успел подумать, так это о своей семье. Интересно, есть ли у него дети? Жена есть, это он мне сказал... "Черт бы тебя побрал, капитан, - мысленно сказал Юрий истерзанному, разорванному на куски телу. - Девяносто девять человек из ста вслух назовут тебя героем, а про себя подумают, что ты просто дурак. Либо дурак, либо просто поскользнулся и упал как раз туда, куда падать не следовало, - прямо на гранату, готовую шарахнуть... И я тоже думал, что ты дурак и бездарь, капитан. А у тебя, оказывается, была светлая голова, мгновенная реакция и редкая способность принимать решения без раздумий и колебаний, Если бы не это, мы оба сейчас лежали бы здесь, истекая кровью, как свиньи, и ждали бы того, кто явится нас добить... Интересно, а я - смог бы я так? Ох, не знаю... Ведь прыгнул-то я не на гранату, а в самый дальний угол..." Продолжая мысленно адресоваться к капитану, Юрий посмотрел на наган, все ещё зажатый у него в руке. "Вот интересно, - подумал он, - а есть ли там хоть один патрон? Если сюда сейчас войдут, а барабан пустой, геройская смерть нашего капитана окажется напрасной. А ведь он, наверное, на меня рассчитывал..." Он осторожно взвел большим пальцем курок, медленно, без единого звука перевернулся на живот и стал подтягивать под себя руки и ноги, чтобы, когда наступит время, вскочить и открыть огонь. В это мгновение возле двери послышался едва уловимый шорох, неожиданно заныли ржавые петли, и дверь с грохотом захлопнулась. Снаружи что-то глухо стукнуло, и, когда вскочивший Юрий с разгона ударился в дверь плечом, та не подалась даже на миллиметр - видимо, снаружи её надежно подперли. Юрий ударил ещё раз, отлично понимая, что это бесполезно, и ответ последовал сразу же: на улице коротко простучала автоматная очередь, пули с сухим треском ударили в старое дерево, полетели щепки, обнажая светлую древесину, и в дыры потянуло сквознячком. Юрий отскочил от двери, прижавшись спиной к бревенчатой стене, а потом, подумав, тихо лег на пол: ему приходилось видеть железнодорожные шпалы, насквозь прошитые выпущенными из "Калашникова" пулями. Неизвестный больше не стрелял. Юрий услышал снаружи осторожные шаги, а потом раздался негромкий плеск, и в щель под дверью потянуло бензином. Это было поражение - настоящее, по полной программе. Задурили голову Васькой, заманили в ловушку, заперли, как крысу, а сейчас чиркнут зажигалкой, и останется только сидеть снаружи с автоматом на коленях и ждать, не выскочит ли из какой-нибудь не замеченной заранее щели охваченный пламенем воющий ком, чтобы срезать его одной короткой очередью... Застрелиться, что ли, подумал Юрий с безнадежной тоской. Он поднял руку с наганом и выстрелил в дверь - вернее, хотел выстрелить, поскольку древний револьвер, как и следовало ожидать, оказался разряженным. Он отшвырнул бесполезную железку в угол, встал и, больше не прячась, подошел к тому, что осталось от капитана. Это было трудно назвать даже трупом. Смотреть на это тоже было нелегко, но Юрий заставил себя наклониться и, прежде чем взять отлетевший в сторону пистолет, закрыл широко открытые изумленные глаза, смотревшие прямо на него сквозь прорези кровавой маски. Он понятия не имел, зачем ему оружие, - разве что и вправду застрелиться, - но пистолет всетаки поднял, проверил обойму и передернул затвор. Искать запасную обойму он не стал - кобура осталась под телом, смешавшись с ним в одну вязкую, сочащуюся кровью, тяжело пахнущую массу, и копаться в этой массе ради дополнительных восьми патронов было выше его сил. Да и вряд ли это имело смысл, поскольку снаружи уже вовсю трещало пламя, и заимка постепенно начала наполняться удушливым серым дымом. Юрий огляделся, пряча лицо в сгибе руки, и только теперь заметил стоявший в углу рядом с дверью топор. Обух топора был слегка тронут ржавчиной, но отточенное лезвие блестело опасным ртутным блеском. Юрий сунул пистолет в карман и схватил топор. Он уже занес сверкающую сталь над плечом, готовясь обрушить её на дверь, но тут перед его мысленным взором предстала неприятная картина: вот он, задыхаясь и кашляя, из последних сил рубит толстенные плахи, откалывает от них щепки, работая с бешеной энергией обреченного, и наконец прорубается наружу только для того, чтобы получить пулю в живот. Топор опустился. В избе становилось жарко, дым разъедал глаза и огнем жег легкие. Бросив взгляд в узкое окно, Юрий не увидел леса - теперь там билось туго натянутое оранжевое полотнище набиравшего силу огня. Юрий опустился на колени, словно собираясь помолиться, примерился и с силой вогнал лезвие топора между досками пола.

* * *
Директор грузового автопарка номер два раздраженно бросил трубку телефона на рычаги, вполголоса выругался матом и привычно прикинул в уме, сколько ещё осталось до пенсии. Получалось не так чтобы очень много - один год, четыре месяца и два дня, - но бывали моменты, когда директору парка казалось, что до пенсии ему не дотянуть. Не дадут, кровососы... Живьем в гроб загонят и спляшут на могиле, мерзавцы. Он покачал головой, вспомнив некоторых своих знакомых, которые продолжали работать после наступления пенсионного возраста. Ему были известны их резоны: деньги, неумение сидеть без дела, необходимость общаться с людьми, - но все это звучало для него неубедительно. Конечно, должность у него сейчас собачья, и после ухода на пенсию можно будет устроиться каким-нибудь сторожем - хотя бы и здесь же, в родном автопарке, - но пока что он такого желания не испытывал. "Дотянуть бы до пенсии, - думал он, массируя под пиджаком ноющую грудь. - Дня не задержусь, минуты лишней не просижу в этом кресле..." Телефон снова зазвонил. Директор парка бросил на него свирепый взгляд и притворился, что не слышит. Телефон звонил минуты три и наконец разочарованно умолк, коротко звякнув напоследок. - Вот так-то лучше будет, - проворчал директор, и тут дверь его кабинета распахнулась - как всегда, без стука. "Сам виноват, - стараясь сдержать раздражение, подумал он. - Сам завел такую моду, чтобы без стука вваливаться, если дело срочное. Вот они и пользуются. У всех срочные дела, и все со своими делами лезут прямо ко мне. Не кабинет директора, а проходной двор какой-то..." Он провел широкой мясистой ладонью ото лба к затылку, словно приглаживая несуществующие волосы, и с недовольным выражением лица уставился на вошедшего. Как ни странно, визитер был ему абсолютно незнаком. Собственно, странным было не это - через кабинет директора ежедневно проходила бездна народу, в том числе и клиентов, всяких грузоотправителей и грузополучателей, приходивших, как правило, для того, чтобы предъявить какие-нибудь претензии. Ощущение какой-то странности и не правильности возникало оттого, что посетитель был одет в рабочий костюм - сапоги, куртку и брюки х/б, а значит, должен был, по идее, являться сотрудником автопарка. Всех своих подчиненных директор знал в лицо и по фамилии, а этого видел впервые в жизни. "Может, новичок? - подумал директор. - Только откуда у нас в парке взяться новичку, которого я в глаза не видел?" Он повнимательнее вгляделся в посетителя, но это не помогло ему освежить память. Вошедший был высок и широк в плечах, лет тридцати пяти или сорока, с твердым лицом, в очертаниях которого усматривалась некоторая мужественная прямоугольность. На лбу у него белел тонкий полумесяц старого шрама, а на правой щеке багровело пятно недавно полученного ожога. Левая кисть у незнакомца была обмотана грязным бинтом, а его рабочая куртка, кое-где лопнувшая по шву и с темным пятном не успевшей выгореть на солнце ткани на месте нагрудного кармана, носила явные следы соприкосновения с огнем, словно кто-то пытался обрабатывать этого человека паяльной лампой. Директору даже почудилось, будто в кабинете запахло паленым, и сердце у него упало: вид незнакомца свидетельствовал о том, что где-то произошло ЧП, а то, что этот человек явился не в поликлинику, а именно сюда, означало только одно: имевшее место ЧП напрямую касалось возглавляемого директором грузового автопарка номер два. В воображении директора одна за другой, теснясь и толкаясь, промелькнули несколько жутких сцен, в которых фигурировали протараненные на огромной скорости бензовозы, брошенные на заправочных станциях окурки и даже догорающий в кювете автобус с вахтовиками, сброшенный туда потерявшим управление самосвалом... - Разрешите? - спросил незнакомец. Директор слегка расслабился: он был готов к тому, что посетитель прямо с порога начнет орать и потрясать над головой своими обожженными кулаками. Впрочем, вежливый тон незнакомца в чем-то был даже хуже самой отборной ругани: вот такие, как этот, интеллигентные и вежливые, зачастую слишком хорошо знают закон и добиваются своего не глоткой, как простые смертные, а в судебном порядке. - Проходите, - неприветливо пригласил директор. Незнакомец двинулся вперед, и директор заметил, что тот хромает. Точно, ЧП, решил директор и приготовился отражать атаку. - Что у вас? - ещё более неприветливо поинтересовался он. - Я хотел бы получить работу в вашем автопарке, - сказал незнакомец. Это было настолько неожиданно, что директор поначалу даже не понял, о чем идет речь. Он настроился на скандал с качанием прав и требованиями возместить убытки, и переключиться на такую, в сущности, мелочь, как чье-то трудоустройство, для него оказалось сложновато. Оправившись от удивления, директор несколько раз кашлянул в кулак, без необходимости перебрал разбросанные по столу бумаги и наконец спросил: - А почему ко мне? Есть отдел кадров, вот туда бы и обращались... - Туда я уже обращался, - вежливо сообщил посетитель. - Там сказали, что вакансий нет. - Как это - нет? - изумился директор. - Они что там, с ума все посходили? Мне автослесари нужны - во!.. - он энергично чиркнул ребром ладони по горлу, показывая, до какой степени нуждается в автослесарях. - Желательно, конечно, хорошие, но сойдут и любые. Документы с собой? - Документы с собой, - сказал посетитель, - но я хотел бы получить место водителя. Водителя-дальнобойщика, - уточнил он. Директор слегка опешил. - Да ну? - беря от неожиданности юмористический тон, изумился он. - А я хотел бы выйти на пенсию, но вот приходится пока ждать. То есть невозможного ничего нет. Поработаешь годик слесарем, а там, глядишь, и машина освободится - уволится кто-нибудь или на пенсию уйдет. Годится? - Не годится, - сказал посетитель. - Тогда ничем не могу помочь, - сказал директор, чувствуя облегчение оттого, что этот странный разговор закончился так быстро и без проблем. Но не тут-то было. Посетитель и не подумал уходить, несмотря на то что директор больше на него не смотрел, демонстративно углубившись в чтение какой-то засаленной бумажки с печатями. - А я думаю, что можете, - сказал он. - Мне очень нужна эта работа. - Именно эта? - переспросил директор, со вздохом кладя на стол свой собственный приказ об укреплении трудовой дисциплины, датированный началом февраля. - Слушай, парень, а может быть, тебе не работа нужна, а врач? Может, тебя сейчас по всему городу ищут? Люди в белых халатах, а? В психушке, небось, переполох... А? Посетитель без приглашения взял один из стоявших вдоль стены полумягких стульев, боком поставил его к столу напротив директора и непринужденно уселся, положив локоть на край стола. - Мне нужна работа, - терпеливо повторил он. - Не любая работа, а вполне конкретная - в определенном автопарке и на совершенно определенной машине. На той, которая повезет медный провод. Директор тряхнул головой, словно пытаясь отогнать наваждение. Телефон на столе снова принялся трезвонить. Не глядя, директор снял трубку и снова положил её на рычаги, давая настырному абоненту понять, что занят. До него постепенно начало доходить, что этот визит не является недоразумением, глупой шуткой или даже хулиганской выходкой. Пожалуй, происходило что-то серьезное, даже более серьезное, чем перевернутый автобус или сгоревший бензовоз. Он смутно помнил, что на днях здесь же, у него в кабинете, был разговор про какую-то медь. Кто-то отправлял кому-то десять тонн бывшего в употреблении медного провода - какая-то частная фирма, кажется. Подробностей директор не помнил, и теперь ему начинало казаться, что не помнил он их напрасно. Что именно происходило вокруг этого провода, он понятия не имел, но обостренным чутьем руководителя, всю жизнь ходившего по лезвию ножа - между сумой и тюрьмой, как он сам любил выражаться, уловил едва заметный нехороший запашок, вдруг начавший исходить от этого дела. Ему сразу вспомнилось, что главный бухгалтер выражал какие-то сомнения по поводу сопроводительных бумаг на эту самую медь - что-то там не понравилось ему то ли в накладных, то ли в представителе фирмы, который оформлял заказ, то ли в самой фирме... А теперь вот явился этот странный тип в горелом х/б и требует посадить его за руль трейлера, который завтра должен уйти на Москву. Вот уж, действительно, запахло паленым - ив прямом и в переносном смысле... - Слушай, парень, - тщательно подбирая слова, сказал директор. - Я не знаю, кто ты такой и чего на самом деле хочешь. Если честно, то я и знать этого не хочу. Взять тебе с меня нечего, потому что я не ворую. Пугать меня тоже не стоит - пуганый я, да и возраст у меня не тот, чтобы пугаться. На работу я тебя взять не могу, даже если бы и хотел. Особенно на эту машину. Рейс выгодный, наши ребята из-за него уже десять раз перегрызлись и друг с другом, и со мной. Верю, что у тебя есть причины проситься именно в этот рейс. Но поверь и ты мне: я этих причин не знаю и знать не желаю. Так что будь другом, освободи помещение, пока я в милицию не позвонил. Говоря, он демонстративно положил ладонь на трубку телефона. Его решимость позвонить в милицию, если этот странный тип не покинет кабинет сию же минуту, была тверда как скала. Какого черта, в самом деле?! Врывается неизвестно кто, требует неизвестно чего, мешает работать." Вот пусть в ментовке объясняет, зачем ему эта медь! Посетитель вздохнул и принялся шарить по карманам. Делал он это как человек, пытающийся отыскать куда-то завалившуюся бумажку, а вовсе не как готовящийся выхватить оружие гангстер, так что директор очень удивился, когда его странный посетитель вынул из кармана пистолет. Директор всем телом подался назад, вжавшись в спинку кресла, но его собеседник рассеянно положил пистолет на стол, словно это была зажигалка или, скажем, бумажник, и продолжил свои поиски. - Ага, - сказал он наконец, - вот же оно... Мне не хотелось действовать таким путем, - продолжал он, демонстрируя директору красную книжечку в твердом коленкоровом переплете, тоже носившем следы воздействия высокой температуры, - говоря попросту, обугленном по краям. - Не хотелось, но, видимо, придется. Надеюсь, это останется между нами. Директор покачал головой. Ну и ну! Странный нынче пошел мент, с вывертами... Даже если он работает под прикрытием, мог бы придумать что-нибудь поумнее, чем вваливаться в таком виде в кабинет и требовать себе работу, которая ему заведомо не светит... То ли он очень торопится, то ли и вправду контуженный. Если это вообще мент. - Позвольте, - сказал директор и протянул руку к удостоверению. - Вы уж извините, но порядок есть порядок. Нынче столько мазуриков развелось, и у каждого красная корочка в кармане. Так что уж позвольте, как полагается, в развернутом виде... Горелый мент пожал плечами и протянул удостоверение директору. Тот развернул твердую обложку и озадаченно хмыкнул: удостоверение было как будто в полном порядке, но вот фотографии досталось как следует - так, что не разобрать было, мужик там изображен, баба или, может быть, и вовсе австралийский сумчатый медведь коала. Помимо всего прочего, один уголок удостоверения был запачкан какой-то бурой дрянью. Директор не сразу сообразил, что это кровь, а когда сообразил, его передернуло. - Капитан Каляксин Виктор Витальевич, - вслух прочел он. - А на фотографии - это вы или тень отца Гамлета? Вот скажите, вы бы на моем месте поверили этой бумажке? Только не надо вместо ответа тыкать в меня пистолетом. Не станете же вы меня убивать только потому, что я вам правду говорю... Так как, поверили бы? Посетитель неопределенно повел широкими плечами и вдруг улыбнулся, сразу же сморщившись от боли. - Факт, - сказал он, - не поверил бы. Да вы позвоните в милицию, проверьте, служит у них капитан Каляксин или нет. Я, видите, немного погорел... Это, между прочим, все из-за этой самой меди. Сперли её у меня на участке, вторые сутки за этими сволочами гоняюсь. Директор снял телефонную трубку, нерешительно взвесил её в руке и вернул на рычаги. Он сделал это не потому, что поверил подозрительному капитану Каляксину, и даже не потому, что испугался пистолета, которого, кстати, на столе уже не было. Просто представился ему вдруг во всех непривлекательных подробностях весь дальнейший ход дела: повестки, допросы, очные ставки, свидетельские показания в суде, угрозы по телефону и в письменном виде, непринужденно хамящие следователи, ждущие одного твоего неверного шага, одного необдуманного слова, чтобы разом превратить тебя из свидетеля в обвиняемого. Все это директор грузового автопарка номер два наблюдал на протяжении своей жизни неоднократно, а однажды даже прошел через всю эту мясорубку лично, и охоты повторять этот опыт у него не было. Гораздо проще было разобраться с этим капитаном - или не капитаном, Бог его, в самом деле, знает! - лично, полюбовно, не вынося подробностей за пределы кабинета. В конце концов, никаких договоренностей с грузоотправителем насчет секретности у него не было. Он взялся доставить груз, и он его доставит, а остальное его не касается. - Это все меня не касается, - сказал он, захлопывая удостоверение, кладя его на стол и пальцем передвигая по исцарапанной полировке поближе к владельцу. - Мое дело - доставить груз. И я его доставлю. Номер машины - вот, - он быстро записал номер на листке перекидного календаря, вырвал листок и отдал его посетителю, - отправление завтра в четыре ноль-ноль. Это все, что я могу для вас сделать. Благодарностей мне объявлять не надо, и денег предлагать не надо - не возьму, покой дороже. Я вас в глаза не видел, вы меня не знаете. С тем и разойдемся. Идет? - Идет, - с улыбкой сказал посетитель, убирая удостоверение в карман. - Моя хата с краю, так? В принципе, правильная позиция. Жалко, что у меня так не получается. А кто грузоотправитель, не подскажете? Директор помялся, раздраженно хлопнул трубкой опять начавшего трезвонить телефона, потом пожал плечами и сказал: - Да мне-то что фирма "Мальтийский крест" - так, кажется. Только адрес не спрашивайте, не знаю я их адреса. Если хотите, спуститесь в бухгалтерию, расскажите свою историю там. Только наш главбух - это вам не я. Мне с милицией связываться лень, а он у нас мужик не ленивый, у него партийная закалка будь здоров. Так что решайте сами. - Да Бог с ним, с адресом, - вставая, легкомысленно сказал посетитель. - Мне ведь, в сущности, их адрес и не нужен - пока, по крайней мере... Главное, что медь нашлась. Я ведь, честно говоря, и не надеялся... - Вот шельмец, - сказал директор, даже не дожидаясь, пока его посетитель выйдет за дверь. - Купил, зараза! Посетитель остановился на пороге, снова прикрыл уже распахнутую было дверь, обернулся и сказал: - Не расстраивайтесь. Вы можете не верить, что я мент, - если честно, я и сам в это не очень-то верю, - но поверьте, что я не бандит и вообще не собираюсь делать ничего плохого. Верите? Директор, который уже перестал бояться получить пулю между глаз, хотел сказать, что избавился от вредной привычки верить кому бы то ни было уже лет двадцать назад, но вместо этого почему-то лишь утвердительно кивнул головой. Удивительнее всего было то, что он действительно верил этому подозрительному типу. - Верю, - сказал он. "Даже завидно, - думал Юрий Филатов, спускаясь на первый этаж по гудящей под ногами металлической лестнице. - Этот толстяк, похоже, действительно поверил, что я не намерен делать глупости. Было бы очень неплохо, если бы я сам в это верил..." Идя к воротам через широкий асфальтированный двор автопарка, он внимательно смотрел по сторонам и вскоре увидел стоявший в углу у забора огромный тентованный трейлер с мерседесовским тягачом и знакомым номером. На всякий случай он справился с записью на листке календаря, удовлетворенно кивнул и двинулся дальше, на ходу разрывая листок в мельчайшие клочки.

Глава 8

Водитель первого класса Игорь Смоляков, по прозвищу Маманя, вышел из дому, поправляя на плече ремень дорожной сумки. Солнце ещё не взошло, на улице было довольно прохладно, и, разомлевший после сна в мягкой постели и утренней чашки горячего чая, Маманя, зябко ежась, задернул до самого горла "молнию" своей легкой спортивной куртки. Он пересек освещенное ртутным фонарем пространство перед подъездом и оглянулся, чтобы бросить прощальный взгляд на освещенное окно на третьем этаже. В окне маячил силуэт жены, похожий на вырезанную из фанеры грудную мишень. Маманя поднял руку и помахал. Силуэт помахал в ответ. - Гуд бай, маманя! - весело сказал Смоляков, повернулся к окошку спиной и зашагал через темные дворы наискосок, время от времени поддавая локтем сползающую сумку, где булькал в термосе обжигающий черный кофе без сахара, шелестел вощеной бумагой увесистый сверток с бутербродами, а на самом дне, под сменой чистого белья и двумя парами носков, лежали прихваченные тайком от жены пятьдесят долларов и упаковка презервативов. Дорога была знакомая, хоженая-перехоженная, и исполненный приятных предвкушений Маманя двигался по ней автоматически, даже не глядя под ноги, хотя небо на востоке только-только начало наливаться робким серовато-голубым светом и в темном лабиринте заборов и помоек можно было запросто переломать ноги. Через несколько минут он выбрался на скупо освещенный проспект Мира, пересек его по диагонали, посмотрел на часы и остановился на троллейбусной остановке, прикуривая сигарету. Как всегда, он рассчитал все минута в минуту, и дежурная машина из троллейбусного парка, собиравшая по городу водителей утренней смены, подвывая движком и гремя токоприемниками, выползла из-за угла в тот самый момент, когда Маманя докурил сигарету до фильтра и бросил окурок под ноги. В остывшем за ночь салоне было людно и накурено. В грязноватом желтушном свете потолочных плафонов слоями плавал табачный дым, заспанные троллейбусники вяло обсуждали какие-то свои троллейбусные дела. Перешагивая через вытянутые поперек прохода ноги и придерживаясь за поручень. Маманя добрался до кабины водителя, где светились немногочисленные циферблаты и лампочки, а в большом плоском ящике, расположенном под лобовым стеклом справа от сиденья, с непривычно громким клацаньем замыкались и размыкались контакторы. Маманя просунул в кабину голову и попросил водителя высадить его возле грузового парка. Водитель молча кивнул, не поворачивая головы. Глаза его непрерывно бегали по кругу: на дорогу, в боковые зеркала, в салонное зеркало - оно же "шкуроулавливатель", вверх, на провода контактной сети, и снова на дорогу. Это было забавно, и Маманя сразу вспомнил одного знакомого троллейбусника, который боялся ездить в такси на переднем сиденье, потому что по привычке все время следил за проводами и жутко пугался, когда таксист проскакивал стрелки и повороты, даже не притормаживая. "Это ж страшное дело, - втолковывал он Мамане. - Ведь через стрелку проползать надо, пять кэмэ в час - это максимум, иначе положишь эту хренову железяку себе на крышу вместе со всей сетью. А это, брат, остановка движения часа на два, на три, и все убытки из твоего кармана... А он, блин, шпарит!.." У поворота на автопарк троллейбус притормозил. Маманя вежливо кивнул в "шкуроулавливатель" и сошел на сухой, по-утреннему чистый асфальт. Небо над городом уже было жемчужно-серым, свет фонарей понемногу тускнел. По улице продребезжал первый грузовик - не из их парка, какой-то коммунальник. Маманя закурил очередную сигарету. По утрам он всегда курил много - изголодавшийся за ночь организм наверстывал упущенное. Проходя через турникет, Маманя приветственно кивнул сидевшему за стеклянной перегородкой сонному охраннику, который, судя по его мятой физиономии, только-только продрал глаза и даже не успел выпить чаю. Охранник кивнул в ответ и, потянувшись к розетке, выдернул из неё вилку кипятильника. Все было как всегда, все было просто отлично. Маманя обожал дальние рейсы. Гнать по прямой, ни о чем особенно не думая, ни о чем не беспокоясь, рвать пополам тугой встречный ветер тупой мордой мощного заграничного тягача, из кабины которого открывается такой же вид, как из кабины низко летящего самолета, трепаться с напарником, слушать музыку, глазеть по сторонам, а вечером сделать остановку и, может быть, выпить по чуть-чуть водочки, а может быть, подобрать "плечевую" и немного потешить беса, будучи абсолютно уверенным, что оставшаяся дома законная грымза ничего не пронюхает и ни о чем не узнает, - это была жизнь. Конечно, и здесь, как во всякой жизни, не обходилось без трудностей - порой мелких, а порой и довольно неприятных: проколы, поломки, прочно оседлавшие все крупные трассы банды вымогателей. Ко всем этим неприятностям Маманя относился философски: такова жизнь, а кому она не нравится, может идти в автослесари и целыми днями не вылезать из смотровой ямы, а в конце месяца получать свои жалкие гроши, на которые только и можно, что разок-другой напиться до поросячьего визга. Маманин "мере", накануне чисто вымытый, заправленный и проверенный до последнего винтика, стоял на своем месте в углу двора. Первым делом Маманя запустил движок и, пока тот прогревался, обошел машину крутом, привычно пиная баллоны и придирчиво оглядывая ходовую часть. Колеса были в порядке, и пластмассовая пломба, болтавшаяся на конце веревки, которой был стянут тент, тоже была в полном порядке. Маманя слазил в кабину, взял из-под сиденья кусок ветоши, который почище, и напоследок протер и без того чистое ветровое стекло. Можно было ехать. Маманя сел за руль, вынул из сумки и сунул в бардачок сопроводительные документы, забросил сумку на спальное место позади сиденья, захлопнул дверцу и по старой привычке прошептал коротенькую молитву. К верующим он себя не относил, но, отправляясь в рейс, каждый раз на всякий случай обращался к Господу Богу с несвязной скороговоркой, смысл которой сводился к тому, что Бог - хороший человек, и Маманя тоже не совсем плохой, а жизнь у водителя и без того тяжела, так стоит ли делать её ещё тяжелее? Закончив беседу со Всевышним, Маманя выжал сцепление, мягко передвинул рычаг переключения передач и плавно тронул огромный тягач с места. Когда безлюдный асфальтированный двор, медленно поворачиваясь вокруг невидимой оси, начал неторопливо уходить под радиатор машины, Маманя испытал привычный подъем и не менее привычно удивился: да сколько же можно? Десять лет за баранкой, из них почти шесть на дальних рейсах, а чувство каждый раз такое, будто впервые ложишься в постель с бабой. - Ведь не мальчик уже, пора бы привыкнуть, успокоиться! Впрочем, сейчас он был в кабине один, и стесняться было некого. Пользуясь этим. Маманя дал выход своим чувствам и, как только плоская морда "мерседеса" миновала ворота парка, начал напевать что-то веселое. На окраине он сделал небольшой крюк, чтобы подобрать своего напарника Егора Костылева, в просторечье Костыля. Он увидел напарника издали: худой и длинный, как бамбуковое удилище, с дорожной сумкой через плечо и в надвинутой до самых бровей каскетке, Костыль стоял на бордюре, как невиданный дорожный знак, и сосал неизменную сигарету. Это был один из многочисленных недостатков Костыля: он курил практически непрерывно в течение всего дня и, даже улегшись спать, просыпался не меньше двух раз специально для того, чтобы выкурить сигарету. Его напарнику, разумеется, приходилось несладко, несмотря на открытые форточки. Впрочем, Маманя и Костыль неплохо сработались и ездили вместе уже третий год подряд. Костыль ловко запрыгнул в кабину, пожал Мамане руку и знаком показал, что все в порядке и можно трогать. Он был немногословен, особенно в трезвом виде, но Маманю это не огорчало: он всегда был рад возможности поговорить за двоих. Сейчас говорить ему не хотелось, как всегда в начале длинного пути. Позади, над крышами окраинного микрорайона, показался краешек солнечного диска. Утренний туман сделался розовым, потом золотым и в конце концов исчез, стек в кюветы, постоял там ещё немного и растаял без следа. Низкое солнце било в боковые зеркала, окрашивая давно нуждавшийся в ремонте асфальт в теплый золотистый тон. Маманя нацепил на нос старомодные солнечные очки и закурил, чтобы хотя бы на время из пассивных курильщиков перейти в активные. Он где-то читал, что пассивному курильщику достается чуть ли не семьдесят процентов содержащихся в табачном дыме вредных веществ, а Костыль, как всегда, дымил без перерыва. Утренняя трасса была почти пуста. Время от времени навстречу попадался какой-нибудь автомобиль, лобовое стекло которого так и сверкало отраженным солнечным светом. Потом Маманя заметил позади какую-то легковушку, покосился на спидометр и предупредительно принял немного вправо. Он был дисциплинированным водителем и терпеть не мог фанаберистых типов, которые устраивали гонки на дорогах, состязаясь в скорости с юркими легковыми иномарками. Невелика хитрость - разогнать многотонную махину до ста двадцати километров в час и "вставить" какого-нибудь чайника, который пилит на своей ржавой "маз-де" по прямой, вцепившись в руль обеими руками и вытаращив глаза от старательности. Но тягач с груженой фурой - это все-таки не гоночный автомобиль, и такие развлечения рано или поздно заканчиваются очень печально. Сейчас скорость Маманиного "мерседеса" колебалась в районе девяноста - девяноста пяти километров в час. Это была солидная скорость, разрешенная правилами и внушающая доверие инспекторам ГИБДД. Опять же, водитель, ехавшей позади легковушки, двигаясь с такой скоростью, мог выбирать: по-прежнему тащиться в хвосте у исполосованной заграничными надписями фуры или чуток прибавить газу и вырваться вперед. Маманя снова посмотрел в зеркало. Легковушка, старый "ниссан-блюберд" белого цвета, шла за трейлером вплотную, как привязанная. Указатель поворота у неё не мигал, и Маманя забыл о попутчике. Правда, его немного раздражала эта идиотская манера некоторых частников двигаться впритирку к заднему борту фуры. О них все время нужно было помнить, чтобы при резком торможении такой умник со всего маху не влепился тебе в корму. Время шло. Мимо мелькали километровые столбы, дорожные знаки, указатели, освещенные поднявшимся уже довольно высоко солнцем. Движение на дороге оживилось. Несколько раз Маманю обогнали: мимо, свистя шинами по асфальту, пролетели две иномарки, выглядевший довольно комично в своем стремлении сойти за машину "москвич" и даже полупустой рейсовый автобус. Маманя обменялся с Костылем комментариями по этому поводу, рассказал услышанный накануне анекдот: "Алло! Это прачечная? - Х. - ячечная! Это министерство культуры!!!", сгрыз предложенное Костылем яблоко, выкурил ещё одну сигарету, снял ставшие ненужными темные очки и бросил очередной взгляд в боковое зеркало. Белый "ниссан" по-прежнему шел за ним впритирку, словно и впрямь как-то исхитрился на ходу зацепить за задний борт полуприцепа буксирный трос. Маманя поморщился. Ему приходилось встречать таких, с позволения сказать, водителей. Они управляли своими дорогими тачками, руководствуясь не правилами движения и даже не обыкновенным здравым смыслом, а какими-то дурацкими легендами, неизвестно кем выдуманными и пущенными гулять по свету. Лучше всего ехать за кем-нибудь - тогда гаишник остановит не тебя, а того, кто едет впереди. Пусть передний соберет все шишки и ямки, а ты учись на его ошибках." А вот еще: позади тентованного грузовика, или рефрижератора, или вообще любой машины с большими габаритами создается зона пониженного давления, этакий вакуум, и в этом вакууме сильно уменьшается сопротивление воздуха, что позволяет экономить горючее... Специально для таких умников Маманя лично оттрафаретил на заднем борту надпись: "Соблюдай дистанцию!", но это мало что изменило. Вот, пожалуйста, полюбуйтесь: висит на хвосте, как карликовый пудель, унюхавший сенбернаршу в течке... - Да не дергайся ты, - внезапно нарушил свой обет молчания окутанный клубами дыма Костыль. - Нам ещё ехать и ехать, а ты уже весь на нервах. Плюнь на этого урода. Въедет тебе под задний мост - его проблемы. Не обращай внимания. - Да надоел, козел, - признался Маманя. - Как ни гляну в зеркало - маманя моя дорогая! - все он там маячит. - Ну и хрен с ним, - сказал Костыль. Первую остановку сделали через два часа. Было около семи утра, и оба чувствовали, что пора перекусить. Кроме того, с утра пораньше выхлебавший пол-литровую кружку чая, Маманя испытывал настоятельную потребность избавиться от избытка влаги. Когда на сто двадцать третьем километре трассы показался специально оборудованный для отдыха дорожный карман, Маманя загнал туда машину и тут же, не успев даже подумать, зачем ему это понадобилось, оглянулся назад, на дорогу. Белого "ниссана" как не бывало. - Проскочил, что ли? - с сомнением проговорил Маманя. - Ты не видел, куда этот подевался? - повернулся он к Костылю. - Кто? - рассеянно переспросил Костыль, копаясь в своей сумке, откуда вкусно пахло ветчиной. - Да этот, на "ниссане". - А, этот. Нет, не видал. Да что ты к нему привязался? Проехал, наверное. - Это не я к нему, это он ко мне привязался, - возразил Маманя, выбираясь из кабины и спрыгивая на бугристый асфальт. - Эх, маманя, благодать-то какая! Люблю лето! Отлить не хочешь, Костыль? Костыль промычал что-то отрицательное. Маманя прогулялся в кусты и вернулся, неся в руке здоровенный гриб с похожей на вывернутый наизнанку зонтик шляпкой. - Эй, Костыль! - позвал он, поднимая гриб над головой. - Не знаешь, что это за зверь? Жрать его можно или нет? Костыль пожал плечами, и Маманя, широко размахнувшись, забросил гриб обратно в кусты. Он забрался в кабину, где Костыль уже разложил свои бутерброды, достал со спального места сумку и внес свою лепту в предстоящее пиршество. Они перекусили не торопясь, со вкусом, запивая бутерброды черным кофе, до которого оба были большими охотниками, и двинулись дальше. Не отъехав от стоянки и сотни метров, Маманя обнаружил позади себя белый "ниссан", возникший на своем прежнем месте словно по волшебству. - Вот сука! - выругался он. - Глянь-ка, Костыль! Костыль глянул и закурил очередную сигарету. - Ведут, - без тени сомнения сказал он. - Мамочка моя, маманя! - воскликнул Маманя. - Ну до чего же сволочной народ пошел! На каждом шагу стригут. Не успели от города отъехать, а эти суки уже тут как тут. - Странно, - сказал Костыль, у которого сегодня, судя по всему, случился приступ разговорчивости. - Если бы насчет "дорожного налога", нас бы давно остановили. Что-то они затевают. - "Коробочка"! - ахнул Маманя. Он живо представил себе, как через десяток километров, а может быть, и за следующим поворотом их встречает ещё одна машина, пристраивается спереди, заставляет остановиться, их с Костылем выводят из кабины и в лучшем случае связанными оставляют в лесу, а в худшем - просто стреляют в затылок... Неужели все это из-за десяти тонн меди? А почему бы и нет? Да маманя моя родная, нынче людей за копейку режут! И всегда резали, между прочим, но теперь особенно. - Погоди, - снова угадав его мысли, сказал Костыль. - Не здесь. Вон там, за поворотом. Впереди показался полосатый красно-белый указатель крутого поворота. Маманя вписался в поворот мастерски, как на автодроме, и тут же ударил по тормозам. Глядя в боковое зеркало, он злорадно засмеялся: белый "ниссан" не впечатался в задний борт трейлера, но для этого его водителю пришлось изрядно попотеть. Легковушку развернуло поперек дороги, на асфальте темнели две извилистых черных полосы, а в воздухе ещё не развеялся белый дымок, возникший в результате трения покрышек об асфальт. Маманя пошарил под сиденьем и с лязгом выхватил оттуда тяжелую монтировку. Костыль вынул из кармана и со щелчком раскрыл свой фасонистый пружинный нож, длинное узкое лезвие которого ещё лоснилось после того, как им резали сало. Не глуша двигатель, напарники одновременно распахнули дверцы и выпрыгнули на асфальт, заходя к "ниссану" с двух сторон по всем правилам военной науки. Они немного опоздали со своим маневром: дверцы "блюберда" уже были распахнуты, и из него, как и следовало ожидать, выбирались крепкие бритоголовые ребята с золотыми цепями на бычьих шеях. Маманя опомниться не успел, как у него отобрали монтировку и врезали по шее - слава Богу, не монтировкой, а кулаком, но и в этом было мало хорошего, Потом ему отвесили тяжелого пинка пониже поясницы, схватили за шиворот, встряхнули, как щенка, и поставили прямо. Маманя осторожно открыл глаза и первым делом увидел Костыля, который стоял неподалеку, держась обеими руками за живот, и пытался разогнуться. Морда у него была синяя, широко разинутый рот хватал воздух, который никак не хотел проходить в легкие. - Ты че делаешь, урод?! - снова принимаясь трясти Маманю, как яблоню, завопил один из бритоголовых - судя по бледной от недавнего испуга физиономии и трясущимся рукам, водитель. - Ты че творишь, падла, я тебя спрашиваю! Я ж в тебя чуть не влепился, мудак! - Дистанция... - робко пискнул Маманя и тут же заткнулся, потому что в нос ему сунули воняющий оружейным маслом вороненый ствол. - Я вот покажу тебе дистанцию, - прошипел водитель "ниссана", энергично пытаясь завинтить пистолетный ствол Мамане в левую ноздрю. Толстый ствол не пролезал. Мамане было больно. - Больно, блин! - сказал Маманя, пытаясь вырваться. А - Дернись мне, сучара! - ответили ему. - Я тебе покажу, что такое больно. Я тебя научу ездить, животное, пидор гнойный, мешок с говном! - Кончай, Слон, - сказал кто-то. - Я тебе говорил: держи дистанцию. А ты: ас за рулем... Ас! Чуть не угробились на хрен! - Так а чего он, в натуре... - тоном ниже начал Слон, оставляя свои попытки пропихнуть пистолет в Маманину ноздрю. - Мужики, - впервые почувствовав, что надежда выжить все-таки имеется, заныл Маманя, - да вы чего, в самом деле? - Мы-то ничего, - ответил один из пассажиров "ниссана" - тот самый, который урезонивал нервного Слона. - А вот ты чего? Ты какого хрена тормозишь? - Так, ребята... Так страшно же, блин! Повисли на хвосте, как привязанные, а у меня груз. Белено срочно доставить... - Вот именно, - сказал Слон. - Срочно доставить! А вы, козлы, чего творите? То они мочатся по полчаса, то жрут, как не в себя, то тормозят посреди дороги... Белено груз доставить, так доставляйте, мать вашу так! - А... - от неожиданности Маманя не сразу нашел слова. - А вы... - А нам заплатили за то, чтобы вы доставили груз без приключений. Кто же знал, что вы такие нервные? Маманя почувствовал слабость в коленях. Он посмотрел на Костыля, который уже разогнулся и теперь с заметным наслаждением дышал, восстанавливая нормальный цвет лица. Костыль поймал его взгляд, сокрушенно покачал головой и смачно плюнул под ноги. - Ну, ребята, - с сердцем сказал Маманя и обессиленно прислонился спиной к заднему борту фуры. - Ну, маманя моя дорогая, ну и блинище! Да ведь так. Он хотел сказать, что так и помереть недолго, но тут борт, о который он опирался, вздрогнул и куда-то исчез. Лишившись опоры, Маманя замахал руками и с маху сел на асфальт. Он крутанулся, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, и стал на карачки как раз вовремя, чтобы увидеть, как его грузовик с присущей ему торжественной медлительностью набирает скорость, держа путь на запад. Поначалу Маманя решил, что отказал ручной тормоз, и фура просто катится под уклон, но тут тягач хрипло зарычал, выбросил из выхлопной трубы облако сизого смрада и, все увеличивая скорость, аккуратно вписался в закругление дороги. - Блин, - сказал Маманя, и тут его схватили за шиворот. - Это что, сука?! - брызгая слюной, проорал Слон. - Кто это, а?! Кто был в кабине, говори! Он снова принялся тыкать в Маманю пистолетом, но совершенно обалдевший Маманя этого даже не заметил. - Да никого там не было, - пробормотал он. - Маманя дорогая, что же это делается, а? - Так что же, он сам поехал? Сам слинял, да?! На автопилоте, е-н-ть?! Продались, гниды?! - Слон, - окликнул нервного водителя один из двух его пассажиров, - кончай мульку гнать. Время, блин! Он же уходит! - В машину, - выпустив воротник Мамани и тыча ему в живот пистолетом, неожиданно спокойно скомандовал Слон. - Сначала догоним этого пидора, а потом с вами разберемся. И ты в машину! - гаркнул он на Костыля, который спокойно стоял в сторонке, выковыривая из пачки очередную сигарету. Костыль неторопливо кивнул, вынул наконец сигарету и сунул её в зубы. Внезапно один из бритоголовых - тот, что до сих пор стоял молча, засунув большие пальцы обеих рук за изукрашенный хромированными нашлепками брючный ремень, - пришел в движение. Одной рукой он смахнул с Костылевых губ сигарету, а другой врезал ему по рукам, разом вышибив из них и пачку "Балканской звезды", и подаренную Костылю коллегами ко дню рождения зажигалку с именной гравировкой. После этого он рванул Костыля за плечо, буквально швырнув того в сторону распахнутой дверцы "ниссана". Зажигалку он пинком отшвырнул на обочину. Понятливый Костыль молча сложился пополам и полез на заднее сиденье. Маманя, не дожидаясь столь же решительных действий по отношению к себе, проворно юркнул следом. Драчливый противник курения втиснулся к ним третьим, его рассудительный приятель сел на переднее сиденье. Слон запустил двигатель и дал задний ход, едва не угодив под ехавший по полосе встречного движения грузовик, который пролетел мимо, безостановочно воя клаксоном. Наконец Слону удалось развернуть стоявшую поперек дороги машину в нужном направлении, и он газанул так, что покрышки вхолостую взвизгнули по асфальту. - Уйдет, - с сомнением сказал сидевший рядом с Маманей бандит, - Куда он, на хрен, денется, - проворчал Слон, втыкая четвертую передачу. - Тут на пятьдесят километров ни одного перекрестка. Это ж фура, а не истребитель! Обидевшийся за свой автомобиль Маманя хотел было сказать, что и Слон, между прочим, пилотирует вовсе не сверхзвуковой перехватчик, а всего-навсего ржавую японскую жестянку, у которой явственно стучат клапана, но, подумав, решил промолчать - ещё выбросят, чего доброго, из машины прямо на полном ходу... - Ну вот, - сказал через минуту с небольшим Слон, и в голосе его слышалось удовлетворение. - А ты говоришь, уйдет! Маманя осторожно вытянул шею и выглянул в просвет между двумя высокими подголовниками, заслонявшими от него лобовое стекло. Впереди, слегка виляя и подскакивая на выбоинах, на бешеной скорости мчался его угнанный неизвестным злоумышленником "мерседес" с исполосованной заграничными надписями тентованной фурой.

* * *
Проникнуть на территорию автопарка оказалось делом плевым, как и следовало ожидать. Нужная машина тоже отыскалась без труда, но вот дальше начались осложнения. Во-первых, тентованный полуприцеп оказался тщательнейшим образом застегнут, зашнурован и опечатан, да так, что пролезть вовнутрь, ничего не сломав, не разрезав и вообще не оставив следов грубого взлома, оказалось попросту невозможно. На то, чтобы убедиться в этом, у Юрия ушло около десяти минут, после чего он заставил себя прекратить суетиться и стал думать. Думать тоже оказалось трудно. В голову все время лезли посторонние мысли. Юрий испытывал сильнейшие сомнения по поводу разумности предпринятой им вылазки. Медь он нашел, но что с того? Разве дело в десяти тоннах медного провода? Да верни он Бекешину и его фирме хоть десять тысяч тонн этого дерьма - люди-то все равно останутся мертвыми! А те, кто их убил, будут по-прежнему разгуливать на свободе, потирая руки.., да нет, потирать они ничего не будут, это ясно, это просто так говорится - будут, мол, руки потирать, - а на самом деле они просто будут жить и по-своему радоваться жизни, хотя медь, ради которой они погубили столько народу, им не достанется - уж об этом-то он, Юрий Филатов, как-нибудь позаботится. Ну и что? Ям, сволочам, и без меди неплохо живется... Никакой фирмы "Мальтийский крест" в городе и его окрестностях, разумеется, не существовало - ни в настоящем, ни в прошлом. Это Юрию после некоторых колебаний, вызванных его непрезентабельным видом, сообщили в местном отделении союза предпринимателей. Можно было, конечно, остаться в городе и попытаться всетаки отыскать отправителей меди. Но карманы Юрия были пусты, а шансы найти когото, просто слоняясь по улицам, казались весьма сомнительными. А медь должны были вот-вот увезти у него из-под носа - куда-то в сторону Москвы, как он понял. Туда, где ждал, потирая от нетерпения руки - опять потирая руки! - заказчик, который, если следовать простейшей логике, и был самой главной сволочью в этом деле. А если и не был, то уж он-то наверняка Знал имя отправителя и мог назвать это имя, если его хорошенько попросить. И потом, в Москве был Бекешин, кровно заинтересованный в этом деле. У Бекешина имелись деньги, связи - словом, все необходимое для того, чтобы не торопясь разобраться в этом деле и наказать виновных. Юрий готов был принять во всем этом посильное участие, но сейчас он чувствовал себя смертельно усталым. Ему хотелось принять горячий душ, поесть досыта, выкурить хорошую сигарету и поговорить хоть с кем-нибудь, кому можно доверять. Грузовик с медью мог бы разом решить все его проблемы, если бы не был так основательно закупорен. Косясь в сторону застекленной будки, в которой дремал охранник, Юрий подошел к кабине тягача и одну за другой подергал дверные ручки. Как и следовало ожидать, дверцы были надежно заперты. Можно было разбить стекло, открыть дверцу, соединить напрямую провода и рвануть напролом, протаранив ворота, но тогда его поездка закончилась бы у первого же милицейского поста, если не раньше. Погоня с сиренами и мигалками, простреленные шины, наручники. А медь поедет дальше без него. Он присел на корточки и заглянул под днище полуприцепа. Сколько раз он видел в кино, как лихие герои пробирались мимо вражеских застав, прицепившись к днищу какого-нибудь автомобиля! В каком-то старом американском боевике отправляющийся на опасное дело отставной каскадер смылся от своей не в меру заботливой жены, прицепившись снизу к легковушке приятеля. Судя по этим фильмам, в таком способе езды не было ничего сложного. Заглянув под днище фуры, Юрий сразу понял разницу между кино и реальной жизнью. Здесь было абсолютно не за что зацепиться - по крайней мере, так, чтобы провисеть хотя бы минуту, не говоря уже о паре-тройке часов. Проникновенно матерясь про себя, он встал, отряхнул ладони и задрал голову. На крыше кабины был установлен обтекатель - скругленный спереди объемистый пластиковый короб. Залезть туда? Как-то все это несерьезно... Юрий представил, как, скрючившись в три погибели, жмется в пластмассовой коробке, из последних сил цепляясь за скользкий металл крыши, чтобы не навернуться вниз. Он с треском ударил себя по лбу раскрытой ладонью и тут же испуганно присел, косясь на будку охранника. Все было спокойно - охранник спал и видел сны. Юрий посмотрел на часы. Было три двадцать пять - самое время для того, чтобы начать хоть что-нибудь делать. Вскарабкаться на крышу полуприцепа оказалось не так-то просто, но в конце концов Юрий справился с этой задачей и растянулся на пыльном прорезиненном брезенте, баюкая обожженную руку и осторожно двигая ноющей ногой. Очень хотелось есть. Юрий порылся в карманах, вынул окурок, коробок спичек и закурил, пряча оранжевый огонек в сложенных трубочкой ладонях. Мимоходом ему подумалось, что солдата, который осмелился бы закурить в разведке, он заставил бы проглотить чертов окурок целиком, вместе с тлеющим угольком. - Да, - пробормотал он вполголоса, - увы, мое поведение недостойно русского офицера... Потом явился водитель. Он мучительно долго ходил вокруг машины, что-то там протирал, осматривал, пинал скаты и даже заглядывал под днище. Когда он полез под полуприцеп, Юрий, исподтишка наблюдавший за ним сверху, вознес к небесам коротенькую благодарственную молитву. Встреча могла получиться теплая и непринужденная. Он словно наяву увидел недоумевающую физиономию шофера, который, проверяя машину перед дальним рейсом, вдруг обнаружил под днищем цепляющегося из последних сил недоумка тридцати пяти годков от роду, решившего притвориться мухой. Вот уж действительно - кто над нами вверх ногами?.. Машина наконец-то тронулась, миновала ворота и пошла, набирая скорость, рыча выхлопной трубой и выбрасывая в начинающее светлеть небо клубы сизого дыма. Труба торчала позади кабины, и встречный ветер с завидным постоянством сносил извергаемую ею дрянь прямо на Юрия. Юрий отполз к середине полуприцепа и развернулся лицом к корме. Теперь он ехал ногами вперед, словно отправился в последний путь. Справа и слева от него неторопливо проплывали темные фасады домов. Кое-где в окнах уже горел свет, и Юрий подумал, что было бы очень неплохо выехать из города до рассвета, пока город не проснулся окончательно и ктонибудь, между делом выглянув в окно, не заметил его на крыше полуприцепа. Могут просто посмеяться, могут удивиться, а могут ведь и в милицию позвонить... Еще он подумал, что, будь при нем хоть какой-нибудь нож, можно было бы разрезать брезент и с комфортом прокатиться внутри кузова, среди бухт осточертевшего медного провода. Но ножа не было. Был пистолет, был пустой бумажник, паспорт, удостоверение покойного капитана Каляксина, исчирканный коробок с десятком спичек и последняя кривая сигарета в мятой пачке. Ножа не было. - Ну и черт с ним, - вслух сказал Юрий. - Поедем с ветерком! Машина вдруг остановилась, вздохнув пневматическими тормозами. "Что за черт? - подумал Юрий. - Не может быть, чтобы водитель меня услышал..." Оказалось, впрочем, что его возглас тут ни при чем - водитель просто подбирал своего напарника. Ага, подумал Юрий, вернулся на свое место в центре тента и положил подбородок на кулаки. Город кончился разом, словно обрезанный ножом, Машина притормозила у милицейского поста, а потом пошла по прямой, набирая крейсерскую скорость. Позади взошло солнце. Тугой ветер забирался Юрию под куртку, норовя столкнуть его с верхотуры на дорогу. От нечего делать Юрий засек время по своим часам и стал считать километровые столбы. За две минуты они проехали три километра, что в пересчете давало около девяноста километров в час. "Нормально", - пробормотал Юрий и перевернулся на спину. Небо было ярко-голубое, чистое, без единого облачка. В этой бездонной голубизне не было ничего достойного внимания. Солнце ощутимо пригревало, даже невзирая на тугой ветер, и Юрий понял, что вот-вот заснет. Он снова перевернулся на живот и сразу же увидел позади белый "ниссан". Машина была как машина - слегка помятый капот со следами неаккуратного ремонта, угловатая форма, напоминающая зубило, прямоугольные фары, хромированная решетка радиатора, пластиковый бампер, отвисший, как челюсть паралитика, - но Юрий на всякий случай распластался по брезенту, не желая искушать судьбу. Он ожидал, что старенький "блюберд" вот-вот обгонит неповоротливую фуру, тем более что сквозь отсвечивающий лобовик ему удалось разглядеть водителя и сидевшего рядом с ним пассажира - двух бритоголовых крепышей с золотыми цепями на шеях, из тех, что считают себя полновластными хозяевами жизни и всегда выжимают из автомобиля все, на что тот способен. Хоть и старый, "ниссан" наверняка был способен на большее, чем жалкие девяносто километров в час, и Юрий удивился, когда, подняв голову спустя целую минуту, снова увидел позади трейлера белую крышу "блюберда". Проклятая старая жестянка висела у них на хвосте битых два часа, не давая Юрию поднять головы. В этом тупом упорстве Юрию чудилась какая-то смутная угроза, всепобеждающая, самоуверенная наглость, присущая российским бандитам низшего звена да ещё некоторым гусеничным механизмам. "Конкуренты у меня завелись, что ли?" - обеспокоенно подумал Юрий, невольно дотронувшись до рукоятки пистолета. Потом грузовик остановился на площадке для отдыха. Юрий подумал было, что настало время действовать, но один из водителей даже не вышел из кабины. Судя по звукам, доносившимся оттуда, он разворачивал бутерброды. Юрию даже почудилось, что он улавливает дурманящий аромат свежей ветчины. Рот его наполнился слюной. "Э, - подумал он, - так дело не пойдет. Этак я скоро наброшусь на них просто для того, чтобы стяжать пару бутербродов..." "Ниссан" куда-то пропал. Юрий готов был поклясться, что белая развалюха их не обгоняла. Значит, она где-то затаилась, дожидаясь неизвестно чего и готовясь снова пристроиться трейлеру в хвост, как только тот тронется с места... Так оно и вышло. Снова увидев позади белый драндулет, Юрий окончательно убедился в том, что тот преследует фуру с медью не случайно. Оставалось только гадать, были это грабители или, наоборот, охрана. Впрочем, особенной разницы Юрий не чувствовал. И потенциальные грабители, и нанятая отправителем груза охрана реагировали бы на его внезапное появление на сцене абсолютно одинаково - массированным огнем из всех имеющихся в наличии стволов. "Что-то слишком много понаворочено вокруг этих несчастных проводов, - думал Юрий, лежа на брезентовой крыше, которая мало-помалу из теплой превращалась в горячую. - Как-то все это слишком сложно и громоздко... Да что они, - с внезапным раздражением подумал он о водителях трейлера, - не видят, что ли, что за ними хвост?" Тягач вдруг затормозил. Именно вдруг - он не гасил скорость постепенно, а просто заблокировал все колеса и пошел по дороге юзом, а потом встал, словно налетев на кирпичную стену. Юрий успел упереться носками сапог в брезент и вцепиться в жесткую ткань обеими руками, но его все равно едва не сбросило с крыши. Он понял, что начинается самое интересное, и встал на четвереньки, чтобы видеть происходящее. Что-то подсказывало ему, что участники событий вряд ли станут сейчас задирать головы и глазеть на облака. "Ниссан", вопреки добрым пожеланиям Юрия, не врезался в задний борт грузовика. Его водитель успел затормозить и вывернуть руль вправо, к обочине. Легковушку занесло, развернуло поперек дороги и едва не опрокинуло, но она осталась цела и невредима. Оба водителя трейлера уже были тут как тут - один с монтировкой, которой при умелом обращении можно было убить половозрелого мамонта, а другой с ножом. Из "ниссана" вылезли трое бритоголовых крепышей. Юрий задержался на пару секунд, чтобы поглазеть на развитие событий. Ему сразу стало все ясно: монтировка, звеня, запрыгала по асфальту, нож полетел в траву на обочине, одному из дальнобойщиков врезали по шее, другого ткнули в солнечное сплетение." Ничего интересного тут не происходило, и Юрий, как был на четвереньках, стал пятиться в сторону кабины. Мерседесовский тягач мерно клокотал работающим на холостых оборотах мощным дизельным движком. Обе его дверцы были распахнуты настежь. Со стороны заднего борта доносились взрывы матерной брани - там мордовали несчастных водителей. Водителей было жаль, денек у них выдался явно неудачный, но, вынужденный выбирать между медью и целостью водительских зубов, Юрий выбрал медь. Он соскользнул по передней стенке полуприцепа, очутившись позади кабины. Выглянув из-за угла, он увидел только багажник стоявшего поперек полосы "ниссана" да чей-то голый загорелый локоть, торчавший из-за заднего борта. Юрий не стал произносить прощальных речей. Он мягко спрыгнул на асфальт, скользнул вдоль кабины и одним движением забросил снова ставшее послушным тело на водительское сиденье. Он не водил грузовик уже очень давно, а за рулем такой громадины ему не приходилось сидеть ни разу, но он сразу понял, почему некоторые дальнобойщики готовы состариться и умереть за баранкой. Сидя здесь, хотелось ехать - двигаться, переключать передачи, давить на газ, смотреть в выпуклые зеркала и вообще покорять пространство. Тем более что на этой машине можно было покорять пространство с комфортом... Юрий аккуратно прикрыл обе дверцы, выжал сцепление и с некоторой опаской включил первую передачу. Его опасения оказались напрасными: грузовик покатился вперед послушно и мягко, словно только того и дожидался. Юрий переключился на вторую и газанул. Посмотрев в боковое зеркало, он увидел начавшуюся возле "ниссана" суету и понял, что за ним будут гнаться. Ему это было понятно заранее, но убедиться в собственной правоте было все-таки не очень приятно. Пока грузовик разгонялся и скорость была относительно невелика, Юрий вынул из-за пояса пистолет, поставил его на боевой взвод и положил на соседнее сиденье, чтобы был под рукой. В кабине пахло табачным дымом и домашней снедью. Поглядывая в боковое зеркало, Юрий торопливо открыл бардачок, потом сунулся за занавеску, прикрывавшую спальное место, и сразу же обнаружил там полиэтиленовый пакет с бутербродами. Бутерброды были с ветчиной и маринованными огурцами - не бутерброды, а пища богов. Юрий успел проглотить три штуки, прежде чем в боковом зеркале мелькнул стремительно приближающийся "блюберд". Он несся на бешеной скорости, гудя клаксоном и моргая фарами. Это был недвусмысленный приказ остановиться. - Еще чего, - пробормотал Юрий и снова полез в бардачок, где, насколько ему помнилось, лежала початая пачка сигарет. Он закурил и снова покосился в зеркало. Сигарета дымилась у него в зубах, бутерброды с ветчиной лежали в желудке приятной тяжестью, машина слушалась руля просто отменно, и он решил, что в таких условиях можно воевать хоть с целым светом. Потом белый "ниссан" поравнялся с кабиной тягача. Стекло в его правой задней дверце рывками поехало вниз, и в открывшееся окошко высунулась широкая оскаленная рожа - высунулась, разинула рот и принялась орать что-то неслышное за ревом двигателя, размахивая рукой с зажатым в ней пистолетом. Юрий покосился на неё сверху вниз, дружески улыбнулся и плавно повернул руль влево, одновременно вдавив педаль газа в пол кабины, чтобы не дать "ниссану" вырваться вперед. Водителю легковушки ничего не оставалось, как податься ещё левее, почти на левую обочину, и тут впереди из-за поворота показался едущий навстречу лесовоз. "Ниссан" резко затормозил, подняв облако пыли с обочины, и юркнул в свой ряд, спрятавшись за кормой фуры за секунду до того, как лесовоз должен был размазать его по асфальту. Юрий криво улыбнулся: шоссе здесь было узким, всего на две полосы, и затеянная водителем "ниссана" чехарда могла кончиться для него и его пассажиров весьма печально. Хромированная решетка радиатора вдруг возникла в зеркале справа. Юрий подался в ту же сторону, колеса полуприцепа запылили по обочине, и "ниссан" снова отстал. Теперь они ехали классическим зигзагом, выписывая по дороге две пологие синусоиды - Юрий свою, "ниссан" свою. Вести тяжелогруженый трейлер таким манером оказалось довольно затруднительно - он обладал чудовищной инерцией и так и норовил опрокинуться. Потом большое выпуклое зеркало, торчавшее на длинном кронштейне слева от Юрия, вдруг дзынькнуло, покрылось паутиной трещин и развалилось на длинные кривые осколки, которые, кувыркаясь, посыпались на дорогу. "Вот уроды, - подумал Юрий. - А мне почему-то казалось, что стрелять они не станут - побоятся. Не побоялись, значит... Да и то сказать, достал я их крепко. Одна надежда, что по колесам палить все-таки не будут. Им же эту шаланду до самой Москвы тащить, они её беречь должны. А вдруг опрокинется? Это ж скандал и огромная потеря времени в придачу..." Управлять машиной стало ещё труднее, потому что теперь Юрий словно окривел на левый глаз. Дорога пошла карабкаться в гору, вместо левой обочины теперь была сплошная каменная стена - пока невысокая, но становившаяся все выше с каждым поворотом дороги, - а справа обозначился обрыв, делавшийся все глубже по мере того, как машина карабкалась в гору. Здесь тягач пошел медленнее - мощности двигателя просто не хватало, старичок, так резво бежавший по ровному месту, начал сбоить и задыхаться. Правда, на этом горном серпантине трудно было не только тягачу: "ниссану", который брал подъемы без видимых усилий, здесь откровенно не хватало места для обгона. Поглядывая в уцелевшее правое зеркало и изредка высовывая голову в открытое окошко, чтобы посмотреть назад, Юрий злорадно улыбался, находя попытки водителя "блюберда" вырваться вперед довольно забавными. Ему казалось, что здесь они обречены на полный провал. Как вскоре выяснилось, преследователи так не считали. В очередной раз выставив голову в окно и оглянувшись, Юрий краем глаза уловил бледную вспышку выстрела. Что-то с неприятным визгом пронеслось мимо его головы, обдав щеку тугим ветром, и в то же мгновение "ниссан" пошел на обгон. Торчавший в открытом окне легковушки бритоголовый тип снова выстрелил. На этот раз Юрий различил сквозь плотный рев задыхающегося на крутом подъеме двигателя похожий на щелчок пастушьего кнута звук пистолетного выстрела. Потом кнут щелкнул снова, и ещё раз, и опять... Юрий понял, что шутки кончились: преследователи стреляли на поражение, решив, как видно, что рассыпавшийся по дороге груз все-таки лучше, чем безвозвратно утраченный. Юрий выбросил в окно окурок и слегка притормозил, пропуская легковушку вперед. Когда она поравнялась с кабиной тягача, он снова увеличил скорость и начал подавать тяжелый грузовик влево, неумолимо притирая "ниссан" к серой каменной стене. Водитель "блюберда" надавил на газ, пытаясь вырваться вперед, но тут из-за очередного поворота выскочил груженный песком самосвал с тяжело вихляющимся прицепом. "Ниссан" начал тормозить, намереваясь спрятаться за фуру, но Юрий, сцепив зубы, тоже затормозил, не давая легковушке вернуться на свою полосу. Мимо его лица просвистела пуля и со звоном выбила стекло в правой дверце кабины. Он повернул голову и улыбнулся прямо в перекошенное злобой и ужасом лицо стрелка. Самосвал тормозил, идя юзом и оставляя на асфальте черные дымящиеся следы. Его неотвратимо несло прямо на замерший посреди шоссе "ниссан". Юрий надавил на газ и разминулся с самосвалом, ожидая услышать позади себя грохот и лязг столкновения, но ничего подобного не произошло. Вместо этого через пару минут он опять увидел слева от себя невредимый "блюберд" и услышал неприятный тупой лязг, с которым тупоносая пистолетная пуля ударилась о дверцу тягача. - Черт возьми, ребята, - сказал Юрий, - вам не кажется, что вы немного назойливы? Он снял правую руку с обода рулевого колеса и взял лежавший на сиденье пистолет. Переложив оружие в левую руку, он открыл огонь. Первая пуля безобидно ударилась в пыльный белый борт "ниссана", вторая разбила поднятое стекло в правой передней дверце, но третий выстрел оказался по-настоящему удачным: торчавший из окошка бандит выронил пистолет и скрылся внутри салона. "Ниссан" снова отстал. Юрий удовлетворенно кивнул: все было правильно. В него стреляли, он отстреливался, уходя от погони и увозя похищенный бандитами груз... Он привык действовать именно так, действие наполняло жизнь смыслом, и то, что за ним гнались, прицельно паля в него из пистолета, служило лишним доказательством правильности избранной им линии поведения. "Что же это за жизнь такая, - с недоумением, как о постороннем человеке, подумал он о себе, - что это за жизнь, в которой появляется смысл только тогда, когда вокруг стреляют на поражение, бьют по головам тяжелыми железяками и вообще творят смертоубийство? Неужели мне такая жизнь на роду написана?" Он высунулся в окно и посмотрел назад. Полоса позади фуры была пуста, лишь где-то очень далеко, почти у самого горизонта, поблескивало лобовое стекло какой-то машины. Юрий перевел взгляд на правое зеркало и увидел "ниссан", который пылил по обочине в опасной близости от края обрыва. На глазах у Юрия прорезанный в крыше иномарки люк открылся, и оттуда показались сначала голова, а потом и плечи одного из преследователей. Он что-то сказал, глядя вниз, присел на мгновение и вдруг выпростал из люка обе руки, в одной из которых Юрий с очень неприятным чувством увидел автомат - не какую-нибудь компактную короткоствольную пукалку, пригодную только для ближнего боя, когда палишь веером с бедра, не заботясь о прицельности огня, а старый добрый АКМ, который американцы уважительно называют штурмовым автоматом, а российские бандиты - последним калькулятором. Стрелок картинным жестом оттянул затвор, и Юрий понял, что через секундудругую его либо изрешетят, либо просто отправят под откос, прострелив колеса. Он резко затормозил, одновременно крутанув руль вправо, в сторону обрыва. Густая пыль поднялась из-под колес непрозрачным серо-желтым облаком, мгновенно заволокла кабину тягача и скрыла от Юрия машину преследователей. Грузовик замер в нескольких сантиметрах от металлической полосы ограждения. В следующее мгновение послышался глухой удар по касательной, скрежет металла, машина вздрогнула, как живая, и тут же раздался страшный лязг, и Юрий увидел "ниссан", который, проломив ограждение, вылетел из пылевого облака, взмыл над обрывом и на секунду словно застыл в полете. Передок у него был смят в лепешку, бампер совсем оторвался и падал отдельно, на лету разваливаясь на части, роняя куски пластмассы и какие-то мелкие детали; автоматчик все ещё торчал из люка по пояс, и даже АКМ по-прежнему был у него в руках, словно ничего не произошло и погоня продолжалась; целиком вылетевшее от страшного удара об ограждение лобовое стекло лениво, как в замедленной съемке, отделилось от рамы, скользнуло по вздыбленному капоту и тоже стало падать отдельно, само по себе, рассыпаясь в падении на тысячи мелких стеклянных призм... Потом изуродованный нос легковушки резко клюнул вниз, разрушая иллюзию стремительного взлета, "ниссан" перевернулся в воздухе, показав заросшее грязью днище, и скрылся за краем обрыва. Снизу долетел звук тяжелого удара, потом он повторился, сопровождаемый шелестящим стуком потревоженных камней и множеством лязгающих шумов, производимых оторвавшимися и падающими отдельно железками, а чуть позже со дна пропасти донесся глухой кашляющий звук и в воздух поднялось густое облако жирного черного дыма. Юрий покусал нижнюю губу, покачал головой и завел заглохший двигатель. Нужно было торопиться.

Глава 9

Человек с вислыми плечами профессионального боксера, перебитым носом и изуродованными, смятыми и раздавленными в каких-то давних боях ушами остановил новенькую темно-зеленую "Ниву" за углом, метрах в пятидесяти от входа в ресторан. Он порылся в карманах, вынул пачку сигарет и зажигалку, закурил и посмотрел на часы. Минут пятнадцать в его распоряжении ещё было, и он откинулся на спинку сиденья, сетуя на то, что в этом отечественном "джипе" абсолютно некуда вытянуть ноги. Он пребывал далеко не в лучшем расположении духа, и виновата в этом была не машина - точнее, не только машина. Конечно, он был профессионалом и привык выполнять любую работу, за которую ему платил наниматель, но теперешнее задание заставляло недовольно морщиться даже его. Он всегда считал, что существует некий предел, воображаемая черта, переступать через которую не следует, если хочешь спокойно жить на этом свете. Заметать следы, конечно же, необходимо, и убийство - далеко не худший способ прятать концы в воду, но, когда ради сокрытия каких-то малопонятных финансовых махинаций трупы начинают наваливать горами, как на войне, этот способ перестает работать и, что ещё хуже, начинает приносить обратный эффект. Менты и эфэсбэшники начинают рыть землю, отыскивая маньякаубийцу, и их рвение подогревается, с одной стороны, начальственным гневом, а с другой - неумолкающим тявканьем газет и телевидения. Сейчас человек, которого недалекие работяги, давно превратившиеся в корм для червей, прозвали Квазимодой, как никогда остро чувствовал, что далеко заступил за черту. Он четко следовал полученным перед отъездом из Москвы указаниям, но каждое его действие как по волшебству порождало необходимость в новых убийствах, словно он ненароком зацепился за кончик нити, которая вела к огромному клубку, и теперь разматывал эту нить виток за витком, не в силах остановиться, пока не размотает весь клубок до конца. Это было тяжело, поскольку он был один. Личный водитель прораба Алябьева Андрей на самом деле не был ни водителем, ни даже Андреем. В определенных кругах он был известен под кличкой Палач, и в этой кличке не было ни намека на шутку, ни тени преувеличения. Кличка целиком и полностью соответствовала его профессии: Палач получал деньги за то, что казнил, а при необходимости и пытал людей, на которых ему указывали его наниматели. Периодически случалось так, что его наниматели становились его клиентами - в тех случаях, когда в этом были заинтересованы другие наниматели. Подобные превращения Палача не смущали: здесь не было ничего личного, это была работа. Он считался идеальным исполнителем и мог при необходимости самостоятельно и весьма грамотно спланировать даже довольно сложную акцию. Правда, для этого ему требовалось время, а сейчас он оказался в ситуации, когда действовать приходилось спонтанно, без раздумий, без заранее продуманного до мельчайших деталей плана. В этом не было его вины, да и человек, который сейчас платил Палачу, пожалуй, не был виноват в свалившихся на киллера неприятностях. Кто же, в самом деле, разрабатывает планы с расчетом на чудо? Любому нормальному человеку известно, что чудес не бывает, и, столкнувшись с чудом нос к носу, немудрено растеряться. Ну, пусть не растеряться - это было бы совсем не в духе Палача, - но почувствовать некоторую неуверенность. Как будто там, на небесах, все-таки живет кто-то, и этот кто-то вдруг решил напомнить Палачу о своем существовании: не расслабляйся, дескать, браток, я за тобой внимательно слежу и веду верный счет. Если что, я тебя, сук-киного сына... Палач нервно затянулся сигаретой и с шумом выпустил дым сквозь стиснутые зубы. Чудеса, мать их в душу... Чудесам место в церкви да еще, пожалуй, в цирке, где фокусник в шелковой чалме почем зря распиливает людей надвое двуручной пилой. Он пилит, а ему за это хлопают." Палач невольно припомнил одного из своих заказчиков. Это был пожилой, и даже не пожилой, а старый, лысый, как колено, и сморщенный, как сушеный гриб, литовец. Что ему понадобилось в Москве и чем он занимался в своей Литве, этого Палач не знал и узнать не пытался. Деньги у старого хрена водились, за работу он заплатил не торгуясь, и это было главное. А в качестве бесплатного приложения этот сморчок вдруг, ни с того ни с сего, по собственному почину разразился историей о том, как в молодости гулял по родной Литве с "лесными братьями", пытаясь очистить свою землю от коммунистов и прочих оккупантов. Закатывая слезящиеся мутные глазки за мощными линзами очков, он рассказал, как однажды присутствовал при казни шестерых русских активистов, среди которых, кстати, была беременная учительница. Всех шестерых неторопливо и деловито разрезали на куски двуручной пилой, совсем как в цирке, только кусков было больше и склеивать разрезанных людей обратно никто, разумеется, не стал. "Вот в этом и разница, - подумал Палач, осторожно, чтобы не обсыпать пеплом брюки, поднося сигарету к вмонтированной в приборную панель пепельнице. - "Лесным братьям" никто не аплодировал, потому что они работали не на публику, а делали дело. Тут никакими чудесами даже и не пахло. А фокусник в цирке просто развлекает публику фальшивыми чудесами, и все ему хлопают до потери сознания. Это у него такая работа: пускать пыль в глаза, дурить народ и быть за это любимцем публики". "Ну хорошо, - мысленно сказал он себе, - ну ладно. Черт с ними, с фокусниками и "лесными братьями"... Но я-то ведь не фокусы показывал, когда включал ток! Так все было солидно, правдоподобно, аккуратно организовано... А двое работяг каким-то чудом уцелели. Пришлось несколько дней сидеть в лесу, кормить комаров и ждать удобного момента, чтобы не просто их прикончить, а так, чтобы все это сочли делом рук местного алкоголика.., как, бишь, его - Васьки. И снова все полетело кувырком, потому что один из них каким-то чудом - опять чудо! - снюхался с ментом, причем снюхался до такой степени, что чертов ментяра жизни своей не пожалел, спасая этого козла..." Правда, на этот раз чудеса все-таки кончились. Палач стоял перед пылающей, как пионерский костер, заимкой с автоматом в руках до тех пор, пока крытая тесом крыша с жутким треском не обрушилась вовнутрь, взметнув к небу целый фейерверк бешено крутящихся искр. Старое сухое дерево горело хорошо, жар чувствовался даже на приличном расстоянии, и Палач готов был поклясться, что живым оттуда не ушел никто. Все это было бы просто расчудесно, если бы не сроки. Медь нужно было отправить вовремя во что бы то ни стало. Эта дурацкая медь сильно раздражала Палача. В конце концов, это был не его профиль. Он не привык заниматься какимито погрузками, перегрузками, товарными накладными и прочей дребеденью. Но работа есть работа, и в заключенном между ним и заказчиком устном соглашении было указано прямо: любые услуги, кроме разве что интимных. А в качестве оплаты этих услуг предлагалась такая солидная сумма, что желание качать права и гнуть пальцы как-то само собой исчезало. За такие деньги можно было бы голыми руками вычистить все нужники в этом вонючем городишке... Сроки поджимали, и, поскольку разорваться надвое Палач не мог, ему пришлось прибегнуть к услугам местной братвы. Хорошего в этом было мало, но и страшного, в конце концов, тоже не было ничего. От местных отморозков только и требовалось, что проводить груз до места назначения, не подпуская к машине всевозможных умников, которые кормятся на обочинах дорог, собирая с проезжих дань. Конечно, заказчик будет недоволен: утечка информации, непредвиденные расходы. - И ведь немалые, мать их, расходы! Особенно если отдать этим придуркам всю сумму, которую они от большого ума запросили за свои услуги... Палач раздавил сигарету в пепельнице, снова посмотрел на часы и сильно потер лицо большой безволосой ладонью. Он действовал на свой страх и риск, далеко выйдя за рамки полученных инструкций, и от этого чувствовал себя так, словно ступает по тонкому льду, надеясь добраться до берега - такого далекого, что его и не видать... Лед трещал и гнулся под ногами, а подо льдом была ледяная черная вода, и оставалось только поживее двигать ногами, все время двигать ногами, перемещаясь вперед и надеясь, что лед как-нибудь выдержит. Впереди через перекресток проехал, гася скорость, черный "БМВ" с тонированными стеклами. Палач снова сверился с часами и удовлетворенно кивнул: его деловой партнер прибыл минута в минуту. Ну ещё бы, ведь такие бабки светят! Это ведь не на допрос в прокуратуру и не на разборку с соседями, а за деньгами, которые он, как ему кажется, честно заработал... Палач взял с соседнего сиденья черный пластиковый кейс и распахнул дверцу машины. Солнце палило немилосердно, и он вынул из нагрудного кармана и нацепил на расплющенную переносицу солнцезащитные очки - огромные, на пол-лица, призванные защищать не столько от солнца, сколько от любопытных взглядов. Поймав свое отражение в какой-то витрине, он едва не рассмеялся - настолько его вид был неуместным и диким в этом захолустье. Он был одет в строгий черный костюм, белоснежную рубашку и, конечно же, галстук - тоже строгий, однотонный, очень деловой. Сияющие антрацитовым блеском туфли, черный кейс с кодовыми замками и сверкающие черными линзами очки дополняли картину. Весь он, целиком, от макушки до пяток, словно спрыгнул на эту пыльную, раскаленную полуденным солнцем четырехэтажную улочку с битым-перебитым асфальтом и какими-то линялыми транспарантами поперек проезжей части с экрана какого-то американского боевика. Его было трудно не заметить, а заметив, было ещё труднее не запомнить. Так и должно было быть. Он очень старался, создавая этот образ, и недаром очки на его лице были такими огромными и старомодными, недаром галстук на его шее оказался синим при черном костюме, а купленные накануне в местном универмаге туфли имели такие расплющенные квадратные носы, что он старался вообще не смотреть вниз, на свои ноги. Даже кейс целиком вписывался в образ: из дрянной, "под кожу", ломкой пластмассы, с алюминиевой полосой по всему периметру, с какой-то идиотской топографической наклейкой в углу и с золочеными, черт бы их побрал, замками... Ни дать ни взять провинциальный супермен, воображающий себя знатоком и ценителем высокой моды и одевающийся согласно своим представлениям о том, как должен выглядеть преуспевающий бизнесмен... Такого клоуна непременно запомнят многие, и искать его станут там, где таких клоунов много, например в ближайшем областном центре. Он подошел к стеклянной двери ресторана, напротив которой, прямо под знаком "Остановка запрещена", был припаркован черный "БМВ". У дверей, покуривая и о чем-то лениво болтая, стояли официант в белой рубашке и черном жилете и коротко стриженный мордатый гражданин лет двадцати пяти в джинсовой рубашке и просторных с зеленоватым отливом брюках. Накачан этот молодой человек был до того, что выглядел надувным, как "резиновая Зина". Казалось, проколи в нем дырку - и он взлетит и примется зигзагами метаться в небе, со свистом выпуская из себя закачанный под давлением воздух. При появлении Палача оба замолчали и уставились на него, как будто увидели морского змея. - Рябой на месте? - специально говоря сквозь зубы и почти не шевеля губами, процедил Палач. - Дожидается, - справившись наконец с обалдением, ответил качок в джинсовой рубашке. Палач кивнул и молча прошел мимо остолбеневшей парочки в ресторан. Рябой дожидался его в небольшом, человек на двадцать, банкетном зале. Здесь было уютно, полутемно и слегка грязновато, но грязь была какая-то домашняя, неназойливая, скромно запрятанная по углам и оттого словно бы делавшая помещение ещё более уютным. По стенам висели дрянные фоторепродукции голландских натюрмортов в облезлых золоченых рамах; темно-бордовый бархат, которым были обиты эти стены и мягкие сиденья стульев и банкеток, потерся и выцвел. Выполненные в виде подсвечников со свечами бра горели тускло, вполнакала, но на единственном накрытом столе стояла настольная лампа, которая отбрасывала на крахмальную скатерть и предметы сервировки круг яркого белого света. За столом сидели четверо. Палач окинул лица присутствующих равнодушным взглядом и аккуратно, почти без стука положил свой кейс на один из свободных столиков. - А, москвич, - с ленивой снисходительностью сказал Рябой, ковыряя в зубах спичкой. Он действительно был рябым, как кукушкино яйцо, и короткий ежик волос на его остроконечном черепе явственно отливал медью, словно вместо волос там росла тонкая проволока. Лет ему было за сорок, но он и не думал полнеть. Весь он был костлявый, угловатый и какой-то колючий, и даже взгляд у него был колючий, царапающий, словно под набрякшими веками с медно-рыжими ресницами прятались не глаза, а два сапожных шила. Лежавшие на скатерти руки Рябого были неестественно белыми, веснушчатыми и густо поросли все той же рыжей шерстью, сквозь которую неприятно синели татуировки. На Рябом была белая рубашка с широко распахнутым воротом, в вырезе которого поблескивала массивная золотая цепь с тяжелым нательным крестом - тоже, надо понимать, не оловянным. Пальцы Рябого с квадратными ногтями, украшенные перстнями, рассеянно барабанили по скатерти. - Ну что, принес? - спросил Рябой, не вынимая изо рта зубочистки. Палач молча похлопал ладонью по лежавшему на столе кейсу. Между тем один из сидевших за столом людей не спеша поднялся и двинулся к нему, раздвигая стулья. Он был на полголовы выше Палача и шире его в плечах. На лице у этого громилы, казалось, навеки застыло сонное выражение, но двигался он плавно и точно. Палач усмехнулся краешком тонкогубого рта, остановил громилу движением руки и нарочито медленно, держа двумя пальцами за рукоятку, вынул из наплечной кобуры пистолет - вынул, продемонстрировал присутствующим и протянул громиле. Тот кивнул, подбросил пистолет на ладони, засунул его за пояс и вернулся на свое место. - Обижаешь, Рябой, - негромко сказал Палач. - Что это ещё за церемонии? - А ты не обижайся, - бросая зубочистку в пепельницу, сказал Рябой. - На обиженных воду возят. Деньги немаленькие, а вас, московских, сам черт не разберет. Никогда не знаешь, чего от вас ожидать. Палач снова улыбнулся. Нельзя было не отдать должное проницательности Рябого. Ему бы ещё чуть-чуть поменьше самоуверенности и побольше отчетливости в действиях, и можно было бы не сомневаться, что со временем он станет человеком. А так... Разве это обыск? Это, братцы, просто отмазка - для порядка, для галочки, чтобы братва не расслаблялась. Уж очень он уверен в том, что здесь, среди своих, ему ничто не угрожает. Слишком уверен. - Можно подумать, - сказал Палач, - что только москвичи такие. - Твоя правда, - согласился Рябой. - Нынче никому палец в рот не клади. Отхватят руку по самую задницу, и пикнуть не успеешь. Тем более обижаться тебе не на что. Должен понимать, что порядок есть порядок... Водочки выпьешь? - Сначала дело, - отказался Палач. - А уж потом можно и водочки, и закусочки... - Учитесь, бараны, - обратился Рябой к своим людям. - Вот это называется столичный стиль. Человек пришел платить - платить, а не получать! - и даже не пытается тянуть время или, скажем, торговаться... Ты ведь не станешь торговаться, братан? - с подозрением поинтересовался он у Палача. - Фильтруй базар, - без усилия переходя на привычный собеседнику стиль общения, процедил Палач. - За кого ты меня держишь? Уговор дороже денег. Кстати, об уговоре. Как дела на трассе? Рябой не торопясь выпил водки, подцепил на вилку рольмопсину, целиком забросил её в рот, выплюнул спичку, которой та была заколота, и невнятно проговорил с набитым ртом: - На трассе полный порядок. Машина государственная, заказ оформлен честь по чести, груз легальный... Пацаны звонили час назад, сказали, что все путем. Так что не пыли, москвич. Твое дело на мази, мы свою работу сделали... Фирма "Мальтийский крест", понял? Это тебе не хухры-мухры. - Ах, фирма? - счел возможным пошутить Палач. - Так, может, вам заплатить по безналу, через банк? Рябой хохотнул, показывая, что оценил юмор, и сел прямо. - Ну ладно, - сказал он деловито. - Ты сам сказал: сначала дело. Давай к делу, москвич. - К делу так к делу, - не стал спорить Палач и, развернув к себе лежавший на столе кейс, щелкнул замками. Подняв крышку, он в последний раз посмотрел на Рябого и его людей. Рябой курил, развалившись в кресле и делая вид, что происходящее его не интересует. Мордоворот, отобравший у Палача пистолет, глодал куриную ножку, по-детски зажав её в огромном кулаке. Обритый наголо тип со следами обширного ожога на длинной, как у гуся, шее разливал по бокалам водку, картинно оттопырив украшенный тяжелым перстнем мизинец. Ноготь на мизинце был неестественно длинный, любовно ухоженный и отточенный, как финский нож. Разливая водку, бритоголовый украдкой косился на Палача, явно будучи не в силах совладать с природным любопытством. Четвертый - уже немолодой, заплывший дряблым жирком, черноволосый, изжелта-смуглый, явно не русский, одетый в легкомысленную фуфайку с изображением лошадиного черепа на черном фоне, - откровенно разглядывал Палача сквозь толстые линзы очков в широкой роговой оправе. Внезапно в его правой руке со щелчком раскрылся пружинный нож, тонкое блестящее лезвие выпрыгнуло из жирного кулака, как змеиное жало. Держа нож в руке, жирный азиат посмотрел прямо в лицо Палачу, немного посверлил взглядом непроницаемые черные линзы солнечных очков, едва заметно усмехнулся, взял со стола яблоко и принялся резать его на тонкие дольки. Дешевка, подумал Палач, откидывая крышку кейса и кладя руки на гладкое вороненое железо и черную ребристую пластмассу. Мертвая дешевка, подумал он, поднимая пистолет-пулемет - компактный, скорострельный, абсолютно безотказный, с плоской вороненой обоймой на сорок патронов, казавшийся намного длиннее, чем был на самом деле, из-за толстого длинного глушителя, - на уровень груди и передергивая затвор. Эти сытые провинциальные кнуры даже не успели понять, что происходит. Пистолет-пулемет залопотал, плюясь свинцом, со стола веером брызнули осколки, распоротая пулями скатерть вздыбилась, как живая, и бессильно легла на место, на белой рубашке Рябого словно по волшебству распустились красные цветы, и он опрокинулся вместе со стулом, в последний момент вцепившись скрюченными пальцами в скатерть и стащив её на пол вместе с посудой. Длинный телохранитель повалился на пол боком, все ещё сжимая в кулаке полуобглоданную куриную ножку. Рот его был мучительно оскален, в испачканных кровью длинных зубах застряла курятина. Его ноги в огромных туфлях судорожно дернулись несколько раз, выбив странную дробь из покрытого вытертым ковром пола, и замерли неподвижно. Пуля разбила бутылку, из которой бритоголовый тип с обожженной шеей разливал водку. Еще одна пуля раздробила ему локоть, но он даже не успел, наверное, этого почувствовать, потому что третья пуля пробила аккуратное круглое отверстие в его блестящем бритом черепе чуть повыше левого виска. Заплывший жиром очкастый азиат оказался гораздо проворнее своих коллегславян. Его словно ветром сдуло с кресла, он с неожиданной легкостью нырнул под стол, успев предварительно метнуть в Палача свой нож. Будь на месте Палача ктонибудь другой, этот трюк мог бы сработать, но это был не тот случай. Палач заранее знал, что из всех четверых - даже из пятерых, если считать оставшегося на улице надувного качка, - этот мешок с салом самый опасный. Даже под угрозой немедленного расстрела Палач не мог бы объяснить, откуда взялась такая уверенность, но он знал, что очкастый толстяк попытается преподнести ему какойнибудь сюрприз, так же наверняка, как если бы тот заранее предупредил его о своих намерениях срочной телеграммой. Поэтому, когда нож серебряной рыбкой сверкнул в прокуренном воздухе банкетного зала, Палач лишь плавно перенес вес своего тела на правую ногу, согнув её в колене, и так же плавно повел стволом автомата, провожая им нырнувшего под стол толстяка. Нож пролетел над его левым плечом, бешено вращаясь, словно ненароком сорвавшийся с оси самолетный пропеллер, и с глухим стуком воткнулся в косяк двери, где и засел намертво, мелко вибрируя и издавая низкое злобное гудение. Посланная Палачом вдогонку толстяку длинная очередь распорола бархатную обивку кресла, выбила острую щепу из подвернувшейся по дороге ножки стола и настигла очкастого азиата ещё в полете. На затоптанный ковер он упал уже мертвым, но недоверчивый Палач, тщательно прицелившись, всадил ещё одну пулю точнехонько между линзами очков, расколов оправу пополам и проделав в черепе азиата лишнее отверстие. Убедившись, что все мертвы. Палач повернулся на сто восемьдесят градусов и навел свой пистолет-пулемет на дверь. Его расчет оказался верным: надувной качок все-таки околачивался где-то поблизости и, услышав непонятный шум, доносившийся из банкетного зала, не придумал ничего умнее, как вломиться туда со всей скоростью, на которую был способен. При этом он даже не удосужился вынуть пистолет, а лишь положил ладонь на его рукоятку, заведя руку за спину. Палач выждал секунду, давая оснащенной пневматической пружиной двери мягко захлопнуться за последним телохранителем Рябого, и только после этого спустил курок. Теперь спешить было некуда, и он стрелял одиночными, растягивая удовольствие: в грудь, в пах, в горло... Когда он попытался выстрелить качку в лоб, курок сухо щелкнул, сигнализируя о том, что в магазине кончились патроны. Мертвый качок, вопреки ожиданиям Палача, вовсе не взлетел под потолок, как проколотый воздушный шарик. Лицо у него стало удивленным и обиженным, колени мягко подломились, и он упал лицом в ковер с таким грохотом, словно обрушился трехстворчатый платяной шкаф. Палач равнодушно бросил на него разряженный автомат и неторопливо закурил. Теперь он был не против выпить водки, но вся посуда вместе со все ещё зажатой в пальцах Рябого скатертью валялась под столом, а водка, которую за мгновение до смерти разливал по бокалам бритоголовый, свободно стекала по стене, по дороге смешиваясь с кровью и прихватывая кусочки прилипшего к потертому фальшивому бархату грязно-белого вещества. Жадно затягиваясь сигаретой, Палач в последний раз осмотрел место побоища, небрежно сбросил на пол все ещё стоявший на столе пустой кейс и двинулся к дверям. Здесь он остановился, секунду подумал и, подняв руку, легко выдернул глубоко увязший в дереве дверного косяка нож. Он положил нож в карман и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Проходя через общий зал, он поманил к себе официанта, который давеча общался на улице с качком. Ему было неизвестно, о чем они там беседовали, да он и не стремился это узнать. У него не было времени на расспросы, да и результаты любого, даже самого пристрастного и жесткого допроса всегда вызывали у него некоторые сомнения. И потом, все это было неважно. Важным было другое: теоретически качок мог обсуждать с официантом свои профессиональные проблемы, а значит, официант мог знать, что он, Палач, прибыл в это захолустье из Москвы. Мог знать и мог сказать... Мог, конечно, и не знать, но это уже были детали. - Слушай, парень, - сказал он подбежавшему на зов официанту, - тут есть одно дело... Ты ведь, насколько я понимаю, свой человек? Официант подобострастно ухмыльнулся, всем своим видом давая понять, что он таки свой, свой в доску, то есть до такой степени свой, что даже выразить невозможно. Палач удовлетворенно покивал, доверительно взял этого идиота за плечо и мягко увлек прочь из зала в полутемный вестибюль. - Тут вот какой винегрет, - сказал он, останавливаясь возле барьера пустующего по случаю летнего времени гардероба. - Рябой и его ребята.., как бы это тебе объяснить.., в общем, они немножко умерли. А поскольку ты свой, то тебе сам Бог велел поддержать компанию. - Что? - растерянно переспросил официант. - Простите, я что-то не совсем вас понимаю... Он говорил это по инерции, а на лице его, молодом, гладком, румяном лице профессионального холуя уже проступило полное понимание. Он ещё не мог поверить в то, что должно было вот-вот произойти, ещё не успел свыкнуться с этой мыслью и до конца оценить последствия, заключавшиеся для него лично в полном отсутствии каких бы то ни было перспектив, но его слова о том, что он чего-то не понял, были явным враньем. Он так и умер - как жил, с враньем на устах. Пружинный нож очкастого азиата со щелчком раскрылся в руке у Палача, и узкое двенадцатисантиметровое лезвие с негромким чмокающим звуком вошло в горло официанта, как в мягкое масло. Палач сделал быстрое движение рукой, распарывая это горло от уха до уха, и плавно, почти грациозно отскочил в сторону, спасая брюки от хлынувшей из страшной раны крови. Нож он оставил в ране, поскольку не имел дурной привычки таскать при себе орудие убийства. На свете сколько угодно высококачественной стали, так какой смысл рисковать свободой и жизнью ради нескольких, пусть даже и очень неплохо обработанных, граммов? ...Через два часа в высшей степени демократично одетый Палач уже сидел в купе спального вагона, имея при себе билет до Москвы и паспорт на имя некоего Артема Денисовича Ложкина. Фамилия была не ахти, но Палач не собирался жить под ней долго. Новоявленный Ложкин был одет в клетчатую рубашку с коротким рукавом, не новые джинсы и белые кроссовки "адидас". Из багажа при нем была лишь тощая дорожная сумка с туалетными принадлежностями и сменой белья. Он вежливо поздоровался со своим попутчиком и сразу же отгородился от него раскрытой на середине роман-газетой. Это был февральский выпуск девяносто первого года - тот самый, где впервые опубликовали "Нечистую силу" Пикуля.

* * *
- Как говорится, о мертвых либо хорошо, либо ничего, - сказал Андрей Михайлович, аккуратно укладывая свои упрятанные в просторный мешок из дряблой стариковской кожи мослы на горячий полок. В натуральном виде, без дорогой заграничной одежды, он выглядел далеко не лучшим образом, и Георгий старался смотреть на него только тогда, когда это было совершенно необходимо. Голый Андрей Михайлович напоминал ему умирающего от старости и истощения древнего ящера, и не ящера даже, а просто крупную ящерицу, наподобие игуаны или варана. Даже волнистая седая шевелюра, намокнув, предательски обнажила розовую от перегрева плешь, до этого тщательно замаскированную искусно уложенными прядями. - И скажу тебе, не кривя душой, - продолжал старик, растягиваясь на полке и кладя дряблый подбородок на дряблые, уже начавшие покрываться старческими коричневыми пятнами предплечья, - что Ян, отец твой, земля ему пухом, был отличным мужиком. Отличным! Поддай-ка парку, Жорик... Вот спасибо, хватит. Отличным мужиком, да... Но и дураком он был феноменальным. Ты уж извини меня, старика, но из песни слова не выкинешь. Дурак - грубое слово и, к моему большому сожалению, весьма неоднозначное, но другого определения я просто не подберу. Всю жизнь пытался, и ничего не вышло. Дурак - он и есть дурак... - Допустим, - сдержанно сказал Георгий, прислоняясь мокрой спиной к горячей дощатой стене и закрывая глаза, чтобы не видеть противных дряблых складок на бледных боках своего старшего партнера. - То есть что я говорю - допустим? Так оно и было, и тут я с вами совершенно согласен. Я только не могу понять, зачем вы мне это говорите. Во-первых, зачем, а во-вторых, почему... Почему вообще и, в частности, почему именно сейчас. При чем тут мой отец? - Просто в тебе очень много от твоего отца, - с кряхтением переворачиваясь на спину, сказал Андрей Михайлович. - Ты можешь этого не замечать, а заметив - не признавать, но в тебе очень, очень много от Яна. В этом нет ничьей вины. Так уж устроена природа, что дети берут от родителей и хорошее, и плохое. Но если человек берется делать дело, ему просто необходимо знать все не только о своих подчиненных, партнерах и конкурентах, но и о себе самом. В первую очередь - о себе самом. Вот ты давеча разохался по поводу этого.., гм.., несчастного случая в тайге. - Может быть, не стоит об этом? - не открывая глаз, сказал Георгий. - То есть как это - не стоит?! - возмутился Андрей Михайлович. - Еще как стоит! О чем же нам ещё говорить? Это, дорогой мой, краеугольный камень наших с тобой взаимоотношений. Нам с тобой ещё работать и работать, а ты говоришь - не стоит... Если ты сейчас же, сию минуту не разберешься в себе самом, это может очень печально закончиться. В первую очередь для тебя, потому что я себя в обиду не дам, даже не надейся. - Гм, - сказал Георгий, не открывая глаз. Смотреть на старика ему теперь хотелось ещё меньше, чем раньше. - Ты не хмыкай, дружок, - прокряхтел Андрей Михайлович. - Сидишь, небось, и думаешь: пугает, старый упырь, зубы заговаривает... Так вот, чтобы ты знал; не пугаю. Не пугаю и зубы не заговариваю, потому что не нуждаюсь я в этом, друг мой Жорик. И если уж говорить начистоту, в тебе я тоже не особенно нуждаюсь. - Так в чем же дело? - спросил Георгий, заставив себя открыть глаза и в упор посмотреть на старика. - Давайте расстанемся! - Когда я говорил, что твой отец был дураком, я вовсе не имел в виду слабоумие, - проворчал Андрей Михайлович. - И тебя в отсутствии сообразительности тоже не упрекнешь. Так зачем же ты прикидываешься имбецилом? Ведь тебе же отлично известно, что расстаться друзьями мы теперь не сможем, а расставаться врагами... Ну скажи, зачем тебе это нужно? И зачем это нужно мне? Ты уже должен был понять, что мои враги долго не живут. А ты мне как сын, Жорик, и я не намерен из-за какого-то вздора превращаться в современного Тараса Бульбу. - Я бы не стал называть тридцать трупов вздором, - заметил Георгий. - Ах, да оставь ты в покое эти трупы! - с неподдельной досадой воскликнул Андрей Михайлович. - Один труп - это, как известно, трагедия, а тысяча трупов - просто статистика... Неужели тебе было бы легче, если бы трупов было не двадцать пять, а, скажем, десять? Или два? - Мне было бы легче, если бы обошлось вообще без трупов, - сказал Георгий. - Брось, брось! Ты что, видел их, эти трупы? Нюхал их, щупал, хоронил своими руками? Ты даже имен их не можешь назвать, не поднимая списки, которые, кстати, уже благополучно уничтожены... А что касается твоего знакомого, который по твоей милости угодил в эту кашу, так это, братец ты мой, твоя ошибка. Я подчеркиваю: ошибка! А ни в коем случае не вина... И вообще, я не зря начал разговор с твоего отца. Ведь это он вдолбил тебе в голову, что в каждом человеке от рождения сидит какая-то совесть и жить должно, постоянно сверяясь с нею, как с компасом. А если собьешься с курса, она, эта самая совесть, непременно станет тебя грызть и может загрызть буквально до смерти... Так? - Примерно так, - сказал Георгий, с отвращением слыша проскользнувшую в собственном голосе фальшь. - Да не так это, и ты это прекрасно знаешь! - воскликнул старик, в запале спора резко садясь на полке. Горячий воздух опалил ему макушку, он зашипел, схватился руками за уши и поспешно вернулся в лежачее положение. - Все совсем не так, - повторил он, морщась и недоверчиво ощупывая уши, словно проверяя, не отклеились ли они. - Если бы это было так, ты бы уже давно повесился или сдался в ментовку. А ты вместо этого паришься со мной, старым упырем, с душегубом партийным, в моей баньке, трахаешь девочек, которых я тебе подкладываю, и споришь со мной на отвлеченные темы - честь, совесть, преступление и наказание... Разводишь напоказ махровую достоевщину, а сам между делом, как бы невзначай, прикидываешь, какие проценты наросли с твоего миллиончика и как бы половчее превратить этот миллиончик в парочку, а в перспективе - в десяток, в сотню миллиончиков... Конечно, укрыть налоги или, скажем, кинуть партнера по бизнесу - это мелочь по сравнению с убийством. Но что же это тогда за совесть такая, которая делит подлости на крупные и мелкие? Воровать, значит, можно, а убивать - ни-ни? И, опять же, в целях самозащиты можно и убить, потому что жить-то хочется, совесть там или не совесть... Ведь про Филатова своего ты сам меня предупредил, по собственному почину, потому что понял: или мы его, или он нас. И совесть твоя даже не пикнула, а если даже и пикнула, то ты с ней быстро разобрался. - Чего вы от меня хотите? - с тоской спросил Георгий. - Что вы пытаетесь мне доказать? Не побегу я в милицию, не волнуйтесь. Андрей Михайлович в сердцах плюнул на пол - не изобразил плевок, а именно плюнул. - Я знаю, что не побежишь, - сказал он. - А если и побежишь, так добежать тебе не дадут. Я же не об этом толкую! Я добра тебе хочу, понимаешь? Ну что делать, если своих детей мне Бог не дал! Мне дело нужно кому-то передавать, старость-то не за горами... А ты артачишься, упираешься, как бычок на веревочке, няньчишься то с совестью, то с самолюбием своим... Я же тебя насквозь вижу! Ты ведь решил, что я тебя нарочно подмял, идею твою прикарманил, сделал из тебя пешку безмозглую, деревянную, козла отпущения... Да не так все это! Козлов я себе за три копейки сотню куплю, а мне партнер нужен. Не военнопленный, который только и смотрит, как бы когти рвануть, а партнер! Молчи, ничего не говори! Слушай старших, сопляк... Мне сейчас твои реплики не нужны, не хочу я с тобой спорить. Не готов ты к спору, Жорик. Ты поживи с этим, переспи пару ночек, поразмысли - трезво поразмысли, без этих твоих розовых соплей! - а там, глядишь, у тебя и охота спорить пропадет. Честный бизнесмен - это то же самое, что честный политик. Небылица это, сказка для дураков. Все грешат, только одни больше, другие меньше. Кто не попался, тот и честный. А кто влип, на того, ясное дело, всех собак вешают... И еще: чем меньше грешишь, тем меньше рискуешь. Это правильно. Но и выигрыш меньше! Что ты заработаешь на своих подрядах, если не станешь ловчить? Да тут и конкурентов не понадобится, родное государство тебя сглотнет вместе с ботинками и шнурков не выплюнет... Чтобы сорвать большой куш, нужен размах. Лес рубят - щепки летят. Вот так-то, Жорик, так-то, сынок... "Все правильно, - подумал Бекешин, снова закрывая глаза и откидываясь назад так, что затылок прижался к горячим доскам. - Все, что он говорит, - голая правда, и совесть, тут абсолютно ни при чем. Да и нет никакой совести, если разобраться. Где она, совесть? Что это такое? Это что - орган, отросток какойнибудь наподобие аппендикса? Есть просто система моральных и правовых норм вроде уголовного кодекса, только гораздо более древняя - такая древняя, что мы воспринимаем её установки как нечто врожденное, заложенное в нас от природы. А на самом деле все эти пресловутые муки совести есть просто глубоко укоренившаяся боязнь общественного неодобрения, порицания, а то и вовсе уголовного суда... Да, прав, прав старый вурдалак. Да я и без него давным-давно знаю, что с самим собой всегда можно договориться, и никакая совесть никому и никогда в этом не мешала. Ее придумали книжные хлюпики вроде моего папахена, чтобы оправдать свою трусость и никчемность. Бедность - не порок... Бедный, но честный... Никакая это не совесть. Это просто организм с непривычки бунтует. Точно так же, как бунтовал в свое время против сигарет и спиртного. Ведь наизнанку выворачивало, а потом ничего, попривык... И насчет денег он прав. Совесть совестью, а от денег я отказываться не стал. Да и как теперь отделить, как отличить деньги, заработанные так называемым честным путем, от тех, которые принесла мне эта афера? То есть отделить-то их, наверное, можно, но вот стоит ли этим заниматься? Что останется-то, если от них отказаться? Слезы, жалкие гроши..." "К черту, - сказал он себе. - Какая теперь разница? Мертвые мертвы, и никому не докажешь, что я ничего не знал заранее. Да и что это меняет? Лейтенанта Фила жаль... Сгорел заживо в заимке... Заимка, наверное, это что-то вроде бани - четыре бревенчатых стены, двускатная крыша, дощатая дверь..." Он представил, каково это - сгореть заживо, и зябко передернул плечами: "Страшно это, наверное... Страшно и больно. Хотя он, скорее всего, сразу потерял сознание, задохнувшись в дыму. Во всяком случае, в это хочется верить". "Погоди, - сказал он себе. - Постой, приятель. Ведь не это главное. Работяги, Фил, деньги - это все детали. А главное вот что: хочешь ли ты пойти против старика только для того, чтобы ублажить свою так называемую совесть? Ну, так как - хочешь? Только не торопись с ответом. Учти, что это будет пострашнее, чем сгореть заживо. Это верная смерть. Верная смерть на одной чаше весов и верный заработок на другой. Какой-нибудь поручик Бекешин образца тысяча восемьсот затертого года в такой ситуации не стал бы колебаться ни секунды. Лучше смерть, чем бесчестье, ну и так далее... Хотя это ещё бабушка надвое сказала, между прочим. Они тоже были людьми, все эти поручики и штабс-капитаны, и ничто человеческое было им не чуждо. Так что на той чаше весов, где должны лежать совесть, честь и прочие атрибуты дворянского происхождения, не остается ничего или почти ничего..." В офис он вернулся через два часа после окончания обеденного перерыва, чувствуя себя непривычно пьяным и каким-то опустошенным, словно там, в бане, из него незаметно вырезали что-то большое и привычное. "Может быть, - подумал он, - это как раз и была моя совесть? Может быть, она все-таки представляет собой какой-то вполне определенный орган? А старик взял и вырезал его. Заболтал меня, усыпил, а потом сделал пальцы этаким крючком, как те шаманы по телевизору, которые могут вынуть из вас печень голыми руками, даже не повредив при этом кожу.., значит, сделал пальцы крючком, проткнул ими мое несчастное брюхо, забрался туда по локоть, нащупал совесть.., знает, гад, какова она на ощупь, не впервой ему, наверное.., нащупал он её, значит, уцепился покрепче и дернул... Чвяк... И - ногой её, ногой. Под лавку и в сток..." Он упал в кресло, закурил и тряхнул головой. "Надо же было так надраться... Да, - сказал он себе. - Да, да, да! Надо. Надо было надраться, да так, чтобы хоть на время отключиться и перестать обо всем этом думать. Да и думать-то, в сущности, не о чем. Во-первых, все уже давно идет само собой, а во-вторых, девяносто девять человек из ста в такой ситуации вообще не стали бы думать. Еще бы - такие деньжища!" Дверь отворилась, пропуская секретаршу. - Георгий Янович, - сказала она, - вам целый день звонит какой-то... - Леночка, - перебил её Бекешин, - солнышко ты мое... К черту телефон. Скажи мне лучше, у нас здесь есть какая-нибудь выпивка? Что-то я запамятовал, а в горле пересохло, как... Пересохло, в общем. Секретарша бросила на него косой испуганный взгляд и неуверенно протянула руку, указав наманикюренным розовым пальчиком на встроенный бар, дверца которого была замаскирована репродукцией абстрактной картины. - А! - радостно воскликнул Бекешин. - В самом деле... Как же это я? Будь добра, солнышко, достань оттуда бутылочку чего-нибудь покрепче и два стакана. Давай, давай её сюда... Садись. Давай-ка дернем с тобой по сто граммов, а ещё лучше по сто пятьдесят. И вообще, давай надеремся как сапожники и будем петь революционные песни... - Я... Мне нельзя, - пискнула секретарша. Она выглядела совершенно потерявшейся. "Немудрено, - подумал Бекешин. - Она меня таким сроду не видала. Никто меня таким сроду не видал, во всяком случае, на работе". - Нельзя? - изумился он, так высоко вздернув брови, что даже потерял равновесие и чуть было не сковырнулся со стула. - А почему же это нам нельзя пить? Мы что, беременны? - Мы на службе, - ответила секретарша. Она уже разобралась в ситуации, поняла, что шеф её не провоцирует, а просто нуждается в компании, и теперь аккуратно выруливала из неловкого положения, прикидывая, чем все это может закончиться. - Ну и что? - сказал Бекешин. - Подумаешь, служба... Кто нас застукает? Вот сама подумай: кто? Я тут главный, никого не боюсь. - Зато я не главная, - кокетливо стрельнув густо подведенными глазами, напомнила секретарша. - Па-а-адумаешь, - протянул Бекешин. - Сделаем тебя вице-президентом по.., по корреспонденции. Вот дернем по стаканчику и сразу сядем писать приказ, пока окончательно не развезло... А пока ты ещё не вице-президент, изволь не пререкаться со своим шефом. Давай, наливай. У меня сегодня повод... Черт, не помню. Ведь был же какой-то повод, не зря же я так надрался... Слушай, - вдруг спохватился он, - а кто, ты говоришь, мне дозванивался? - Какой-то Степанихин, - ответила секретарша. - Просил срочно перезвонить. Это насчет какой-то меди... - М-да? - глубокомысленно переспросил Бекешин. Он ещё изображал пьяного - видимо, по инерции, - но где-то под диафрагмой уже возникла сосущая пустота, и его хмель пошел стремительно всасываться в эту пустоту, скручиваясь воронкой, совсем как вода в ванне, когда вынешь пробку. Через секунду остатки приятного тумана окончательно исчезли из его головы, но пустота в груди осталась, и в этой пустоте гулко бухало сердце. Степанихин был одним из тех немногих людей, кто знал о его истинной роли в этой энергетической афере. Он работал в липовой строительной фирме каким-то менеджером, но его основной специальностью было стукачество. То, что Степанихин позволил себе выйти на него напрямую, через секретаршу, вселяло в Бекешина тревогу. "Вот черт, - подумал он. - И надо же мне было выключить мобильник!" - Степанихин? - как можно более беспечно переспросил он. - Впервые слышу... А впрочем, это что-то знакомое... Ты извини, детка, но с выпивкой пока придется повременить. Номер его у тебя записан? Давай-ка, соедини. И если тебе не трудно, постарайся держать свои любопытные ушки подальше от трубочки... - Как вам не стыдно! - попробовала было возмутиться секретарша, но он замахал на неё руками, и она вышла, обиженно цокая каблучками. Степанихин, судя по голосу, пребывал в тихой панике. Он даже заикаться начал, и Бекешин с первых слов понял, что творится что-то неладное. - Ты что, Степанихин, с ума сошел? - прошипел он в трубку. - Ведь договаривались же - на работу не звонить! - ЧП, Георгий Янович, - одышливо проговорил Степанихин. - Катастрофа! Наша медь прибыла. - Какая медь? - сердито спросил Бекешин. - Да перестань ты пыхтеть как паровоз, говори по-человечески! - Медь.., медный провод... Из Сибири. Те десять тонн, которые мы ждали. - Ну и что тут такого катастрофического и чрезвычайного? - Грузовик... Здоровенная такая фура, знаете... Какой-то псих подогнал её прямо под окна офиса и требует лично вас. - Меня?! - Вас. Лично. Несет какую-то чушь: за этот провод, дескать, кровью плачено. Подавайте мне, говорит, вашего начальника... Ну, наш-то индюк к нему выходит, а он: нет, говорит, Бекешина мне надо... Должен, говорит, сдать с рук на руки... Идиот какой-то, честное слово... Так и торчит со своей фурой под окнами. А народ в конторе уже затылки чешет: кто такой Бекешин и что теперь делать, кого вызывать - "скорую" или ментов? - О Господи, - упавшим голосом произнес Георгий Бекешин. Это действительно была катастрофа. - Господи ты Боже мой... Откуда он свалился на мою голову? Как он хоть выглядит-то? - Да так же, как говорит, - ответил Степанихин. - Здоровенная горилла в рабочем тряпье. Весь оборванный и даже, кажется, горелый. А грузовик весь в дырках от пуль, представляете? Я вот думаю: может, это провокация? Может, налоговики что-нибудь... - Ти-хо!!! - рявкнул Бекешин так, что у самого зазвенело в ушах. - Тихо, ты, - уже спокойнее добавил он. - Еще что-нибудь этот псих говорил? - Нет.., то есть да. Скажите, говорит, Бекешину, что прибыл лейтенант Фил. Бекешин вздрогнул и, больше не слушая Степанихина, медленно положил телефонную трубку на рычаги.

Глава 10

Юрий вышел из ванной, кутаясь в махровый халат хозяина, который был ему коротковат. Сидевший в кресле перед телевизором Бекешин сразу же положил на место телефонную трубку и торопливо поднялся ему навстречу. - Хорошо, черт подери, - сказал Филатов, энергично растирая голову полотенцем. - Сто лет не мылся по-человечески... Слушай, я у тебя там совсем запутался. В какой, говоришь, банке антисептик? - В бело-голубом баллончике с красным крестом, - ответил Бекешин. - Это, собственно, аэрозоль... - А, - перебил его Юрий, - вон что... А то я схватил банку с каким-то кремом, а на нем почему-то баба нарисована... Ты ведь говорил, что не женат? - Потому и крем в ванной, что не женат, - ответил Бекешин. - Помогает дамам.., э.., расслабиться, в общем. Ну, возбуждает, что ли... - Ага, - понимающе сказал Филатов, - ясно... Только зачем на это деньги тратить? Мазал бы их горчицей. Всю ночь бы скакали, как живые. Бекешин удивленно посмотрел на него и только тут заметил, что глаза у лейтенанта Фила смеются. "Юморист, - подумал Бекешин с тоской. - Тарапунька, блин, он же Штепсель... Разговоры про крем - это все очень мило, но ведь этим дело наверняка не ограничится". "Только не здесь, - подумал он, обводя взглядом свою выдержанную в белых тонах гостиную. - В нем ведь столько крови... Всю мебель придется менять, все ковры. И вообще, пускай старый козел сам думает, как с ним быть. Сам эту кашу заварил, сам пускай и расхлебывает". - Ладно, - сказал Филатов, - хрен с ним, с твоим аэрозолем. Вот дней пять назад он бы мне очень пригодился, а теперь и так сойдет. - Я так и не понял, что с тобой приключилось, - сказал Бекешин, старательно имитируя интерес, которого на самом деле не испытывал. Единственным, что он сейчас чувствовал, было тоскливое томление духа, как если бы вокруг была не его белоснежная гостиная, а одиночка с бетонными стенами и зарешеченным окном - каменный мешок, камера смертников... - А я и сам, если хочешь знать, ни хрена не понял, - ответил Филатов, беря с журнального столика пачку сигарет. - "Давидофф..." - прочел он. - Ишь ты! Крутой какой Давыдов выискался... В общем, жарили меня, Гошка. Два раза жарили, да так и не зажарили, как видишь. И, что самое обидное, так мне и не удалось хоть комунибудь за это в морду дать, Только найду подходящее рыло, глядь - а оно уже мертвое. Прямо мистика какая-то! Сроду со мной такого не было, чтобы меня лупили почем зря, а я бы сдачи дать не мог. - Да, - сказал Бекешин, - история. - В этой истории, Гошка, непременно надо разобраться, - убежденно заявил Юрий. - Есть кое-какие зацепки, но все они там, в Сибири, остались. Да и трудновато мне было это дело в одиночку распутать. Ни денег, ни оружия, ни жратвы, в конце концов. Поговорить, и то не с кем. - Так позвонил бы мне по телефону, - сказал Бекешин. Филатов повернул к нему голову и некоторое время разглядывал, как диковинного зверя. - А, - сказал он наконец, - ну да. Ты же у нас бизнесмен, таксофонами не пользуешься... Я же тебе говорю: денег не осталось ни гроша. Если бы не этот грузовик с медью, то, честно говоря, даже не представляю, как бы я домой добрался. "Да, - подумал Бекешин. - Да, ребята, это вам не ларечник какой-нибудь, не зверь черномазый с Черкизовского рынка, этого так просто не уделаешь. Другой бы на его месте в такой ситуации просто подох безо всякой посторонней помощи, а этот жив, здоров и готов к новым подвигам. Грузовик вот отбил с ворованной медью. У меня отбил и мне же пригнал, мать его в душу... Одно слово - герой! Чтоб тебе провалиться с твоим героизмом..." - Ладно, - сказал он, вставая. - Давай сегодня об этом не будем. Насчет грузовика - это ты молодец. Хотя тоже, между прочим, мог бы пуп не рвать, под пули не соваться. Тоже мне, сокровище - десять тонн бывшего в употреблении провода! Стоило ли из-за него жизнью рисковать? Филатов снова поднял на него глаза, и взгляд у него опять был непонимающий. - Даже не знаю, - сказал он. - Я как-то об этом не задумывался. Да и потом, разве есть такой прейскурант? За это, мол, можно жизнью рисковать, а вот за это - ни в коем случае... Некогда мне было рассчитывать. Да и не в меди же дело... Просто через медь можно выйти на тех, кто устроил всю эту бойню. - Как это? - спросил Бекешин. Теперь звучавший в его голосе интерес был неподдельным. - Да хотя бы по документам. По сопроводительным документам на груз. Накладные всякие... Там, в кабине, их была целая пачка. Какое-то общество с ограниченной ответственностью... "Голиаф", что ли... Не помню. Честно говоря, вчитываться в эту писанину у меня просто времени не было. - А теперь? - спросил Бекешин, копаясь в баре. - А теперь нет желания, - с хрустом потягиваясь, ответил Филатов. - Вот тебе медь, вот тебе сопроводительные документы, вот тебе мои свидетельские показания... Дальше действуй сам. Можешь через ментовку, можешь по своим какимнибудь каналам - меня это не касается. Чем смогу - помогу. А в одиночку мне это дело не вытянуть, да и желания у меня такого нет. Бекешин вернулся и опустился рядом с ним на белоснежный диван, предварительно поставив на прозрачный стеклянный столик сверкающий незапятнанным хромом металлический поднос с бутылкой и двумя стаканами. Он наполнил стаканы, избегая смотреть на своего приятеля, протянул ему тот, в котором прозрачной коричневой жидкости было побольше, и сказал, держа свой стакан на уровне груди: - Ну, Фил, давай за тебя... Удивительный ты мужик. - Это точно, - сказал Филатов, - удивительный. Сколько живу, столько удивляюсь. Они выпили не чокаясь. Филатов пошарил взглядом по столу - очевидно, в поисках закуски, - не нашел и удовлетворился сигаретой, которая все ещё тлела в его пальцах, Бекешин тоже закурил и вдруг спохватился. - Слушай, - сказал он, - ты же жрать, наверное, хочешь! А я, дурак, тебя баснями кормлю. - Ничего, я привык, - ответил Юрий. - Это, брат, вредная привычка, - снова поднимаясь, сказал Георгий. - Погоди, я сейчас. Он отправился на кухню, очень довольный возможностью хотя бы пару минут побыть в одиночестве и поразмыслить. Пока Филатов плескался в ванной, он успел переговорить с Андреем Михайловичем. Разговор этот оставил у него тягостное ощущение недоговоренности: во-первых, изъясняться все время приходилось иносказаниями, а во-вторых, старик все-таки не был всеведущим Господом Богом и, похоже, тоже слегка растерялся, будучи не в силах с ходу переварить полученную информацию. Он-то был уверен, что все на мази, и Филатов для него являлся просто абстракцией, пустым звуком - какой-то незнакомый работяга, бывший десантник, которому повезло уцелеть, сверзившись с огромной высоты, и которого все-таки добили чуть ли не на следующий день. А он опять вернулся с того света, да ещё и приволок с собой десять тонн медного провода, которому здесь, в центре Москвы, совершенно нечего было делать. Того самого провода, который был якобы похищен неизвестными злоумышленниками. Мало того - этот чертов герой-одиночка ухитрился притаранить вместе с проводом накладные, в которых грамотному специалисту с Петровки будет очень несложно разобраться... "Да, - думал Бекешин, невидящим взглядом окидывая ярко освещенные недра распахнутого настежь холодильника. - Да, старику было от чего растеряться. Только полной растерянностью можно объяснить этот его дикий совет: попробовать завербовать старину Фила. Хорошо ему советовать, сидя у себя на даче и попивая бурбон. Тут ведь вся сложность в том, что в случае неудачи второй попытки не будет. Это как у саперов: чуть ошибся - и в клочья... Лейтенант Фил, даже если и побежит жаловаться в милицию, непременно прихватит меня с собой - скрученного, связанного, упакованного по всем правилам науки, чтобы родной милиции все было ясно с первого взгляда. Если эта затея с вербовкой провалится, у нас просто не будет времени на принятие нового решения. У меня не будет времени... Старый хрен все равно вывернется, а вся эта гора трупов повиснет на моей шее". Он нагреб на поднос всего, что попалось под руку, поставил всю эту гору жратвы на кухонный стол и открыл угловой шкафчик, где под стопкой салфеток и полотенец лежал у него "ругер" двадцать второго калибра. Глядя внутрь шкафчика, он криво улыбнулся: идея воспользоваться револьвером дамского, в общем-то, калибра против Филатова поневоле вызывала некоторые исторические аналогии. Сорок первый год, например. Через белорусские и украинские земли уверенно прут закованные в крупповскую броню мощные "тигры", а наши доблестные артиллеристы выкатывают им навстречу противотанковые орудия сорокапятимиллиметрового калибра на колесах с велосипедными спицами и, выполняя свой воинский долг, пачками гибнут под гусеницами танков вместе с этими хлопушками... "Черт его знает, - подумал Бекешин, вынимая из-под полотенец револьвер и опуская его в просторный карман домашней куртки. - Может, от него и в самом деле пули отскакивают... А тогда, - подумал он, озлобляясь, - тогда стреляйся к чертовой матери сам! Если ты такой умный, утонченный и подверженный сомнениям - давай, застрелись! Все будут рады. Старый упырь будет рад, потому что у него появится возможность подгрести под себя все доходы, а все дерьмо, в свою очередь, спихнуть на меня и вместе со мной похоронить. Фил, когда во всем разберется, тоже будет рад. Он решит, что его старый знакомый все-таки ещё не до конца прогнил и застрелился, не выдержав угрызений совести. Конкуренты будут рады, и ментовка будет рада: как же, крупная экономическая афера пресеклась как бы сама собой, безо всяких усилий с их стороны, зато галочку в отчете можно будет поставить... Только секретарша Леночка не будет рада, поскольку так и не успела запрыгнуть в постель к богатенькому шефу и урвать с него свой клок шерсти. Впрочем, грустить она будет недолго - придет другой шеф, и вообще мужиков вокруг сколько угодно..." Он вернулся в гостиную, волоча тяжеленный поднос и широко улыбаясь. Бекешин всегда гордился своим умением контролировать выражение собственного лица в самых сложных ситуациях, но сейчас улыбка давалась ему с трудом. Филатов сидел на диване, развалившись, как у себя дома, курил и неторопливо прихлебывал из стакана виски - именно прихлебывал, как будто это был горячий чай. Бекешин торопливо отвел взгляд от багрового ожога на его щеке и брякнул поднос с закуской на столик. - Налетай, - сказал он. - И не стесняйся, Бога ради, будь как дома. А то знаю я тебя... - Кучеряво, - сказал Филатов, окинув быстрым взглядом громоздившееся на подносе кулинарное великолепие. - Интересная штука, Гошка, - продолжал он, сооружая себе чудовищный сэндвич, один вид которого мгновенно вогнал бы в гроб любого апологета раздельного питания. - Что-то я в последнее время стал замечать, что все вокруг знают и понимают меня гораздо лучше, чем я сам. Если верить им на слово, конечно... - Ты обиделся, что ли? - спросил Бекешин, усаживаясь в кресло и стараясь при этом держаться к Филатову левым боком, чтобы оттянутый увесистым револьвером карман куртки не бросался в глаза. - Не обижайся, Фил. Я ведь просто так сказал, не имея в виду ничего конкретного. А впрочем... Хочешь честно? - Ммм? - промычал Филатов, вцепившись зубами в свой сэндвич, из которого в разные стороны свисали листья салата, разорвавшиеся колечки лука, куски ветчины, шпротные хвосты и прочие продукты. Сложенную лодочкой левую ладонь он предусмотрительно держал у подбородка, чтобы не закапать хозяйский халат и хозяйскую мебель кетчупом, горчицей и майонезом. - Понимаешь, - продолжал Бекешин, радуясь предоставившейся возможности начать трудный разговор издалека, - люди, конечно, меняются, но процесс перемен у всех идет по-разному. Некоторые, и таких большинство, меняются постепенно, от года к году, почти незаметно. Но есть и крайности. Приходилось мне, знаешь ли, встречать таких вертокрутов. Сегодня он демократ, завтра монархист, а послезавтра оказывается, что он женился на еврейке и уже выправил все документы для эмиграции... - Ну, - проглотив огромный кусок, перебил его Филатов, - это как раз никакие не перемены. Знаю я эту породу, они никогда не меняются. - Да. - сказал Бекешин, - неизменная изменчивость... Но я же об этом и говорю! Есть такие, а есть и другие, вроде тебя, которые меняются очень медленно и неохотно. Таким, как ты, проще пройти сквозь стену, чем искать в ней лазейку. - Не правда, - сказал Филатов, вертя перед лицом свой бутерброд и прицеливаясь, с какой стороны ловчее в него вцепиться. - Когда в стене есть дверь, я всегда прохожу именно в нее, как все нормальные люди. - Это когда она есть, - возразил ему Бекешин. - А когда нет? Нормальный человек поворачивается кругом и отправляется искать обход. А что делаешь ты? Ты прыгаешь, стреляешь, горишь, взрываешься и угоняешь грузовики... - Гм, - сказал Юрий и осторожно положил обкусанный сэндвич на край подноса. - К чему это ты ведешь? Что-то я тебя не пойму, Гошка. Растолкуй, сделай милость. Просвети дурака, а то я что-то совсем заблудился. Почему в твоей фирме все с пеной у рта утверждают, что не знают никакого Бекешина и никакой меди? - Пф-ф-ф, - сказал Бекешин. - Насчет фирмы - это, брат, сложный вопрос. Конкуренция - это такая штука... Помнишь, как в школьных учебниках: волчьи законы капиталистического мира, жестокая конкурентная борьба... - На тебя что - охотятся? - снова перебил его Филатов. - Да как тебе сказать... Только ты в это дело не лезь, умоляю! Ты и так уже наворотил столько, что я даже и не знаю, как теперь быть... - То есть? - Так тебе все и объясни... Вот, например, эта медь, которую ты привез. С чего ты взял, что она наша? - Как это - с чего? Со склада взяли десять тонн провода. Провод б/у, бухты смотаны вручную.., я сам их мотал, если хочешь знать. В машине ровно десять тонн по документам, и бухты такие же... - И все? - спросил Бекешин. Он внимательно посмотрел на собеседника и решил, что настало самое время нанести удар. Разговор очень плавно подвел его к этому моменту, и другой возможности могло просто-напросто не быть. Нужно было решаться, и решаться быстро. Перед Георгием Бекешиным лежал его личный Рубикон, форсировав который он навсегда отрезал бы себе все пути к отступлению. "Хватит, - сказал он себе. - Хватит тянуть кота за хвост. Все давно решено и подписано, и пути назад нет". Он длинно вздохнул, сделал постное лицо и продолжал: - Тогда давай подытожим. Совпадает общий вес, совпадает наименование товара, и ещё совпадает способ укладки... Я правильно тебя понял? Это и есть те основания, на которых ты угнал машину с грузом, при этом укокошив двух водителей и троих охранников? - Погоди, - медленно проговорил Филатов. - Ты что же, хочешь сказать, что я?.. - Совершил разбойное нападение, - закончил за него Бекешин. - Вот так это выглядит с точки зрения закона, старик, и так это называется в уголовном кодексе. Мне жаль тебя огорчать, Фил, потому что ты старался, рисковал шкурой и вообще действовал из самых благородных побуждений, но... Ты ошибся, понимаешь? Это не наша медь. Я навел справки, её уже ищут по всей России. Люди сбились с ног и поставили на уши ментовку, а ты приволок этот грузовик прямо ко мне под окна. - Этого не может быть, - сказал Филатов, но сказал совсем неуверенно, почти прошептал. Лицо у него стало совсем белое, так что шрам над бровью сделался почти неразличимым, зато обожженное пятно на щеке теперь багровело, как запрещающий сигнал светофора. Все-таки он был ужасным теленком, и Бекешин только диву давался, как этот инфантильный тип до сих пор остался в живых, и это при его способности влипать в неприятные истории! - Это есть, Фил, - сочувственно сказал Бекешин. - Это объективная реальность, и нам с тобой нужно срочно решить, что делать с этой реальностью. О грузовике можешь не беспокоиться, его отогнали в надежное место. Нужно принять принципиальное решение, как теперь быть. - С чем? - спросил Филатов. - Со всей этой историей. С тобой, наконец. Юрий помолчал, осторожно дотронулся до ожога на лице (Бекешин заметил, что рука у него тоже обожжена) и, забыв о своем бутерброде, снова полез в пачку за сигаретой. - Послушай, - сказал он после паузы, - а ты уверен?.. - Абсолютно, - немедленно откликнулся Бекешин, постаравшись придать своему голосу как можно больше убедительности. - На все сто. Даже на сто пятьдесят. Я уже кое-что предпринял, чтобы на какое-то время скрыть всю эту историю, хотя это оказалось довольно сложно. "Верит, - подумал он, разглядывая Филатова. - Верит каждому моему слову. Господи, какой идиот! Или это не он идиот? Может быть, это я - сволочь? Впрочем, это дела не меняет. Не я, так кто-нибудь другой. Такая силища, лишенная даже проблесков практической смекалки, просто обречена либо погибнуть, либо быть прирученной кем-то, у кого эта самая смекалка имеется". - Значит, я твой должник, - сказал Филатов с какой-то странной, несвойственной ему интонацией. Эта интонация заставила Бекешина насторожиться. Будь на месте старины Фила кто-то другой, в его последней реплике не было бы ничего необычного. Это была именно та реплика, которая должна была прозвучать именно в этом месте именно этого разговора, если бы он происходил между двумя нормальными, деловыми людьми. Но в устах лейтенанта Фила она звучала чуть ли не угрожающе, и Бекешин бросил на собеседника острый взгляд поверх стакана, который держал в левой руке. Правая его рука в это время находилась в кармане куртки, безотчетно тиская рукоятку револьвера. - Н-ну, как тебе сказать, - протянул он. - В общем, да. Впрочем, если тебя это не устраивает, ты можешь обратиться в ближайшее отделение милиции. Поверь, тебя там примут с распростертыми объятиями. - Вон как, - сказал Филатов, гася в пепельнице сигарету и снова принимаясь за еду. Бекешину показалось, что он как-то очень быстро освоился с ситуацией. Во всяком случае, нехорошая бледность уже пропала с его твердого, истинно мужского лица, и теперь у старины Фила был такой вид, словно он с самого начала ожидал чего-нибудь в этом роде. - Это все, что ты можешь сказать? - спросил Бекешин, не выдержав паузы, во время которой Юрий спокойно уничтожал дорогостоящие импортные продукты, словно намереваясь наесться впрок. Филатов начал жевать немного быстрее, потом с заметным усилием сглотнул, кашлянул в кулак и посмотрел на Бекешина в упор. - Собственно, сказать мне нечего, - ответил он. - А вот у тебя, похоже, есть какие-то предложения. Ну как, хотя бы на этот раз я не ошибся? - Нет, - сказал Бекешин, незаметно выпуская револьвер и вынимая правую руку из кармана. - На этот раз ты абсолютно прав.

* * *
Человек в видавших виды синих джинсах, растоптанных белых кроссовках и неброской клетчатой рубашечке с коротким рукавом вышел из вагона последним. Он вежливо кивнул на прощание проводнице, забросил на плечо ремень тощей спортивной сумки и неторопливо двинулся по перрону в сторону здания вокзала, на ходу прикуривая сигарету. Утреннее солнце вставало у него за спиной, в той стороне, откуда пришел поезд. На остывшем за ночь перроне было ещё довольно прохладно - чувствовалось, что лето кончается, понемногу уступая свои позиции золотому сентябрю. Мимо, торопясь навстречу клиентам, быстро и почти бесшумно прокатил свою неуловимо напоминающую реактивный истребитель тележку носильщик. Тележка была красивая, раскрашенная в яркие, заметные издали цвета, с бесшумным пружинистым ходом. Пропустив её мимо себя, Палач почему-то припомнил старые тележки - громоздкие, дребезжащие, склепанные из толстых стальных уголков и листов оцинкованной жести. Их строили на века, и казалось, что они будут служить веками, если не тысячелетиями, но вот поди ж ты - постепенно канули в историю и они, точно так же как почтовые автоматы, продававшие конверты и поздравительные открытки, и установленные в парках аттракционы в виде бычьей головы, которую можно было схватить за рога и помериться с ней силой... Палач хмыкнул, убирая в карман нарочито простенькую одноразовую зажигалку из ярко-зеленой прозрачной пластмассы. Случавшиеся с ним время от времени приступы ностальгии по старым добрым временам были его маленькой тайной. Времена эти он помнил не слишком отчетливо - зелен был, слишком мало видел и ещё меньше понимал, - но ему казалось, что было в них какое-то очарование, уют какой-то, что ли... Прямо как в старых черно-белых фильмах про любовь и производственные проблемы. В теперешней Москве не осталось ни капли тогдашнего очарования, она окончательно превратилась в набитый деньгами и оружием бездушный мегаполис. Во всяком случае, именно такой она представлялась Палачу, и он часто с удовольствием думал о том, что рано или поздно поднакопит деньжат, махнет на все рукой и уедет жить в провинцию. А что? Можно будет открыть пусть небольшое, но свое дело, построить домишко, семьей, наконец, обзавестись... Маму можно будет, забрать из её чертовой коммуналки. Сейчас-то её забирать некуда, сам как пес бездомный, в квартире, небось, уже сантиметров на пять пыли наросло, а в унитазе сквозь паутину дна не видать... Его остановили и потребовали предъявить документы. "Что за город, - думал он, с равнодушным видом протягивая дородному сержанту паспорт на имя Артема Денисовича Ложкина. - Ну вот как здесь жить? Вот он, стоит, листает странички, как будто сроду паспорта не видел. А вот дать тебе сейчас промеж глаз и рвануть по перрону - что делать будешь, сержант? Следом побежишь? Так ведь брюхо у тебя такое, что ты свой крантик только в зеркало и можешь рассмотреть..." Сержант отыскал наконец в паспорте Ложкина штамп с московской пропиской, неопределенно пошевелил над ним рыжеватыми усами, молча вернул паспорт владельцу, небрежно откозырял и удалился рука об руку со своим напарником, цокая по асфальту подкованными каблуками. Палач равнодушно посмотрел им вслед, спрятал паспорт в сумку и двинулся своей дорогой. Менты его не раздражали. Это было явление природы, наподобие моросящего дождя или гололеда. Неприятно, конечно, но какой смысл злиться по поводу того, что ты не в силах изменить? Выйдя на площадь, он первым делом отыскал таксофон и по памяти набрал номер. Телефон не отвечал довольно долго, но Палач терпеливо ждал, от нечего делать считая гудки. Потом трубку сняли. - Доброе утро, - сказал Палач. - Андрей Михайлович? Это ваш знакомый из Забайкалья. Помните меня? - Как же, как же, - пророкотал в трубке знакомый голос. Сейчас он звучал преувеличенно сердечно и благожелательно - видимо, старик был не один. - Конечно, помню! Семьдесят пятый, кажется, год, курсы повышения... Конечно, помню! Один старый знакомый, - сказал он куда-то в сторону, отвернувшись от микрофона. - Простите, имя-отчество ваше за давностью лет запамятовал... - Ложкин, - сказал Палач, выковыривая из пачки новую сигарету. - Артем Денисович Ложкин. - Ну да, конечно! - радостно воскликнул старый хрен. - Рад вас слышать, Артем Денисович! Ну, и как там у вас в Забайкалье? - У нас в Забайкалье полный порядок, - сообщил Палач. - Непременно нужно встретиться, - все с той же интонацией хлебосольного хозяина пророкотал Андрей Михайлович. - Не-пре-мен-но! Возражений не приму, имейте в виду... Сейчас у меня, к сожалению, дела, а вот часика в два - милости прошу. Он продиктовал адрес своей дачи, который Палач и без того знал наизусть, сердечно распрощался и дал отбой. Палач тоже повесил трубку, рассеянным жестом выдернул из щели таксофона свою магнитную карточку и ещё немного постоял в будке, задумчиво куря и теребя нижнюю губу. Ему не слишком понравились радушный тон Андрея Михайловича и поспешность, с которой старик назначил встречу. Обычно старый волчара осторожничал, по несколько дней подряд принюхиваясь и приглядываясь, прежде чем назначить личную встречу и отдать наконец вернувшемуся с задания исполнителю его кровно заработанные деньги. Случалось и так, что он вовсе не снисходил до личного контакта, переводя деньги на указанный Палачом банковский счет или оставляя их в заранее условленном месте. Правда, поручений такого масштаба Палач для него раньше не выполнял. Законно было бы предположить, что старик волнуется, переживает и вообще хочет узнать подробности. Это было бы верно, если бы речь шла о каком-нибудь другом старике, но только не об этом. Этот был вскормлен партийными инструкциями и вспоен армянским коньяком на закрытых банкетах. Он привык, что по одному его слову - ну пусть не его, а кого-нибудь из его вышестоящих покровителей - реки поворачивались вспять, а огромные толпы идиотов радостно кидались долбить лопатами вечную мерзлоту или крошить из автоматов воняющих козлом бородачей в пыльных чалмах. Этому динозавру было плевать на подробности, и даже мысль о том, что кто-то может не выполнить его приказ, ему, наверное, в голову не приходила. Тогда в чем дело? Откуда эта спешка? Кое-какие предположения у Палача имелись. Старик уже понюхал крови, ощутил, какова она на вкус, и, судя по всему, окончательно уверовал в то, что все проблемы легче всего решаются простым нажатием спускового крючка. Палач был хорошим исполнителем, но он слишком много знал. "И слишком много заработал, - добавил он про себя. - Старик задолжал мне такие бабки за весь этот кордебалет, что на его месте я бы серьезно задумался: не проще ли расплатиться пулей?" "Ну, это мы ещё посмотрим", - сказал себе Палач и вышел из телефонной будки. Он немного прошелся пешком, глазея по сторонам и все время помня о том, что на него, вполне возможно, уже началась охота. В этом ощущении не было ничего нового или непривычного: тот, кто живет вне закона, должен быть готов в любую минуту вступить в жестокую драку на выживание, причем противник сплошь и рядом оказывается сильнее. Немного не доходя площади Покровских ворот, он заглянул в недавно открывшийся ресторан. Заведение это называлось "Сломанный барабан". Палачу казалось, что название это он уже где-то видел - едва ли не в какой-нибудь приключенческой книге, до которых в детстве был большим охотником. Хозяин заведения, видимо, когда-то читал те же книжки, что и сам Палач, и это сразу расположило киллера и к заведению, и к его владельцу. Внутри тоже оказалось весьма недурно. "Все правильно, - подумал Палач, усаживаясь за столик и вытягивая слегка подуставшие от длительной пешей прогулки ноги. - Конкуренция есть конкуренция, особенно когда она действительно есть. Это такой зверь, что волей-неволей приходится бежать, чтобы тебя не слопали. Вот они и лезут из кожи вон..." Стены здесь были обшиты каким-то импортным пластиком, имевшим цвет и фактуру старого, изъеденного временем и жучками-древоточцами дерева. В глухой торцовой стене был устроен камин - судя по виду, самый настоящий, а над камином на массивных стальных крюках висела пара кремневых ружей - не то муляжей, не то настоящих, с такого расстояния было не разобрать. В выложенной булыжником глубокой нише стоял на бархатной подставке высокий красно-белый барабан с треугольной прорехой в потертой кожаной мембране, лежали скрещенные палочки и пылился старый гусарский кивер с помятой, но надраенной до блеска медной бляхой. Все это хозяйство было подсвечено скрытыми люминесцентными лампами и выглядело хоть куда. В полутемном зале было по-утреннему пусто, лишь в дальнем углу, за столиком под укрепленными на стене скрещенными палашами, торопливо и угрюмо насыщался какой-то хорошо одетый, обильно потеющий тип с обширной сверкающей лысиной и солидным, туго набитым портфелем из натуральной телячьей кожи. Несколько секунд Палач разглядывал его с вялым интересом, потом пришел к выводу, что этот угрюмый обжора не представляет для него никакой опасности, и переключил свое внимание на подошедшего официанта. Официант был отменно вежлив и даже, черт подери, одет с некоторым кавалерийским акцентом: в его жилетке усматривалось явственное сходство не то с гусарским ментиком, не то с венгеркой. Делая заказ, Палач усмехнулся: хорошо еще, что парня не нарядили в полную кавалергардскую форму - с каской, кирасой, палашом и шпорами. Но хозяин заведения явно обладал не только деньгами и вкусом, но и чувством меры, и это очень понравилось Палачу. Еда тоже оказалась отменной, и после плотного завтрака Палач заметно повеселел. В конце концов, даже если старик что-то задумал, он, как говорится, в своем праве. Палач ему не друг и не родственник, и играют они в такую игру, где правил просто не бывает. Хочешь жить - умей вертеться, но при этом никогда не поворачивайся к своему партнеру спиной. Тут нет ничего личного, это просто работа - не лучше и не хуже любой другой. Да, риска больше, но зато и платят за неё не так, как, скажем, школьному учителю или даже профессору из университета... Выпив кофе и расплатившись с официантом. Палач покинул ресторан и направился прямиком к ближайшей станции метро. Он доехал до Теплого Стана, пересел в автобус и через полчаса уже входил в гостеприимно распахнутые ворота платной автостоянки. Перекинувшись парой фраз со сторожем, он уверенно углубился в лабиринт свободных и занятых парковочных мест и вскоре остановился перед потрепанным дизельным "рено". Это была одна из его "рабочих" машин - надежная, неприхотливая, неброская, даже уродливая. На такой можно долго оставаться незамеченным, а при необходимости её не жаль было бросить. Таких машин у Палача было три. Они месяцами стояли на стоянках в разных концах города, дожидаясь хозяина, и в каждой из них имелся тайник, где лежали поддельные документы, небольшая сумма денег и какой-нибудь инструмент для проделывания дырок в живых людях с целью превращения их в людей мертвых. Такая система обходилась недешево, но Палач считал, что это удобно, - по крайней мере, внезапно оказавшись на осадном положении без гроша в кармане и без оружия, он всегда имел в запасе козырь-другой. Обойдя машину справа, он присел на корточки и запустил руку под задний бампер, брезгливо морщась от прикосновений к заросшему сухой, крошащейся под пальцами грязью металлу. Вскоре его пальцы нащупали такой же грязный, как и все остальное, прямоугольный выступ на ровной поверхности. Палач потянул за этот выступ, и тот вначале неохотно, а потом все более легко заскользил по металлу заднего борта, оторвался и лег ему в ладонь, оказавшись небольшой, герметически закрывающейся коробочкой из нержавеющей стали. Кое-как стряхнув с неё присохшую грязь, Палач открыл коробочку. Внутри лежали два предмета: магнит и ключ зажигания. Он поднял капот, проверил уровень масла и охлаждающей жидкости, присоединил к аккумулятору клеммы проводов и с лязгом опустил капот на место. Двигатель завелся с видимой неохотой, но все-таки завелся и затарахтел ровно и уверенно. Палач захлопнул дверцу, отпустил ручной тормоз и аккуратно вывел машину со стоянки, на прощание махнув рукой сидевшему в своей стеклянной будке сторожу. За углом, в зажатом между двумя кирпичными заборами немощеном переулке, он остановил машину и, не глуша двигатель, до упора отодвинул назад соседнее сиденье. Приподняв резиновый коврик и войлочное покрытие пола, он обнажил блестящий голый металл днища. В металле обнаружилась уплотненная резиновой прокладкой крышка. Палач поддел её концом отвертки, и крышка отошла, издав едва слышный чмокающий звук. Он вынул из тайника и переложил в нагрудный карман документы на машину и водительское удостоверение. В последний момент он задержал руку с удостоверением у самого кармана и взглянул на фотографию. На этой фотографии у него были усы и борода. Палач поколебался пару секунд, но все-таки снова полез в тайник и вскоре нащупал на дне его полиэтиленовый пакет с накладными усами и бородой. Он привел себя в соответствие с фотографией, глядясь в зеркало заднего вида, скомкал опустевший пакет и снова полез в тайник. Плоский длинноносый "ТТ" китайского производства оказался на месте, завернутый в чистую тряпицу. Запасная обойма и глушитель лежали здесь же. Палач быстро и умело проверил оружие, навинтил на ствол глушитель и положил пистолет в свою спортивную сумку. После этого он сунул в тайник паспорт на имя Ложкина, закрыл крышку и опустил на место коврик. Для полноты картины не мешало бы переодеться, но здесь возможности Палача были ограничены валявшейся в багажнике старой, застиранной добела джинсовой курткой, и он решил, что сойдет и так - преть в джинсовке по такой жаре ему совсем не улыбалось. Он посмотрел на часы и понял, что надо поторапливаться - времени оставалось в обрез, если он хотел сыграть в эту игру по своим правилам, а не по тем, которые то ли выдумал, то ли не выдумал старик. Палач закурил, изо всех сил стараясь не подпалить фальшивую растительность на своем подбородке, выжал сцепление и включил передачу. Старенький тарахтящий "рено" резво бежал по дороге. Милицейский пост на выезде из города Палач прошел без проблем - туго перепоясанный белой портупеей инспектор бросил на его невзрачную машину только один равнодушный взгляд и сразу же отвернулся. Палач втайне гордился своим умением выбирать машины-невидимки, более прозрачные, чем хваленый американский бомбардировщик "стеллс", и гордость эта была вполне законной. Вырвавшись за город, он прибавил скорость, с легким неудовольствием отметив про себя, что у старушки, похоже, прохудился глушитель. Машина гудела и зычно взревывала, стоило чуть резче надавить на газ, изрыгая из выхлопной трубы густые клубы черного дыма. Палач подумал, что "рено" пора либо ставить на ремонт, либо попросту пускать под откос. "Ничего, - подумал он. - Все равно осталось недолго. Даже если старик не приготовил для меня какой-нибудь сюрприз, у него наверняка найдется очередная срочная работа. Воспользуюсь этой жестянкой в последний раз, а потом спалю её где-нибудь за Кольцевой, и пусть менты ломают себе голову над тем, куда подевался её бородатый хозяин". Не доехав до дачи пары километров, он свернул на ухабистую лесную дорогу, где машина немедленно принялась с неприятным скрежетом утюжить днищем песок и травянистые кочки. Иногда сквозь скрежет прорывались глухие удары, свидетельствовавшие о том, что на пути попался камень или выступающий корень дерева. Увидев слева от себя травянистую прогалину, Палач решительно вывернул в ту сторону руль, загнав машину под нависающие ветви каких-то кустов. Захватив сумку с пистолетом, он вышел из салона и тщательно запер дверцу. Он отошел на несколько метров и оглянулся. Старенький грязно-серый "рено" выглядел так, словно простоял тут лет десять и намерен простоять ещё столько же. Это была машина, на которой запросто могли приехать какие-нибудь грибники. Палач двинулся к даче напрямик, через лес, ориентируясь в густых зарослях с такой же легкостью, как если бы шел по Арбату. Через полчаса он замедлил шаг, а ещё через несколько минут его походка превратилась в бесшумное скольжение подкрадывающегося к добыче хищника. Наконец Палач остановился вовсе, внимательно огляделся по сторонам, прислушался. Не услышав ничего подозрительного, он вдруг, легко подпрыгнув, ухватился за торчавший параллельно земле толстый сук старого дуба. Вскоре подошвы его кроссовок окончательно исчезли среди густой листвы. Некоторое время сверху ещё сыпались кусочки коры, сухие листья, прошлогодние желуди и прочий мелкий мусор, а потом наступила тишина. До назначенного Андреем Михайловичем свидания оставалось полтора часа.

Глава 11

Бекешин замысловато размахнулся правой рукой, подражая бейсбольному питчеру, но бросок сделал не вперед, а вбок - с вывертом, из-за спины, так что висевший на брелоке с изображением мерседесовской звезды ключ, сверкнув на солнце, круто взлетел вверх и не менее круто устремился к земле, а точнее - прямиком в прикрытый решеткой сток ливневой канализации. Юрий не глядя протянул обмотанную свежим стерильным бинтом руку и спокойно взял ключ из воздуха, не дав ему навеки кануть на дне отстойника. - В следующий раз, - сказал он, - полезешь в сток. Сам. Лично. Прямо в лаковых штиблетах, - Шалишь, брат, - возразил Бекешин. - Ты принят на работу телохранителем. Должен хранить мое тело от любых мыслимых и немыслимых неприятностей, в том числе и от погружения во всевозможные стоки, люки и прочие антигигиеничные отверстия. Например, в ж... Пардон, - перебил он себя, - я, кажется, опять набрался. Я, знаешь ли, сегодня с утра как начал, так и не могу остановиться. Так что принимай мое тело под свою защиту, храни его и оберегай... - А если тело само ищет себе неприятностей? - поинтересовался Юрий. Вид у него был довольно кислый. - А это уже твои трудности, - сообщил Бекешин. - Какая, в сущности, разница, кто хочет причинить телу вред - кто-то посторонний или сам владелец этого тела? Твое дело - хранить. От всех, блин, на фиг... Давай, отпирай машинуто... Да не ту, чудак! Вот эту, черную. Он сильно качнулся, нырнув вперед всем телом. Юрий посторонился, давая ему полную свободу упасть или удержаться на ногах по собственному усмотрению. Бекешин устоял. - Ты чего? - обиженно спросил он. - А если бы я морду расквасил? А если бы я сломал что-нибудь? - Если бы ты действительно собирался упасть, я бы тебя поймал, - ответил. Юрий, подбрасывая на ладони ключ. - То есть?! - оскорбился Бекешин. - Я действительно чуть не упал! - Черта с два, - хладнокровно ответил Филатов. - Ведь не упал же. И вообще, перестань валять дурака. Помнишь: единожды солгавши, кто тебе поверит? На, держи свой ключ! Он сделал быстрое, почти неуловимое движение рукой, и ключ снова блеснул на солнце. Со стороны могло показаться, что эти двое затеяли здесь, на тротуаре, какую-то странную игру, изобретенную специально для "новых русских", - перебрасывание ключами от "мерседесов", этакий мерсобол. Бекешин автоматически поймал ключ. - Вот так, - сказал Юрий. - Реакция у тебя в порядке, с чувством равновесия тоже полный ажур. Проблема только с языком: что-то много он врет. - О, дьявол! - воскликнул Бекешин. - Да какая муха тебя укусила? - А я весь ими искусан, этими вашими мухами, - ответил Юрий. - И ты знаешь, оказалось, что это очень полезная штука - такой вот укус. Улучшает зрение и стимулирует умственную деятельность. Так что я осмотрелся, подумал и решил: не буду я на тебя работать, Гошка. Не хочу. Врешь ты все. Что именно - не знаю, не берусь сказать, но врешь. Так что можешь звонить в ментовку и сдавать меня со всеми потрохами. Хотя мне почему-то кажется, что ты этого не сделаешь, и вовсе не из любви ко мне, а просто потому, что у тебя у самого рыльце в пушку. - Постой, - сказал Бекешин, видя, что он уже собрался уходить. - Да погоди ты, чумовой! Ну, куда ты прешь? Что ты ломишься, как танк, напролом? Чего тебе надо, черт тебя подери? Что ты все время ищешь? Ангела с крыльями? Да нету их, ангелов, не бывает, понял? И не было никогда. Их для таких дураков, как ты, придумали, чтобы работали и жрать не просили. Только ты почему-то веришь тем сволочам, которые эти басни сочиняли, а мне вот ни в какую не веришь. Ну да, каюсь, не все я тебе сказал, что знаю. Да и не скажу никогда, не надейся. Незачем тебе это, понял? Ни хрена ты не понял, потому что у тебя в башке вместо извилин стальные рельсы, и ты по ним, по рельсам этим, прешь, как паровоз, только искры из трубы... И как с тобой, с таким, прикажешь разговаривать? Ты же черно-белый, как.., как шахматная доска. Тебе же ни хрена не втолкуешь, тебе аксиомы надо разжевывать, а разжевавши, ещё и доказать: что небо голубое, что трава зеленая, что вода мокрая, а пуля убивает... А мне некогда доказывать! Меня в любой момент шлепнуть могут! По твоей милости, между прочим. А ты герой: наделал дел, подумал - подумал он, видите ли! Хотелось бы знать, чем... Подумал, значит, и принял решение: да пошли вы все, такие-сякие, вруны нехорошие... Не буду вас любить, когда родина в опасности. Ключик швырнул, повернулся и пошел. Весь в белом. Орел! Беркут, япона мать! Вали, вали! Не бойся, в ментовку я звонить действительно не собираюсь... Будь здоров, не кашляй. Он шагнул к краю тротуара и принялся отпирать машину, не попадая ключом в замочную скважину. "Только бы снова не переиграть, - думал он при этом. - Хотя какая тут, к черту, игра? Это все чистая правда, от первого до последнего слова. В том плане, что на данный момент дела, скорее всего, обстоят именно так или примерно так. Старому подонку действительно может прийти в голову, что меня безопаснее всего убрать. А телохранителей у меня нет, не обзавелся я как-то телохранителями, не было у меня такой нужды до сегодняшнего дня... Вот положеньице! Если хорошенько поразмыслить, то получается, что старина Фил - не только угроза моему благополучию, но и последняя моя надежда. Это как с оружием: при умелом обращении оно может спасти тебе жизнь, а при неумелом - отнять эту самую жизнь в мгновение ока. Да он и есть оружие - мощное, универсальное и требующее при этом очень, очень умелого обращения... Но старик-то, старик! Думал ли он, когда советовал придержать Фила и для вида попытаться его завербовать, что предлагает мне выход из ловушки, которую сам же для меня и выкопал?" - Дай сюда, - услышал он знакомый голос, и сейчас же рука Филатова отобрала у него ключ. - Всю дверцу исцарапаешь, припадочный. Ты что, сразу не мог объяснить, в чем дело? Развел какой-то шантаж, смотреть было тошно, ей-Богу... Так хотелось по уху тебе засветить, ты не поверишь. Еле удержался. - Ладно, - проворчал Бекешин, садясь в машину справа от водительского места. - Это мы бы ещё посмотрели, кто кому в ухо засветил бы... - Угу, - усаживаясь за руль, в тон ему подхватил Юрий, - посмотрели бы... Это на случай драки ты пистолет в кармане прятал? В качестве микроскопа, чтобы смотреть было удобнее? - Гм, - смущенно сказал Бекешин. - Ну, извини... Привычка, понимаешь? И потом, откуда мне знать, с чем ты пожаловал? Вдруг тебя там купили... А может, и не там. Может быть, купили тебя здесь, заранее, и в кабаке мы с тобой в тот раз встретились не случайно. Может быть, эту бойню на ЛЭП ты же и устроил. Выжил-то из всей бригады только ты. Это, знаешь ли, наводит на размышления. - Да-а, - протянул Юрий, от удивления даже забыв поправить Бекешина, указав ему на то, что выжил не один, а вдвоем с Петровичем. Впрочем, насчет Петровича он не был уверен: тот мог давным-давно умереть в больнице. - Ну и ну! Вот это и называется настоящей мужской дружбой... Бекешин поморщился. - Да при чем тут дружба? В бизнесе друзей нет, запомни. Деньги, старик, это страшная сила. Страшная в буквальном смысле слова. За деньги люди и не такое вытворяют. Убивают, лгут, предают и продают всех подряд, собственных жен подкладывают под старых хряков ради одной-единственной подписи... - Слушай, - сказал Филатов, кладя руки на обтянутый кожаным чехлом руль. - Ну объясни хоть ты мне: зачем? Я понимаю, без денег в наше время никуда, загнешься без них, вот и все дела. Но вот мне, к примеру, каких-нибудь трехсот или, скажем, пятисот баксов в месяц хватило бы с головой. Жил бы себе и в ус не дул... Нет, хорошо, конечно, когда их много и в любой момент можешь позволить себе любой каприз... Но не слишком ли дорого за это приходится платить? Вот смотрю я на тебя и вижу: деньги у парня есть, а жизни, все равно нету... Нету ведь? Так зачем это все? - Эх ты, экономист, - вздохнул Бекешин. - Пятьсот монет в месяц ему хватит... Деньги - это не просто платежное средство. Деньги, братец ты мой, это идея. Это, если хочешь знать, величайшее изобретение человечества, гораздо более важное, чем колесо. Размер банковского счета говорит не только о том, что человек может купить, но и о том, чего он сам стоит - его ум, его энергия, его деловые качества... - А если счета нет, - подхватил Филатов, - то нет, надо полагать, и человека... Так, что ли? Так кого же ты тогда себе в бодигарды сватаешь - пустое место? - Есть люди и люди, - ответил на это Бекешин. - Есть люди деловые, и есть люди, которые всю жизнь ломают горб на дядю. Вот у таких, как правило, банковского счета нет, хотя сейчас это положение потихонечку меняется... И потом, слава Создателю, банковский счет - дело наживное. Сегодня его нет, а завтра, глядишь, появился... Конечно, лежа на диване денег не заработаешь. - Я не лежал на диване, - напомнил Филатов. - Ну, так ведь и работать можно по-разному. Деловые качества - это не только способность двадцать четыре часа в сутки сидеть за письменным столом, махать кувалдой и вообще упираться рогом. Думать надо, Фил! - Или убивать, - негромко добавил Юрий. - А потом выворачивать мертвецам карманы. В самом широком смысле, разумеется. - Тьфу ты! - с досадой произнес Бекешин. - Я же говорю, с тобой невозможно иметь дело... Ну конечно, среди богатых людей есть мерзавцы, но далеко не все богачи - подонки и не все подонки богаты. - Зато все честные люди, как правило, бедны, - не сдавался упрямый лейтенант Фил. - Расскажи это Зюганову, - проворчал Бекешин. - Пускай он вставит этот перл в какую-нибудь свою речь-Правда, вряд ли он придет от этого в восторг, самто он далеко не нищий. Где ты видел честных людей, чудак? Разве что в зеркале... Да и то, я уверен, если ты как следует покопаешься в собственной биографии, там непременно отыщется парочка моментов, о которых тебе очень хотелось бы забыть. Пусть даже это будет всего-навсего кража варенья из буфета. Грешок мелкий, детский, но очень показательный. Дети не умеют притворяться, здоровая природная основа их характера ещё не изуродована нашей системой воспитания, и, глядя на них, очень легко убедиться в том, что честность и альтруизм вовсе не заложены в нас от рождения, а выдуманы из головы, причем выдуманы не нами, а для нас. Чтобы легче было чистить наши карманы... Чтобы их даже чистить не нужно было, а мы бы сами их выворачивали по первому требованию и отдавали все, что там есть, любому, у кого хватит ума гаркнуть на нас построже... - Все это я уже слышал, - устало сказал Юрий, откидываясь на спинку сиденья. - И от тебя слышал, и раньше приходилось... Может быть, ты и прав. Но я, как видно, безнадежно изуродован системой воспитания. Не видать мне собственного банковского счета как своих ушей. - Да почему же? - изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало весело и оптимистично, воскликнул Бекешин. - Уши можно увидеть при помощи зеркала, а деньги можно заработать. У тебя уже есть две с чем-то тысячи - чем не первый вклад? Лиха беда начало, как говорится... - Откуда это у меня две тысячи? - подозрительно спросил Юрий. - Заработаны честным трудом в глухой сибирской тайге, - без запинки отрапортовал Бекешин и немелодично пропел: - А в тайге горизонты синие, ЛЭП-пятьсот - не простая линия... Ты что, забыл, что я тебе должен за три месяца? По нашим временам это не очень большие деньги, но лично я начинал собственное дело, имея за душой не две тысячи, а две сотни баксов плюс какая-то мелочь в тогдашних рублях. Главное - не держать бабки в чулке, а заставлять их работать. Работать, работать и ещё раз работать, как завещал великий... Нет, черт, Ленин, помнится, завещал учиться... Как завещал, скажем, великий фараон Рамзес Второй. Насчет работы у них там все было поставлено отчетливо, вон каких пирамид понагрохали, до сих пор стоят, и никакие туристы им не страшны. - Ладно, - озабоченно хмурясь, сказал Юрий. - Языком ты чешешь ловко. Поешь как соловей... Куда поедем-то? - Это надо понимать так, что мое предложение принято? - живо спросил Бекешин. - Ты будешь на меня работать? - Пока - да, - ответил Юрий. - А там посмотрим. - Великолепно! - саркастически воскликнул Бекешин и от избытка чувств с треском ударил себя кулаком в раскрытую ладонь. - Грандиозно! Человек, которого я нанимаю телохранителем, согласен взять меня на должность своего босса с испытательным сроком. Это уму непостижимо! - Я не набиваюсь, - сказал Юрий. - Знаю, знаю, что не набиваешься. Это я набиваюсь, потому что ты меня подставил, да так ловко, что мне без тебя полный зарез, а тебе как с гуся вода... Удар был нанесен расчетливо и точно, в самое больное место. Бекешин подумал, что такой прием мог сработать только против Фила. Другой на его месте просто пожал бы плечами и ушел или сказал бы что-нибудь, какую-нибудь расхожую пошлость: такова жизнь, дружок, в бизнесе, как известно, друзей нет, и вообще, на Бога надейся, а сам не плошай. - В бизнесе друзей нет, - сказал Филатов, и Георгий мгновенно с головы до ног покрылся холодной испариной, но тут Юрий суховато рассмеялся и добавил: - Не трясись, не трясись, бизнесмен. Черт с тобой, уболтал. Но помни об испытательном сроке, ладно? Так куда поедем? - В магазин, - ответил Бекешин, борясь с острым желанием длинно и замысловато выругаться. - Туда, где продают приличную мужскую одежду. Не могу же я показаться на люди в обществе такого пугала... Да, и возьми пока вот это. Он покопался за пазухой и отдал Юрию вороненый "ругер" двадцать второго калибра. Филатов взял револьвер, покрутил его так и этак, разглядывая со всех сторон, подбросил на ладони, крутанул на пальце, поймал и резко вскинул руку, целясь в окно и держа большой палец на курке. - Игрушка, - сказал он, возвращая "ругер" Бекешину. - Оружие для ближнего боя. А в ближнем бою я предпочитаю обходиться руками и ногами. - Но раз ты телохранитель, значит, тебе просто необходимо оружие, - возразил Бекешин, неуверенно принимая револьвер. Филатов молча полез за пазуху и вынул оттуда увесистый "Макаров". Бекешин посмотрел на пистолет, так же молча кивнул и отвернулся к окну. Нет, старина Фил определенно был не так прост и наивен, как могло показаться с первого взгляда. "Хорош бы я был, - подумал Бекешин, - если бы попытался пугать его своей хлопушкой. Я ему - хлоп! А он мне - бах! И все. И никаких проблем, темно и тихо... А проблемы будут. Ох, будут проблемы со стариной Филом! Как-то очень быстро он умнеет, и страшно подумать, что случится, когда он поумнеет окончательно". - Ну, где твой магазин? - спросил Юрий, запуская двигатель. Бекешин махнул рукой вперед, указывая направление, и черный "мерседес" мягко тронулся с места.

* * *
Место было выбрано очень удачно. Удобно расположившись в мощной, очень надежной развилке между стволом и суком, Палач обнаружил, что отсюда прекрасно видна дача старика - островерхая, хитро изломанная черепичная крыша, верхушки плодовых деревьев и даже окна второго этажа. Окруженный высокой оградой участок тоже был как на ладони. Палач устроился поудобнее и стал смотреть. Ждать ему пришлось совсем недолго. Минут через двадцать из флигелька, где, как он знал, размещалась охрана, вышел какой-то человек в черных брюках и спортивной куртке и деловитым шагом направился к калитке. В руке у него был продолговатый футляр наподобие тех, в которых музыканты носят клавишные инструменты, только покороче и поуже раза в два. Палач криво улыбнулся: ему уже приходилось видеть такие футляры и даже пользоваться их содержимым. Конечно, форма не всегда определяет содержание, и в футляре вполне мог оказаться набор столовых приборов на двадцать четыре персоны, но Палача на этот счет одолевали сильные сомнения. Он сосредоточил внимание на человеке в спортивном костюме, жалея о том, что под рукой нет бинокля. Когда тот исчез из поля зрения, скрытый гребнем кирпичной стены, Палач огляделся по сторонам и вдруг увидел то, чего не заметил раньше: на одном из соседних деревьев, стоявшем метров на десять ближе к забору, чем дуб, на котором сидел Палач, виднелась искусно замаскированная дощатая платформа. Она не выглядела новой, сколоченной недавно, и Палач уважительно покивал головой, отдавая должное хитрости и предусмотрительности Андрея Михайловича, у старого подонка, похоже, были заранее предусмотрены меры на все случаи жизни. Палач торопливо и бесшумно спустился с дуба и пулей бросился к дереву, в ветвях которого пряталась платформа. Он чуть было не потерял его, поскольку разглядеть платформу снизу было практически невозможно, но быстро сориентировался и через две минуты уже сидел на дощатом настиле, по-турецки поджав под себя ноги и держа в руке пистолет с глушителем. Подъем на это дерево оказался делом пустяковым: старую липу словно нарочно растили с таким расчетом, чтобы на неё было удобно взбираться. С платформы дача просматривалась ещё лучше, особенно окно гостиной на втором этаже, которое, как нарочно, было распахнуто настежь. Палач понял, что его ждут с нетерпением и заранее приготовились к встрече. Беспокоило его только одно: старик мог решить, что его личное присутствие здесь вовсе не обязательно. Даже то, что для приема была подготовлена гостиная на втором этаже, где старик любил сидеть у камина, строя какие-то свои паучьи планы, ни о чем не говорило. Подумаешь, гостиная! "Проходите, пожалуйста, располагайтесь, Андрей Михайлович будет с минуты на минуту. Он очень просил вас подождать... Вот в это кресло, прошу вас". Второе кресло непременно окажется занято любимой кошкой хозяина или просто оставленной словно бы невзначай книгой, а то, которое ему предложат, будет стоять в точности напротив распахнутого окна. И, как водится, где-нибудь в темном углу, в какой-нибудь неприметной кладовке будет лежать наготове аккуратно свернутый просторами пластиковый мешок... Внизу хрустнула ветка под чьей-то осторожной ногой. Задумавшийся Палач едва заметно вздрогнул и посмотрел вниз. Выяснилось, что ничего страшного или хотя бы интересного не происходит, просто прибыл наконец снайпер. Лезть на дерево с увесистым футляром в руках бедняге было неудобно, да и его спортивная форма оставляла желать лучшего. Он кряхтел, пыхтел, отдувался и даже ругался сквозь зубы, поминая различные интимные органы человеческого тела и некоторые разновидности нетрадиционного секса. В конце концов это кряхтение, бормотание и треск ломающихся под подошвами спортивных туфель мелких веточек приблизились, над краем платформы возник и с глухим стуком лег на доски плоский черный футляр с никелированными замками. Палач аккуратно взял футляр и предупредительно отложил его в сторонку, поближе к центру платформы, освобождая снайперу дорогу. Вслед за футляром над дощатым бортиком возникло раскрасневшееся от усилий сердитое лицо. - Привет, - негромко сказал Палач и навел пистолет прямо в центр этого лица. - Давай забирайся, будь как дома. Не зря же ты битых полчаса карабкался на это чертово дерево, Только постарайся обойтись без дурацких фокусов. Пристрелю как бродячего пса. Все ясно? Лицо кивнуло. Оно быстро меняло цвет, становясь из красного бледнорозовым, потом белым с красными пятнами - почему-то не на щеках и даже не на скулах, а на лбу, - и, наконец, синевато-серым, словно сырая гипсовая маска. - Залезай, залезай, не бойся, - приветливо сказал Палач. - Твой скальп мне не нужен, в моей коллекции осталось совсем мало свободного места. Я охочусь на дичь покрупнее. Главное, не вздумай чудить, и все будет хорошо. Не лезь в герои, мужик. Это никому не нужно - ни тебе, ни твоей семье. Даже старику это не нужно, потому что толку от твоего геройства не будет никакого. Усек? Снайпер снова кивнул и нехотя, очень неуклюже вскарабкался на платформу. - Снимай ремень и давай сюда руки, - деловито скомандовал Палач. - Нет, нет, браток, сзади! Руки за спину, вот так... Умело связав снайперу руки его же брючным ремнем, он щелкнул замками и открыл футляр. Как он и ожидал, в футляре лежала разобранная на части снайперская винтовка американского производства. - Кучеряво, - сказал Палач. - Симпатичный дробовичок. Крутой нынче пошел охотник, навороченный, прямо как в заграничном кино. И на какую дичь ты тут охотишься, зверобой? Снайпер вздохнул, взглянул Палачу в лицо и быстро отвел глаза. - Ясно, - сказал Палач. - Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает зайчик мой... В роли зайчика сегодня выступаю я. Правильно? Снайпер снова кивнул. - Конечно, правильно, - согласился с ним Палач. - А кто я, знаешь? Вижу, знаешь, тем более что рожу твою я далеко не впервые наблюдаю... А если знаешь, в кого собрался стрелять, почему ведешь себя как колхозный трактор? Я бы на твоем месте здесь уже часа три назад сидел. Эх ты, специалист! Профи.., твою мать! Старик-то дома? Снайпер с трудом разлепил запекшиеся губы и хрипло ответил: - Дома. Ждет. - Это хорошо. А дружки твои тоже ждут? Есть ещё вокруг дома сюрпризы? Или, может быть, в самом доме? Учти, если соврешь, я нарочно выживу, чтобы сюда вернуться и тебя голыми руками на запчасти разобрать. Ты меня знаешь, поэтому лучше не ври. - Все чисто, - прохрипел снайпер. - По крайней мере, я ни о чем таком не слышал. У меня приказ стрелять, как только ты окажешься где надо. - А где надо? Да ладно, не тужься, молчи, я и сам знаю, где надо... Чудить начал наш старец. Маразм, что ли, к нему подкрадывается? Ну-ка, повернись спиной, надо ручонки твои проверить. - Не стреляй, - еле слышно попросил снайпер, послушно поворачиваясь к нему спиной. - Перед ним, как живой, тот парнишка стоял, тот, который его умолял: "Не стреляй"... - речитативом пробормотал Палач строчку из известной песни. Он подергал путы на руках пленника, проверяя их на прочность, а потом без предупреждения ударил его по затылку рукояткой пистолета. Стоявший на коленях снайпер мешком повалился вперед, голова его свесилась с края платформы. Если бы не это, он непременно разбил бы лицо. - Считай, повезло, - сообщил ему Палач, сноровисто выщелкивая из магазина винтовки остроносые патроны. Снайпер не ответил - он был без сознания, пребывая в шатком равновесии между жизнью и смертью. Палач ударил его не жалея, стараясь выключить на как можно более долгое время, и теперь не был уверен, что не перестарался. Это его не беспокоило. Убивать без необходимости он не собирался, но, если бы снайпер вдруг решил отбросить копыта, это нисколько не огорчило бы Палача. В конце концов, кто к нам с мечом придет - от меча и погибнет, это он усвоил давно и основательно. Разбросав патроны во все стороны, он вынул из винтовки затвор и зашвырнул его в лес. Снайпер не шевелился. Палач оттащил его подальше от края платформы, поискал, чем бы заткнуть ему рот, не нашел ничего подходящего и махнул рукой: когда и если этот тип придет в себя, его вопли уже не будут иметь никакого значения... Он посмотрел на часы. Через полчаса все люди старика, способные держать оружие, будут приведены в боевую готовность, и его шансы пройти незамеченным сильно уменьшатся. Можно, конечно, просто подойти и постучать в калитку, но пленный снайпер - это далеко не сам старик. Откуда этому недотыкомке знать, что ещё задумал старый крокодил? Береженого Бог бережет, как любил говаривать покойный прораб Алябьев. В свое время Палач неплохо изучил дачу Андрея Михайловича и все возможные подходы к ней. Подходов этих было не так уж и много - с годами старик все ближе подходил к черте, отделяющей обыкновенную осторожность от полновесной паранойи, - и для человека постороннего любая попытка незваным проникнуть на территорию дачного участка непременно закончилась бы очень печально. Но Палач здесь посторонним не был. Он работал на старика уже не первый год и имел массу возможностей детально изучить местность. Он быстро и почти бесшумно спустился с дерева и заскользил через лес, все круче забирая вправо, чтобы обойти участок по периметру и выйти к ограде с тыла. Лес здесь был сырой, смешанный, с густым перепутанным подлеском, через который было практически невозможно пролезть, не наделав шума. Под ногами трещало какоето гнилье, назойливо звенели вездесущие комары, листва громко шуршала, словно ей не давала покоя слава спасших Рим гусей. Один раз Палач наступил ногой в притаившуюся под сплошным пологом листвы и папоротников неглубокую, но очень холодную лужу, набрал полный кроссовок воды и, не сдержавшись, чертыхнулся сквозь зубы. Он прекрасно ориентировался в любом лесу и был обучен выживанию один на один с дикой природой, но никакие силы в мире не могли заставить его любить эти мусорные заросли, где можно двигаться только пешком, терпя многочисленные неудобства, и где на многие километры нет ни одной пивной и ни единого, черт бы его побрал, табачного киоска. Потом он поскользнулся на шляпке раздавленного им же мухомора, оцарапал щеку о какой-то сучок и совершенно рассвирепел. Но тут впереди сквозь листву замаячило что-то грязно-белое, и он понял, что пришел. С минуту он постоял в кустах, успокаиваясь и намертво задавливая в себе желание убивать всех, кто встретится на пути. Он пришел сюда вовсе не за этим, и, потом, Палач никогда не позволял себе пускать кого-нибудь в расход сгоряча, повинуясь мгновенному импульсу. Смерть была его профессией, его работой, и относиться к ней нужно было серьезно и с минимумом эмоций, чтобы не наломать дров. Зачем портить отношения с хозяином, без нужды убивая его псов? Зачем, наконец, без толку тратить патроны на это пушечное мясо? Лес вокруг дачи старика был вырублен на пять метров. Пни на просеке были выкорчеваны, земля выровнена и утрамбована асфальтоукладчиком, так что просека превратилась в некое подобие кольцевой дороги. Палач тенью метнулся через пустое пространство и, не давая себе времени на раздумья, перемахнул через забор. В последний момент, уже ухватившись руками за верхний край кирпичной стены, он вдруг с ужасом вспомнил, что старик вот уже добрых полгода поговаривал о том, чтобы протянуть по верху ограды колючую проволоку или хотя бы насыпать битого стекла. - Ой-е... - тихонько сказал Палач, но отступать было некуда, он легко подтянулся на руках, перевалился через гребень стены, и ничего страшного не произошло - ровным счетом ничего, если не считать отскочившей пуговицы на рубашке, которая давно уже висела на одной нитке. Верх стены был таким же, как и раньше - сухим, шершавым, серым, и ни проволоки, ни битого стекла на нем не обнаружилось. "Стареет Михалыч, - подумал Палач, падая на четвереньки в мягкую, неестественно зеленую и ровную траву, которой был засеян весь двор от края до края. - Еще пару лет назад, задумав какую-нибудь модернизацию, он занялся бы ей немедленно. А теперь паузы между замыслом и воплощением становятся все длиннее и длиннее... Правда, когда надо провернуть очередную операцию или просто кого-нибудь стереть в порошок, он действует немедленно и без раздумий, лучше всех молодых, которых я знаю. Старая школа, что тут скажешь..." По дороге к дому ему встретился только один охранник, который явно был не в курсе дела, потому что приветствовал Палача вполне по-дружески и даже не спросил, откуда тот, черт возьми, взялся. Впрочем, к манере Палача исчезать и появляться словно из-под земли все здесь давно уже привыкли и точно так же привыкли не задавать ему вопросов: он работал под непосредственным руководством старика, выполнял только его задания и подчинялся только ему. Спроси такого о чем-нибудь - и неизвестно, чем это закончится для тебя лично. Меньше знаешь - крепче спишь, это старик им всем хорошо растолковал. Доходчиво, на наглядных примерах. В небольшом холле сразу за входной дверью, как всегда, сидел ещё один охранник, и даже не охранник, собственно, а личный телохранитель старика. Палач немного знал его, когда-то они даже работали в одной конторе, хотя и в разных отделах, но потом пути их разошлись, чтобы снова скреститься здесь, под крылышком у старика. Это был настоящий профессионал - холодный, спокойный, великолепно обученный и вышколенный, с безупречными манерами, абсолютно непроницаемым лицом и каменными мышцами. Старик очень редко брал на работу людей с улицы, предпочитая профессионалов, имеющих по возможности партийное прошлое. Палач предпочел бы увидеть в холле десяток обыкновенных мордоворотов, но выбирать не приходилось, и он шагнул через порог, растянув свое малоподвижное лицо в подобие приветливой улыбки. Телохранитель легко поднялся ему навстречу и тоже раздвинул губы в дежурной улыбке, одновременно протянув к Палачу руку раскрытой ладонью кверху. Таков уж был здешний порядок - сдавать оружие при входе. Какую-то долю секунды Палач колебался, взвешивая и сравнивая различные варианты, а потом все-таки вынул из-за пояса и отдал своему бывшему коллеге тяжелый "ТТ". Телохранитель едва заметно шевельнул бровями, увидев глушитель, и метнул в Палача короткий пронзительный взгляд. Палач сделал вид, что не заметил его удивления, и слегка растопырил локти, предлагая себя обыскать. Когда телохранитель, предварительно спрятав пистолет в стенной шкаф, принялся ощупывать его, проводя ладонями вдоль тела, Палач снова заколебался: не дать ли все-таки ему по черепу, чтобы вернуть оружие и расчистить путь к отступлению? Телохранитель, словно угадав его мысли, снова быстро взглянул на него снизу вверх, и Палач ответил ему пусть(tm) равнодушным взглядом. Пытаться дать по черепу этому человеку, пожалуй, не стоило. Сейчас он был готов пропустить гостя наверх, а если попробовать затеять с ним драку, он может и передумать. И тогда шансы прорваться к старику будут пятьдесят на пятьдесят, и это только до тех пор, пока на шум не сбегутся остальные... - Вы пришли рано, - сказал наконец охранник, закончив ощупывать Палача. - Я не поезд, приятель, - спокойно ответил тот. - Ты пропустишь меня так или сначала доложишь? - Проходите, - сказал охранник. - Андрей Михайлович в гостиной на втором этаже. - Знаю, - буркнул Палач. - Где же ему ещё быть? Он повернулся к телохранителю спиной и, тяжело скрипя ступеньками, стал подниматься по лестнице на второй этаж.

Глава 12

Бывший заведующий отделом ЦК КПСС, бывший заместитель министра тяжелой промышленности, кавалер орденов Ленина, "Знак Почета" и Трудового Красного Знамени Андрей Михайлович Горечаев по укоренившейся ещё в молодости привычке вставал ровно в пять утра независимо от дня недели, времени года, погоды и даже состояния собственного организма. Бывали, конечно, дни и даже целые декады, когда какая-нибудь хворь надолго приковывала его к постели, но и тогда он открывал глаза ровно в пять ноль-ноль безо всяких будильников. Ему нравилось начинать день рано по той простой причине, что это увеличивало время продуктивной деятельности на несколько часов. Времени не хватало всегда, сколько он себя помнил, и необходимость спать хотя бы по шесть часов в сутки неизменно вызывала у него глухое раздражение. Почтенный возраст Андрея Михайловича и его длинный, украшенный многочисленными регалиями послужной список вовсе не означали, что он почил на лаврах. Горечаев продолжал активно работать и был на хорошем счету у молодых негодяев, которые бесцеремонно и нагло отобрали у его поколения власть и право распоряжаться страной по своему усмотрению. Разумеется, будучи отстраненным от кормила власти, Андрей Михайлович не умер с голоду. Напротив, в материальном отношении стало даже легче, и не просто легче, а богаче и жирнее, но это были всего лишь деньги, а зачем деньги пожилому вдовцу, единственная дочь которого дает о себе знать раз в год, присылая коротенькую открытку ко дню рождения? Да, за деньги можно купить любые доступные в этом продажном мире удовольствия, можно купить даже иллюзию власти, но вот именно и только иллюзию - сама власть протекла у Андрея Михайловича между пальцами и навсегда ушла к другим - молодым, нахрапистым, наглым, неожиданно блестяще образованным и таким богатым, что они считают необременительным содержать у себя на побегушках увешанного бренчащими орденами старика, изредка прибегая к его богатому опыту и давая ему мелкие поручения, по большей части представительские. Вот так это и было: кто-то где-то счел возможным и даже ограниченно полезным; кто-то решил, что дед все равно долго не продержится, непременно сковырнется, заплутав в дебрях ежечасно меняющихся законов и правил, запутается и пойдет под суд - отвечать за себя и за всех, кому не лень будет повесить на него свои грехи; ещё кому-то понадобилось представительное пустое место с благородной сединой на висках и властными манерами, чтобы за этой ширмой обстряпывать свои грязные делишки; и кто-то, наконец, ткнул в него пальцем и воскликнул: "Да вот же он! Вон тот! Горечаев, кажется...", - и все завертелось. Он никогда не пытался выяснить, было все это именно так, примерно так или не так совершенно. Его это не интересовало. Выглядело это таким образом, будто он просто перешел на новое место работы вслед за своим начальником, министром тяжелой промышленности, вышедшим в отставку вместе с очередным правительством. Министр, в свою очередь, потянулся на новое место вслед за прогоревшим премьером, который, как выяснилось впоследствии, очень хорошо знал, что и с какой целью делает. На новом месте на Андрея Михайловича сдержанно косились, но терпели - ждали, когда он поскользнется. Видя этот шакалий выжидательный блеск в глазах окружающих, Андрей Михайлович, который уже затосковал было без пленумов и заседаний, разом взбодрился, стиснул зубы и начал действовать, умело применяясь к обстановке. Да, все они тут были проворны, беспринципны и щеголяли дипломами, полученными в лучших отечественных и зарубежных университетах, но старый динозавр отлично владел приемами подковерной борьбы, о которых эти сопляки знали только понаслышке да ещё из разоблачительных статей и романов времен насильственной гласности. Они быстро учились, но он-то не нуждался в учебе, он владел этими приемами тогда, когда все эти нувориши ещё пачкали пеленки, и десятилетиями оттачивал свое мастерство, и очень скоро голодный блеск в глазах окружающих померк, а потом и вовсе исчез, сменившись почтительно-трусливым выражением. Мало-помалу Андрей Михайлович вошел во вкус. Он понял, что главное в деньгах вовсе не их покупательная способность, а сам процесс накопления и преумножения вопреки всему на свете: возрасту, трещащей по всем швам экономике, нюхачам из налоговой полиции, конкурентам и стукачам из ближайшего окружения. Он no-прежнему оставался чиновником, одним из почти незаметных прислужников гигантского энергетического монстра, но при этом сумел устроиться таким образом, что деньги потекли в его подставленные ладони шелестящей рекой. Все это было хорошо и даже расчудесно, но потом грянул тот страшный август, и Андрей Михайлович понял, что бывают ситуации, в которых никакой опыт и никакое искусство интриги не заменяют обыкновенного экономического образования. Понял он это, придя в себя на больничной койке после первого своего инфаркта. Кое-кто неплохо погрел на этом кризисе руки, но Андрей Михайлович остался без гроша. Выйдя из больницы, он обнаружил, что некий молодой человек, выпускник Сорбонны, умница и большой шутник, к услугам которого Горечаев прибегал, когда требовалось решить какой-нибудь сложный вопрос, касающийся перспективных капиталовложений, бесследно исчез. С большим трудом Андрею Михайловичу удалось выяснить, что его "экономический советник" благополучно пребывает в штате Флорида, не испытывая при этом недостатка в финансовых средствах. Тогда Горечаев продал машину - свой любимый правительственный "ЗИЛ", который ему потом пришлось выкупать чуть ли не за двойную цену, - залез в долги и впервые обратился к услугам Палача. Палач вернулся из Флориды загорелым и отдохнувшим. Он привез Андрею Михайловичу два сувенира: вырезку из отдела уголовной хроники какой-то выходящей в Майами газетенки, где сообщалось о смерти подающего надежды выпускника Сорбонны, и завернутый в салфетку "клинекс" мужской мизинец со знакомым перстнем-печаткой. Оставалось только гадать, как он протащил эту гадость через две таможни, но сомнений в том, что задание выполнено, не было. Заметку Андрей Михайлович сохранил, а уже начавший издавать весьма недвусмысленный запах мизинец выбросил в уличную урну вместе с перстнем. Пару недель после этого он жил как на иголках, ежеминутно ожидая ареста, но время шло, а вокруг не происходило ничего, что имело хотя бы отдаленное касательство к смерти образованного шутника, чья последняя шутка оказалась не вполне удачной. Тогда Андрей Михайлович, внутренне кряхтя, по локоть запустил руки в закрома швейцарских банков, где хранился его неприкосновенный запас - полтора миллиона долларов, те самые полтора миллиона, которые он, пребывая в юмористическом расположении духа, порой называл "заначкой на похороны". Нужно было как-то жить дальше и поправлять свое финансовое положение - "отбивать бабки", как теперь было принято выражаться. Он пустил деньги в оборот и начал терпеливо и осторожно, миллиметр за миллиметром, отвоевывать сданные было позиции. Это оказалось не так уж сложно, когда он понял, какой находкой оказался Палач. Его дурацкая кличка и отталкивающая внешность не имели ровным счетом никакого значения. Это был профессионал высшего класса, работавший эффективно и чисто. С его помощью Андрей Михайлович в считанные недели устранил со своего пути множество препятствий, на самостоятельное преодоление которых ему потребовались бы годы. А потом возник Бекешин со своей идеей. Идея была в духе новых времен: не быстрый грабеж, но рассчитанный на долгие годы вперед солидный проект, законный, как дыхание, и сулящий в отдаленной перспективе огромные прибыли. На какое-то мгновение Андрей Михайлович внутренне дрогнул, но сразу же взял себя в руки: в отличие от Бекешина, он не располагал десятилетиями, нужными для того, чтобы этот проект дал по-настоящему ощутимый эффект. Зато он навел Горечаева на коекакие свежие мысли. В завиральной идее сопливого мальчишки Андрею Михайловичу почудилась возможность хорошенько пощипать всех этих новоявленных хозяев жизни, оставшись при этом в тени и утолив жажду крови, которая донимала его в последнее время с пугающей силой. Поначалу все шло как по маслу. Кредиты и выплаты сыпались на липовую фирму золотым дождем, из чего, между прочим, следовал вывод, что идея Бекешина была очень даже своевременной. "Другое дело, - думал Андрей Михайлович, - что после того, как все вскроется, ни самого Бекешина, ни тех, кого осенят аналогичные идеи, не подпустят к энергетическим сетям на пушечный выстрел. Но это уже их проблемы, а я к тому времени либо благополучно помру, либо буду уже очень, очень далеко... Не во Флориде, конечно, - чего я там не видал, - но все-таки достаточно далеко и достаточно давно, чтобы никому даже в голову не пришло связать мое имя с этой аферой. Пусть Бекешин расхлебывает, у него для этого вся жизнь впереди, да и идея была все-таки его..." А потом начались неприятности. Андрей Михайлович никак не мог понять, в чем тут причина: то ли Палач наконец расслабился и начал работать спустя рукава, то ли все-таки ему самому не стоило затевать эту массовую казнь на электрическом стуле ради нескольких дополнительных грошей... Неужели это был тот самый случай, про который говорят: жадность фрайера сгубила? "Ну и пусть это жадность, - решил он. - Пусть это будет сверхжадность, пусть это будет сумасшествие, да что угодно - буквально все, что угодно! Но это моя жадность и мое сумасшествие - во-первых. А во-вторых, к делу это не относится. Палачу заплатили огромный аванс, и он просто обязан был сделать все аккуратно и чисто, как всегда. Что же ему помешало? Причем помешало до такой степени, что угнанный каким-то психом грузовик с медным проводом прикатил прямо под окна липовой фирмы, где ему было совершенно нечего делать, буквально сразу после поступившего от Палача сообщения, что все в порядке! Или проклятого мокрушника наконец-то перекупили?" Он поднялся из кресла и неслышными" шагами прошелся из угла в угол небольшой уютной гостиной, по щиколотку утопая в пушистом ворсе ковра. Из распахнутого окна тянуло теплым душистым ветром, снаружи негромко шумел лиственный лес. Горечаев подошел к окну и немного постоял там, вдыхая лесные ароматы и разглядывая видневшиеся над краем кирпичной стены густые кроны. Разглядеть замаскированную в кроне старой липы дощатую платформу ему так и не удалось, но он и без того знал, что снайпер уже занял свою позицию. На изящном столике с ножками в виде львиных лап мелодично звякнул выполненный в стиле ретро белый с золотом телефон. Андрей Михайлович подошел к столику и снял трубку. - Слушаю, - сказал он. - Ваш гость прибыл, - сообщил ему телефон голосом сидевшего в нижнем холле телохранителя. - То есть как это - прибыл? - сердито спросил Горечаев. - На полчаса раньше срока? И потом, почему наружная охрана о нем не доложила? - Не могу знать, - по-военному отрапортовал телохранитель. - Ясно, что не можешь, - проворчал Андрей Михайлович. - Все вы ни хрена не можете, только водку жрать да баб портить. Он с лязгом бросил трубку на рычаги, а когда обернулся, обнаружил, что в комнате он не один. У дверей стоял Палач, одетый непривычно скромно, даже бедно, явно прямо с поезда. Как всегда, он вошел без стука, абсолютно бесшумно, как какое-нибудь растреклятое Привидение, и теперь стоял у дверей, по обыкновению смахивая на уродливый манекен, сбежавший из витрины провинциального универмага. - Ну, здравствуй, - сказал ему Андрей Михайлович, возвращаясь в кресло. - Присаживайся, работничек. - Здравствуйте, Андрей Михайлович, - ответил Палач, оставаясь стоять на месте. Вид у него при этом был самый почтительный, но Горечаеву было плевать на его вид. Он предпочел бы, чтобы Палач вел себя поразвязнее и с ходу бухнулся в свободное кресло, потому что дверь, у которой он стоял, никоим образом не могла попасть в поле зрения засевшего за окном снайпера. - Садись, садись, - повторил Горечаев. - В ногах правды нет. Киллер посмотрел на кресло, но остался стоять. - Спасибо, - сказал он, - я в поезде насиделся. А потом ещё в ресторане... Рассчитаться бы, Андрей Михайлович. Устал я что-то. Заброшу деньги в банк и домой, на боковую. - Торопишься, значит, - медленно проговорил Горечаев. - Устал... Ты прав, рассчитаться надо. Только сначала я хотел бы получить от тебя полный отчет. - Отчет? - Палач казался искренне удивленным. - Какой ещё отчет? Дело сделано, а подробности вас никогда не интересовали. - А вот теперь заинтересовали. Да сядь ты, наконец, шея болит на тебя смотреть! - В кресло? - зачем-то спросил Палач. - Нет, на стол, болван! - взорвался Горечаев. - На пол, черт бы тебя побрал! - Ну, если вы настаиваете, - пожал плечами Палач и уселся прямиком на подоконник, спиной к наведенному на него стволу снайперской винтовки. Андрею Михайловичу стало даже жаль, что он так и не успеет расспросить этого мерзавца о причинах, которые вызвали последний провал. Вот сейчас его тупая уродливая башка взорвется, разлетевшись веером кровавых лохмотьев и липких брызг, и все будет кончено. "И я сэкономлю десять тысяч на его гонораре", - подумал Горечаев. Он молчал, напоследок разглядывая Палача, и Палач тоже помалкивал, склонив голову к плечу, и в свою очередь разглядывал Андрея Михайловича. На лице его постепенно проступало какое-то новое, невиданное раньше выражение, и Горечаев не сразу понял, что это выражение больше всего напоминает обыкновенную насмешливую улыбку. Спустя секунду он понял ещё одно: пауза затянулась, снайпер почему-то медлил. - Ну хорошо, - сказал Палач, легко соскакивая с подоконника и снова уходя с линии огня. - Отчет так отчет. Хотя я не понимаю, зачем вам это могло понадобиться. Вы что, любите фильмы ужасов? - О вкусах мы поспорим потом, - скрипучим голосом произнес Андрей Михайлович, думая о том, что глубоко укоренившееся в нем недоверие к импортной технике оказалось абсолютно обоснованным: проклятая американская хлопушка почему-то не сработала. - Для начала мне хотелось бы узнать, каким образом у тебя из-под носа увели грузовик с медью. - Грузовик? - Палач был ошарашен. - Наш грузовик?! Кто это сделал? - Вообще-то, этот вопрос должен был задать я, - сказал Горечаев. - Но в виде исключения я тебе отвечу: это сделал тот самый работяга, которого ты, по слухам, сжег заживо в какой-то бане или сторожке... - В заимке, - автоматически поправил Палач. - Но этого просто не может быть... Вот, значит, в чем дело... Да перестаньте вы коситься на окно! Что я вам, мальчик? Меня не так просто подстрелить. Мы с вашим снайпером обсудили создавшееся положение и решили, что стрелять в меня пока что было бы преждевременно. Андрей Михайлович сделал странное незавершенное движение рукой, неуверенно потянувшись к пояснице. Выглядело это так, как будто старика не то схватил радикулит, не то хотелось ему извлечь на свет божий нечто, спрятанное сзади за поясом. Впрочем, он тут же спохватился и положил руку на колени под внимательным взглядом Палача. - Черт возьми, - сказал Горечаев. - А я-то на него рассчитывал, старый дурак... Ну, и что теперь? Учти, если ты меня хоть пальцем тронешь, живым тебе отсюда не выбраться. - Бросьте, Андрей Михайлович, - с почтительной фамильярностью откликнулся Палач. Казалось, он уже полностью оправился от пережитого потрясения. - На кой черт мне это сдалось - трогать вас пальцем? Я делаю только ту работу, за которую мне заплачено, и вам это отлично известно. Вас мне пока что никто не заказал... И потом, вы же знаете, что я могу раздавить вас в лепешку и уйти отсюда совершенно спокойно - так же, как пришел. Поэтому давайте не будем капать друг другу на мозги, а подумаем лучше, как нам теперь быть. - И как, по-твоему, нам теперь быть? - с видимым спокойствием поинтересовался старик. Палач заметил, что его собеседник незаметно массирует левую сторону груди и про себя в который уже раз изумился: ну на кой черт, спрашивается, этому старому грибу деньги? Ведь помрет же, и все его счета в швейцарских банках так и пропадут невостребованными... Впрочем, это уже было совершенно не его дело. - Есть два варианта решения проблемы, - сказал он. - Вариант первый такой: моя хата с краю, я получаю свои деньги и ухожу, а вы разбирайтесь со своими проблемами как хотите... - Это не вариант, - перебил его старик. - За что, по-твоему, я должен тебе платить? Работа выполнена из рук вон плохо, точнее, не выполнена вовсе. Тебя туда послали не для того, чтобы ты накрошил кучу трупов. Тебя затем туда послали, чтобы ты спрятал концы в воду. А получилось все с точностью до наоборот. Хотя бы это ты понимаешь? Ах да, ты же ни черта не знаешь... Так вот, этот твой несгораемый работяга каким-то образом отбил по дороге грузовик и приволок его прямо под окна нашей липовой конторы. Приволок, поставил и пошел искать, кому бы сдать счастливо возвращенное имущество. - О, мать твою! - негромко воскликнул Палач. Это была какая-то мистика. На мгновение ему даже показалось, что старик устроил весь этот спектакль просто для того, чтобы зажать его гонорар, но он хорошо знал Горечаева и видел, что тот говорит правду. - Вот именно, - согласился Андрей Михайлович. - Такого нарочно не придумаешь, правда? Теперь вся эта вонючая контора будет трепать языками до тех пор, пока не сотрет их в кровь, и через пару дней об этой истории узнает половина Москвы. Никто, конечно, ничего не поймет, но все же... А ты приходишь сюда, как к себе домой, и имеешь наглость требовать денег. Здесь тебе не профсоюзный комитет, и оплата труда у тебя не почасовая. Мне результат нужен, дружок, а не гора трупов, которую по твоей милости вот-вот повесят на меня! Так что свой первый вариант можешь со спокойной душой засунуть себе под хвост. Палач немного помолчал, обдумывая ответ. Сейчас он более чем когда бы то ни было напоминал сломанный манекен, и Горечаев с досадой отвел от него взгляд. Чертова дубина! - Мне не нравится ваш тон, - сказал наконец Палач. - А ты мне весь не нравишься! - перестав сдерживаться, гаркнул Андрей Михайлович. В левой половине груди толкнулась тупая, отдающая в руку боль. "Спокойнее, - сказал он себе. - Не хватало только загреметь в больницу..." - Тон его, видите ли, не устраивает... А что ты сделал для того, чтобы с тобой говорили другим тоном? - Мне не нравится ваш тон, - повторил Палач так, словно его и не перебивали, - и мне очень не понравилась ваша попытка прострелить мне голову. Но я готов признать, что тут вы в своем праве. Работа есть работа. Поймите меня правильно: я плевать хотел на ваши крики и угрозы, и на снайперов ваших я чихал с высокой колокольни. Но если то, что вы мне рассказали про грузовик, правда, то эта история может серьезно повредить моей репутации. - Повредить! - передразнил его Андрей Михайлович. - Да с тобой никто не станет иметь дела. Уж я об этом позабочусь, можешь быть уверен. - А я и так в этом уверен, - ответил Палач. - Потому и сказал, что вижу два варианта... Вариант второй: я нахожу этого шустрого фрайера и кончаю его к чертовой матери. Он ведь, насколько я понимаю, единственный свидетель. Знать бы, откуда он вообще взялся в этом деле! Тогда его легче было бы искать. - Искать его не надо, - понемногу успокаиваясь, буркнул Горечаев. - Его пока придерживает на месте наш Жорик. Кстати, подсунул его нам именно Жорик, и было бы очень неплохо, если бы с ним тоже случилось какое-нибудь несчастье. - Что ж, - сказал Палач, - все ясно. Остался невыясненным только вопрос о гонораре. Гонорар придется удвоить, Андрей Михайлович. - Что?! - вскинулся Горечаев, - За какие это такие подвиги?! - За моральный ущерб, - сказал Палач. - За снайпера. За Жорика. За мента, которого я замочил там. - Он махнул рукой куда-то в сторону открытого окна. - Это очень нездоровое занятие - мочить ментов. Так что надбавка за вредность мне тоже причитается. За ваш тон, в конце концов. Ведь я же не виноват, что ваш собственный партнер подложил вам свинью, отправив туда этого камикадзе, а вы орете на меня, как на своего холуя. И, наконец, за то, что я вам нужнее, чем вы мне. Я могу исчезнуть в любой момент, а вы целиком на виду, и спасти вашу старую задницу от тюряги могу только я. Могу спасти, а могу, сами понимаете, и утопить. Так что я ещё не много прошу, как видите. - Это шантаж, - с достоинством произнес Андрей Михайлович, стараясь не замечать нарастающей боли в груди. - Конечно, - спокойно согласился Палач. - А вы как думали? В бизнесе друзей нет, это вы сами частенько мне повторяли. Ну, так как вам) мой второй вариант? - Даже не знаю, - после паузы признался Андрей Михайлович. - Он, конечно, лучше первого, но я как-то не привык, чтобы меня.., гм... - Имели? - подсказал Палач. - Привыкайте. Занимались бы своим бизнесом, брали бы взятки... Нет, вам зачем-то нужно было лезть в бандитизм. Вот и доигрались в Аль Капоне. И потом, ничего страшного показе произошло. Все уляжется, Андрей Михайлович, это я вам гарантирую. - Ну что же, - вздохнул Горечаев. - Поскольку третьего варианта нет, придется выбрать из двух зол меньшее. Я согласен. Он лукавил, потому что третий вариант уже начал прорисовываться в его мозгу - пока туманно, но с каждой секундой обретая все большую ясность и четкость линий. - И деньги вперед, - жестко сказал Палач. - Ну естественно, - ответил Андрей Михайлович и тяжело поднялся с кресла. Боль в груди, на мгновение сделавшись почти нестерпимой, вдруг сама по себе пошла на убыль и вскоре исчезла совсем, оставив после себя лишь непривычное ощущение какой-то неуверенности и недоверия к собственному телу. Через полчаса потрепанный грязно-серый "рено", задним ходом выбравшись на проселок, постепенно набирая скорость, двинулся в обратный путь.

* * *
- Хоромы, однако, - сказал Бекешин, когда Юрий остановил "мерседес" перед подъездом, Юрий не ответил. Какое-то время он просто неподвижно сидел за рулем, глядя на знакомый с незапамятных времен двор с покосившейся деревянной беседкой, веревками для сушки белья и облупившимися стальными конструкциями детской площадки. Ему показалось, что липы и клены во дворе за время его отсутствия стали ещё немного выше, а кусты сирени, в которых прятался почерневший от непогоды деревянный стол, вечно обсиженный доминошниками и любителями засосать стаканчик портвейна на лоне природы, сделались чуть погуще, чем раньше. Это был, конечно же, обман зрения. Несомненно, и кусты, и деревья за полгода ещё чуточку подросли, но заметить эти изменения невооруженным глазом было просто невозможно. Юрий полез в карман новенького, с иголочки, страшно дорогого пиджака, вынул сигареты и закурил, стараясь держать сигарету так, чтобы ненароком не уронить пепел на костюм. "Вот черт, - с неловкостью подумал он. - Соседи наверняка решат, что я мафиози девяносто шестой пробы. То мою дверь штурмует ОМОН, то бандиты какие-то ломятся, шум, драки, потом я исчезаю черт знает на сколько времени, а после появляюсь за рулем "мерседеса", одетый, как распроклятый бизнесмен из рекламного ролика. Нормальные люди так не живут. А кто, собственно, сказал, что я нормальный? Это идея. А вдруг я действительно псих? Провериться, что ли?" Тут он вспомнил кое-что ещё и звонко шлепнул себя ладонью по лбу. - Слушай, - сказал он Бекешину, - елы-палы! Как же мы в квартиру-то попадем? Бекешин недовольно завозился на соседнем сиденье, позвякивая бутылочным стеклом. - А я говорил, - проворчал он. - Ко мне надо было ехать. А ещё лучше - в кабак. Со стриптизом. - Да пошел ты знаешь куда со своим стриптизом! - рассеянно огрызнулся Юрий. - Я дома почти год не был, а он мне какой-то стриптиз... И потом, я уже черт знает сколько времени баб только на картинках наблюдаю. Мало ли, что со мной случится в твоем стриптиз-баре. Ты мне лучше скажи, монтировка у тебя в машине есть? - Монтировка? - Бекешин глубокомысленно подвигал лицом, пытаясь сообразить, есть ли у него в машине монтировка. - А зачем? - В носу ковырять, - съязвил Юрий. - Надо же мне как-то домой попасть! - А ключа нет? - зачем-то спросил Бекешин, хотя без всяких вопросов было ясно, что ключа нет. - Ключ есть, - сказал Юрий. - Если он каким-то непостижимым образом не попал в переплавку, то он есть. Ключ - это вещь основательная и долговечная. Он есть наверняка, только я не знаю, где он находится. Я не помню даже, где и при каких обстоятельствах я его видел в последний раз. С тех пор, знаешь ли, много воды утекло. Было как-то не до ключей. Так есть у тебя монтировка? - А черт её знает, - ответил Бекешин и снова звякнул стеклом. - Надо в багажнике посмотреть, там болталось какое-то железо... Только должен тебя предупредить, что теперь не шестьдесят восьмой год и даже не восемьдесят девятый. Теперь никто шины самостоятельно, вручную не монтирует. - Ошибаешься, - сказал Юрий, затягивая ручник и берясь за ручку дверцы. - Тебе виднее, - пожал плечами Бекешин. - Я, например, от всего этого далек. Понятия не имею, что у этого драндулета под капотом. , - Красиво жить не запретишь, - констатировал Юрий и вылез из салона. Он обошел машину и открыл багажник. К его немалому удивлению, здесь обнаружилось много полезных вещей: буксировочный трос, аптечка, домкрат, набор торцовых ключей и даже огнетушитель. Юрий приподнял коврик и осмотрел запаску. Запаска была на месте, но монтировки не оказалось и здесь. Зато в углу багажника под ковриком обнаружился изогнутый буквой "Г" баллонный ключ, один конец которого был заострен. Юрий засунул баллонник в карман брюк и захлопнул багажник. - Ну что? Бекешин уже выбрался из машины и стоял рядом с передней дверцей, вопросительно глядя на Юрия. Бутылки он, конечно же, прихватил с собой, и теперь они торчали у него во все стороны, как какие-то диковинные прозрачные отростки. Бутылок было много. - Пошли, - сказал Юрий и двинулся к подъезду, торопясь поскорее увести вызывающе хорошо одетого Бекешина вместе с его батареей спиртного подальше от любопытных глаз. - Эй, - окликнул его Георгий, - может быть, ты меня все-таки разгрузишь? Кто из нас телохранитель? - Телохранитель, - не оборачиваясь, сказал Юрий, - это совсем не то же самое, что носильщик. В конце концов, если на тебя сейчас нападут, я что - должен буду забросать киллера стеклотарой? И потом, мне ещё нужно взломать собственную дверь, а для этого потребуются свободные руки. - Вот послал Господь работничка, - пыхтя и звякая стеклом, пожаловался Бекешин. - На все у него готов ответ, а я, оказывается, должен таскать тяжести к нему домой да ещё ему же за это и платить. Юрий остановился перед дверью своей квартиры. Ощущение стремительного движения, не оставлявшее его с того момента, как он вышел из кабины груженного медью тягача, казалось, многократно усилилось. Он прикрыл глаза и подумал, что ему сейчас нужна вовсе не пьянка в компании Бекешина, а часов десять крепкого сна. Перед закрытыми глазами немедленно встала дорога, серая лента остро нуждавшегося в ремонте асфальта, стремительно бегущая навстречу и исчезающая под нижним краем широкого лобового стекла. Юрий открыл глаза, тряхнул головой и без колебаний вогнал заостренный конец баллонного ключа между дверью и косяком. Это был далеко не самый удобный инструмент. Он все время норовил вывернуться из ладоней, старое, сухое, как кость, дерево противно хрустело, трескалось и продавливалось, но язычок замка, отчетливо поблескивавший в узкой щели, не сдвинулся ни на йоту. Бекешин звякал стеклом и недовольно ворчал за спиной - что-то о ресторане, о девочках, которых при желании можно было вызвать прямо к нему на дом, о впустую теряемом времени, о взломщиках, у которых руки растут из известного места и которые при этом мнят себя крутыми бодигардами, - и Юрий уже начал всерьез подумывать о том, чтобы разом покончить со всей этой бодягой, просто саданув по замку ногой, но тут позади него щелкнул замок, протяжно заскрипели нуждавшиеся в смазке дверные петли, и пронзительный старушечий голос завопил на весь подъезд: - Ax вы, хулиганье! Ах вы, ворюги! Вы что это делаете, бандиты?! А ну марш отсюда! Я уже милицию вызвала! - Тише, тише, мамаша, - успокаивающе забормотал Бекешин. - Вот я тебе покажу тише! - громче прежнего завопила старуха. - Я тебе покажу тише, рожа поганая, алкаш! Юрий вздохнул, перестал терзать дверь и обернулся. - Здравствуйте, тетя Маша, - сказал он. - Это я, Видите, никак домой не попаду... Соседка замолчала, близоруко прищурилась и тихо охнула. - Юрик?! Ты живой? А говорили ведь... Говорили, что ты погиб. С моста, сказали, в реку упал вместе с машиной. Квартиру забрать хотели, умники. А я им сказала: через мой труп. Пока своими глазами его мертвого не увижу - не видать вам квартиры как своих ушей. Так и сказала. И печать навесить не дала. - Ого, - тихо сказал Бекешин и деликатно звякнул стеклом. - Ну, тетя Маша, - растерянно сказал Юрий. - Спасибо вам огромное, конечно, только... Как же это вы не дали им квартиру опечатать? Как это вам удалось? - Да, - сказал Бекешин, - это интересно. Старуха строго поджала морщинистые губы. - Как удалось, как удалось... Они печать-то навесили, да я тоже не лыком шита. Пождала недельку да и сорвала её от греха подальше. А когда они опять явились - участковый, значит, и из жилконторы один, лысоватый такой, с папочкой, - сказала, что ты вернулся, только дома тебя нету. Ну, за квартиру, натурально, пришлось платить. За коммунальные услуги опять же... Они походили-походили да и успокоились. Им ведь главное, чтобы квартплата шла, а жив человек или помер давно - им без разницы. - Ну, тетя Маша, - повторил Юрий. - А если бы я и вправду погиб, тогда как же? - Вот еще, - фыркнула соседка. - С чего бы это тебе погибать? В Чечне уцелел, а тут погиб? Мать твоя, покойница, знаешь как говорила, когда от тебя подолгу писем не было? Пока, говорит, человека кто-то ждет, он помереть никак не может. Возьми ключ-то, чего дверь ломаешь? Забыл, что ли, где у тебя ключ запасной? - Забыл, - сказал Юрий, предварительно сглотнув застрявший в горле тугой ком. - Представляете? - Да уж представляю, - с неопределенной интонацией ответила соседка. - Где пропадал-то столько времени? Я уж и сомневаться начала потихонечку. Чего, думаю, дура старая, в историю влезла? А ну как он и вовсе не вернется? С квартирой-то чего делать, квартирантов, что ли, пускать? - Так, - сказал Юрий, - носило по свету... - Зато на пользу пошло, - сказала тетя Маша, отдавая ключ. - Вон костюмчик какой. Как в кино. - Да уж, - вздохнул Юрий, - на пользу... Я вам деньги должен, тетя Маша... - Должен, должен, - кивнула та. - Я и отказываться не стану. Тяжеловато, знаешь, с одной пенсии за две квартиры платить. Только это успеется. Гляди, друг-то твой уже совсем устал, сейчас бутылки ронять начнет. - Факт, - слегка сдавленным голосом подтвердил Бекешин. - Может, зайдете, тетя Маша? - предложил Юрий, отпирая дверь. - В другой раз, - ответила соседка. - Куда мне, старой галоше, с молодыми за один стол? У вас свои разговоры, у меня свои... Да и не пью я это ваше заграничное. Ты меня, коли охота не пропадет, потом красненьким угостишь, вот и ладно будет. - Непременно, тетя Маша, - сказал Юрий. - Спасибо вам огромное, Он пропустил изнемогающего под тяжестью бутылок Бекешина в прихожую, вошел сам и с облегчением захлопнул за собой дверь. Бекешин, мелко семеня ногами, как будто ему приспичило по малой нужде, вбежал в комнату и с громким вздохом облегчения обрушил свою ношу на диван. - Черт, - сказал он, - все руки свело. Думал, не донесу... Слушай, у тебя соседка сделана из чистого золота. Уступи, а? Мне бы такая оч-чень не помешала. И дома, и на работе. Особенно на работе. - А ты уверен? - спросил Юрий. - Может быть, как раз и помешала бы? Бекешин на секунду помрачнел. - М-да, - сказал он, - пожалуй... Опять ты за свое, Фил. Бизнес и честность - две вещи несовместимые... Господь с тобой, оставайся при своей соседке. Тем более что один блюститель чистоты нравов у меня уже появился. Юрий слушал его и почти не слышал. Он пытался как-то совместить все ещё продолжавшееся внутри него стремительное движение с застывшим покоем этой пыльной малогабаритной квартирки с обшарпанными обоями и убогой, рассыпающейся от старости мебелью. Совмещение никак не получалось, он чувствовал себя чужим в этих стенах, абсолютно чужим, случайно заглянувшим сюда зевакой, и это было страшно, потому что эти стены видели, как он рос - день за днем, год за годом... Он знал, что если не полениться и выволочь из узкого пространства между древним платяным шкафом и стеной десятилетиями копившийся там хлам наподобие изгрызенных молью ковровых дорожек и рогожных мешков с пришедшими в окончательную негодность носильными вещами и обувью, то на обоях, примерно на уровне пояса, обнаружится здоровенная дыра, которую расковырял семилетний Юра Филатов, стоя в углу и отбывая наказание за то, что украл из лежавшей на столе пачки сигарету и тайком выкурил её в туалете. Он видел фотографии на стене и стоявшую на телевизоре фарфоровую статуэтку, изображавшую юного Пушкина, - ту самую, которую в юности выиграла на конкурсе чтецов мама, - но все это теперь существовало отдельно от него, само по себе, навсегда увязнув в прошлом, как муха в янтаре. Это были просто вещи - старые, мертвые, никому не нужные вещи. В них не было отца и мамы, в них не было даже памяти об отце и маме. Память была внутри Юрия, только внутри него и нигде больше, и это открытие почему-то вызывало печаль, граничившую с физической болью. - Слушай, - сказал позади него Бекешин, - ну и конура! Ты меня, конечно, извини, но это положение надо в корне менять. - Менять, - повторил Юрий. Слова Бекешина неожиданно прозвучали в унисон его собственным мыслям. - Менять... От этих изменений, Гошка, на самом деле ничто не меняется. И потом, бывали уже здесь такие, как ты.., реформаторы. - И что? - с огромным интересом спросил Бекешин. Он без спроса вынул изпод юного Пушкина вязаную кружевную салфетку, встряхнул её, чихнув от взлетевшего облака пыли, и принялся протирать ею запыленную поверхность стола. - Как видишь, - ответил Юрий. - Странно, - заметил Бекешин, со стуком выставляя на стол бутылки. - Хреновые какие-то тебе попадались реформаторы. Куда они все подевались-то? - Умерли, - просто ответил Юрий. Бекешин вздрогнул и на мгновение замер, держа на весу квадратную бутылку "Кэнэдиан олд". "Черт, - подумал он. - Это ещё что такое? Неужто намек? Неужто этот медведь все время водил меня за нос, а теперь вот решил, что хватит? А что, местечко подходящее. Квартира стоит запертой Бог знает сколько времени, квартплата поступает регулярно, хозяин не то жив, не то помер... Когда ещё меня здесь найдут..." - Это что, намек? - осторожно спросил он. - Что? - Филатов, казалось, проснулся. - Какой ещё намек? А, ты про это... Да ну, какие, к черту, намеки! Просто реформы, Гошка, - дело трудоемкое и опасное, ну их к дьяволу. За них всегда приходится отвечать. Перед потомками, перед судом истории, а то и просто перед судом - районным, к примеру, или городским... А бывают случаи, когда дело просто не успевает дойти до суда. Леший с ними, с реформами. Слушай, а про закуску-то мы и не подумали! Жратвы-то в доме ни крошки! - А я не жрать сюда пришел, - борясь с неприятным осадком, который оставили в душе рассуждения Филатова о реформах и реформаторах, провозгласил Бекешин. - Я намерен надраться до поросячьего визга, и я это сделаю. И ты тоже. На этом я настаиваю как твой работодатель. Он решительно скинул пиджак, ослабил узел галстука и закатал рукава сорочки, чтобы ненароком не вытереть манжетами пыль с какой-нибудь непротертой плоскости. Теперь стало видно, что из одного брючного кармана у него торчит антенна мобильника, а из другого - изогнутая рукоятка "ругера". Добродушно выругавшись, Бекешин выгрузил все это добро на диван и придвинул к столу скрипучий полумягкий стул. - Ну, - сказал он, энергично потирая ладони, - не ради пьянки окаянной, а токмо здоровья для! Тащи рюмки, противник реформ! Хватит болтать, пора браться за дело! И они взялись за дело. Начали они с "Кэнэдиан олд", продолжили "Джонни Уокером", а когда очередь наконец дошла до обыкновенной водки, Бекешин донес рюмку до рта, посмотрел на неё страдальческим взглядом, медленно закрыл глаза и вдруг без предупреждения, боком, как мешок, упал со стула на пол, продолжая сжимать рюмку в кулаке. Стул опрокинулся, водка потекла по щелястому полу. - Да здравствуют реформы! - лежа на полу, провозгласил Бекешин. - Позвони девочкам, - добавил он ясным, абсолютно трезвым голосом и немедленно захрапел. Юрий удивленно задрал брови и встал. Стул у него за спиной с громким стуком упал на пол, и Юрий понял, что намеченная Бекешиным перед началом застолья программа выполнена на сто процентов. Может быть, даже на сто двадцать, потому что ни о каком поросячьем визге теперь не могло быть и речи: судя по доносившемуся из-под стола храпу, Бекешин спал каменным сном мертвецки пьяного человека. Он обошел стол, инстинктивно стараясь держаться от него подальше, чтобы не опрокинуть стоявшие на нем бутылки - как пустые, так и полные, - и, с трудом сохранив равновесие, опустился на корточки перед Бекешиным. Попытки привести его в чувство не дали никакого результата. Юрий ещё немного посидел на корточках, с пьяной обстоятельностью размышляя о том, почему люди так упорно и с таким удовольствием убивают свое драгоценное время и гробят свое не менее драгоценное здоровье, добровольно накачиваясь лошадиными дозами апробированных токсинов. Потом до него как-то вдруг дошло, что горестными размышлениями делу не поможешь. Тогда он подхватил безвольно обвисшее тело Бекешина под мышки и волоком препроводил своего работодателя на диван. Здесь вышла заминка. Оказалось, что на диване полно посторонних предметов: два пиджака, один галстук, дорогое портмоне, мобильник и даже револьвер двадцать второго калибра. Юрий прицелился из револьвера в экран старенького черно-белого "Рекорда" и чуть было не выстрелил, но все-таки передумал и положил револьвер в мамино кресло. Расчистив место, он водрузил Бекешина на диван, разогнулся и, отдуваясь, слегка заплетающимся языком произнес: - Лежи, - тело. Здесь ты будешь в полной сохранности. Это я тебе как твой телохранитель говорю... Он чувствовал, что пьян весьма основательно, но не очень огорчался по этому поводу. По крайней мере, теперь исчезло ощущение стремительного полета, донимавшее его целый день. Правда, пол под ногами все равно шевелился, как живой, а стены все время норовили опрокинуться, но сам Юрий при этом оставался на месте и, кажется, даже мог размышлять. Он вернулся к столу, поднял свой опрокинутый стул и уселся на него верхом, потому что на диване храпел Бекешин, а в кресле лежало бекешинское барахло. Он чувствовал, что теперь настало самое время остановиться и подумать, но думать оказалось тяжело. Бегать, стрелять и угонять грузовики было проще, чем пытаться что-то понять во всей этой каше, продираясь сквозь вязкий алкогольный туман. Юрий попробовал восстановить в памяти события последовательно, шаг за шагом, выстроить их в колонну по одному и хотя бы таким образом попытаться отделить причины от следствий и подозреваемых от жертв. Как и следовало ожидать, из этого ровным счетом ничего не вышло. В голову все время лезли какие-то посторонние подробности, имевшие очень яркую эмоциональную окраску, но абсолютно не относящиеся к делу. Вспоминалась почему-то Татьянка и её манера разговаривать глазами, неизменно приводившая Юрия в сильнейшее смущение. Вспоминался угрюмый Петрович, с утра до вечера с размеренностью промышленного полуавтомата коловший во дворе за сараем дрова и с ворчанием латавший сгнивший на корню забор вокруг Татьянкиного "имения". Как живой, стоял перед глазами вечно небритый и до самого конца непонятный капитан Каляксин - как он встал из-за стола, нахлобучил на остроконечную плешь свою засаленную фуражку и сказал: "Вернемся - допьем". Потом откуда-то из наглухо запертых подвалов памяти невесть как просочился, вырвался и уселся на продавленный диван рядом с храпящим Бекешиным Женька Арцыбашев - Цыба, друг детства, умница, фантазер, насмешник, банкир.., реформатор, черт бы его побрал! - уселся, забросил ногу на ногу, крестом раскинул руки по спинке дивана, посмотрел на Юрия, насмешливо выпятив нижнюю губу, и сказал почему-то голосом Бекешина: "Деньги, старина Фил - это страшная сила..." На нем был просторный полосатый халат, из-под которого выглядывали идеально отутюженные брюки и начищенные до немыслимого блеска кожаные туфли. Юрий разглядел на халате большое красное пятно, как от пролитого вина, с аккуратным черным отверстием посередине, напрягся изо всех сил и сделал так, что Арцыбашева не стало. "Во второй раз, - подумал он. - Во второй раз я сделал так, чтобы его не стало. Только теперь мне для этого понадобилось всего лишь тряхнуть головой, а тогда пришлось стрелять. Да, деньги - страшная сила... Интересно всетаки, кого эта сила сжевала на сей раз?" Потом ему пришло в голову, что было бы не худо узнать, как там Петрович. Как-никак, прошла уже целая неделя. За это время можно было решить, остаться на этом свете или отправиться на тот; Поговорить со старым пропойцей, узнать, как там его драгоценные кишки... Татьянке привет передать и вообще... Он встал, предусмотрительно поймав за спинку стул, который опять вознамерился упасть. Его качнуло. "Надрался как сапожник, - подумал он. - Нашел время..." Телефон, как живой, вывернулся из его руки и тоже попытался спрыгнуть на голые доски пола. Юрий поймал его, погрозил своенравному аппарату пальцем и снял трубку. В трубке было тихо, как в могиле. - Ага, - сказал Юрий, - понятненько... Плату за телефон тетя Маша просто не потянула... Мог бы и раньше догадаться. Он аккуратно положил трубку на рычаги и вдруг вспомнил, что в кресле, погребенный под двумя скомканными пиджаками, лежит мобильник Бекешина. Это была идея. - Ничего, - копаясь в загромоздившей кресло груде барахла, пробормотал Юрий, адресуясь к заливисто храпящему Бекешину. - От одного звонка не обеднеешь... Уже взяв трубку в руку, он посмотрел на часы и с некоторым трудом сообразил, что звонить в больницу в первом часу ночи, пожалуй, все-таки не стоит. Да ещё в таком состоянии... Дежурный врач пошлет его к чертовой матери и будет абсолютно прав. "Завтра, - решил он. - Проспимся, примем душ, съездим на АТС, оплатим все счета и тогда уж позвоним - трезвые, свежие и на абсолютно законных основаниях. И без этого храпуна за спиной, между прочим. Храпеть-то он храпит, но вот спрашивается: чего он ко мне пристал как банный лист? Сто лет без меня обходился, а теперь ни на шаг. Подставил я его, видите ли... Я его подставил, а он мне - костюмчик новый, денег полный карман, работу непыльную плюс любовь до гроба и целое море спирта. Черт его разберет, что ему от меня надо. У богатых свои причуды. Это как у классика: пусть нас минует пуще всяких бед и барский гнев, и барская любовь". "Что-то я сегодня слишком подозрителен, - подумал он. - Недобрый я сегодня какой-то, нехороший. Это потому, наверное, что некстати вспомнился мне Цыба с его широко разрекламированной дружбой. Или наоборот? Может, это Женька пришел мне в голову как раз потому; что я сегодня в миноре и никого не люблю? Спать пора, Филарет, он же лейтенант фил, он же Понтя Филат. Утро вечера мудренее..." Он оглянулся, ища, куда бы сунуть телефон, чтобы завтра поутру Бекешин его не забыл, и тут мобильник в его руке издал мелодичную трель. Не успев подумать, Юрий автоматически нажал на кнопку и поднес трубку к уху. - Не спишь? - сказал в трубке совершенно незнакомый голос. - Молодец. Не время сейчас спать. Дружок твой где? С тобой, что ли? - Д-да, - неуверенно ответил Юрий, оглянувшись на храпящего Бекешина. Он никак не мог понять, кто ему звонит и почему звонит не к соседке, например, а на мобильник Бекешина. Как этот незнакомец мог узнать, что Бекешин у него? И откуда ему могло стать известно, что трубку возьмет именно Юрий? - Что ты мямлишь? - сердито спросил голос. - Он рядом, да? - М-м-м.., да, - сказал Юрий, мучительно пытаясь сообразить, что должна означать вся эта чертовщина. - Хорошо, - сказал голос. - Это хорошо... Судя по твоему голосу, вы там пьете. Это правильно. Только не перестарайся. Попытайся накачать его как следует и выяснить, что ему известно. И будь осторожен. По-моему, ты сам не понимаешь, насколько он опасен. У меня тут возникли кое-какие соображения по этому поводу. Перезвони мне завтра ближе к обеду. Необходимо встретиться и все обсудить. - Да, - сказал Юрий, но его собеседник уже дал отбой. Юрий сложил телефон и осторожно, как взведенную гранату, опустил его на край стола. До него наконец-то дошло, что звонок был адресован вовсе не ему, а Бекешину, а вот разговор шел, похоже, именно о нем. Это его ведено было держать при себе, накачать как следует и выяснить, что ему известно. Это его назвали опасным человеком... Или не его все-таки? Юрий посмотрел на Бекешина. Друг Гошка уже успел перевернуться на живот и больше не храпел. Юрий встал, подошел к дивану и осторожно тряхнул Бекешина за плечо. Тот не отреагировал, и Юрий тряхнул его немного сильнее. Бекешин повернулся на спину, пошлепал мокрыми губами и сказал: - Здравствуйте, девочки. Сегодня я плачу за все... Юрий выпустил его плечо, вернулся к столу и налил себе водки. Хмеля у него не осталось ни в одном глазу.

Глава 13

Андрей Михайлович Горечаев принял посетителя в своем скромном кабинете, расположенном на шестнадцатом этаже сверкающего зеркальным стеклом небоскреба, который показывали по телевизору всякий раз, когда в стране возникали очередные проблемы с электроэнергией. Сидя спиной к огромному, от пола до потолка, забранному вертикальными жалюзи окну, Андрей Михайлович строго посмотрел на вошедшего из-под нависающих седых бровей и жестом пригласил его сесть. Посетитель с некоторой опаской ступил на пушистый ковер, отодвинул от стола для заседаний легкий металлический стул и опустился на самый его краешек, торчком пристроив на жирных коленях пухлую кожаную папку на "молнии". Он был грузен, гладок, далеко не стар, прекрасно одет и при иных обстоятельствах, наверное, весьма солиден и даже величав. Теперь же, однако, никаким величием от него и не пахло. Пахло от него недоумением, легким испугом и тупой трусливой решимостью врать до конца и до конца же валить все на других. Что именно нужно валить на своих коллег и подчиненных, этот индюк, похоже, ещё не знал, и на мгновение Андрей Михайлович даже проникся жалостью к этому заплывшему жиром ничтожеству. "Кой черт, - подумал он, - в зародыше давя это неуместное чувство. За что его жалеть? Сам во всем виноват. Три высших образования! Обширный и безупречный послужной список! Морда, как у министра, голос, как у диктора Центрального телевидения, и при этом мозгов меньше, чем у курицы. Любой торгаш из подземного перехода на его месте сразу же сообразил бы, что дело пахнет керосином, и бежал бы от этой должности, как от бубонной чумы, а этот жирный павлин до сих пор уверен, что он - пуп земли... Да нет, - поправил себя Горечаев, пристально и неодобрительно разглядывая сидевшего на дальнем конце стола для заседаний человека. - Уверенности у него явно поубавилось. Чтото он начал чувствовать. Вот мы сейчас и узнаем, что именно..." - Слушаю вас, - сказал он холодно. - С-собственно, я... - с запинкой произнес посетитель. - Я, видите ли, не совсем представляю... Я по вызову.., собственно. - Да? - подпустив в голос ещё немного мороза, поднял брови Горечаев. - Фамилия? - Моя? - Свою я знаю. Как ваша фамилия? - С-сидо... Простите. Иванов. Николай Изяславович Иванов. - Так Иванов или Сидоров? - грозно спросил Андрей Михайлович, думая о том, что расставаться с таким ценным кадром будет безумно жаль: такого кретина теперь ни за какие деньги не сыщешь. - Иванов, - нащупав наконец под ногами твердую почву, с видимым облегчением сказал посетитель. - Это меня в детстве Сидоровым дразнили. Ну, знаете; Иванов, Петров, Сидоров... Горечаев скорбно покивал, как будто только что подтвердились самые худшие его предположения. - Да, - сказал он. - Николай Изяславович... А отца вашего в детстве как звали - Изей? - П-позв2ольте, - робко возмутился Иванов. - П-при чем тут мой отец? Почему - Изей? С-славой его звали.., наверное. Я его детства, видите ли, не помню. - А почему же тогда утверждаете, что Славой? - подозрительно поинтересовался Горечаев. - Изяслав. Я бы называл его Изей,.. Впрочем, это к делу не относится. Так по какому вы вопросу? Постарайтесь быть кратким, у меня мало времени. Для усиления эффекта он посмотрел на часы и снова принялся сверлить окончательно потерявшегося Николая Изяславовича холодным недоброжелательным взглядом. - А-ап... - сказал Николай Изяславович. - А-асс... Он был готов. "Слизняк", - подумал Горечаев и сделал вид, что спохватился. - Ах, да, - сказал он, - Иванов... Фирма "Трансэнерго"? - С-совершенно верно, - утирая выступивший на холеной морде пот наодеколоненным носовым платком, подтвердил Иванов. - Прекрасно, - деловито сказал Горечаев. - На какой срок рассчитываете, Иванов? Николай Изяславович издал горлом какой-то странный писк, прокашлялся и осторожно спросил, с перепугу позабыв заикаться: - Какой срок? - Ясно, что не директорства, - пренебрежительно бросил Горечаев. - Я имел в виду срок тюремного заключения, который вы рассчитываете получить за ваши художества. Иванов громко икнул и испуганно прикрыл рот носовым платком. "Не обмочился бы он прямо тут, - с гадливостью подумал Андрей Михайлович. - За дверью - сколько угодно, но только не здесь. Ненавижу, когда в кабинете воняет. Надо бы полегче, что ли, а то ведь того и гляди в обморок грянется. Ну и слизняк..." - Что же это вы, Иванов, - укоризненно продолжал он, не дождавшись ответа на свой риторический вопрос. - Что вы себе позволяете, разрешите вас спросить? Вы хотя бы понимаете, как эти ваши делишки отразятся на моем служебном положении.., на моей репутации, наконец? Ведь это я помог вам протолкнуть эти ваши заказы, я ручался за вас своим добрым именем.., а вы что же? Ведь там, - он многозначительно поднял палец к потолку, - там решат, что я получил от вас взятку, а то и вовсе состою с вами в доле. Такое новое, такое перспективное дело... Я в вас поверил, Иванов, а вы мне подложили такую свинью! Ведь вы преступник! Вы обыкновенный вор, Иванов, вульгарный и жадный мошенник! - Помилуйте, - взмолился окончательно уничтоженный этим массированным артналетом липовый директор липовой фирмы "Трансэнерго", - я совершенно не понимаю, о чем... - он снова икнул, закашлялся, с трудом сглотнул и закончил: - ..о чем вы говорите. - Так уж и не понимаете? - постепенно подходя к тому, что его интересовало, вкрадчиво спросил Горечаев. - Вы, директор, не понимаете, о чем я говорю? - Н-не знаю, - промямлил несчастный Николай Изяславович. - Воля ваша, никак не возьму в толк... Заказы выполняются, график работ соблюдается.., не всегда, правда, но ведь это же очень специфичное производство! Качество работ на уровне, жалоб пока не было... Собственно, мы пока что находимся в процессе роста, и ни один из объектов ещё не сдан, так что. - Нет, не знаю. Я чист перед законом. - Надо же, какой ангел! - с грозным сарказмом воскликнул Горечаев. - Он чист, видите ли! А медь? - Что - медь? - по инерции переспросил Иванов и вдруг застыл с открытым ртом, - Ах, медь! - с видимым облегчением воскликнул он. - Но ведь это же недоразумение! Какой-то водитель вчера пригнал прямо к нам под окна грузовик с медным проводом и стал требовать, чтобы мы этот провод приняли и оприходовали. Я так понимаю, что он просто заблудился... Требовал какого-то Бекешина, кричал, ругался. А у самого накладные на руках, а в накладных указана совсем другая организация. Какое-то 000 "Голиаф", насколько я помню. А отправитель - фирма "Мальтийский крест". Я о таких даже не слышал. И вы знаете, я теперь вспоминаю." Да, точно! Водитель был какой-то странный, в рабочей одежде и весь обгорелый, перевязанный.., вот здесь... - он поднял пухлую руку и показал, где у водителя была повязка. - И грузовик... По-моему, в него стреляли. Такие, знаете, круглые отверстия. Но я-то здесь при чем? - почти взвизгнул он. - Это же ошибка! Я места себе не нахожу: все думаю, позвонить мне в милицию или не стоит... А вы говорите - мошенник, - закончил он с обидой. - Бекешин, говорите? Это кто же такой? - Понятия не имею... Вы знаете, это можно узнать у одного из наших менеджеров, Степанихин его фамилия. Он каким-то образом сумел разыскать этого Бекешина.., по справочнику, наверное, я не знаю-, и отправил к нему этого сумасшедшего вместе с его грузовиком. - Послушайте, - резко меняя тему, спросил Горечаев, - кто вас принял на работу? Кто владелец вашей фирмы, вам известно? - Я как-то... Я как-то не задавался этим вопросом, - промямлил Николай Изяславович. - Иногда по факсу приходят распоряжения... А на работу меня принимала конкурсная комиссия. Какие-то совершенно незнакомые люди, я их видел в первый и последний раз... Послушайте, - начиная приходить в себя, тонким возмущенным голосом спросил он, - что все это значит? В чем вы меня обвиняете? - Это вам виднее, - сухо сказал Андрей Михайлович. - Вы свободны. Ступайте и постарайтесь учесть мои замечания в своей дальнейшей работе. Иванов безропотно встал, отвесил неловкий полупоклон и боком протиснулся в полуоткрытую дверь. Андрей Михайлович проводил его взглядом, неторопливо достал сигарету, размял её в покрытых серебристым старческим пушком пальцах, щелкнул крышечкой настольной зажигалки и закурил, окутавшись густым облаком синеватого дыма. Плотная портьера в углу кабинета шевельнулась, и из-за неё бесшумно выступил Палач. На его изуродованном лице застыло выражение насмешливого удивления пополам с презрительной жалостью. - Ну и крендель, - качая головой, сказал он. - Ну и сухофрукт! Где вы такого откопали? - Память у него хорошая, - снова окутываясь дымом, проворчал Горечаев. - Да, - согласился Палач, - есть такое дело. И молчать он не будет. Таких колоть - одно удовольствие. Увидит решетку на окне у следователя и будет петь, пока ему пасть подушкой не заткнут. - Вот именно, - послышалось из дымного облака. - Так я пошел? - спросил Палач. - Счастливо, - сказал Горечаев. - В коридоре осторожнее. Не надо, чтобы тебя здесь видели. Да, - окликнул он, когда Палач уже взялся за ручку двери, - и этого... Степанихина. - Двойная оплата, - напомнил Палач. - Иди, иди, - проворчал Горечаев. - Деньги заработать надо. Палач приоткрыл дверь, осторожно выглянул в коридор, покрутил головой во все стороны и бесшумно выскользнул вон. Здесь он расправил плечи, одернул полы строгого пиджака, поправил под подбородком узел черного галстука, нацепил на переносицу темные очки и целеустремленно двинулся в сторону лифта, придав своему лицу выражение крайней озабоченности. Лифт был набит битком. Палач вошел в него, нажал кнопку "Ход", немного поерзал, устраиваясь, расчищая себе место среди чужих спин и животов, потом словно невзначай положил ладонь на туго обтянутое синтетикой бедро молоденькой секретарши, изнемогавшей под кипой каких-то бумаг, и прижался к обладательнице бедра поплотнее. Та повернула к нему сердитое, густо раскрашенное кукольное личико, но Палач равнодушно смотрел прямо перед собой темными линзами очков, и секретарша отвернулась, решив, по всей видимости, что прикосновение было случайным. Выходила она на девятом, и на прощание Палач с удовольствием сдавил своей огромной ладонью её маленькую круглую ягодицу. Такое пожатие уже никак не могло сойти за простую случайность. Девица резко обернулась, вспыхнув, как новогодняя шутиха. Палач посмотрел ей прямо в лицо и широко улыбнулся. Секретарша вздрогнула, побледнела так, что это было заметно даже сквозь толстый слой штукатурки, и торопливо устремилась по коридору прочь. Палач вышел из лифта в просторном суперсовременном вестибюле и на всякий случай огляделся. Ему повезло: в углу, у киоска с напитками, он заметил обтянутую светлым пиджаком жирную спину и лоснящуюся от пота лысину директора "Трансэнерго" Иванова, сына Изи и Славы, Николая. Иванов копался пухлыми пальцами в пухлом бумажнике, зажав под мышкой пухлую кожаную папку. Все было ясно: слизняку требовалось успокоиться и возместить потерю жидкости, Он стоял третьим в очереди, так что время у Палача ещё оставалось. Тут ничего не нужно было изобретать, планировать или рассчитывать: на такой случай у опытного профессионала по кличке Палач имелось не менее сотни стандартных домашних заготовок. Оставалось только решить, какую из них пустить в ход в данном конкретном случае, и приспособить её к имеющим место обстоятельствам - так сказать, подогнать по фигуре. Он полез в бумажник и вынул из него листок бумаги, который ему вручил Горечаев ещё до начала исторической встречи с сыном Изи и Славы. На листке были указаны оба адреса Иванова - домашний и рабочий, а также номера телефонов, по которым можно было найти директора "Трансэнерго", и обоих его автомобилей - личной "восьмерки" и служебной "Волги". Убирая листок обратно в бумажник, а бумажник - во внутренний карман пиджака, Палач едва заметно усмехнулся; судя по наличию этой бумажки, старик все решил заранее, и встреча с этим мешком дерьма понадобилась ему лишь затем, чтобы окончательно убедиться в правильности принятого решения да еще, может быть, чтобы показать Иванова Палачу. Сделав шаг в сторону стеклянных дверей, которые вели из вестибюля на широкое крыльцо, Палач остановился и задумался. Да кой черт, решил он наконец. К чему все эти сложности? В конце концов, главное в такой ситуации - время. Если действовать умело и решительно - именно так, как привык действовать он, - все назначенные на сегодня дела можно провернуть за час. Провернуть и спокойно отойти в сторонку, наблюдая за тем, как суетятся, опрашивая свидетелей, деловитые менты. Он отошел в сторонку и остановился перед огромным, во всю стену, зеркалом. Дожидаясь, пока стоявшая рядом холеная сука лет сорока в строгом деловом костюме с разрезом по самое "не балуй" и в туфлях на двенадцатисантиметровых шпильках закончит поправлять и без того идеально уложенную прическу, Палач усталым жестом изнемогающего от жары человека ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. День действительно выдался жаркий, кондиционеры работали на всю катушку, нагнетая в вестибюль холодный воздух, но это не очень помогало. Бизнес-дама наконец довела свой внешний вид до совершенства, после чего удалилась, на прощание окинув расхлюстанного Палача ледяным неодобрительным взглядом. Палач не обратил на неё внимания: он наблюдал за тем, как отражение Николая Изяславовича Иванова, прижимая к толстому брюху, папку и закинув голову, хлебает из запотевшей жестянки какую-то газированную дрянь. Продолжая наблюдать за своим клиентом, Палач быстро скинул пиджак, ухитрившись одновременно незаметно для окружающих вынуть из-за пояса "ТТ". Он небрежно набросил пиджак на сгиб руки, прикрыв им пистолет, вынул из кармана брюк глушитель и тремя быстрыми движениями поставил его на место. Иванов двинулся к дверям, на ходу посасывая свое пойло и продолжая утираться скомканным носовым платком. Палач свободной рукой вынул из кармана расческу, пару раз провел ею по волосам, дунул на зубья, вернул расческу на место и зашагал по мраморным плитам вестибюля с прежней неторопливой целеустремленностью. Он настиг Иванова на широких ступенях крыльца, поравнялся с ним, едва не задев свою жертву плечом, обогнул и стал как ни в чем не бывало спускаться к автомобильной стоянке. Никто из прохожих не обратил внимания на тихий хлопок, похожий на звук, который издает вынутая из бутылочного горлышка пробка. Иванов сделал ещё один шаг. В конце этого шага его ноги подогнулись, он упал, выронив папку и жестянку с остатками газировки, и покатился по ступенькам, как большой, туго набитый мешок из светлой рогожи. На спине его бледно-серого с серебристым отливом пиджака стремительно расплывалось красное пятно. Палач не стал оглядываться. Стрелял он прекрасно и отлично знал, что в данном случае контрольный выстрел не требуется. Николай Изяславович был мертв, как шариковая ручка, ещё до того, как его голова в первый раз ударилась о ступеньки крыльца. Киллер спустился на стоянку, отпер дверцу своего грязносерого "рено", небрежно бросил пиджак вместе с пистолетом на пассажирское сиденье и уселся за руль. Менеджер "Трансэнерго" Степанихин вторые сутки боролся с желанием грызть ногти. Он потратил много времени и нервных клеток на то, чтобы избавиться от этой дурной привычки, и вот теперь выяснялось, что все его усилия пошли насмарку, - его так и тянуло, как встарь, запустить пальцы в рот и глодать их до тех пор, пока из-под ногтей не выступит кровь. В отличие от своего непосредственного начальника, Степанихин очень хорошо представлял себе, чем занимался в течение последнего года, и вчерашняя история с волшебным появлением под окнами офиса продырявленного пулями грузовика с медью весьма наглядно показала ему, что дни спокойной жизни сочтены и настало время платить по счетам. Платить по счетам Степанихину не хотелось совершенно. Он дожил до сорока трех лет, ни разу не побывав в местах лишения свободы, и вовсе не стремился туда попасть, особенно теперь, когда за душой у него скопилась кругленькая сумма - не такая круглая, как у Бекешина, но все равно весьма солидная. Сидя в своем похожем на встроенный шкаф кабине-тике, расположенном в торце коридора, Степанихин в ущерб интересам производства (помилуйте, какие там интересы? какого ещё производства?) боролся с желанием грызть ногти и ожесточенно пытался заставить себя думать. К такому повороту событий он не был готов, да и кто мог предвидеть, что все закончится именно так - нелепо и неожиданно? Конечно, до вызова в прокуратуру дело пока не дошло, но вот именно пока! Уж если на сцене появилось огнестрельное оружие, - а вид вчерашнего грузовика и в особенности его водителя красноречиво об этом свидетельствовал, - то вызов в прокуратуру не за горами. Только теперь до Степанихина стало понемногу доходить, как много связанных с этой аферой деталей до сих пор оставалось вне сферы его внимания. С одной стороны, он вовсе не стремился быть в курсе всего, но с другой... С другой стороны, знай он хотя бы наполовину, что должно означать появление этого проклятого грузовика, ему было бы легче решить, как быть дальше: продолжать сражаться на стороне Бекешина, надеясь на то, что кривая вывезет, или тихо рвануть когти, прихватив все свои сбережения и все, что плохо лежит на его рабочем месте. Степанихин был стреляным воробьем и понимал, что жадность сгубила не только какого-то никому не известного фрайера из расхожей поговорки, но и множество вполне солидных, уважаемых и широко известных людей. Поэтому, чем дольше он размышлял, тем более правильным казался ему именно второй выход. Может быть, Бекешину и удастся вывернуться на этот раз, но его везение все равно не будет бесконечным. Когда-нибудь уважаемого Георгия Яновича все равно накроют, и тогда Степанихину не миновать тонуть вместе со своим боссом. Тонуть Степанихин не хотел, но и пускаться в бега, даже не попытавшись выяснить, как обстоят дела, тоже было как-то неловко. Сниматься с насиженного места, подвергать себя тысячам неудобств и опасностей.., а тревога вполне может оказаться ложной, и это будет означать, что он своими руками разрушил собственную неплохо налаженную жизнь... "Позвоню, - решил Степанихин. - В конце концов, если дело швах, я все пойму по его голосу. Не первый год замужем, разберусь как-нибудь. Черта с два он меня проведет - мальчишка, сопляк, бизнесмен недоделанный..." Он протянул руку к телефонному аппарату, чтобы снять трубку и позвонить Бекешину, и в этот момент телефон зазвонил. Степанихин поморщился. Разумеется, Звонили по делу, но дела фирмы "Трансэнерго" в данный момент волновали менеджера Степанихина меньше всего. Пропадите, вы все пропадом, подумал он и снял трубку с твердым намерением вежливо и быстро отшить собеседника, сославшись на какое-нибудь срочное совещание у начальства. Голос в трубке был ему абсолютно незнаком. - Степанихин? - сказал голос. - Немедленно спускайтесь вниз. У подъезда вас будет ждать машина. С вами хотят встретиться. - Кто? - спросил Степанихин, чувствуя нехорошую сухость во рту. Сердце громко бухнуло и пропустило один удар. "Вот оно, - подумал Степанихин. - Начинается. Сейчас он скажет: следователь прокуратуры такой-то, и это будет началом конца..." - Кто хочет со мной встретиться? Кто говорит? - Кто говорит - не ваше дело. А встретиться с вами хочет один ваш коллега. Ему нужно обсудить сложившееся положение. Положение серьезное, Степанихин, прежде всего для вас лично. Поэтому перестаньте трепаться и спускайтесь. Подробности не для телефона, вы же должны это понимать. - Да, - сказал Степанихин, - это я понимаю. Я уже спускаюсь. Буду через две минуты. В трубке зачастили гудки отбоя. Несколько секунд Степанихин держал трубку в руке, глядя на нее, как на готовую к броску кобру. "Один коллега... Ясно, что это за коллега. Видимо, события продолжают развиваться, и направление этого развития таково, что Бекешина сильно припекло, раз он разводит такую конспирацию. И что это должно означать - эти намеки на мое тяжелое положение? Всех собак на себя повесить не позволю, - твердо решил он. - Это уж дудки! Я - человек маленький, знаю немного, но если меня попытаются сделать крайним, то все, что знаю, я расскажу где надо и кому следует. А кому следует? Да тому, кто расследует... Но это в самом крайнем случае. А сейчас надо встретиться с Бекешиным, попытаться уяснить для себя истинное положение дел и действовать дальше в соответствии с полученной информацией. Может быть, все и не так уж страшно. Не в таких переделках бывали, и - ничего..." Он торопливо встал из-за стола, напялил на себя висевший на спинке стула пиджак, поправил сбившийся на сторону галстук, вышел из кабинета, запер дверь на два оборота и через две минуты, как и обещал, уже стоял на разогретом солнцем асфальте перед парадным входом в офис "Трансэнерго". У края тротуара, скрипнув тормозами, остановился потрепанный "рено" того непередаваемого грязно-серого цвета, который часто присущ очень старым и очень неухоженным иномаркам. Дизельный движок мерно тарахтел под неровно окрашенным капотом. Дверца "рено" распахнулась, и водитель, какой-то абсолютно незнакомый широкоплечий тип со зверской рожей и в темных очках, приглашающе похлопал по сиденью рядом с собой огромной костлявой ладонью. Степанихину показалось, что руки у этого субъекта непропорционально длинные, как у человекообразной обезьяны. "Ого! - подумал он. - Ну и типы работают на нашего Гогу! Я действительно очень многого не знаю. Это нехорошо, это надо исправлять.., если ещё не очень поздно". Он подошел к машине и нерешительно заглянул в салон. - Садитесь скорее, - поторопил его верзила в темных очках. Степанихина неприятно поразили его сломанный нос и уши, которые словно побывали в мясорубке. - Живее, живее, нельзя, чтобы нас видели вместе! Степанихин помедлил ещё секунду. - Вы от Бекешина? - спросил он. - Ну разумеется! - раздраженно ответил водитель. - Да садитесь же вы! Пулю захотели схлопотать? Это было настолько неожиданно, что Степанихин нырнул в салон и захлопнул за собой дверцу, позабыв все вопросы, которые собирался задать. - Какую ещё пулю? - тупо спросил он. Машина, громко рыча глушителем, сорвалась с места, и Степанихин вынужден был отметить, что такой старт сделал бы честь даже некоторым бензиновым автомобилям. - Свинцовую пулю, - любезно пояснил водитель. - За мной охотятся. За Бекешиным охотятся тоже, а в ближайшее время, скорее всего, начнут охотиться и за вами. Это все из-за того грузовика... Черт, до чего же все не вовремя! Сейчас я отвезу вас к Бекешину, и постарайтесь забыть, что вы меня видели. Договорились? Возьмите-ка на заднем сиденье сумку. Там парик и очки, наденьте. Да не кривитесь, не надо! В вашем положении выбирать не приходится. Делайте, что вам говорят! Не отрывая взгляда от дороги, он открыл узкий ящичек слева под приборной панелью. Растерявшийся под этим натиском Степанихин послушно перекрутился винтом и полез на заднее сиденье, где действительно обнаружилась тощая спортивная сумка на "молнии". Он потянулся за ней и вдруг ощутил правым, повернутым к водителю виском прикосновение холодного металла. Он услышал грохот и ощутил тупой безболезненный удар в голову, после которого стало темно и тихо. ...Его нашли буквально через несколько часов на краю Битцевского лесопарка. Степанихин лежал на траве лицом вниз. Правый висок его был прострелен, края раны запеклись и были обожжены выстрелом в упор. В правой руке Степанихин сжимал пистолет системы "ТТ", произведенный в Китайской Народной Республике, - тот самый, из которого в одиннадцатом часу утра был застрелен директор "Трансэнерго" Иванов. Когда стали известны результаты баллистической экспертизы, следственная бригада вздохнула с облегчением. На допрос была вызвана супруга Степанихина Ольга Ивановна - худосочная вертлявая бабенка весьма недвусмысленной наружности. Ее взяли в оборот, и - о чудо! - на первом же допросе выяснилось, что она состояла в интимных отношениях с начальником мужа. Она клялась и божилась, что "это" было всего два раза и что муж ни о чем не догадывался, но следствию уже все было ясно. Степанихин каким-то образом узнал об измене жены, застрелил обидчика и не придумал ничего умнее, чем пустить себе пулю в висок. История была дурацкая, но вполне обыденная. На том и порешили. Дело пошло в архив.

* * *
Бекешин проснулся в пятом часу утра и долго не мог сообразить, где находится. Под боком была какая-то бугристая и одновременно упругая поверхность, нос упирался в шершавую пыльную ткань. Голова гудела, как колокол, во рту было, как в полковом нужнике, язык распух, казалось, до размеров хлебной лопаты и был шершавым, как наждачная бумага. "Перебор, - понял Бекешин. - Что же вчера былото?"
Он провел по телу дрожащей рукой и обнаружил, что спал одетым. Учитывая общее состояние организма, в этом не было ничего удивительного. Было бы, наоборот, очень странно, если бы одежды на нем не оказалось. Спал-то он явно не дома... А где же тогда? Заранее стиснув зубы в предчувствии тошноты и головной боли, Бекешин перевернулся на спину и открыл глаза. Все было тут как тут, весь чертов набор постэффектов: в голове взорвалась водородная бомба, весь мир косо шарахнулся в сторону, к горлу подкатило, да так, что Бекешин испуганно зажал рот обеими руками. Он поспешно зажмурился, и перед глазами у него медленно распустились сгустки белого цвета, очень красивые на черном фоне, но тоже вызывающие тошноту. Он снова осторожно открыл глаза. Над головой у него был низкий беленый потолок с рустованными швами. Кое-где штукатурка из швов выпала, бесстыдно обнажив шершавый серый бетон. Посреди потолка висела древняя, как "Слово о полку Игореве", дешевенькая люстра с пожелтевшими пластмассовыми висюльками "под хрусталь". Бекешин с трудом припомнил, что люстра называется "Каскад" и что в давно забытые времена дефицита за этими люстрами, как за синей птицей, охотились толпы осатаневших от жажды красивой жизни соотечественников. Еще он обнаружил, что лежит на старом продавленном диване - натурально, без постельного белья, но с довольно мягкой подушкой под головой. В ногах дивана возвышался, тускло отсвечивая в предрассветных сереньких сумерках остатками облезшего лака, древний платяной шкаф - ещё фанерный, с зеркалом на дверце. На шкафу громоздился какой-то пыльный хлам, дальше просматривалась застекленная дверь, которая по идее должна была вести в прихожую, а левее, под прямым углом к этой двери, обнаружилась ещё одна - в кухню, где тускло мерцал синеватым огнем фитиль газовой колонки. Даже в полумраке Бекешин отчетливо видел, что обои на стенах выгоревшие, дешевенькие, с древним рисунком и что вокруг выключателя на стене темнеет неопрятное засаленное пятно. "Это что ещё за притон? - с некоторым испугом подумал он. - Куда это меня занесло?" Он напрягся, пытаясь вспомнить подробности вчерашнего вечера, и наконец подробности эти начали проступать сквозь густую похмельную муть, как проступают очертания предметов сквозь предутренний туман. Ну конечно! Они со стариной Филом заключили договор о дружбе и взаимопомощи, подписали в офисе трудовое соглашение.., нет, сначала они купили Филу приличные тряпки, а уже потом поехали в офис.., а ещё потом они заехали в супермаркет и, помнится, набрали полные руки спиртного. Филатов не возражал, а Георгий действовал с расчетом: он не мог спокойно спать, пока не узнает, что известно старине Филу и о чем тот догадывается. "М-да, - с огромной неловкостью подумал Бекешин, разглядывая потолок. - Провел, значит, разведку... Это я, значит, у Фила на хате. Отдыхаю после удачно проведенного прощупывания. Вспомнить бы только, нащупал я в конце концов хоть что-нибудь или нет? О чем мы хоть говорили-то?" Он напрягся ещё сильнее и вроде бы припомнил, что все у них шло как по маслу. Они даже не спорили, как это бывало раньше. Вроде бы обсуждались какие-то философские проблемы, но вполне мирно и цивилизованно... Впрочем, нет. Что-то было там такое.., про реформы. И про реформаторов, которые умерли. Н-да... Момент был острый, но потом все как-то сошло на нет, и дальше все было нормально. Фил пил, не чинясь, и вполне исправно хмелел, и они даже пели какие-то строевые песни, памятные ещё с благословенных училищных времен, а потом... А вот о том, что было потом, воспоминаний у Бекешина не осталось. Упились и упали, надо полагать... Н-да. Разведка. Тайный и незаметный сбор информации о потенциальном противнике. Штирлиц выхватил шашку и воскликнул: "Порублю, сволочи!" Эсэсовцы подумали и скинулись по рублю... Оч-чень мило. Медленно и осторожно, чтобы резкое движение не вызвало нового приступа тошноты, Бекешин повернул голову и увидел заставленный бутылками стол, древний телевизор, на пыльном экране которого кто-то написал его, бекешинским, почерком короткое матерное ругательство, и ветхое кресло, в котором, запрокинув голову и выставив острый кадык, мирно спал хозяин этой берлоги - разумеется, тоже одетый и даже, в отличие от Бекешина, обутый. На полу рядом с креслом стояла переполненная пепельница, часть окурков из которой выпала и раскатилась по неровному щелястому полу. В воздухе вонючим туманом неподвижно стоял холодный табачный дым. Пустая скомканная картонка из-под сигарет валялась рядом, и тут же стоял пустой захватанный стакан. "Добавлял он, что ли? - подумал Георгий. - Ну и здоровый же лось! Я просто забыл, какой он здоровенный, иначе даже и пытаться не стал бы его перепить..." Он полежал ещё немного, постепенно приходя в себя и глядя на стол, где в полном беспорядке стояли и лежали бутылки - как пустые, так и полные. Ну конечно! Топливом-то он запасался, как обычно, но, во-первых, не учел того обстоятельства, что днем уже основательно приложился к бутылке в бане у старика, а во-вторых, будь у него при себе хоть немного кокаина, даже вдвое большее количество спиртного было бы ему нипочем. Но нюхать коку при старине Филе было нельзя ни в коем случае - это разрушило бы тщательно создаваемый образ честного бизнесмена, на которого наехали тупые сибирские бандиты. Вот и результат... "Ничего, - успокоил он себя. - Нет худа без добра. Зато на опохмелку осталось, не то что всегда... Все будет нормально", - решил он и начал осторожно спускать с дивана ноги - сначала одну (левую, кажется), а потом другую. Мир вокруг него снова попытался пуститься в пляс. "Стоп", - строго сказал миру Бекешин и встал, для верности придерживаясь рукой за спинку дивана. Квартира немного покружилась вокруг него, как граммофонная пластинка, а когда она нехотя остановилась, Бекешин тронулся в путь. Первым, что подвернулось ему под руку, была непочатая бутылка джина. Скрипя зубами от нетерпения, Бекешин с треском сорвал с неё колпачок и присосался к горлышку. "Похмельный синдром, - подумал он, становясь в позу горниста, играющего подъем. - Первый и основной признак начинающегося алкоголизма. Тоже мне, открытие! А кто из нас не алкоголик? Угадайте с трех раз. Не знаете? Хорошо, я вам отвечу: тот, кто уже помер от водки..." Отвратительно воняющий можжевельником жидкий огонь хлынул в глотку, опалил пищевод и разлился по животу испепеляющим жаром. Бекешин закашлялся, прижимая ко рту несвежий рукав сорочки. Когда кашель отступил, он почувствовал, что понемногу оживает. Шаря глазами по столу в поисках закуски, которой там не было, Бекешин вдруг увидел среди бутылок свой револьвер - короткоствольный "ругер" двадцать второго калибра, о котором накануне так пренебрежительно отозвался Филатов. Старина Фил, конечно же, был прав, он был настоящим экспертом во всем, что касается оружия и ведения боевых действий, но на дистанции в полтора-два метра разница между "ругером" и каким-нибудь "кольтом" не так уж существенна. А если подойти поближе и пальнуть в упор и не в голову, а в кадык, к примеру... Вот в этот мощный, хрящеватый, нахально задранный к потолку и уже нуждающийся в бритье... Нет, это, конечно, нехорошо. Нехорошо в принципе, нехорошо по определению и с любой точки зрения: с точки зрения десяти заповедей, с точки зрения уголовного кодекса, с точки зрения обыкновенной морали, наконец. Это очень нехорошо: стрелять в спящего человека, который, во-первых, ничего не подозревает и не может защищаться, во-вторых, является твоим старинным приятелем, который пригласил тебя домой и уложил, скотину этакую, на собственный диван, сам устроившись на ночь в кресле.., да ерунда это все! В человека, который ни в чем не виноват, которого ты сам по недомыслию втравил в историю, который пытался тебе помочь и при этом совершил в буквальном смысле слова чудеса, - стрелять в этого человека было очень, очень некрасиво. "Экая я свинья", - подумал Бекешин и только теперь заметил, что уже держит револьвер в руке. В правой. В левой руке у него была зажата бутылка с джином, и он поднес эту бутылку к губам и сделал большой глоток, не сводя глаз с мирно посапывавшего в кресле Филатова. Это смерть посапывала там, в кресле. Если только он узнает, кто стоял за всеми его жуткими приключениями, за всеми этими смертями... Бекешину уже приходилось довольно тесно общаться с ветеранами различных локальных войн, которых за последние два десятилетия началось и кончилось черт знает сколько, и он знал, что в подобных ситуациях эти люди действуют чисто рефлекторно, не успев даже подумать. "Шлепнет он меня, - подумал Бекешин с неестественным спокойствием. - Рано или поздно все кончится именно так. Он ведь не успокоится до тех пор, пока не разберется во всем до самых мелких мелочей или пока я его не шлепну. Лучший способ защиты - нападение. Старина Фил - хороший парень, но он представляет собой объективную угрозу, такую же недвусмысленную, как несущийся прямо на тебя тепловоз, и даже более реальную, потому что от него, в отличие от тепловоза, не увернешься. Интересная это, должно быть, штука - тепловоз, который охотится за тобой, персонально... Да нет, тепловоз - он все-таки по рельсам... Грузовик. Даже не грузовик, а танк. Огромный, мощный, неуязвимый, выйдет на огневую позицию и как жахнет - клочья полетят, хоронить будет нечего..." "А про совесть мы уже все выяснили, - сказал он себе, почесывая щеку револьверной мушкой. - Да и при чем тут какая-то совесть, когда тебя, того и гляди, раздавят в тонкий блин. И нечего тут мудрить, изобретать велосипед с вертикальным взлетом, когда решение - вот оно, в руке. В правой, естественно, в левой-то у нас бутылка..." Он снова отхлебнул джина, подумав мимоходом, что если так пойдет и дальше, то через пару минут он не сможет навести револьвер на цель, и осторожно взвел курок. Проклятая штуковина все равно щелкнула, но Филатов не проснулся. Бекешин плавно поднял оружие и прицелился в старину Фила - как и собирался, в горло, прямо в кадык. Рука не дрожала - спасибо джину, - ив голове больше не гудело, и с желудком был полный порядок, "И все, - подумал он. - И никаких проблем. Нажать один раз, и все позади. Соберу свои манатки, надену пиджак, галстук, положу в карманы бумажник и телефон, тихонько выйду за дверь, спущусь по лестнице и сяду в "мерседес"..." "Да-да, - сказал где-то внутри его головы незнакомый ехидный голосок, и Бекешин похолодел. - Да-да, - сказал голосок, конечно. В "мерседес". В свой огромный, черный, сверкающий пятисотый "мерседес". В тот самый, который всю ночь проторчал у подъезда, мозоля глаза местной шантрапе, дворникам и, возможно, даже участковому. "Мерседес" мозолил глаза на улице, а его владелец любезничал с соседкой Филатова, расчудесной тетей Машей, звенел перед ней бутылками и вообще, кажется, сделал все, чтобы его как следует разглядели и запомнили. А потом тихо шлепнул хозяина и тихо, совсем тихо ушел, совершенно никем не замеченный и не узнанный. А-а-атлично!!! Если уж на то пошло, то стрелять надо не в Филатова, а в себя. Как это было сказано у Киплинга: может быть, ты разобьешь себе голову, и в дырку войдет хоть немножечко ума... Что-то в этом роде. Маугли. Балу. Мы с тобой одной крови - ты и я..." - О Господи, - хрипло прошептал Бекешин, прислонился задом к краю стола и основательно приложился к бутылке. Юрий понял, что запал выгорел до конца и продолжения не будет. Притворяться спящим больше не имело смысла, тем более что у него зверски затекла шея - тоже додумался, выбрал позу... Он открыл глаза и поднял голову, сонно моргая и зевая во весь рот. Бекешин вздрогнул, - поперхнулся джином и так резко спрятал за спину руку с револьвером, что позади него со звоном повалились пустые бутылки. - Ты чего? - спросил Юрий, когда он перестал кашлять. - Я ничего, - сказал Бекешин. - А ты чего? - Гм... Я? Проснулся вот, как видишь. Чепуха какая-то снилась. Будто поставили меня к дувалу и вот-вот шлепнут. И так мне от этого скучно сделалось, что не выдержал - проснулся. А ты, я вижу, уже похмеляешься? Плесни-ка и мне, а то башка чугунная, хоть ты стены ей ломай... Он поднял стоявший подле кресла стакан и протянул его Бекешину. Георгий щедро плеснул туда джина, гадая, что должен означать этот филатовский сон. Подозрения самого неприятного свойства опять всколыхнулись в его душе, спрятанный за спину револьвер жег ладонь, и он осторожно выпустил его и легонько оттолкнул кончиками пальцев. Бутылки снова звякнули, но Филатов не обратил на это внимания: держа на отлете стакан и перегнувшись через подлокотник кресла, он рылся в пепельнице двумя пальцами, выбирая бычок подлиннее. - С-слушай, - сказал ему Бекешин, чтобы скрыть неловкость. - Чего вчера было-то? Что-то у меня картинка засвечена... - Да что было, - невнятно сказал Филатов, держа в углу рта окурок и чиркая зажигалкой. - Ничего особенного не было. Выпивка была, закуски не было... Я, честно говоря, сам ни черта не помню. Помню, по телефону ты с кем-то разговаривал... - О чем? - с деланным безразличием спросил Бекешин, подавляя желание опять припасть к бутылке. - А я откуда знаю? - не менее безразлично пожал плечами Юрий. - Позвонили тебе по мобильнику, ты ответил... Да, нет - вот и весь разговор... А! Ты просил напомнить, что тебе нужно позвонить ближе к обеду. - Куда? - тупо спросил Бекешин. - Ну, брат... Это тебе виднее. Георгий задумался, все ещё держа в руке бутылку, в которой теперь оставалось не больше половины её содержимого. Кто же все-таки звонил? Неужели Горечаев? "Да, - решил он. - Позвоню Горечаеву. Он сейчас единственный человек, с которым мне есть о чем разговаривать. Даже если вчера вечером звонил не он, поговорить со стариком просто необходимо. С Филом нужно что-то делать, и делать срочно. Не нравятся мне его намеки, ох, не нравятся... С другой стороны, на него это не очень-то похоже - намеки, иносказания, хождение вокруг да около... Такой всегда был открытый, прямой, как железнодорожная шпала, и вдруг - намеки. Ведь чуть до греха не довел! Не прояснись у меня вовремя в башке, стоял бы я сейчас над свежим трупом и локти кусал..." - Ну ладно, - сказал он. - Слушай, у тебя бритва есть? Хотя о чем это я, тебя же здесь полгода не было.;. Ну, хоть вода-то из крана течет? - Понятия не имею, - честно ответил Юрий. Смотреть на Бекешина и тем более разговаривать с ним ему было неприятно, но он огромным усилием воли подавил в себе желание встать, взять друга Гошку за манишку и трясти до тех пор, пока он не скажет все как есть. Останавливало его только ясное понимание того, что Бекешин ничего ему не скажет, а если и скажет что-нибудь, то непременно соврет: уж если дошло до револьвера, то дело наверняка очень серьезное. Деньги - страшная сила, вспомнилось ему опять, и он залпом опрокинул в себя стакан, который все ещё держал в руке. Бритва в доме все-таки нашлась - старенькая жужжащая "Нева" с плавающими ножами, которой брился ещё отец Юрия. Они побрились по очереди - Юрий молча, а Бекешин мучительно кривясь и ругаясь сквозь зубы, умылись под краном, нацепили галстуки и пиджаки и спустились вниз, где стоял "мерседес" Бекешина. Как ни странно, машину за ночь не разобрали. Юрий забросил в багажник баллонный ключ, который всю ночь провалялся у него в прихожей, и сел за руль. Не переставая недовольно бормотать и поминутно хвататься то за голову, то за желудок, Бекешин порылся в бардачке, вытащил упаковку "антиполицая", одну капсулу сунул в рот, а другую протянул Юрию. Юрий принял угощение, поправил под мышкой кобуру с "Макаровым" и запустил двигатель. Его первый рабочий день на новом месте начался.

Глава 14

- Ну и вид у тебя, - сказал Андрей Михайлович, распиливая киевскую котлету. - Сразу видно, что ночка выдалась веселая. Бекешин вяло ковырнул вилкой столичный салат, скривился и пожал плечами. - Да ты выпей, выпей, - отеческим тоном посоветовал Горечаев. - Вот увидишь, сразу полегчает. - Да я уже, - признался Георгий. - Причем довольно основательно. Это меня от вашего салата мутит. Вот скажите, Андрей Михайлович: вы что, кормите меня этим дерьмом в воспитательных целях? Так ведь это, что называется, деньги на ветер: все равно второго себя вам из меня не вылепить. Тем более такими методами. Андрей Михайлович осторожно положил вилку и нож и поднял на Бекешина старческие бесцветные глаза. Его младший партнер по бизнесу выглядел довольно неприятно: непроспавшийся, кое-как выбритый, с бледным лицом и красными, как у вампира, глазами, он сидел, совершенно неприлично развалившись в кресле, и с брезгливой гримасой ковырялся в салате, раскладывая ингредиенты по краям тарелки - горошек в одну сторону, морковь в другую, лук в третью.., ну и так далее. Изза этих его манипуляций, а ещё больше - из-за выражения его физиономии тарелка действительно имела такой вид, словно в неё наблевали. - В чем дело, Жорик? - спросил Горечаев, хотя и так прекрасно видел, в чем дело: мальчишка трусил, злился на себя за собственную трусость и пытался выместить злость на нем, Андрее Михайловиче Горечаеве, орденоносце и бывшем заместителе министра.., на пожилом человеке, в конце концов, который годился этому сопляку в отцы. - Дело в том, что я ненавижу столичный салат и киевские котлеты, - сварливо ответил Бекешин. - Меня от них блевать тянет. Я доступно излагаю? - Не вполне, - прохладным тоном откликнулся Горечаев, снова принимаясь за еду. - Мне не совсем понятно, почему ты заговорил об этом именно сейчас. И главное - в таком тоне. До сих пор, помнится, ты ел и нахваливал, а теперь... - А теперь мне надоело лизать вашу старую дряблую задницу, - перебил его Бекешин. - Мало того, что по вашей милости я сижу по уши в дерьме, так вы меня ещё и травите этой дрянью... - Ага, - удовлетворенно сказал Андрей Михайлович. - Содержание твоих претензий мне понятно. Непонятна форма. Что это за детские истерики? Что за капризы? Не буду есть манную кашу, и вообще мама плохая... Ты меня разочаровываешь, Жорик. Я был о тебе лучшего мнения. - Давайте не будем говорить о том, кто был о ком какого мнения, - устало сказал Бекешин. - Я тоже никак не предполагал, что вы способны на.., на такое, Загнали меня в дерьмо и корчите из себя доброго старичка. Знаете, как в том анекдоте Про Ленина в Разливе. Сидит это он перед шалашом и бреется. Идет мальчик и спрашивает: что это, мол, вы, дяденька, делаете? А он ему: иди, говорит, мальчик, на хер... Добрый такой, ласковый... Так в чем же, говорят, его доброта? Как в чем?! Мог ведь и бритвой по горлу полоснуть... - Очень смешно, - сухо сказал Андрей Михайлович. - Вот за одно за это Мишку Горбачева на кол посадить мало. Взяли, понимаешь, моду - в великих людей говном швыряться... Раньше, небось, пикнуть боялись, а теперь у всех чувство юмора прорезалось. А что касается дерьма... - Он поддел на вилку кусочек котлеты, осмотрел его со всех сторон и аккуратно отправил в рот. - Что касается дерьма, - продолжал он, размеренно жуя и изящно промакивая губы крахмальной салфеткой, - в которое, как ты выражаешься, я тебя загнал по самые уши, то тут, на мой взгляд, ты пытаешься валить с больной головы на здоровую. Это не я тебя загнал в нужник, ты сам туда залез, дружок, и ни в какую не желаешь это признать. Кто тебя просил отправлять на объект этого психа? Если бы не он, мы бы с тобой об этой истории давно забыли. Не кривись, не кривись! Уверяю тебя, что, если бы этот твой приятель не висел над тобой дамокловым мечом, мысль обо всех этих невинно убиенных алкашах даже не пришла бы тебе в голову. Так называемый период накопления начального капитала у нас в России заканчивается. Некоторые оптимисты утверждают, что он уже закончился, но это не совсем верно... Так вот: он заканчивается, и тот, кто не успеет сделать состояние сейчас, не сделает этого никогда. Мы с тобой закладываем фундамент благополучия для наших внуков и правнуков, и для их внуков и правнуков тоже... Представь себе: ты сделаешься основателем династии банкиров и промышленников, которая когда-нибудь станет в один ряд с Рокфеллерами, Ротшильдами и прочей шелупонью. Неужели Бекешин звучит хуже, чем какой-нибудь Билл Гейтс или, не к ночи будь помянут, Майкл Джексон? А ты капризничаешь над салатом и прохаживаешься насчет моей дряблой задницы... Уверяю тебя, ближе к шестидесяти пяти годам твоя будет не лучше. Это все эмоции, Жорик. Вполне понятные, объяснимые и даже похвальные, но абсолютно неконструктивные. Они ничего не меняют. Если идти на поводу у эмоций, тебе сейчас следовало бы швырнуть мне в лицо салфетку, оттолкнуть кресло и удалиться твердым шагом - куда-нибудь к бабам или в другой кабак, где кормят тем, что тебе по вкусу. Но ты ведь этого не делаешь, потому что ты не глуп и понимаешь, что прятать голову в песок бессмысленно и очень опасно. Да, ситуация неприятная, но это не повод для детских капризов. Нужно просто собраться и выправить положение. Бекешин налил себе водки, выпил и принялся закусывать салатом. Он был в таком бешенстве, что не чувствовал никакого вкуса и вряд ли даже осознавал, что именно ест. Этот старый крокодил ещё и поучает! Этот холодный убийца, этот упырь... - Выправить положение, - кривя испачканный майонезом рот, проговорил он. - Как его выправить? Воля ваша, но я дошел до точки. Сегодня я его чуть не застрелил - прямо у него дома, где меня видела соседка и где на столе было полно бутылок с моими отпечатками. Слава Богу, вовремя очухался, не то сейчас был бы уже в Бутырке. Так сказать, начал с бутылки, а кончил в Бутырке... - Ну-ну, - снисходительно сказал Горечаев, - зачем же так? Своими руками этого делать нельзя. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Это прямая дорога в тюрьму. Для таких вещей существуют профессионалы, а мы с тобой не так бедны, чтобы экономить на их услугах. Вытри губы, ты испачкался. - Профессионалы ваши, - проворчал Бекешин, автоматически поднося к губам салфетку. - Давеча вы мне тоже говорили, что работал профессионал. Вот и наработал... - Да, - неожиданно легко согласился Горечаев, - мой человек допустил непростительный прокол. Он должен быть сурово наказан. Это с одной стороны. С другой стороны, твоего приятеля необходимо убрать, и чем скорее, тем лучше. Ты понимаешь, о чем я говорю? Бекешин не глядя налил себе водки и снова выпил, чувствуя, что делает это напрасно: в голове уже начинало шуметь, и по всему телу разливалась ленивая беспечность - подумаешь, проблема! В Москве сколько угодно киллеров. Заплати, назови имя, и все будет в порядке. И никто не станет задавать тебе вопросы. И никто, между прочим, не станет тебя поучать, кормить киевскими котлетами и втягивать в свои грязные делишки... А что, это мысль! Обойдется, конечно, недешево, но овчинка стоит выделки... И пусть не обижается. Сам научил решать все вопросы именно этим способом. - Простите, - сказал он, с некоторым трудом ловя ускользнувшую было нить разговора. - Что-то я не пойму, куда вы клоните. - Э, братец, - сказал Горечаев, ловко убирая графин подальше от ищущей руки Бекешина, - а ведь с тебя, пожалуй, хватит на сегодня. Хватит, хватит, не спорь! Смотри, ты уже за котлету взялся, от которой тебя тошнит. Не время сейчас напиваться, Жорик. - Ах, пардон, - огрызнулся Бекешин. - В самом деле, что это я... Мне проповедь читают, а я за стакан... Действительно, не время. Хватит, Андрей Михайлович. Вы мне битых полчаса вправляете мозги, а ничего конкретного так и не сказали. Мне работать надо, меня люди ждут, мне сейчас не до вашей марксистсколенинской философии. Если у вас есть предложения - выкладывайте. А если сказать нечего, так и молчите себе... Пойду к братве, кину пару тысяч, они и сделают все в наилучшем виде. Горечаев пропустил эту отповедь мимо ушей. Он смочил губы минеральной водой, приложил к ним уголок салфетки, немного покашлял и сказал: - Братва, Жорик, никуда не денется. К моему большому сожалению, надо сказать. Она была, есть и будет ещё очень долго, и обратиться к ней мы ещё успеем. Это как на тот свет - никогда не поздно и всегда рано. Ты со мой согласен? Буду с тобой откровенен, как с сыном. Этот мой профессионал - ты его знаешь, встречался пару раз - с некоторых пор перестал меня устраивать. К тому же я задолжал ему уйму денег, но это уже тебя не касается. Дело не в деньгах, точнее, не в одних деньгах. Он много знает о моих делах и в силу этого обстоятельства считает, что держит меня в руках. Отчасти это верно, но только отчасти. На всякий случай имей в виду, что долго держать меня в руках не может никто, это очень вредное для здоровья занятие... Но это ещё полбеды. Он расслабился и стал работать спустя рукава, в результате чего и возникла нынешняя ситуация. - Я вам сочувствую, - с ядовитым сарказмом вставил Бекешин. - Спасибо, Жорик. Я знал, что ты чуткий мальчик. Вытри подбородок, ты опять испачкался... Так вот. У тебя есть твой приятель, которого довольно тяжело убрать и который со страшной силой мешает нам обоим жить. У меня есть точно такой же приятель. Вдобавок ко всему им уже приходилось стрелять друг в друга, и они явно не удовлетворены ничейным результатом. Так почему бы нам не дать им ещё один шанс? При удачном стечении обстоятельств нам с тобой вообще никому не придется платить, а уж если и придется, то не за двоих, а только за одного. - Волки от испуга скушали друг друга, - задумчиво процитировал Бекешин. - Погодите-ка... Он полез в карман, вынул оттуда плоскую стальную коробочку с герметичной крышкой, открыл и, воровато оглядевшись, высыпал на ноготь большого пальца щепотку белого порошка. Еще раз оглядевшись по сторонам и убедившись, что на него никто не смотрит, он втянул кокаин левой ноздрей, а затем повторил эту операцию, аналогичным образом зарядив правую ноздрю. После этого он убрал коробочку в карман и слегка заслезившимися глазами посмотрел на Горечаева, который наблюдал за его манипуляциями с брезгливой гримасой. - Не надо кривиться, - сказал ему Георгий. - Это не так грешно, как убийство, зато прекрасно прочищает мозги. А для того, чтобы переварить вашу идею, как следует прочищенные мозги просто необходимы. Надо вам сказать, в этом что-то есть. Вот только не пойму, что именно..: - Ну-ну, - сказал Горечаев. - Губишь ты себя, Жорик. И что за молодежь пошла? Живете, как перед концом света, ничего святого... А, да что там! - Вот именно, - сказал Бекешин. Хмель ушел, уступив место кристальной ясности и чистоте мышления, и подстегнутый кокаином мозг уже вовсю трудился над подброшенной ему задачкой, ворочая её так и этак и находя способы решения. - Давайте не станем говорить о язве гомосексуализма, наркомании и СПИДе, не то меня и в самом деле вывернет наизнанку. Каждый живет, как умеет и хочет, и не нам с вами кого-то осуждать. Давайте говорить о нашем с вами деле и, ради Бога, без лирических отступлений! - Хорошо, - согласился Горечаев. - Еще одно лирическое отступление напоследок, если ты позволишь. Ты ведь позволишь? - Чего там, - сказал Бекешин, откидываясь на спинку кресла и зубами вытягивая из пачки сигарету. - Валяйте. - Пока я сидел здесь и, по обыкновению, дожидался тебя, - начал Андрей Михайлович, - мне позвонили и сообщили, что произошло несчастье. Некий Степанихин - тебе ведь известна эта фамилия, не так ли? - застрелил своего начальника.., как его... Иванова. Николая Изяславовича, кажется. Среди бела дня, при большом стечении народа... Никто не знает, что на него нашло. После этого он отправился в Битцевский парк и пустил себе пулю в лоб из того же пистолета. Каково это тебе? Мне сказали, что тут, скорее всего, сыграли роль какие-то личные мотивы, но мне почему-то кажется, что дело во вчерашнем грузовике с медью. И ещё у меня есть ощущение - он подался вперед и впился в лицо Бекешина своими немигающими бесцветными глазами, - что стрелял никакой не Степанихин, а кто-то третий.., какой-то наш, а вернее, твой конкурент. И теперь, рассуждая в рамках элементарной логики, нельзя не прийти к выводу, что следующей мишенью будешь ты. Как ты полагаешь? Бекешин чиркнул зажигалкой и принялся раскуривать сигарету, чтобы скрыть замешательство. Ай да ну! Пока он пьянствовал со стариной Филом и занимался умственным онанизмом, стоя в прокуренной квартире с револьвером в одной руке и бутылкой джина в другой, старый подонок действовал, не теряя ни секунды. Как всегда, он все отлично продумал на десять ходов вперед и организовал события таким образом, что ему, Бекешину, просто ничего не оставалось, кроме как действовать согласно намеченному этим раздолбанным орденоносцем плану. И что с того, что план этот с виду хорош? Надводная часть айсберга - тоже красивая штука, особенно если не думать о том, что находится под водой, в холодной глубине... Сегодня ты действуешь по плану, выполняя его по пунктам: пункт "а", пункт "б", пункт "ц", - а завтра кто-то чужой и незнакомый выполнит пункт "д" того же плана, и ты очень удивишься, проснувшись в гробу. "Ладно, - сказал он себе. - Это мы ещё посмотрим, кто из нас проснется в гробу, а кто будет пить на поминках и возлагать венки, в душе потешаясь над скорбными мордами присутствующих". - Выглядит не слишком изящно, - сказал он, раскурив наконец свою сигарету, - но для человека, о котором мы говорим, этого будет вполне достаточно. Во всяком случае, мне так кажется. - Смотри не просчитайся, - предупредил Горечаев. - Нет ничего хуже, чем недооценить противника. - О чем вы говорите! - воскликнул Бекешин. В мозгу у него, как эхо последних слов Горечаева, звучало предупреждение старины Фила: "Ох, смотри, Гошка!..", и он говорил преувеличенно громко и развязно, чтобы заглушить этот навязчивый рефрен, - Я вторые сутки хожу весь в холодном поту, а вы мне про какую-то недооценку... Он снова потянулся за графином, но вовремя спохватился и сел прямо, положив руки по обе стороны тарелки. Между пальцами правой руки дымилась сигарета, и Бекешин с неудовольствием заметил, что её кончик мелко дрожит - в точности как овечий хвост. Ему опять припомнились собственные планы годичной давности - пусть наивные, сулящие не такие большие прибыли да в придачу ко всему ещё и обильно сдобренные инфантильной таежно-гитарной романтикой, но зато в них не фигурировало ни одного трупа. Ни единого... - Хорошо, - сказал он и торчком воткнул сигарету в тарелку с салатом. Андрей Михайлович дернул щекой, но промолчал, воздержавшись от замечания. - Хорошо, - повторил Георгий и взялся за подлокотники кресла, готовясь встать. - В какие сроки вы планируете провести это.., эту акцию? - В удобные, - ответил Горечаев. - Об этом не беспокойся, Жорик. Твое дело - должным образом подготовить своего знакомого. Настроить его психологически, так сказать. Для этого тебе придется немного поработать головой, чтобы сочинить историю, в которую он поверит. Я бы занялся этим сам, но ты знаешь его лучше, так что тебе и карты в руки. А когда увидишь, что этот фрайер рвется в бой, дай мне знать, и я спущу на него своего быка. Даст Бог, они друг друга забодают, избавив нас с тобой от дальнейших хлопот. Бекешин встал, привычно протянув через стол руку, и старик пожал её своей сухой костлявой клешней. Кожа на его ладони была мягкая, гладкая и одновременно дряблая. На ощупь она напоминала какой-то синтетический материал, но Бекешин никак не мог сообразить, какой именно. "Да какого черта, - подумал он с досадой. - Стариковская шкура - она и есть стариковская шкура. Нашел о чем думать... Просто стариковская ладонь, которая за всю свою долгую жизнь не поднимала ничего тяжелее ручки с золотым пером и бювара с золотым же тиснением: "Участнику ..надцатой партийной конференции"..." Он вышел из полутемного прохладного вестибюля на Пышущее жаром бетонное крыльцо и, щурясь от ударившего в глаза послеполуденного солнца, огляделся по сторонам. Под воздействием водки и кокаина окружающий мир казался не вполне реальным, цвета резали глаз небывалой яркостью, все движения выглядели слегка замедленными, а между секундами, казалось, существовали длинные, ничем не заполненные промежутки. Бекешин подумал, что человек, который научится использовать по собственному усмотрению не только сами единицы времени, но и эти никем не замеченные и не названные паузы, будет жить вечно, все на свете успевать и вдобавок станет непобедим в любой драке. "Мне бы так научиться", - подумал он и стал спускаться с крыльца. Стекло со стороны водителя было опущено до упора. Старина Фил в расстегнутом пиджаке и с ослабленным узлом галстука сидел за рулем, потел, слушал ,по радио рок-н-ролл и меланхолично курил. Смешнее всего было то, что рядом с бекешинским "мерседесом" сверкал черным лаком и надраенным хромом похожий на авианосец "ЗИЛ" Горечаева, сквозь затемненные стекла которого смутно просматривалась фигура водителя. Это вполне мог оказаться именно тот человек, о котором шла речь за обедом, и Бекешин малодушно порадовался тому, что "ЗИЛ" стоял слева от "мерседеса", и, значит, ему не нужно было поворачиваться к этому хромированному чемодану спиной, прежде чем сесть в свою машину. Он плюхнулся на горячее кожаное сиденье рядом с Филом и захлопнул дверцу. В машине было жарко, как в духовке, воняло разогретой кожей, пластмассой и табачным дымом. Филатов приглушил звук и повернулся к Бекешину. - Как прошли переговоры? - спросил он. - Да какие переговоры, - буркнул Бекешин. - Просто обед... Заводи, поехали, а то так и задохнуться недолго. Юрий вывел машину со стоянки. - Впрочем, - продолжал Бекешин, - ты прав. Это был деловой обед, если ты понимаешь, что я имею в виду. - Понимаю, - лаконично откликнулся Юрий. Бекешин подождал неизбежных, как ему казалось, расспросов, не дождался и удивленно задвигал бровями. - А почему ты не спрашиваешь, о чем шла речь? - поинтересовался он. Юрий пожал широкими плечами, глядя на дорогу. - Это ведь не мое дело, - сказал он. - Я твой телохранитель, а не деловой партнер. Бекешин посмотрел на него с одобрением и даже заставил себя улыбнуться, но его усилия пропали даром: Филатов следил за дорогой. - Это временное явление, - сказал наконец Бекешин. - С таким правильным подходом к своим обязанностям ты можешь довольно быстро сделаться партнером. - В чем же выражается этот правильный подход? - В четком осознании своего места, - без запинки ответил Бекешин. - Или, если это звучит для тебя обидно, можно сказать иначе: в осознании и неукоснительном соблюдении границ своей юрисдикции. - Лихо завернуто, - признал Юрий. - Действительно, так звучит лучше. Даже лестно, хотя суть, насколько я понимаю, не меняется. Бекешин хрюкнул. - Голова, - сказал он. - Все-то ты понимаешь... Но дело в том, что предмет этого делового разговора напрямую касается тебя - не тебя лично, а тебя как моего телохранителя. - Даже так? - удивился Юрий. - Ну-ка, ну-ка... - Нынче сезон охоты, - с замогильным подвыванием начал декламировать Бекешин, - вот для уродов случай круглые сутки всюду сыпать свинцовый град... - Пуля попала в небо, - подхватил Юрий, - пуля ранила тучу, и туча плачет от боли восьмые сутки подряд. - Смотри-ка, - оживился Бекешин, - помнишь! - Еще бы, - сказал Юрий. - Когда тебя комиссовали, я, помнится, подумал: ну и правильно. Теперь наш Гошка настоящим поэтом станет, а то ещё шлепнут в Афгане, как какого-нибудь Лермонтова... - Лермонтова убили на дуэли, - напомнил Бекешин. - Да какая разница, - ответил Юрий, - все равно ведь убили. Не просто офицера - поэта... - Ну, я, положим, не Лермонтов, - смущенно сказал Бекешин, - и убили меня не пулей, а пачкой баксов... Поэта убили, а остальное ничего - живет и процветает. А как там дальше было, помнишь? - Представь себе, - ответил Юрий. - Так, кажется... Какой-то пьяный подонок вышел из душной палатки и выпалил из винтовки в глаз вечерней звезде. Пуля звезду миновала и Богу попала в пятку, и плюнул Господь в досаде, и мир утонул в воде. То есть, виноват, - в дожде... Дальше забыл, - сказал он, помолчав. - Я тоже, - признался Бекешин, - Помню, что дело было в лагерях, когда дождик две недели лил практически без перерыва. Отсырело все к чертовой матери... - Да, - сказал Юрий. - А какое отношение все это имеет к твоему деловому обеду? - Самое прямое, - ответил Бекешин. - Мне сообщили, что охотничий сезон открылся раньше срока, и посоветовали посмотреться в зеркало. Я посмотрелся, и знаешь, что я там увидел? Фанерного оленя с мишенью на боку. - Ничего, Гошка, - беспечно сказал Филатов, - бывает. Ты да я, да мы с тобой... Ты что, испугался? - Ты не понимаешь, - сказал Бекешин. - Это профессионал. Он охотится за мной, но пришел он ко мне по твоему следу - из самой, мать её, Сибири... И он не успокоится, пока... Ну, сам понимаешь. - Да, - медленно сказал Юрий, - понимаю. Что и было стопроцентным враньем, поскольку он опять перестал понимать что бы то ни было.

* * *
Прошло две недели, на протяжении которых август как-то незаметно закончился и плавно перетек в сентябрь. Целиком погруженный в размышления и повседневные мелкие заботы, Юрий наверняка проморгал бы это событие, если бы однажды утром, везя Бекешина в его офис, не обратил внимание на то, что в городе полно нарядных ребятишек, несущих в охапках пестрые букеты. Почти все машины двигались по городу с включенными фарами, и он тоже врубил ближний свет и мысленно обозвал себя ослом: надо же было до такой степени забыть, на каком свете живешь... С другой стороны, забыть обо всем было несложно. Он круглые сутки мотался по всему городу, сопровождая Бекешина в его деловых поездках и даже кутежах, так что по вечерам снопом валился на диван, не помышляя ни о чем, кроме нескольких часов сна. Светская жизнь оказалась чертовски утомительной штукой, тем более что Юрию приходилось все время быть настороже, высматривая, не блеснет ли откуданибудь из-за угла вороненое дуло и не мелькнет ли из рукава проходящего мимо их столика подгулявшего завсегдатая ночного клуба остро отточенное лезвие ножа. Каждое утро и вообще всякий раз, когда ему доводилось хотя бы ненадолго отлучаться от бекешинской машины, Юрий тщательно осматривал двигатель и днище в поисках неприятных сюрпризов. Бекешин все время напоминал ему об этом, да Юрий и сам никогда не забывал сунуться под капот, прежде чем повернуть ключ зажигания. Дважды его поиски увенчались успехом. Один раз это оказалась ручная граната, укрепленная под днищем точнехонько в том месте, над которым обычно располагалась драгоценная задница уважаемого Георгия Яновича Бекешина. Какой-то умник прихватил гранату к выхлопной трубе с помощью обыкновенного скотча, а чеку с предварительно отогнутыми усиками без затей соединил с чугунной решеткой ливневой канализации куском тонкой стальной проволоки. Получилась примитивная мина-растяжка, которую Юрий обнаружил, даже не заглядывая под днище: его внимание привлекла весело блестевшая на утреннем солнце проволочка, которая предательски тянулась из-под заднего бампера машины к занесенной первыми в этом году желтыми листьями решетке. Во второй раз диверсант действовал гораздо тоньше, и Бекешина, а заодно и его телохранителя, спасло только неизменно серьезное отношение Юрия к своим обязанностям. Ночью кто-то виртуозно вскрыл капот "мерседеса", ухитрившись не только не оставить следов взлома, но даже не потревожить патентованную сигнализацию, и подготовил фейерверк, практически не потратившись на материалы. На сей раз этот артист обошелся двумя кусками изолированного провода, которые присоединил одним концом к распределительной катушке зажигания, а другим протолкнул в бензобак. Юрию пришлось потратить никак не меньше трех минут, чтобы объяснить Бекешину, чем чреваты такие усовершенствования в конструкции автомобиля. В конце концов Бекешин понял, но не поверил, и тогда Юрий вынул из бардачка припасенную для вечно страдающего похмельем Бекешина бутылку пива, откупорил и вылил её содержимое на асфальт под возмущенные вопли своего босса. После этого он нацедил в бутылку немного бензина, опустил туда провода, все ещё присоединенные к распределителю, отнес бутылку подальше от машины и повернул ключ. Из бутылки выплеснулся фонтан жидкого дымного пламени, потом закопченное стекло треснуло с отчетливым хрустом, и по асфальту растеклась чадно полыхающая лужа. "Ого, - ошарашенно сказал Бекешин и, подумав, добавил: - Бля..." Потом набежала дворничиха с метлой наперевес и сразу же принялась хрипло орать. Чтобы замять инцидент, Бекешину пришлось раскошелиться на двадцать долларов - более мелких купюр в его бумажнике не нашлось. Когда продолжающая клокотать и булькать дворничиха удалилась, шаркая по асфальту обутыми в мужские растоптанные кроссовки плоскостопыми ножищами, Бекешин снова полез в бумажник, выгреб из него все, что там было, - тысячи полторы баксов, на глаз прикинул Юрий, - и с уморительно серьезным выражением на бледной осунувшейся физиономии протянул деньги Юрию. Позади него, догорая, дымилась бензиновая лужа, в дыму косо торчали закопченные до полной непрозрачности осколки рассеявшейся наискосок пивной бутылки. Ветра не было, но зажатый у Бекешина в руке веер стодолларовых бумажек мелко подрагивал. "Пошел ты знаешь куда? - наплевав на субординацию, сказал своему боссу Юрий. - И деньги свои туда же засунь, Рокфеллер хренов... Ты мне платишь вполне достаточно, так что уймись, а то на девочек не хватит". Вполне достаточно - это было мягко сказано. Бекешин выплачивал своим служащим зарплату на западный манер - раз в неделю, в заклеенных конвертиках из белоснежной мелованной бумаги. На каждом конвертике были напечатаны фамилия, имя и отчество сотрудника. Сумма на конвертиках проставлена не была, так же как и название валюты, в которой производились выплаты, - Бекешин платил долларами далеко не всем и делал все от него зависящее, чтобы его подчиненные не изводились от зависти, считая чужие деньги. Конверты разносила личная секретарша Бекешина Леночка, которая практически сразу после появления Юрия в офисе принялась активно строить ему глазки и взяла за правило, проходя мимо кресла, в котором он сидел, словно бы невзначай касаться его плеча своим упругим бедром. Впервые вскрыв конверт со своей фамилией, Юрий испытал легкий шок. "Это за месяц?" - ошарашенно спросил он у Леночки. "Да что вы, Юрий Алексеевич, - поспешила успокоить его секретарша, - за неделю! А что, мало? Мне казалось, что вы с шефом в хороших отношениях. Что же это он?.." "Ничего, ничего, - пробормотал Юрий, на всякий случай пересчитывая в конверте бумажки. - Все нормально, я просто хотел уточнить..." Бумажки были по пятьдесят долларов, и Юрий насчитал их ровно десять штук. Не нужно было быть Лобачевским, чтобы подсчитать, что в месяц это составит две тысячи. После этого только и оставалось, что пригласить Леночку на ужин. Бекешин отнесся к этому вполне снисходительно и без лишних слов отпустил Юрия до утра. Они отправились в ресторан, но вместо ресторана оказались почему-то у Леночки на квартире. Было темно, тепло и уютно, горели свечи, отражаясь, как водится, в хрустале, музыкальный центр в углу мурлыкал что-то хриплое и страстное, подмигивая сам себе цветными огоньками, ледяное шампанское пенилось, как положено, а Леночкины духи пахли чем-то сладким и одновременно горьковатым. Все было как у людей, не лучше и не хуже, только, на вкус Юрия, события развивались немного чересчур быстро. С некоторым удивлением он обнаружил, что ничего не имеет против этой быстроты: в последний раз он встречался с женщиной Бог знает когда. "Безобразие, - подумал он, когда Леночка, отставив бокал, придвинулась вплотную и положила голову к нему на плечо. - Черт знает что такое! Жизнь-то проходит, потом ведь и вспомнить будет нечего, одни рыла разбитые да пальба во все, что движется..." Он махнул рукой на правила игры, которых все равно не знал, и пошел в атаку. Крепость, как и следовало ожидать, сдалась без боя, а когда атакующая сторона торжественным маршем вошла в распахнутые ворота, внутри крепости вдруг взорвались пороховые склады. "Ого, - подумал Юрий. Ого-го..." Потом они нагишом сидели на постели и опять пили шампанское. В этой квартире была чертова прорва шампанского - так, во всяком случае, показалось Юрию. При свечах и без одежды Леночка была особенно красива, и он понял, что шампанское - это пустая трата времени. "Погодите, Юрий Алексеевич, - смеясь и задыхаясь, сказала Леночка, когда он опрокинул её навзничь. - Разве вам не нужно отдохнуть?" "Сумасшедшая, - ответил он, - какой я тебе теперь Юрий Алексеевич?" И она молча признала его правоту, и была мягкой и податливой, а потом горячей, твердой и упругой, и восхитительно стонала, закрыв красивые глаза, а когда пришла пора, коротко, хрипло закричала и даже укусила Юрия за плечо - чуть-чуть, совсем небольно. Потом свечи догорели, захлебнувшись в растопленном стеарине, и секретарша Бекешина продолжала стонать и вскрикивать в полной темноте. Был момент, когда Юрий подумал, что этого, пожалуй, хватит, что пора бы остановиться и поспать хоть немного до наступления утра, но организм с ним не согласился, и Юрий уступил: в конце концов, это было такое дело, где организму виднее, хватит или не хватит. Потом из-за соседней крыши выглянула луна, в комнате посветлело, поголубело, и он снова увидел, как красива лежащая рядом с ним женщина, и, когда он в конце концов обессиленно упал на спину, не чувствуя собственного тела и содрогаясь с головы до ног от бешеных ударов пульса, Леночка невнятно и жалобно пробормотала сквозь спутанную завесу упавших на лицо волос: "Ой, мамочка... Только не надо трогать меня руками, а то я взорвусь..." Юрий не стал трогать её руками, поскольку ни рук, ни ног у него сейчас не было, и через какое-то время она прижалась к нему горячим шелковистым телом, и они все-таки успели поспать часа три или три с половиной. Утром она показалась Юрию сильно постаревшей, но он списал это на счет усталости - в конце концов, сам он выглядел немногим лучше. А днем Бекешин, слегка понизив голос, доверительно предупредил его: "Ты смотри, Юрка. Бабе двадцать восемь лет, а мужа нет и не предвидится. Держи ухо востро, десантник, а то в такую засаду угодишь, что никакими вертолетами тебя оттуда не вытащат". Юрий послал его подальше, но Бекешин не обиделся, а просто вынул из кармана и подарил Юрию упаковку презервативов - точнее, просто затолкал её в нагрудный кармашек пиджака и для верности похлопал по кармашку ладонью. Немного позже он заставил Юрия остановить машину у ювелирного магазина, практически силой затащил его вовнутрь и помог выбрать подарок для Леночки - неземной красоты браслет со сложным неуловимым рисунком и хитроумной застежкой. Хозяин магазинчика, он же продавец и он же, насколько понял Юрий, мастер-ювелир, похвалил их выбор и назвал сумму, от которой у Юрия глаза полезли на лоб. "Конечно, - ехидно сказал ему Бекешин, - шампанское при свечах лакать приятнее. Не имей привычки делать долги. Фил. Это прямая дорога к долговой яме. Ты меня понимаешь?" Юрий сказал, что понимает, расплатился с ювелиром, забрал покупку и вышел, но в машине все-таки спросил у Бекешина: что же он, Бекешин, всерьез полагает, что все женщины спят с мужчинами исключительно из соображений личной материальной выгоды? "А ты проверь, - ответил на это умудренный жизнью Бекешин. - Преподнеси браслетик и проверь. Если она оскорбится - что, мол, я тебе, проститутка? - клянусь, я прямо при всех съем собственный галстук". И конечно же, есть галстук ему не пришлось. Леночка была в восторге - просто в восторге, без тени смущения или колебания. "Это нормально, старик, - сказал Юрию Бекешин по этому поводу. - Неужели ты этого не знал? Вот чудак... Да чем ты недоволен-то? Браслет ты купил? Купил! Не для себя же ты его покупал, в самом-то деле! Подарок у тебя взяли? Спасибо сказали? Ну, вот видишь! Живи и радуйся! У тебя впереди множество дивных ночей, только избегай разговоров о любви и не забывай про мой подарок". Он сделал ударение на слове "мой" и снова похлопал Юрия по нагрудному карману пиджака. Для разнообразия Юрий попробовал последовать его совету и обнаружил, что Бекешин был прав. Он окончательно убедился в этом уже к концу своей третьей встречи с Леночкой. Одновременно он вынужден был признать, что, если бы не предупреждение Бекешина, сам он наверняка не заметил бы хитроумно расставленных ловушек, которые, как выяснилось, поджидали его на каждом шагу. Юрий не имел никаких принципиальных возражений против законного брака, но ему почему-то казалось, что это делается не так. Оставалось лишь согласиться с Бекешиным, который как-то сказал, что они с Юрием составляют идеальную пару; Юрий спас Бекешину жизнь, а Бекешин помог своему телохранителю сохранить свободу. Правда, свобода эта была довольно относительной, поскольку расстаться с Леночкой оказалось трудно. - Чудак, - сказал Юрию Бекешин, с силой откидываясь на спинку сиденья и закуривая очередную сигарету. Они ехали на одну из бекешинских стройплощадок, где возникли какие-то проблемы с возводимым жилым домом. Бекешин считал, что проблема там только одна - вороватый прораб, и ехал на объект, чтобы, по его собственному выражению, "(выбить из стервеца все дерьмо". - Чудак, - повторил он, с самым благодушным видом выпуская густую струю дыма в потолок, - чего ты дергаешься? Откуда эта склонность превращать собственную жизнь в какую-то мелодраму? Ты что, смотришь все эти сериалы, которые пачками продают нам латиносы? Что за детский сад? Кто тебе сказал, что ты должен что-то менять? Все или ничего... Да чепуха это! Мало ли, что ей замуж хочется... Мне вот, например, хочется не работать и деньги иметь, так я же не пристаю с этим ко всем подряд! Да и она, насколько я понимаю, тоже не полная дура и держит свои желания при себе. Разве она тебе сказала, чтобы ты либо женился, либо убирался ко всем чертям? - По-моему, это и так ясно, - сказал Юрий. - А по-моему, ты идиот. Чего тебе ещё надо? Ты очень неплохо устроился. Баба в самом соку, неглупая, красивая, горячая, с фигуркой и без материальных проблем. Скандалов она тебе не устраивает, надоесть ещё не успела... А надоест - поцелуешь ей ручку, красиво простишься и найдешь себе другую. Проще надо быть, старик, естественнее. Ближе к природе, я бы сказал. - Угу, - глядя на полыхавший тревожным красным огнем светофор, сказал Юрий. - Хорошо быть кисою, хорошо собакою: где хочу, полисам, где хочу, покакаю... Так, что ли? - Приблизительно, - ответил Бекешин. Он хотел добавить что-то еще, но тут красный сигнал на светофоре сменился желтым, и в то же мгновение откуда-то сзади вывернулся старый универсал неприятного грязно-серого цвета - кажется, это был "рено-невада", - вклинился в узкий промежуток между "мерседесом" и стоявшей справа "девяткой", чиркнув своим бампером по заднему крылу бекешинской машины, и Юрий увидел опущенное до самого низа стекло со стороны водителя и торчащий из оконного проема ствол пистолета. Юрий успел рвануть на себя Бекешина, без церемоний схватив его за воротник пиджака, и с места дал полный газ. В течение нескольких бесконечно долгих секунд "мерседес" и "рено" двигались бок о бок, и все это время водитель "невады" почти в упор расстреливал машину Бекешина из пистолета. Со звоном вылетело боковое стекло, что-то оцарапало Юрию лоб - то ли осколок стекла, то ли пуля, - и что-то раз за разом с тупым металлическим стуком ударяло в правую переднюю дверцу и крыло машины, а потом и окно со стороны Юрия, жалобно дзынькнув, веером осколков вылетело наружу. Бекешин лежал на боку, оскалив стиснутые зубы, вздрагивал от выстрелов и смотрел на Юрия безумно округлившимися глазами. Когда Юрий попытался столкнуть "рено" с дороги, протаранив его передним крылом, он зажмурился и издал сдавленное мычание. Наконец у водителя "невады" кончились патроны, но последним выстрелом он ухитрился пробить переднее колесо "мерседеса". Машину потащило в сторону, Юрий ударил по тормозам, изо всех сил борясь с боковым заносом, тяжелый "мерседес" развернуло поперек дороги, он замер, и быстро шедшая сзади машина с отвратительным хрустом и скрежетом вломилась ему в багажник. Юрий выскочил на дорогу, схватился за пистолет, во тут же бессильно уронил руку вдоль тела и всухую сплюнул под ноги: серая "невада" была уже далеко и с каждой секундой уходила все дальше. Когда запыленная серая крыша окончательно исчезла вдали, затерявшись в пестром потоке автомобилей, Юрий повернулся к "мерседесу", чтобы посмотреть, как там Бекешин. Бекешин был в полном порядке, если не считать синеватой бледности, оцарапанной щеки и блестевших в растрепанных волосах мелких осколков стекла. Когда Юрий повернулся к нему, он как раз выбирался из машины, с заметным трудом открыв смятую, исклеванную пулями дверцу. Вокруг быстро собиралась толпа. - Ну что, босс, - сказал ему Юрий, - шкурку тебе не попортили? - Твоими молитвами, - криво улыбнувшись, ответил Бекешин. Глаза у него были совершенно белые, как у вареного карпа, сиреневые губы на сером лице прыгали, голос срывался, а что касается рук, то их он предусмотрительно засунул в карманы пиджака. Крупный осколок стекла вдруг соскользнул с его плеча и со звоном упал на асфальт. Бекешин вздрогнул. - Вот сволочь, - сказал он с ненавистью. - Вот тварь... Он же нас обоих чуть не завалил! - "Чуть" не считается, - сказал ему Юрий, обходя машину кругом, чтобы взглянуть на правый борт. На багажник смотреть не стоило - с ним и так все было ясно. - Фуфлыжник какой-то, - сообщил он Бекешину, разглядывая пулевые отверстия в блестящем черном металле. Отверстий было пять - два в дверце и три в переднем крыле. - Ведь в упор стрелял. Мог бы, кажется, и попасть... Хотя ему ведь ещё и машину надо было вести... - Ты что, недоволен точностью стрельбы? - буркнул Бекешин. - Всю машину изуродовал, сучий потрох. Да отстань ты!" - вызверился он на водителя протаранившего багажник его машины "Москвича", который топтался вокруг них, сердито бубня что-то о помятом бампере, треснувшей решетке радиатора и разбитой фаре. - Дистанцию надо было держать! На, - он ткнул прямо в грудь оторопевшему мужичонке горсть скомканных зеленых бумажек, - купи себе ещё одну такую же телегу на запчасти, только исчезни, пока я тебя не придушил. Мужичонка исчез, и на его месте возник флегматичный инспектор ГИБДД - не один, а вместе со своим сине-белым "фордом" и двумя сердитыми сержантами. Юрий почесал переносицу, думая о том, что на сей раз вороватый прораб, похоже, ускользнул от возмездия, вздохнул и стал давать показания.

Глава 15

Юрий добрался домой на метро. Когда он поднялся на поверхность из-под земли, уже стемнело, и над крышей старой двенадцатиэтажной башни повис тонкий серпик новорожденного месяца. От нагревшегося за день асфальта волнами исходило расслабляющее тепло, но в вечернем воздухе уже отчетливо попахивало осенью. Уличные фонари и огни реклам сияли, как драгоценные камни, уютно светились разноцветные прямоугольники окон, и Юрий решил для разнообразия считать, что все на свете хорошо и просто. Просто хорошо. Великолепно. Чтобы стало ещё лучше, он купил в киоске на углу бутылку водки, пошутил с симпатичной продавщицей - та лишь устало улыбнулась в ответ - и неторопливо зашагал домой, дыша полной грудью и стараясь выбросить из головы события этого сумасшедшего дня. Сделать это было непросто; он все время видел перед собой оскаленные зубы и зажмуренные глаза Бекешина, слышал тупой стук, с которым ударялись о металл пистолетные пули, и обонял тяжелую вонь тесного кабинета, в котором их допрашивали, - сложную и удушливую смесь лизола, застоявшегося табачного дыма, водочного перегара, пота и сапожного крема. Похоже было на то, что Бекешин говорил чистую правду, когда утверждал, что на него ведется охота. Все совпадало, все события четко укладывались в нарисованную им схему, и каждое плотно входило на свое место, как патрон в пистолетную обойму. "Видимо, - думал Юрий, - я действительно притащил за собой хвост из самой Сибири. Кому-то очень не терпится довести до конца то, что ему не удалось завершить в сгоревшей дотла заимке. Кому-то я очень мешаю, и недаром директор "Трансэнерго" и его менеджер были убиты - ментовская версия насчет ревности не выдерживает никакой критики, особенно если знать, что именно эти двое были первыми, с кем я говорил после того, как пригнал в Москву тот злополучный грузовик. Кто-то рубит концы, и он не остановится, пока не уберет всех, кому хоть что-нибудь известно об этой истории. Бекешин прав: за нами охотятся, и если мы хотим жить, настало время переходить от пассивной обороны к активным действиям. На ментов надежды мало, да и похоже на то, что наш Гога не очень торопится выкладывать им подробности этой истории. Ну и правильно, что не торопится, я бы на его месте тоже не торопился. Кому это надо - доказывать, что ты не верблюд, когда счет идет на секунды и в любой момент тебя могут шлепнуть?" "А Гога - молодец, - подумал он, сворачивая к своему дому. - Быстро очухался. Другой на его месте заставил бы меня всю ночь сидеть у своего изголовья с пистолетом в руке и рассказывать ему сказки с хорошим концом для успокоения нервов. А он - ничего, держит хвост пистолетом. А с другой стороны, он ведь хоть и комиссованный, но все-таки бывший десантник. С оружием обращаться умеет и в рыло дать при случае может не хуже иных-прочих. В окошко к нему не залезть, подъезд охраняется, револьвер под рукой, телефон тоже..." Он вошел в подъезд, держа в одной руке бутылку, а другой нашаривая в кармане ключ от квартиры. "Пошли вы все к черту, - решил он. - Хотя бы на один вечер можно оставить человека в покое?! Вот сейчас мы переоденемся в домашнее, пошарим в холодильнике, откроем водочку и включим телек... Сегодня как раз футбол, вот мы его и посмотрим. Без водки теперешний футбол смотреть нельзя, а с ней, родимой, будет в самый раз. И пропадите вы пропадом с вашим бизнесом, с вашими конкурентами, киллерами, деньгами и секретаршами! Да-да, и с секретаршами тоже, как бы они ни были стройны, привлекательны и хороши в постели. От этого дела тоже иногда нужно отдохнуть, дать организму тайм-аут. А то получаются какие-то крайности: то полгода вообще без бабы, то дорвался, как медведь до сладкого..." "И телефон отключу, - решил он, вынимая из кармана ключ и вставляя его в замочную скважину. - Первым делом отключу телефон, чтобы не достали. Как-нибудь до утра перебьются без меня". Тут позади него со знакомым скрипом открылась дверь тети-Машиной квартиры. Юрий обернулся, сдержав невольный вздох: при всем своем уважении к соседке общаться с нею ему сейчас абсолютно не хотелось. - А вот и ты, - пропела тетя Маша, как будто дожидалась его целый день. - Долгонько же ты домой добираешься! А тебя тут ждут не дождутся... - Кто ждет, тетя Маша? - спросил Юрий. "Ну вот, - подумал он. - Провел тихий вечерок. Водочки выпил, телевизор посмотрел..." - Говорят, знакомые, - ответила соседка. - Я их к себе провела, чайком угостила... Знаю ведь, что ты задержаться можешь. Чего, думаю, людям под дверью топтаться? Тем более, издалека они, сразу видно... "Бред какой-то, - подумал Юрий. - Кого ещё принесло на мою голову? Он выпустил ключ, оставив его торчать в замке, и на всякий случай запустил правую руку под пиджак, положив её на рукоятку пистолета. - Вот смеху было бы, если бы меня в ментовке обыскали, - пронеслась по краю сознания шальная мысль. - Стволто этот с убитого милиционера снят. Тут бы мне никакие бекешинские деньги не помогли..." Позади стоявшей в дверях своей квартиры тети Маши возникла ещё одна фигура, на сей раз мужская. Свет падал на этого человека сзади, мешая разглядеть лицо, ни Юрию показался знакомым этот коренастый, почти квадратный силуэт с крупной лохматой головой. - Ну, чего уставился? Не признаешь? - знакомым прокуренным басом осведомился обладатель силуэта и привычным жестом полез в бороду - чесаться. - Мать честная! - сказал Юрий. - Ничего себе сюрприз! - Это, брат, ещё не сюрприз, - очень довольный произведенным эффектом, сообщил Петрович. - Сюрприз - вот! Тетя Маша отошла в сторонку, чтобы не мешать встрече, и он выдвинул у себя из-за спины потупившуюся Татьянку, Это действительно был сюрприз, но в первую минуту Юрий растерялся, не зная, к какой категории этот сюрприз отнести - приятных или не очень. Впрочем, он очень быстро опомнился, обругал себя скотиной и, широко улыбаясь, распахнул объятия - видеть этих двоих ему было по-настоящему приятно. Петрович облапил его, как медведь-шатун, но, вопреки ожиданиям Юрия, сдавливать и ломать ребра не стал. Юрий заметил, что он бережет живот, и сразу же вспомнил о полученном Петровичем ножевом ранении. - Слушай, - продолжая похлопывать Петровича по обтянутой смешным бордовым пиджаком с золотыми пуговицами каменной спине, спросил Юрий, - ты откуда взялся? Ты же в больнице должен лежать, симулянт! - Черта я там не видал, в этой твоей больнице, - проворчал Петрович. - Скучища, каждый божий день уколы в задницу шпыняют, а вместо жратвы пустая перловка. Свалил я оттудова. Как только мало-мало ходить начал, так сразу же и свалил. Чего, думаю, дожидаться, пока меня прямо на больничной койке до конца дорежут? - М-да, - сказал Юрий и повернулся к Татьянке. Татьянка от объятий уклонилась. Голову она упорно держала опущенной, а в качестве приветствия протянула Юрию сложенную щепотью ладонь. Одета она была по-городскому - в джинсы, футболку и новенькие кроссовки, и от этого выглядела как-то непривычно. "Ну и ну, - подумал Юрий. - Вот уж действительно сюрприз". - Замучила она меня, - басил на заднем плане Петрович, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что его голос наверняка был отлично слышен на всех пяти этажах. - Дяденька Юрий Лексеич да дяденька Юрий Лексеич... Вынь и положь ей дяденьку Юрия Лексеича! Прямо с ножом к горлу пристала. Вдруг, говорит, с ним чего случилось... Ну, вот он, твой дяденька Юрий Лексеич, любуйся! Цел и невредим, и вдобавок расфуфырен, что твой павлин... И главное, с бутылкой! Как знал, что гости его дожидаются. - Да ну вас, дяденька Петрович, - едва слышно прошептала Татьянка, не поднимая головы. - Вечно вы все выдумываете, ни с каким ножом я к вам не приставала... - Ну не приставала так не приставала, - покладисто сказал Петрович. - Значит, это я к тебе приставал. - Слушайте, славяне, - сказал Юрий. - Может быть, мы все-таки зайдем в квартиру? - Так кто же против?! - воскликнул Петрович. - Это ж Ты дверь не открываешь, держишь, понимаешь, народ на пороге... Юрий отпер дверь и впустил гостей в прихожую. - Только учтите, у меня там не хоромы, - предупредил он и повернулся к тете Маше. - Спасибо, тетя Маша, - сказал он. - Опять вы меня выручили. - Да какое там - выручила! - махнула на него рукой соседка. С её губ все ещё не сошла умильная улыбка, с которой она наблюдала за имевшей место на площадке сценой. - Мне самой веселее, а то одна целый день, как коряга... Девчонка хорошая такая, тихая, воды не замутит, сразу видно, что без дури этой теперешней в голове. Степан Петрович мне сказал, что одна она, сирота круглая... Юрий нетерпеливо переступил с ноги на ногу, почти уверенный, что тетя Маша сейчас по народному обычаю пустит слезу, но соседка его удивила. Она вдруг подошла поближе, поманила Юрия к себе и, когда тот пригнулся, понизив голос, спросила: - А Петрович твой - он как? Серьезный мужик-то? - Вполне, - сдерживая улыбку, ответил Юрий. - Хороший мужик, тетя Маша. На вашем месте я бы его... Он сделал быстрое движение ладонью, как будто ловил муху, и показал тете Маше сжатый кулак. Тетя Маша смущенно рассмеялась и замахала на него обеими руками. - Иди уж, баламут, - сказала она. - Без тебя разберусь. А девчонка пусть ко мне ночевать приходит, я ей постелю. Знаю я вас, мужиков, - теперь полночи будете вокруг бутылки шаманить, а дыму напускаете полную квартиру, хоть топор вешай... - Спасибо, - повторил Юрий и вошел в прихожую. Петрович уже был на кухне. Его туго обтянутый лоснящимися черными брюками зад торчал из распахнутого холодильника, а на столе росла гора продуктов, которые Петрович вынимал из холодильника, нюхал и, одобрительно ворча, передавал Татьянке. Услышав шаги Юрия, эти вандалы на время прервали свой грабительский набег на его продуктовые склады. Татьянка опять потупилась, рдея ушами, а Петрович выставил над верхним краем дверцы раскрасневшуюся физиономию в обрамлении черной разбойничьей бороды и высказался в том смысле, что жрать хочется до потери сознания, - трое суток в дороге да пока нашли Юрия через справочную, а чай - он и есть чай, хотя бы и с вареньем. "Я, если хочешь знать, этого варенья видеть не могу, сроду его не жрал и начинать не собираюсь, а соседку твою объедать - последнее дело. Она баба ничего, с понятием и даже симпатичная, но сразу видать, что достатка небольшого. Совала она нам колбасу какую-то, вареную, что ли, да мы набрехали, что в ресторане пообедали - га-га-га! А ты ничего живешь, - продолжал он, снова ныряя в холодильник и принимаясь энергично шуршать там какими-то пакетами и свертками. - Квартирка, конечно, небогатая, зато насчет жратвы полный порядок, и одет как на картинке". - Насчет жратвы - это да, - согласился Юрий. - Это я вчера на месяц закупился. Терпеть не могу по магазинам шастать. - На месяц? - переспросил Петрович. - Придется, браток, тебе этот месяц голодом поститься.., га-гага! Да ты не бледней, это я шучу... Мы ведь не просто так к тебе, а вроде как по делу. - Догадываюсь, - сказал Юрий. - Вряд ли вы бы поехали через полстраны только затем, чтобы порыться у меня в холодильнике. - Во-во! - подхватил Петрович. - Верно мыслишь. Не за этим, факт. Ну, ято, между прочим, домой вернулся, домишко у меня в Монино, не домишко, а так - четыре стены... И Татьянку вот с собой сманил. Чего ей там одной пропадать? Хозяйства никакого, работы нету.., утки с дерьмом всю жизнь таскать - это, брат, не работа. Пускай, думаю, хоть на жизнь посмотрит. Работу какую-никакую мы ей подыщем... - Только не такую, как себе подыскали, - заметил Юрий. - Эт-точно, - сказал Петрович, лохматя бороду. - Эт-факт... Работу мы себе подыскали умеючи, тут ничего не скажешь. Эх, кабы заранее знать! Да задним-то умом мы все крепки. - Погодите, ребята, - сказал Юрий. - Есть идея. Вы тут хозяйничайте пока... Татьянка, посуда вон в том шкафчике, разберешься. А я пойду позвоню насчет работы, пока язык не заплетается. - А не поздновато насчет работы звонить? - спросил Петрович. - В самый раз. Он мне по гроб жизни должен, бродяга, так что работа будет. Татьянка, ты как, не против на стройке поработать? Для начала, пока что-нибудь поприличнее не подвернется. С учебой в этом году ты все равно опоздала. - Стройка будет в самый раз, - ответил за Татьянку Петрович. - Мы так и планировали. Хорошо, что у тебя такие знакомые имеются. Это кто ж такой, если не секрет? - Да какие тут секреты, - сказал Юрий. - Старый приятель. У него своя строительная фирма, а я при нем вроде телохранителя. - Во-о-он как, - с непонятной интонацией протянул Петрович. - Это не тот знакомый, который тебя в монтажники определил? - Он самый, - сказал Юрий. - Ты знаешь, Петрович, ведь ничего не кончилось. Эти сволочи теперь за ним охотятся. Сегодня нас обоих чуть не уделали, всю машину изрешетили. - Да? - с явным недоверием переспросил Петрович. - Сволочи, говоришь... Охотятся... Ну-ну. Да ты иди, иди, звони, а то как бы он спать не улегся. Юрий вышел, испытывая странное чувство. Ему казалось, что Петрович чего-то недоговаривает. То есть какое там - казалось! Бородач явно на что-то намекал своими недомолвками, имея в виду нечто вполне определенное. Знать бы только, что именно... "Узнаем, - сказал себе Юрий, снимая телефонную трубку. - Я его, варнака бородатого, расколю. Да он и сам расколется, неспроста же он заявился, в самомто деле. За этим и заявился, не иначе. Что-то он такое узнал за это время, а может быть, вспомнил, что сбежал из больницы и Татьянку с собой притащил. Старый дурак! Нашел, называется, безопасное местечко..." Бекешин очень долго не брал трубку, но в конце концов все-таки ответил. - Это я, - сказал ему Юрий. - Слушай, мне тут надо пристроить одну девицу... У тебя на стройке не найдется местечка? - Что ещё за девица? - недовольно спросил Бекешин. - С каких это пор ты своих б...дей на работу устраиваешь? Да ещё и на стройку... Учти, в конторе свободных мест нет. - Не гони волну, - сказал ему Юрий. - Чего ты разорался? С бабы я тебя снял, что ли? - Ну натурально! - ответил Бекешин и вдруг фыркнул в трубку. - На самом интересном месте... - Ч-черт, - смутился Юрий. - Ну извини. - Да ладно, - переходя на обычный для него легкомысленный тон, сказал Бекешин. - Так что там у тебя за таинственная незнакомка? Образование у неё какое? - Какое, какое... Среднее.., наверное. Да ты не ломай голову, ей всего-то и нужно, что место подсобницы. - Ни хрена не понимаю, - признался Бекешин. - Бредятина какая-то. - Да никакой бредятины! Приехала родственница - издалека, из деревни... Хорошая девушка, работящая, умная, но в Москве не была ни разу. Приехала и растерялась. Не в ресторан же мне её устраивать, не в коммерческий киоск! Разведут на пальцах, выставят счет и продадут в бордель за долги, как это у нас водится. - Тоже верно, - задумчиво согласился Бекешин. - Ну, если работы не боится... Баксов триста в месяц я ей для начала гарантирую, а там посмотрим. Курсы какиенибудь кончит, подрастет... Это все несложно устроить. Только не пойму, откуда это вдруг у тебя родственница появилась. Ты же сказал, что один как перст. - Это дальняя родственница, - сказал Юрий. Ему почему-то не хотелось говорить Бекешину, кто такая Татьянка на самом деле. И потом, какая ему разница? Опять начнутся расспросы, недоумения... А так - родственница и родственница, и говорить не о чем. Родственники москвичей для того и существуют, чтобы москвичи им помогали. - Очень дальняя, - добавил он для убедительности. - Седьмая вода на киселе, мы сто лет не виделись, а тут - на тебе! - приехала... - Ладно, - сказал Бекешин. - Приводи её завтра на седьмой объект. Прямо к прорабу. Скажешь, что от меня, объяснишь, в чем дело... Нет, не так. Лучше я ему сам позвоню - прямо сейчас, пока не забыл. - А как же твоя гостья? - А моя гостья... - Бекешин вдруг хихикнул и перешел на заговорщицкий шепот. - Она сейчас у меня по шкафам шарит, бабки ищет. Думает, что её не видно, а я тут в зеркало смотрю, дверь у меня зеркальная... Пускай пороется, все равно я деньги в спальне не держу. Все-таки развлечется человек, да и в постели потом злее будет - от разочарования... - Весело живешь, - позавидовал Юрий. - Ты, главное, смотри, чтобы она тебя потом не замочила. - Проверенная, - успокоил его Бекешин. - Так ты запомнил? Седьмой объект! Юрий поблагодарил его и повесил трубку. Обернувшись, он обнаружил у себя за спиной Петровича, который стоял посреди комнаты с консервной банкой в одной руке и кухонным ножом в другой. Лезвие ножа было испачкано мясным паштетом, а Петрович задумчиво облизывался и причмокивал. - Не утерпел, - пояснил он слегка виноватым тоном. - Хорошо, что Татьянка тебя стесняется. Она бы мне давно все руки отбила. Боевая девка - жуть! Чего он тебе сказал-то, приятель твой? - Насчет работы все в порядке, - ответил Юрий. - Прямо завтра можно приступать. - А насчет чего не в порядке? - спросил Петрович, снова запуская в банку кончик ножа. Глаза его при этом не отрываясь следили за Юрием. - А он, видишь ли, сильно удивился: откуда, говорит, у тебя родственница? Ты же, говорит, один как перст... Далась ему эта родственница! Даже странно... - А чего тут странного, - сказал Петрович, облизывая с ножа паштет. - Я тебе все время про это толкую, с самого первого дня. Ты один как перст, и я такой же - ни родни, никого... - Ну и что? - А то, Юрик, что таких перстов у нас в бригаде было двадцать пять душ. Уж это ты мне поверь. Я как-то раз у Петлюры в вагончике исхитрился личные дела пролистать. Ни одного женатика, все без роду, без племени. Вот так-то, Юрик. А ты говоришь - странно. - То есть ты хочешь сказать... - Специально нас отбирали, вот что я хочу сказать. Таких, что никому дела нету, жив человек или помер. Чтоб не искал никто, пороги не обивал, ментов за штаны не теребил. Чтобы сгинули мы, и никто про нас не спрашивал - нету и нету, и хрен с ними со всеми, поважнее дела найдутся. И вообще, если хочешь знать, там, - он махнул рукой куда-то в сторону прихожей, - там, в тайге в этой, мать её так и разэдак, уголовное дело уже закрыли. Халатность сторожа, понял? И - вася-кот. Вот так вот. Приходил ко мне в больницу один очкарик - из области, что ли, - показания снимал. Прямо-то он ничего не сказал, но я ведь тоже воробей стреляный, сразу понял, куда он клонит: пырнули, дескать, меня ножом в пьяной драке, вот и все дела... И как только до меня это дошло, так я оттуда и рванул - прямо на следующее утро. - Отбирали, говоришь, - медленно повторил Юрий. Дорогой фирменный галстук вдруг начал душить его, как удавка, и он ослабил узел, не чувствуя собственных разом онемевших рук. - Значит, заранее знали, что будет... Значит, никакими конкурентами здесь и не пахнет, я так понимаю. - Какие ещё конкуренты? - проворчал Петрович. - Ты хоть знаешь, кто меня ножиком ткнул? - Васька, - сказал Юрий негромко, воровато оглянувшись через плечо в сторону кухни. - Вот тебе - Васька! - Петрович сунул ему под нос корявый, желтый от никотина кукиш. - Квазимода это был, ясно? - Как - Квазимода? - опешил Юрий. - Его же убили и в болото бросили... Вместе с Петлюрой, в тот же день... Петрович сложил второй кукиш и поместил его рядом с первым. Теперь он был похож на героя вестерна, готовящегося открыть ураганный огонь сразу из двух кольтов. - У меня со зрением полный порядок, - сообщил он. - И с памятью тоже. А ты мне про конкурентов талдычишь... Кто это тебе башку забил какими-то конкурентами? - Кто надо, тот и забил, - все так же медленно проговорил Юрий, глядя поверх головы Петровича куда-то в угол. - Удавлю паршивца. Я ему, твари этакой, сохраню его вонючее тело. С бабой он развлекается, сук-кин кот... - Погоди, - сказал Петрович и на всякий случай крепко взял Юрия за рукав. - Столько времени годил и ещё чуток погодишь. Небось, не отсохнет твоя годил-ка за ночь-то. С бабой так с бабой! Пусть развлекается человек, дело-то хорошее. Расслабляет... А ну как мы ошиблись? У мертвого-то не спросишь, а живой соврать может. Приглядеться к нему надо. - Да я на него уже почти месяц гляжу! - воскликнул Юрий. - Значит, не с той стороны глядишь, - возразил Петрович. - И вообще, совесть имей! - он вдруг перешел на сиплый шепот. - Девка к нему за тридевять земель ехала, извелась вся, по нему, облому, сохнувши, а он чуть увидал её - и за порог, дальше морды ломать. Ну, не нужна она тебе, так никто ж не неволит. Но за столом-то посидеть, вечерок один подарить, уважить по-человечески - это ты можешь?! Рюмочку поднести, умыть, накормить, спать уложить... Никуда твои бандиты за ночь не разбегутся, - закончил он уже нормальным голосом. Юрий покосился в сторону кухни, откуда доносилось частое постукивание ножа по разделочной доске. - Кашеварит, - с почти комичной нежностью сказал Петрович. - Старается. С понятием девка. Знает, с какой стороны к мужику подходить надо. - Старый болтун, - сказал ему Юрий. - Слушай, а тряпки, что на ней, ты купил? - Сама, - ответил Петрович. - Я только выбирать помогал. - Симпатично получилось, - похвалил Юрий. - Да, ты прав, конечно. Извини. Просто надоело быть дураком. - Лучше дураком, чем душегубом, - афористично ответил Петрович и уже другим голосом добавил: - А ну, айда, поглядим, чего она там копается. Жрать охота, водка греется, а она развела, понимаешь, кулинарию...

* * *
Бекешин поправил перед зеркалом узел галстука, в последний раз пригладил волосы массажной щеткой, с недовольной гримаской пощупал пальцем проступившие под глазами мешки и показал своему отражению язык: у, рожа... Он вспомнил вчерашнюю девицу, которую он, закончив свои дела, без лишних церемоний выставил за дверь, на прощание обыскав с головы до ног, и в голову ему пришла странная мысль: сколько же на свете людей, которые терпеть его не могут и от всей души желают ему поскорее сдохнуть! Вчерашняя вороватая шлюха, например, или прорабалкоголик с пятого объекта.., да разве всех упомнишь! А те, кто не желает ему смерти, просто плевать на него хотели: что есть он, что нет его - им безразлично. Если он в один прекрасный день вдруг исчезнет без следа, по нему никто не заплачет. У его служащих появится новый босс - немного лучше или немного хуже, это уж как повезет, - а у его деловых партнеров заведется новый партнер. Свято место пусто не бывает, это доказано. Мысль эта была странной. Сама по себе она не содержала ничего нового или хотя бы любопытного. Любопытно было другое: с какой это стати его сегодня утром вдруг потянуло на философию, да ещё такую мрачную? Подумаешь, открытие! Человек от природы одинок, и жить ему приходится, прогрызая себе путь к успеху сквозь неисчислимые стада недоброжелателей, которые только и смотрят, как бы половчее отхватить ему башку. Он понял это давным-давно, но сегодня впервые в жизни ему почему-то сделалось неуютно и тоскливо в этом мире, на пятьдесят процентов выстроенном его собственными руками. Покопавшись в себе, он без труда обнаружил причину этой меланхолии: конечно же, это было вчерашнее покушение. То самое покушение, которое было запланировано им совместно с Андреем Михайловичем ещё две недели назад. То самое покушение, которое должно было стать очередным звеном в цепи доказательств его, Бекешина, непричастности к массовому убийству, случившемуся в сибирской тайге в середине августа. Да что вы, ребята, какое убийство? Разве что-то было? Простите, я не в курсе, на меня самого охотятся, как на зайца... Именно так все это было спланировано, и именно так все произошло, но... Вот именно - "но"! Бекешину очень не понравился излишне выпуклый и грубый реализм последней инсценировки. Ведь, если бы не старина Фил, который дернул его, дурака, за воротник и повалил боком на сиденье, прямо самодовольной мордой на рычаг ручного тормоза, первая же пуля наверняка разнесла бы ему башку. И если бы не тот же Фил, более или менее удержавший на дороге потерявший управление "мерседес", вломившийся в их багажник "Москвич" мог бы вломиться вовсе не в багажник... И это, по-вашему, инсценировка, она же спектакль? Конечно, Филатов - стреляный воробей, его на мякине не проведешь, но это все-таки немного чересчур... "Старый козел, - подумал Бекешин о своем партнере и благодетеле. - Ас другой стороны, чему тут удивляться? Я уже сделал все, что от меня требовалось, и сделал, с его точки зрения, далеко не лучшим образом. Один старина Фил чего стоит, все наши проблемы из-за него... Вот и получается, что я - отработанный материал, в самый раз отправлять меня на помойку. Я тут корячусь, пускаю Филатову пыль в глаза, сам себе бомбы подкладываю и сам же потом бледнею и дрожу.., впору в драмкружок записываться для повышения актерской квалификации.., а этот старый крокодил уже заказал по мне панихиду. Уже и гробик, небось, присмотрел для сыночка своего ненаглядного дружка Яна Бекешина. Ах ты, мразь брежневская, сморчок ядовитый!.. А вот натравить на тебя Фила и посмотреть, как из тебя вместе с твоим Палачом, профессионалом твоим хваленым, дерьмо веером полетит..." Он взглянул на часы, удивленно приподнял брови и, подойдя к окну, посмотрел вниз, в мощеный гранитной брусчаткой просторный колодец двора. Машины у подъезда не было. Точнее, машина там стояла, но это был "лексус" соседа со второго этажа, известного театрального режиссера, а вовсе не бекешинский "грандчероки", временно пришедший на смену изуродованному "мерседесу". "Это что же такое, - с неприятным сосущим чувством подумал Бекешин. - Это же невидаль какаято, небылица. Чтобы лейтенант Фил опоздал на целых десять минут - да это же мир должен вверх тормашками перевернуться. В пробку, что ли, попал? Или, упаси Боже, в аварию?" Он взял себя в руки, сел в кресло и закурил сигарету. Ну, опоздал, мало ли что... С кем не бывает? Тем более, к нему родственница приехала - дальняя родственница и, судя по всему, молодая. Да и родственница ли еще... А может, он решил отвезти её на седьмой объект с утра пораньше - красиво, на джипе, чтобы произвести на девчонку впечатление, - и просто чуть-чуть не рассчитал время? Да, все это были вполне логичные предположения, но вот беда - Бекешин в них не верил. Ну ни на грош! Уж слишком все это было естественно и потому абсолютно непохоже на старину Фила с его доходящей до педантизма пунктуальностью и идиотской честностью. Даже если бы ему приспичило покатать девчонку по Москве на джипе с кожаным салоном, он бы выбрал минутку, чтобы позвонить Бекешину и предупредить, что задержится. Это как минимум... Он снова посмотрел на часы и понял, что дело плохо. Филатов опаздывал уже на тридцать пять минут, а в офисе, помимо всего прочего, ждали дела - много дел, черт бы их побрал. "Дружба дружбой, - решил Бекешин, - а служба службой. Я тебе покажу молодых родственниц, кобелина ты этакий". Он взял со стола трубку мобильника и по памяти настучал указательным пальцем номер. В трубке потянулись длинные гудки, и чем дольше они тянулись, тем сильнее сосало у Бекешина под ложечкой. Когда стало совершенно очевидно, что трубку никто не возьмет, Бекешин сбросил набранный номер и задумчиво почесал щеку антенной мобильника. "Оба-на, - сказал он себе. - А ведь дело пахнет керосином. Может, он уже давно остыл, а я ему названиваю, теряя на это драгоценное время..." "Ладно, - решил он. - Черт с ними, с делами. Похоже, все завертелось без нашего участия, и в такой ситуации сидеть и ждать с моря погоды - самое худшее, что только можно себе вообразить. Я тут сижу, а этот его Палач, очень может быть, уже лезет по пожарной лестнице на крышу со снайперской винтовкой в зубах. Надо бросать все и ехать к старику. Может быть, убрав Фила, этот козел успокоится и оставит, наконец, меня в покое. А если нет, если мне хоть что-то не понравится - хоть одно слово, один косой взгляд, - выбью старому подонку его вонючие мозги и рвану на все четыре стороны, только меня и видели..." "Давно пора, - пропищал в его голове посторонний тоненький голосок - тот самый, что однажды спас его от верной тюряги, помешав пристрелить Филатова. - Ждать дальше - значит испытывать судьбу. Хочешь испытать судьбу, старик? Рецепт простой. Засунь в задницу гранату, выдерни чеку и подожди четыре секунды - а вдруг не взорвется? Или стань на рельсы перед идущим грузовым составом, закури сигаретку и с этаким ироничным прищуром посмотри на тепловоз - а вдруг испугается и свернет? Давай, рискни, чего там... Двум смертям не бывать, правда?" Он решительно потушил в пепельнице сигарету, решительно поднялся и очень решительно взял со стола "ругер", мимоходом подумав, что раньше чертова железяка мирно лежала в дальнем углу шкафа под грудой полотенец и салфеток, а теперь вот болтается по всей квартире и все время находится под рукой наравне с телефоном и зажигалкой, как будто он не бизнесом занимается, а служит в полиции какогонибудь Лос-Анджелеса, и не просто служит в полиции, а снимается в сериале про полицию - в одном из тех, где все время взрываются автомобили и бензоколонки, а бандиты бесперечь палят в полицейских из автоматического оружия. "Факн шит", - пробормотал он, подражая голосу Аль Пачино, проверил барабан револьвера и затолкал оружие за пояс, прикрыв полой пиджака. Он спустился вниз, пересек мощенный брусчаткой внутренний двор, все время чувствуя себя взятым на мушку, вышел на улицу и свернул за угол. Крытая платная стоянка, на которой ночевал его "чероки", была расположена в двух кварталах, и он совсем не удивился, обнаружив, что джип стоит на месте с холодным движком. Филатов не вышел на работу, не позвонил и даже не ответил на его звонок, и из тысячи возможных причин Георгий выбрал одну, наиболее вероятную: старина Фил впервые в жизни сплоховал и получил пулю в затылок. "Вот странно, - подумал Бекешин, садясь за руль. - Я же сам этого хотел, я мечтал об этом почти месяц, я делал все от меня зависящее, чтобы он поскорее откинул копыта, а теперь вот чувствую себя так, словно меня нагишом высадили на верхушку айсберга - холодно, неуютно, страшно, а вокруг полно белых медведей, и все голодные, и все облизываются..." Он снова посмотрел на часы и торопливо завел двигатель. Нужно было торопиться. Часы показывали без чего-то десять, а это означало, что у него есть уникальный шанс поговорить со стариком с глазу на глаз без опасности быть подслушанным, записанным на пленку и вообще замеченным. Ровно в десять Горечаев совершал часовой променад по одной и той же аллее парка - изо дня в день, из года в год, в любую погоду и невзирая на любые обстоятельства. "Ничего, - подумал Бекешин, выводя джип со стоянки. - Это будет твоя последняя прогулка, старый козел..." Уже выведя машину на улицу и разогнав её до запрещенных ста километров в час, он запоздало похолодел, вспомнив, что даже не заглянул в двигатель и под днище. Впрочем, вряд ли Палач стал бы повторять его собственный прием, да и потом, думать об этом было уже поздно - не взорвался, и слава Богу. "Господи, - подумал он, - ну до чего же не хочется! Не хочется бить, не хочется орать, хватать, ощущая под пальцами дряблую стариковскую кожу, липкую от холодного пота, и до смерти, до тошноты, до неудержимой рвоты не хочется стрелять - лично, своими руками, в живое, в мягкое, в беззащитное... Как бы это нам без всего этого обойтись? Ведь как когда-то было хорошо, спокойно, весело - без Горечаева, без "Трансэнерго", без лейтенанта Фила, без Палача, без этого дурацкого миллиона... На кой хрен мне миллион в зоне? И уж тем более на том свете... Как бы это так устроиться, чтобы вот прямо сейчас лечь спать, а потом проснуться и обнаружить, что все это кровавое болото сгинуло, развеялось как сон, как поганый ночной кошмар... А? Не получится. Ох, не получится. Если сейчас лечь спать - в самом широком смысле, разумеется, - то есть риск просто не проснуться. Или проснуться за решеткой, и неизвестно, какой из двух вариантов предпочтительнее". "Сдохните, сволочи! - мысленно взмолился он. - Сами, без меня... Ну, что вам стоит? Не хочу я вас больше видеть, и убивать не хочу, и чтобы вы меня прикончили - тоже, знаете ли, как-то не хочется..." Потом справа от него потянулась выкрашенная в черный цвет узорчатая чугунная решетка - какие-то пики, щиты с гербами, перевитые лентами толстые колбасы гирлянд, кисти какие-то, звезды, завитушки... Кончики пик и все декоративные элементы были перемазаны густо забитой уличной пылью и копотью позолотой, а за оградой буйно зеленел парк, и в этой зелени тоже было полно золотых пятен - осень, господа, ничего не попишешь. Унылая пора, очей очарованье... Где-то поблизости должны были быть ворота, и через минуту он их увидел - две тяжелые черно-золотые створки, вопреки его ожиданиям распахнутые настежь. Внутри, возле какого-то приземистого бетонного здания, почти незаметного в разросшейся зелени, ворчал движком и отчаянно вонял на холостых оборотах порожний самосвал и курили возле заляпанного засохшим цементом ковша какие-то личности в оранжевых жилетах. Бекешин круто вывернул руль и, почти не сбрасывая скорости, опасно кренясь и визжа покрышками, влетел в ворота, обогнул самосвал, подскочив на бордюре и с треском проехавшись по кустам, выругался вслед шарахнувшемуся из-под колес оранжевому жилету, снова подпрыгнул на бордюре, вернулся на асфальт и дал полный газ. Теперь, когда цель поездки была близка, он категорически запретил себе думать. Мыслительный процесс означал сомнения и колебания, а колебаться он больше не хотел. Да и о чем тут размышлять? Все станет ясно в первую же секунду, как только старик увидит своего партнера. Это будет неожиданно, и по выражению этой старой подлой рожи будет очень легко прочесть свою судьбу. Очень легко. Элементарно. Где-нибудь поблизости наверняка будут сшиваться телохранители, но, если действовать решительно, они просто не успеют помешать. И все, и хватит об этом... Где-то здесь нужно повернуть налево.., а вот и поворот! Все отлично. Все просто превосходно... Он резко ударил по тормозам, забыв выжать сцепление, и двигатель заглох, возмущенно чихнув. Старик стоял прямо перед машиной, в каком-нибудь полуметре от похожей на оскаленную пасть хромированной решетки радиатора, и его холеную физиономию прямо на глазах заливала нехорошая бледность. Ну ещё бы, испугался... Полные штаны, небось, успел навалить. В смысле эффекта неожиданности все получилось просто отменно: даже если бы Бекешин планировал свое внезапное появление заранее, вряд ли у него вышло бы лучше. Вылетев из-за поворота, он едва не переехал старика на полной скорости. Куда уж неожиданнее... Горечаев был перепуган до смерти, он даже за сердце схватился, но Бекешина его самочувствие волновало в последнюю очередь. Он толчком распахнул дверцу и мягко, по-кошачьи, выпрыгнул на усеянный желтыми листьями асфальт, на ходу вытаскивая из-за пояса револьвер. - Жорик? - с трудом шевеля синеватыми губами, удивленно спросил старик. - Господи, нельзя же так! Что случилось? Бекешин молча подскочил к нему, сгреб левой рукой за лацкан пиджака, рывком притянул к себе и сунул вороненый ствол револьвера в дряблые складки кожи под гладко выбритым черепашьим подбородком. - Это я у тебя спрашиваю, что случилось, - яростно прошипел он, вдавливая ствол в податливую стариковскую плоть. - Не ожидал меня увидеть, а? Представь себе, твой хваленый профессионал опять промазал - совсем чуть-чуть, но промазал. А я не промажу, можешь быть спокоен. - О чем ты, Жорик? - прохрипел старик, всем телом подаваясь назад. Бекешин держал его крепко, чувствуя, как слабо, будто полудохлый зверек, шевелится возле его ребер прижатая к левой половине груди рука Горечаева. - Он стрелял мимо, как мы с тобой договорились... Осторожнее.., пусти... Мне нужно.., нужно принять лекарство. - Сейчас я тебе пропишу лекарство! - пообещал Бекешин. - Свинцовую пилюлю в стальной облатке по фирменному рецепту доктора Ругера! Избавиться от меня решил, да? Укокошить, как тех работяг? Не на такого напал! Говори, где этот твой кривоносый ублюдок! Чем он сейчас занят? - Жорик, не надо.., сердце, - хрипел старик, слабо отталкивая Бекешина свободной рукой. - Опомнись, Жорик... Мы же вместе.., как родного сына.., наследник... - Бабушке своей расскажи, - презрительно бросил Бекешин. - Ты же упырь, ты без крови не можешь. Ты даже меня заразил. Ты ведь не успокоишься. Замочим Филатова, и кто тогда будет первым на очереди? Кто тебе помогал, кто про тебя все знает? Я, я один остался! Остальных ты уже отправил землю парить. Только я не дамся, даже не мечтай. Уж лучше возьму грех на душу. Старик не отвечал. Лицо его стало совсем серым, глаза закатились под лоб, и из-под полуопущенных век на Бекешина жутковато смотрели синеватые белки. Голова Андрея Михайловича бессильно упала, так что ствол револьвера целиком погрузился в складки отставшей кожи под нижней челюстью, и старик всей тяжестью повис на руке Бекешина. - Хватит лепить горбатого! - сказал ему Бекешин, слегка растерявшись. - Я тебе не следователь, нечего передо мной обмороки разыгрывать... И перестань на мне виснуть, я тебе не подставка! Говори, где Палач! - Да здесь я, здесь, - послышался откуда-то слева слегка гнусавый из-за сломанного носа голос. Бекешин резко обернулся всем телом, инстинктивно прикрывшись Горечаевым, как щитом, и сразу понял, что поступил правильно: Палач стоял по щиколотку в густой траве немного в стороне от дорожки, на плечах у него, как эполеты, лежали желтые листья, а зажатый в руке пистолет смотрел Бекешину прямо в лоб. - Что, фрайерок, - насмешливо продолжал Палач, - нервишки сдали? Зря ты на старикана наехал, зря. Если бы я в тебя, дурака, по-настоящему стрелял, ты бы сейчас здесь не отсвечивал. Поверь, стрелять я умею. Хочешь, докажу? Бекешин втянул голову в плечи, стараясь полностью укрыться за Горечаевым и жалея только об одном: что старик на поверку оказался таким щуплым и низкорослым. - Положи ствол, горилла, - сказал он Палачу, - и вали отсюда, пока я не вышиб старику мозги. Кто тебе заплатит, если этот мешок с дерьмом откинет копыта? Ты ведь, насколько мне известно, даром не стреляешь. Палач вдруг засмеялся - без малейшей натуги, легко и естественно. Направленный на Бекешина ствол пистолета при этом даже не шелохнулся. - Что тут смешного? - настороженно спросил Бекешин, начиная потихонечку пятиться к машине и держа перед собой старика как щит. Пистолет плавно следовал за ним. - Смешного, если хочешь знать, навалом, - доверительно сказал ему Палач. - Одно хорошо: старик заплатил мне за этого твоего приятеля вперед, и заплатил неплохо. Теперь его можно оставить в покое, но, поскольку деньги уплачены, мне ничто не мешает замочить тебя. Так что стрелять даром мне не придется. - Не пудри мне мозги, - сказал Бекешин, который ничего не понял из этого туманного заявления. - Брось пистолет и уходи, иначе я разнесу старику череп. Считаю до трех. Раз... - Уймись, дурак, - сказал Палач. - Ты ещё можешь спасти свою задницу, если предложишь мне за неё хороший выкуп. И отпусти старика. Тяжело же, наверное, держать... Ты что, не видишь, что он давно помер? - Вранье, - сказал Бекешин и в то же мгновение понял, что киллер прав: тело Горечаева висело у него на руке мертвой свинцовой тяжестью, и с каждой секундой эта тяжесть, казалось, удваивалась. Он на мгновение оторвал взгляд от Палача с его пистолетом и взглянул старику в лицо. - О дьявол, - прошептал он. Выражение лица Андрея Михайловича изменилось. Вставные челюсти были оскалены в мучительной гримасе, а глаза широко распахнулись и равнодушно смотрели куда-то в сторону. Бекешин прижимал к себе медленно холодеющий труп - прижимал так тесно, что со стороны они, наверное, напоминали целующихся гомиков. Его едва не вывернуло наизнанку, когда он осознал это, и руки сами собой оттолкнули труп, который мягко повалился на асфальт, застыв в неестественной позе. - Вот и все, - сказал Палач, и Бекешин с опозданием понял, какую совершил ошибку, бросив тело и подставившись под выстрел. - Насчет выкупа - это я пошутил. Свобода дороже, а ты - единственный свидетель. Шантаж - не моя специальность. Не обижайся. Бекешин торопливо вскинул "ругер", отлично понимая и то, что на таком расстоянии эта игрушка вряд ли способна нанести противнику серьезный вред, и то, что профессиональный киллер стреляет быстрее и точнее, и даже то, что все, вся его жизнь с самого начала была сплошной ошибкой... Он нажал на спуск и осознал ещё одну, самую последнюю свою ошибку: курок револьвера не был взведен. Испугаться он не успел. Раздался выстрел, звук которого, как ему показалось, долетел откуда-то со стороны. Бекешин закрыл глаза и торопливо вдохнул - напоследок, на прощание... Боли не было. Стало темно и тихо. "Хорошо-то как, - промелькнула в угасающем сознании ленивая мысль. - Хорошо, спокойно... А я, дурак, боялся..." Потом он почувствовал, что ему не хватает воздуха, шумно перевел дыхание и открыл глаза. Все было на месте: и парк, и небо, и дорожка, и похожее на сломанную куклу тело Горечаева на асфальте, и ещё одно тело - поодаль, в траве. "А это ещё кто? - подумал он растерянно. - Ба! Да это ж Палач! Вот оригинал - .попугал, попугал и застрелился... Странно как-то... С чего бы это вдруг?" Восхитительное чувство освобождения от всех проблем нахлынуло на него прозрачной бодрящей волной и тут же ушло как вода в песок. Испуг прошел, и к нему стала возвращаться способность соображать. Что-то было не так, о чем-то он впопыхах позабыл... Бекешин завертел головой во все стороны и почти сразу увидел Филатова, который стоял у него за спиной, устало облокотившись о крыло джипа. В руке у него был пистолет, дымящийся ствол которого смотрел в землю, - Фил, - сказал Бекешин, - старик! Господи, как я рад! Как будто заново родился, ей-Богу... Да я же тебе по гроб жизни должен, ты мне теперь как брат... - Не думаю, - сказал Филатов. Голос его звучал странно - как-то чересчур сухо и устало. Не было в этом голосе ни радости, ни гордости по поводу удачного выстрела - ничего, кроме сухой усталости и какой-то непонятной горечи. - Боюсь, что отдать мне долги ты уже не успеешь. Я больше не работаю на тебя. Охранять твое тело больше не от кого, да и не хочу я его больше охранять, если честно... - Ну, не хочешь и не надо, - горячо сказал Бекешин. - Найдем тебе другую работу, поспокойнее... Да ерунда это все! Скажи лучше, откуда ты тут взялся? Как с неба свалился, честное слово. Знаешь, как в древнегреческой пьесе - бог из машины. - Бог из машины? - Ну да. У них был такой прием: когда автор по недоумию своему загонял своего героя в абсолютно безвыходное положение, с неба спускался на веревке этакий раззолоченный болван с деревянной молнией в кулаке и разом решал все проблемы. Бог из машины. - Из машины... - повторил Филатов. - Вот именно - из машины. Из багажного отсека. - Не понял, - сказал Бекешин, начиная чувствовать, что события ещё далеко не закончились. Он словно бы невзначай завел руку с револьвером за спину и взвел курок большим пальцем. Поближе, подумал, он, надо подойти поближе... - Экий ты, брат, непонятливый, - сказал Филатов. - Это все очень просто. Приходишь в семь утра на стоянку, даешь сторожу сто баксов, чтобы отвернулся, забираешься в багажный отсек и ждешь. Водишь ты неважно, Гошка. Слишком сильно газуешь, сцепление жжешь. - Поумнел, значит, - медленно сказал Бекешин, делая шаг вперед. - Все слышал, все понял, во всем убедился... - Вот именно, - сказал Филатов. - Только в другом порядке: сначала понял, потом поумнел, а уже потом услышал и убедился. - Да ни хрена ты не понял! - воскликнул Бекешин и сделал ещё один шаг вперед. Теперь до машины, возле которой стоял Филатов, оставалось метра полтора. - Я сейчас тебе все объясню... - А вот этого не надо, - сказал Юрий твердо. - Объясняться будешь в прокуратуре. Или на том свете. Выбор за тобой. Как говорится, третьего не дано. - Я оптимист, - сказал Бекешин, резко вскидывая руку с револьвером. Он стоял уже у самой машины, упираясь коленом в бампер, и ствол револьвера почти коснулся лица Филатова. - Выход есть всегда, Фил. - Ты думаешь, что это выход? - спросил Юрий, даже не взглянув на револьвер. - Ну, давай, попробуй. Один раз ты уже попытался сделать это собственноручно. Доведи дело до конца! Только имей в виду, что со вчерашнего дня в городе появились ещё два свидетеля, которые знают про ЛЭП и про твою роль в этом деле. Ты готов застрелить и их тоже? - Вранье, - сказал Бекешин и спустил курок. Револьвер выстрелил, но за долю секунды до этого Филатов неуловимым движением ударил Бекешина снизу по руке, и пуля ушла в небо. Револьвер, кувыркаясь, полетел следом. Бекешин проводил его задумчивым взглядом, баюкая ушибленную кисть. - Да, - сказал он. - На этом мои аргументы исчерпаны. Где твои наручники? А может, договоримся? - Даю тебе сутки, - сказал Юрий. - В завтрашнем выпуске "Новостей" должна быть информация о том, что ты добровольно сдался властям. Если ты сдашься, информация появится обязательно - это же сенсация, черт бы её побрал. Обо мне ни слова, понял? Все-таки он был полным идиотом. У Бекешина даже слегка закружилась голова, как будто мир и впрямь пытался стать вверх тормашками. "Черта с два, - подумал Георгий. - Мир - штука устойчивая, её так запросто не перевернешь. Ну и кретин!" - Ты мне предлагаешь самому пойти в ментовку? - не веря собственным ушам, спросил он. - Так, что ли? А если я не пойду? - Тогда я тебя из-под земли достану, - пообещал Филатов. - И убью. Будь здоров. И помни - сутки! Считая с этого момента. Он выщелкнул из своего пистолета обойму, протер её полой пиджака и зашвырнул в кусты. Пистолет полетел в другую сторону. Больше не глядя на Бекешина, Филатов повернулся к нему спиной и напрямик зашагал к ближайшему выходу из парка. Бекешин проводил его взглядом, удивленно покачал головой, тяжело забрался в машину, хлопнул дверцей и завел двигатель. "Он просто больной, - думал Бекешин, ведя машину по шумным улицам. - Просто больной, вот и все. Никакое воспитание не может служить оправданием такому дикому с любой точки зрения поступку. Такое встретишь только в рыцарских романах, да и то не во всех. Это же додуматься надо до такого изуверства: в наше время предложить человеку явиться в прокуратуру и добровольно повесить себе на шею три десятка трупов!" "Сутки, - думал он, поднимаясь в лифте на свой этаж. - Сутки, старина Фил, это двадцать четыре часа. Знаешь, где в наше время можно оказаться за двадцать четыре часа? Особенно если ты при деньгах... А я при деньгах. Я при таких деньгах, каких ты, сэр рыцарь, сроду не видел. Всю жизнь будешь искать и ни хрена не найдешь. Вот так-то, Айвенго ты мой обдристанный. Зря ты меня отпустил. Ох, зря!" На площадке, в двух шагах от его двери, стоял какой-то коренастый мужик в рабочей куртке и, распахнув жестяную дверцу распределительного щитка, копался в нем, насвистывая сквозь зубы. У Бекешина екнуло сердце. Похоже, старина Фил всетаки подстраховался и накапал, сучий потрох, ментам... "Не дамся, - подумал Бекешин и засунул руку в карман пиджака, где лежал подобранный в парке "ругер". Замочу. Всех замочу к чертовой матери, мне терять нечего..." Человек в рабочей куртке обернулся, и у Бекешина немного отлегло от сердца. Эта красная, задубевшая и обветренная рожа, обрамленная черной, без единого седого волоска бородой, просто не могла принадлежать ни следователю прокуратуры, ни оперативнику из МУРа, ни даже обычному постовому менту, - Кто вы такой? - резко спросил он. Он жил в элитном доме и не понимал, почему вокруг его квартиры сшиваются какие-то краснорожие алкаши. - Что вы здесь делаете? - Электрик я, - извиняющимся тоном просипел бородач, густо дыша перегаром. - Замыкание тут у вас. - Черт знает что, - проворчал Бекешин, нащупывая в кармане ключи. - Шляются тут... - Да я уже все, - забормотал электрик. - Кончаю я уже, минуточку только... Бекешин перестал его слушать. Его мысли вернулись к Филатову и назначенному им сроку. Сутки... За сутки, дружок, я найму армию стрелков, которые насверлят в тебе дырок, как в дуршлаге... Найму, заплачу и уеду за бугор - отдохну, расслаблюсь и понаблюдаю за ходом событий со стороны. Вот и славно, вот и решено... Он вынул из кармана ключ, вставил его в замочную скважину и ощутил ослепляюще сильный удар по пальцам - прямо по нервным окончаниям, по живому, со страшной, нечеловечески жестокой силой. Он хотел закричать, но новый удар заткнул ему рот. Удары следовали один за другим с частотой переменного тока. Чернобородый электрик выглянул из-за жестяной дверцы распределительного щитка, пошевелил мохнатыми бровями, крякнул и чем-то щелкнул. Переменный ток сменился убийственным постоянным, тело Бекешина напряглось, выгнулось дугой, глаза выкатились, из ноздрей и ушей показался синеватый дымок. Раздался новый щелчок, едва слышное гудение постоянного тока прекратилось. Бородатый электрик открыл сумку, побросал туда инструменты, провода и небольшой трансформатор, задернул "молнию" и вызвал лифт. Когда створки лифта распахнулись перед ним, он бросил на тело Бекешина последний взгляд. - Привет тебе, сучара, из далекой Сибири, - сказал Петрович, плюнул на труп и вошел в лифт. Он тоже считал, что его приятель Юрий Филатов немного не от мира сего, но не очень огорчался по этому поводу: главное, что человек хороший. А хорошему человеку не грех и помочь. Миновав вестибюль со столиком, под которым лежал все ещё не пришедший в себя охранник, Петрович вышел на улицу, пешком прогулялся до метро и через сорок две минуты в последний раз посмотрел на медленно уплывающие назад окраинные микрорайоны Москвы. Электричка загудела, набирая скорость, и пошла барабанить колесами по стыкам - все быстрее И быстрее, пока отдельные удары не слились в сплошную барабанную дробь. Потом она миновала последнюю стрелку, и стук прекратился. Петрович поерзал, устраиваясь поудобнее на обшитой дерматином скамье, привалился плечом к раме окна и умиротворенно закрыл глаза. Он ехал домой, в Монино, прикидывая в уме, как лучше поступить: сманить соседку Понти Филата Марию к себе, соблазнив её садиком и огородом, или плюнуть на эту кучу бурьяна да и перебраться в столицу, тем более что дверь в дверь с ним будет жить готовый собутыльник, с которым есть о чем поболтать и что вспомнить. А Юрка-то, небось, ходит вокруг телевизора как кот вокруг сала - ждет, покажут его дружка в "Новостях" или не покажут. Покажут, не беспокойся! Только интервью давать он не сможет, вот ведь беда какая. Эх, жалко, нельзя будет на Юркину рожу поглядеть, когда он новость-то услышит! И хорошо, что нельзя. Силища у него дурная, сгоряча может пополам перешибить, потом ни в какой больнице не склеят... Петрович ухмыльнулся в бороду, надвинул на глаза козырек матерчатой кепчонки и через минуту издал первый заливистый всхрап, заставив вздрогнуть свою соседку - нервную дачницу лет шестидесяти с небольшим. Андрей ВОРОНИН

ФАЯНСОВЫЙ ЧЕРЕП

Анонс

В этой книге читатель встретится с бывшим инкассатором Юрием Филатовым, знакомым читателям по предыдущим книгам Андрея Воронина. Бывшему десантнику придется столкнуться на этот раз с новорусскими аферистами крупнейшей строительной компании Москвы.

Глава 1

Алитет Голобородько легко спустился по лестнице, держа в правой руке пластиковый чемодан средних размеров темно-серого цвета. Он (Алитет, конечно, а не чемодан) был невысоким, широкоплечим и стройным человеком двадцати девяти лет от роду, выглядевшим лет на пять моложе своего возраста. Одевался он как молодой банкир в расцвете карьеры или наследник какого-нибудь олигарха: длинное, почти до пят кашемировое пальто безупречного покроя, белоснежный шарф со свободно свисающими концами, ботинки с плоскими квадратными носами и мягкая широкополая шляпа придавали ему вид человека, который с успехом компенсирует отсутствие вкуса наличием шальных денег. Впечатление немного смазывала курчавая рыжеватая бородка, которая скрывала твердо очерченный подбородок Алитета и смотрелась на нем так же уместно, как седло на спине дойной коровы. Кубанский казак Петр Голобородько был впечатлительным человеком и назвал единственного сына в честь героя своей любимой книги "Алитет уходит в горы". Это имечко было для Алитета Петровича сущим проклятием, поскольку неизменно вызывало у окружающих кривые улыбки, а порой и откровенный идиотский смех. Впрочем, на золотой Кубани, где родители сплошь и рядом называли своих любимых чад Снежанами, Альбертами и Анжеликами (причем последнее имя произносилось, как правило, через "д" - "Анджела"), пережить это было совсем несложно. Иное дело - Москва! Если бы не сумасшедшие деньги, которыми был буквально набит этот бешеный город, Алитет Голобородько не задержался бы здесь ни на день. Москва активно не нравилась Алитету, но он прожил здесь больше года - один год, два месяца и четыре дня, если быть точным. На то имелись свои, весьма уважительные причины, и теперь, покидая этот чужой неуютный город, Алитет Голобородько чувствовал себя примерно так же, как, наверное, должен был чувствовать Геракл, возвращаясь домой после очередного подвига. То, что сделал молодой, до недавнего времени никому не известный архитектор с Кубани, действительно можно было назвать профессиональным подвигом. Впрочем, сам Алитет Петрович воспринял в одночасье свалившиеся на него богатство и славу как должное - ни больше ни меньше. В конце концов, больше года назад он отправился в Москву, имея в виду именно это - богатство, славу и блестящую карьеру. С незапамятных времен неисчислимые сонмы честолюбивых молодых людей тянутся из захолустья на свет больших городов, чтобы сыграть с судьбой в рулетку. Алитет Голобородько был одним из тех, кому повезло в этой нечистой игре, и теперь он покидал Москву, как говорили древние греки, со щитом - даже, если угодно, с двумя щитами. Спускаясь по лестнице с полупустым чемоданом в руке, Голобородько улыбался, и в его улыбке можно было без труда разглядеть пренебрежение. Ему пришлось целый год вкалывать без выходных, глуша себя лошадиными дозами никотина и кофе, но он все же сорвал банк, голыми руками проломив толстую каменную стену, которая преграждала скромному пареньку из провинции путь к сияющим вершинам богатства и славы. Теперь этот путь лежал перед ним во всей своей красе - ровный, без единого ухаба, широкий и прямой, как супермодерновая автострада. Оставалось лишь пройти этот путь, и Голобородько не сомневался, что справится: ведь самый сложный участок благополучно остался позади. Он приехал в Москву, не имея за душой ничего, кроме диплома архитектора и горячего желания в корне изменить свою жизнь. Страшно было даже подумать о том, что впереди его ожидало лишь рутинное проектирование коровников, коттеджей на две семьи и, в самой отдаленной перспективе, быть может, место главного архитектора в каком-нибудь пыльном райцентре. Именно поэтому, прочитав в одной из центральных газет объявление о том, что московская строительная фирма нуждается в услугах архитектора, Алитет бросил все и подался в столицу. Все вокруг считали это безумием, да так оно, наверное, и было. "Опомнись, - говорили ему, - что ты делаешь?! Неужто в Москве мало голодных архитекторов? Неужели ты думаешь, что это место будет ждать, пока ты доберешься до Москвы? С чего ты взял, что тебя примут? И кто может гарантировать, что тебя не обманут? Москва слезам не верит, а ещё говорят, что она любого нагнет... Что, в конце концов, ты о себе возомнил?! Давай-давай! Прокатись, развейся. А мы подождем и посмотрим. Посмотрим и посмеемся, когда ты вернешься оттуда с вывернутыми наизнанку карманами и с отпечатком ботинка на заднице..." "Да, - подумал Голобородько, поудобнее перехватывая полупустой чемодан. - Было бы очень даже неплохо вернуться сейчас в родной пыльный городишко за баранкой новенького "мерседеса" - просто для того, чтобы посмотреть, как вытянутся все эти рожи, как позеленеют от лютой зависти. Чтобы понаблюдать, как они давятся его угощением, и послушать их вымученные комплименты, произносимые дрожащими от унижения и злости голосами." Это было бы просто чудесно, и ради такого удовольствия Алитет Голобородько, так и быть, закрыл бы глаза на мелочность подобного дешевого самоутверждения. В конце концов, шпильки, которые подпускали друзья и коллеги перед его отъездом в Москву, тоже были мелкими и дешевыми. В них уже тогда сквозила плохо замаскированная зависть и подленькое опасение: ну а вдруг у этого молодого самоуверенного нахала что-нибудь получится? И ведь получилось! Да так, что у него у самого до сих пор голова кружится... Так что вернуться и тыкнуть бывших друзей и коллег носами в их собственное дерьмо было бы привлекательно. Голобородько так бы и поступил, если бы не подписанный год назад контракт. Да, контракт... Вспомнив об этой бумаге, Голобородько ухмыльнулся и дернул плечом. Помнится, впервые ознакомившись с этим пространным документом, он слегка обалдел. Было совершенно невозможно понять, кто здесь все-таки дурак - юрист, составивший контракт, руководство фирмы, которое его одобрило, или сам Голобородько, первым побуждением которого было поскорее подмахнуть эту анекдотическую бумаженцию, пока начальство не передумало. Во-первых, зарплата - две с половиной тысячи "зеленых" в месяц, что само по себе на целых полторы тысячи превосходило самые смелые мечты. Во-вторых, премия в триста тысяч долларов, когда работа будет успешно завершена. Под успешным завершением работы подразумевалась победа в конкурсе архитектурных проектов, объявленном правительством Москвы. Голобородько отнюдь не был уверен в том, что справится с такой грандиозной задачей, но соблазн был настолько велик, да и обещанная зарплата грела душу сама по себе, без всяких премий. К тому же к зарплате прилагался служебный автомобиль, трехкомнатная квартира недалеко от центра и - отдельно - оборудованная по последнему слову техники мастерская, в которой сам бог велел творить. И наконец, последняя приманка - Америка. Да-да, именно Америка, в смысле - Соединенные Штаты. Прочтя пункт контракта, который обязывал его в случае победы в конкурсе принять назначение на работу в расположенном в Сан-Франциско филиале фирмы, Голобородько сначала выпучил на своего работодателя глаза, а потом, когда немного пришел в себя, хитро прищурился. Впрочем, по-своему Алитет Петрович был очень даже неглуп, и поэтому прищурился он только мысленно, про себя сказав: "Эге!". Несмотря на провинциальное воспитание и неконтролируемый восторг, в который привели его внезапно развернувшиеся перспективы, молодой архитектор из глубинки не забывал о том, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Такие условия способны, по его мнению, соблазнить и более именитого архитектора. Это могло означать только одно: где-то в многочисленных пунктах и параграфах контракта скрывался подвох. Голобородько перечитал контракт четырежды, чуть ли не пробуя на зуб каждую букву. Сидевший напротив него человек, которого Алитет про себя именовал "новорусской задницей", не торопил его. Напротив, придирчивость, с которой Голобородько изучал документ, казалось, вызывала у него одобрение. Закончив читать, Голобородько пришел к выводу, что в самом контракте никаких подводных камней нет. Если здесь и был какой-то подвох, то он содержался скорее в работе, которой ему предстояло заняться, нежели в условиях найма. Хитро поглядев на хозяина кабинета, Алитет отложил бумаги на край стола, откинулся в глубокое кожаное кресло и с независимым видом положил ногу на ногу. Хозяин курил, благожелательно поглядывая на Голобородько. Негромко шелестел кондиционер, вытягивая из комнаты табачный дым, на широком окне слегка колыхались вертикальные жалюзи, матовые потолочные светильники отражались в навощенном паркете цвета спелой дыни, заливая помещение мягким белым светом, почти неотличимым от дневного. - Ну, - сказал Алитет Петрович, немного стесняясь своего неистребимого кубанского акцента, - а теперь скажите, где тут собака зарыта. - Собака? - заломив бровь, удивился хозяин кабинета. Впрочем, удивился он как-то лениво и неубедительно. - Что, собственно, вы имеете в виду? - Я, собственно, имею в виду вот это, - сказал Голобородько и твердо постучал согнутым указательным пальцем по последней странице лежавшего на столе контракта. Звук получился глухой и какой-то неуместный, но Голобородько не обратил на это внимания. Ему был до зарезу нужен этот контракт, но ему хотелось знать, чего от него потребуют взамен. - Этот ваш контракт... - продолжал он, демонстративно морщась. - Мягко стелете. Давайте начистоту: в чем тут подвох? Хозяин кабинета усмехнулся. Алитет Голобородько подумал, что дорого бы отдал за то, чтобы научиться усмехаться вот так же - тонко, иронично и с сознанием своего полного превосходства. Тем же вечером он попытался отработать такую усмешку перед зеркалом, но, сколько ни тренировался, у него получалась в лучшем случае ухмылка жизнерадостного идиота, а в худшем - оскал какого-то маньяка. - Приятно иметь дело с умным человеком, - сказал хозяин. Это прозвучало так, что Голобородько так и подмывало поверить в то, что хозяину действительно приятно. Алитет, однако, на эту удочку не попался и ещё больше навострил уши. - Вы курите, Алитет Петрович, не стесняйтесь. Угодно сигарету? Берите, это хорошие. Голобородько взял сигарету из протянутого хозяином тонкого серебряного портсигара, закурил от настольной зажигалки и стал смолить длинными затяжками, не чувствуя никакого вкуса, хотя сигарета действительно была хорошая, дорогая. В голове у него колесом вертелась безумная карусель: квартира - мастерская - машина - зарплата - премия - Штаты... И снова: Сан-Франциско - премия - карьера - зарплата - машина - квартира... Но в чем дело? Откуда этот золотой дождь? - Начистоту так начистоту, - продолжал хозяин, небрежным и в то же время удивительно изящным жестом давя в пепельнице тлеющий окурок. - Результат нашей с вами совместной работы во многом зависит от степени взаимного доверия между нами. Как любил говаривать генералиссимус Суворов: "Каждый солдат должен знать свой маневр". Не говоря уже о, так сказать, старших офицерах, к которым вы будете автоматически причислены сразу же после подписания контракта... Голобородько взял себя в руки и дернул углом рта, изображая вежливую улыбку. Он чувствовал, что хозяин наконец-то добирается до сути дела, и очень боялся принять неверное решение. Впрочем, по-настоящему верным было только одно решение: подмахнуть контракт, пока этот плешивый котяра не передумал, а там будь что будет. Такие деньжищи! Ради них можно и рискнуть, а неприятности... Что ж, когда неприятности начнутся, тогда и наступит время подумать о том, как их избежать. Неужто кубанский казак не справится с этой конторской задницей? Да и чем он, Алитет Голобородько, рискует? Своим дипломом? Да вряд ли! А больше ему, в сущности, и рисковать-то нечем... - Будем говорить прямо, - продолжал хозяин, с благосклонным кивком принимая от неслышно подошедшей секретарши чашечку кофе. - Архитекторов в Москве предостаточно. Буквально пруд пруди, честное слово. Так же, впрочем, как и строителей - всяких там плотников, бетонщиков, каменщиков... И тем не менее множество объектов в самой столице и вокруг неё возводится силами рабочих из ближнего зарубежья - из Белоруссии, Украины... Вы меня понимаете? - Вы хотите сказать, что намерены мне регулярно недоплачивать? - невольно поморщившись, уточнил Голобородько. Такого поворота событий следовало ожидать, но он все равно почувствовал себя униженным и несправедливо обойденным. Он цапнул со стола поставленную туда холеной секретуткой тонкостенную фарфоровую чашку с черным кофе и разом выхлебал половину. Кофе оказался слабоватым (наверное, варили в автоматической кофеварке), но очень ароматным. - Приятно иметь дело с умным человеком, - повторил хозяин, микроскопическими глоточками попивая кофе. - С умным и практичным, осмелюсь уточнить. Недоплачивать, говорите? Н-ну, если вам угодно это так называть, то.., да, пожалуй, и недоплачивать. Совсем немного, тысячу или, скажем, полторы в месяц... Скажу вам как практичный человек практичному человеку: вы вольны встать, повернуться и уйти. Прямо сейчас или после того, как допьете кофе... Вы - творческий человек и сами знаете себе цену. Другое дело - найти нанимателя, который согласится вам эту цену заплатить. О, разумеется, вы молоды, полны энергии, у вас все впереди... Но пройдут годы - вы понимаете, годы! - прежде чем вы добьетесь того, что я предлагаю вам прямо сейчас. А годы, Алитет Петрович, штука весьма коварная. Может случиться так, что через годы вы не захотите или просто не сможете воспользоваться тем, что само плывет вам в руки... Подумайте - вот все, что я могу вам сказать. Поверьте, ваш отказ от сотрудничества меня огорчит, но не настолько, чтобы я пустил себе пулю в висок. А вы... Вы были когданибудь в Сан-Франциско? Голобородько крякнул. Унизительно это было или нет, но плешивый новорусский котяра, который сидел по другую сторону девственно чистого и широкого, как футбольное поле, стола, почти слово в слово повторял то, о чем думал сам Алитет Петрович. Да, именитые московские архитекторы наверняка запросили бы за ту же работу вдвое, втрое больше. Но он-то ехал в Москву, даже отдаленно не рассчитывая на то, что предлагали ему в этом офисе! Ну, давай, сказал он себе. Встань, повернись, хлопни дверью и уйди - весь в белом и с пустыми карманами. Отправляйся на биржу труда, дурень, а ещё лучше - домой, на Кубань. В родном райцентре давно не происходило ничего веселого, о чем могли бы посплетничать бабы за стаканом семечек или мужики за четвертью самогона... - То все понятно, - с напевным кубанским акцентом сказал он и одним глотком прикончил кофе. - Тут, понимаете, одна закавыка... Насчет оплаты - то все ясно, я с вами согласен... Но сдается мне, что дело-то не только в деньгах. А? Наниматель вдруг рассмеялся, аккуратно поставил чашку на блюдце и плавно, как драматический актер старой школы, развел руками. - Нет, - сказал он. - Нет, нет и нет, дорогой Алитет Петрович! Теперь я вас точно не отпущу. Я такого человека, как вы, три месяца искал и вот наконец нашел. Да вы же настоящее сокровище! Честное слово, из вас выйдет толк! Только не подумайте, - уже совсем другим тоном добавил он, заметив импульсивное движение собеседника, - что это дает вам право торговаться. Условия вашей работы изложены в контракте. Либо вы говорите "да" на этих условиях, либо мы с вами расстаемся. Это мое последнее слово. Что же касается ваших сомнений... Что ж, скажу честно. Речь идет не об одном проекте, а о двух. - Ага, - сказал Голобородько, - вот оно что. Так я и думал. Двойная работа за половинную плату. Знаете... - Погодите, - перебил его хозяин. - Давайте-ка не будем торопиться. В запальчивости вы можете сказать что-нибудь лишнее.., что-нибудь, что может испортить мое впечатление о вас. Позвольте мне сначала объясниться. Проектов будет два, и в то же время он будет один... - Не понимаю, - сердито сказал Голобородько. - Так два или один? - Официально - один, - ответил хозяин. - А на самом деле два. Один - роскошный и дорогой, а другой - точно такой же, но поскромнее. И чем скромнее, тем лучше. Но так, чтобы эта скромность не бросалась в глаза. Сможете, Алитет Петрович? "Ага!" - хотел воскликнуть в тот момент Голобородько, но промолчал. Главные слова были сказаны. Нужно было быть полным идиотом, чтобы после этого не понять, где именно в этом деле зарыта собака. И нужно быть безнадежным кретином, чтобы озвучить это свое понимание. Просто взять и сказать, что ты все понял, и простыми русскими словами изложить простенькую суть затеянной этим плешивым чертом финансовой аферы, для которой ему понадобился талантливый, но безымянный архитектор. Безымянный архитектор, который тихо слиняет в теплый город СанФранциско после того, как дело будет надлежащим образом обстряпано... "Ну хорошо, - подумал тогда Голобородько. - А мне-то что? Какое мне дело, сколько миллионов наварит этот тип на моем двойном проекте? Две с половиной штуки в месяц, триста тысяч единовременно и гарантированное рабочее место в СанФранциско - этого что, мало? Да на таких условиях можно продать душу дьяволу, а не то что на работу наняться!" Он представил себе, как едет на новеньком "порше" в сторону Беверли-Хиллз под ярко-голубым небом Калифорнии, а высаженные вдоль дороги пальмы машут ему вслед своими разлапистыми листьями. На соседнем сиденье непременно будет сидеть загорелая блондинка в ярком бикини, и пахнуть от неё будет пальмовым маслом и дорогими духами... На мгновение Голобородько даже испугался, что с головы до ног намазанная пальмовым маслом блондинка испачкает жирными пятнами сиденье новенького "порше", но тут же успокоился, решив, что, в крайнем случае, подстелит под блондинку какую-нибудь тряпочку. Потом он вдруг очнулся и вспомнил, что все это - и Сан-Франциско, и "порше", и блондинку - ещё надо заработать, встрепенулся и без лишних слов одним росчерком пера подмахнул лежавший на столе контракт... ...И теперь, спускаясь по девственно чистой лестнице во двор с полупустым чемоданом в руке, Алитет Голобородько думал о том, что человек с мозгами не пропадет даже в Москве. Пусть москвичи кичатся своим столичным происхождением! Разумному человеку это даже на руку. На поверку выходит, что этих столичных умников ничего не стоит обвести вокруг пальца. Они хороши против забитого колхозника, против "челнока" или ларечника, который боится собственной тени, а против настоящего кубанского казака они, как ни крути, жидковаты. Он на секунду приостановился на площадке между первым и вторым этажом, чтобы закурить сигару. При этом Голобородько, как всегда, испытал приступ легкого раздражения: он никак не мог привыкнуть к этой дряни, которая напоминала ему родной самосад, но засевший глубоко внутри его натуры маленький плебей до сих пор стремился самоутвердиться любым доступным ему способом и периодически заставлял Алитета покупать эти чертовы сигары вместо его любимых "LM". "Ничего, - подумал Голобородько, делая первую осторожную затяжку и с трудом сдерживая приступ кашля. - Дома, в Сан-Франциско, все будет по-другому. Там люди одеваются как хотят и курят то, что им нравится. Завтра я буду бродить под пальмами, а вы тут пропадите пропадом, знать вас всех не желаю... Только не надо думать, что вы умнее меня! Думаете, вы замазали мне рот своими деньгами и квартиркой с видом на Тихий океан? Да черта с два! Америка - цивилизованная страна, средства массовой информации и связь там работают отменно. Я вам о себе ещё напомню! Заработали моими руками, да? Ничего не имею против, только не забудьте поделиться. Иначе я подниму такую бучу, что у вас глаза на лоб полезут, и никакой океан мне в этом не помеха... Так-то, господа! Выходя из подъезда во двор, где его уже поджидала служебная "Волга", Алитет Голобородько презрительно улыбался. Ну, как же! Они москвичи, у них фирма... Что им какой-то приезжий с Кубани? Швырнуть ему в зубы кость пожирнее, он и заткнется. Сделает всю работу за нищенскую плату, да ещё и спасибо скажет за то, что его облагодетельствовали. На большее у него, у лоха приезжего, ума не хватит... Ошибаетесь, господа! К своему отъезду в Штаты Алитет начал готовиться заранее, и теперь в его чемодане под бельем и стопкой новеньких белых рубашек лежали копии обоих проектов - и того, который получил первое место на конкурсе, и того, которым его должны были подменить в ближайшее время. С помощью этих бумажек он рассчитывал обеспечить себе спокойное существование на много лет вперед. Когда Голобородько вышел из подъезда, стоявшая напротив дверей черная "Волга" завелась, приветственно фыркнув глушителем. Водитель, вертлявый и скользкий хиляк с вечным насморком и прыщеватой подлой физиономией, вышел из машины и услужливо открыл багажник. Голобородько небрежно кивнул ему, положил чемодан в багажник и по-хозяйски уселся на переднее сиденье. Когда машина, с хрустом ломая тонкий, как папиросная бумага, ледок, которым за ночь покрылись ещё не успевшие просохнуть лужицы на асфальте, выехала со двора, Голобородько обернулся и бросил прощальный взгляд на окна квартиры, больше года служившей ему домом. Потом он снова повернулся и стал смотреть вперед - туда, где над прямым как стрела проспектом медленно поднималось солнце.

* * *
Смык называл себя специалистом широкого профиля. Среди его знакомых было довольно много людей, которые считали Смыка отморозком и говорили ему об этом прямо в глаза, абсолютно не боясь его обидеть. Смык и не обижался - просто брал таких разговорчивых на заметку, чтобы потом, когда представится удобный случай, на практике продемонстрировать им, до какой степени они были правы. Начинал Смык как карманник, но он принадлежал к той широко распространенной породе людей, которые гнутся в ту сторону, куда дует ветер. Таким образом, в течение десяти лет он обзавелся довольно обширным послужным списком, в котором числились кража со взломом, грабеж, мошенничество, злостное хулиганство, незаконные валютные операции и несколько недоказанных убийств, два из которых он действительно совершил, насчет одного сомневался, поскольку дело происходило по пьяной лавочке, а ещё три на него пытался повесить один хмурый опер с Петровки. Особым умом Смык не отличался, но и того, что у него было, хватило, чтобы сообразить: рано или поздно все это кончится либо гибелью в пьяной драке, либо сроком, после которого Смык выйдет на свободу развалиной. Смык относился к такой перспективе философски: чему быть, того не миновать. Даже самые богатые и уважаемые люди частенько гибнут глупо, как бьющаяся о радиатор автомобиля мошкара. Взять, к примеру, английскую принцессу Диану или тех тузов, которых в последнее время начали пачками мочить в Питере. Ведь всю жизнь старались, учились, добивались чего-то, строили далеко идущие планы... А теперь что? Закопали то, что от них осталось, в землю. Вот и вся их карьера. От судьбы не уйдешь, как ни брыкайся. Руководствуясь этой нехитрой философией, Смык жил как живется, пока не ухитрился загнать себя в такой угол, выхода из которого не было. Он задолжал огромные деньги людям, которые не прощали долгов и не знали слова "отсрочка". Счетчик, который они включили, не просто тикал, а буквально стрекотал, как счетчик Гейгера в самом центре ядерного взрыва. Смык мало-помалу смирился с неизбежным и уже приготовился удариться в бега - не потому, что рассчитывал скрыться от кредиторов, а просто потому, что сидеть на месте и ждать пера в бок было выше сил. Но тут удача повернулась к нему лицом. Произошло это, конечно же, совсем не так, как виделось порой Смыку в горячечных снах, где он откапывал золотые клады и находил в придорожных кустах туго набитые долларами кейсы. Просто вдруг откуда ни возьмись явились добрые люди, которые взяли Смыка под крыло, оплатили его долги, более или менее обласкали и приставили к вполне легальному делу - крутить баранку и помалкивать в тряпочку. Смык в существование добрых людей не верил. Если человек выглядит добрым, значит, либо он полный болван, либо ему это выгодно. Новые хозяева Смыка дураками не выглядели, и Смык ни секунды не заблуждался по поводу своего "спасения": богатеньким дядям понадобился верный и молчаливый человек для грязной работы. Смык ничего не имел против - по крайней мере, пока. Выбирать ему не приходилось, поскольку его купили со всеми потрохами, и свободы выбора у него теперь осталось не больше, чем у приобретенного в хозяйственном магазине ершика для чистки унитазов - сиди и жди, когда тебя схватят за задницу и начнут совать башкой в дерьмо... Но платили ему, по крайней мере, сносно, да и работа была, что называется, не пыльная. Обязанностью Смыка было водить новенькую "Волгу" - куда скажут и когда скажут - и не совать нос в хозяйские дела. Хозяев он возил редко, в основном работал на подхвате: сгонять за водкой, доставить на дачу девочек, отвезти посылочку или, наоборот, получить... Постепенно Смык начал ощущать себя почти что полноценным членом общества. Работа у него была вполне легальная, и даже вечно небритый и злой, как цепной пес, знакомый опер с Петровки перестал при каждой встрече качать права и требовать информации. Фирма, на которую работал Смык, занималась строительством и, судя по тому, как выглядел офис, процветала. Хозяйский бизнес тоже был легальным, и Смык никак не мог взять в толк, зачем хозяевам понадобился такой кадр, как он. Неужели они все-таки были идиотами и спасли его задницу от верной смерти из этого, как его.., христианского милосердия? В это верилось с трудом, и Смык утешал себя тем, что настоящая работа у него впереди. Вести в России легальный бизнес и не пересекаться при этом с братвой невозможно. Опять же, девочки, кокаинчик... Приставь к таким, мягко говоря, "торговым операциям" лоха - и неприятности обеспечены. Тут нужен человек бывалый, опытный и верный - такой, как Смык. Чтобы был готов к неожиданностям и не гадил в штаны, увидав ментовские погоны... Примерно год назад - ну, может, чуток побольше - у Смыка вдруг образовалось что-то вроде постоянной работы. Его приставили личной шестеркой к какому-то лоху из провинции - не то с Кубани, не то с Дона. Из Ставропольского края, короче. Смык ставропольцев не переваривал с тех самых пор, как один из них в течение нескольких лет руководил страной. Но приказ есть приказ, и Смыку даже в голову не пришло что-либо возразить. Он постарался загнать свою неприязнь поглубже, и это ему удалось, хотя парень, которого он возил по всей Москве и сопровождал во всех его похождениях, и впрямь здорово смахивал на козла из-за рыжеватой бородки, по фактуре сильно напоминавшей то, что у нормальных людей растет на лобке. А имя! Имечко! Смыку было жутко интересно, как выглядел и чем думал тот Петр, который назвал своего сына Алитетом. Немудрено, что парень подался на заработки подальше от родного дома! С таким погонялом разве что на Чукотке можно почувствовать себя нормальным человеком: у них там, наверное, у самих такие имена, что язык сломаешь. Впрочем, шестерить на этого Алитета оказалось делом необременительным. По бабам он не ударял - во всяком случае, не особенно, кокаином не баловался, на игле не сидел и даже пил умеренно. Прошло целых четыре месяца, прежде чем Смык с огромным удивлением убедился, что козлобородый Алитет почти круглые сутки занят тем, что работает - не ширяется, не квасит водяру по-черному, не кувыркается с наемными шлюхами обоих полов, а работает: что-то чертит, считает на калькуляторе, играет клавишами компьютера, на мониторе которого высвечивается какая-то непонятная чертовщина-Удивление Смыка прошло быстро. Для этого ему нужно было всего-навсего сравнить поведение Алитета со своим собственным. Разодетый, как петух, тупой и высокомерный кубанский казак был, похоже, таким же рабом, как и сам Смык, разве что рангом повыше. Конечно, было непонятно, вкалывает он за страх, как Смык, или за что-нибудь более приятное, но после некоторых раздумий Смык решил, что его это не касается. "Меньше знаешь - лучше спишь", как говорят умные люди. Оттого, что положение Алитета оказалось сродни его собственному. Смык не стал больше любить своего пассажира. Уж очень он был несимпатичный - со своим кубанским акцентом, со своей бородкой и дурацкой широкополой шляпой, которая, хоть и давно вышла из моды, но, как ни крути, здорово шла к широким плечам и узким бедрам этого недоделанного казака. Кроме того, где это видано, чтобы раб уважал раба? Такие отношения бывают разве что в книжках наподобие "Хижины дяди Тома", но Смык читать не любил, предпочитая смотреть боевики и жесткое порно. Короче говоря, никакой нежности по отношению к Алитету Смык не испытывал и потому нисколько не расстроился, узнав, что вскоре ему предстоит расстаться со своим пассажиром. В пятницу после обеда его вызвали в хозяйский кабинет и там более или менее проинструктировали насчет завтрашнего дня. - Завтра подашь Алитету машину в восемь утра, - сказал ему хозяин - не тот, который Владислав Андреевич, а тот, который Вадим Александрович. Хозяев у Смыка было двое - Вадик и Владик, Вадим Александрович и Владислав Андреевич, сокращенно ВАВА. Вадим Александрович был помоложе и занимался, насколько понял Смык, в основном сиюминутными тактическими вопросами, требовавшими принятия неотложных и не слишком ответственных решений. Владислав Андреевич был постарше и редко снисходил до непосредственных контактов с подчиненными, и в особенности со Смыком. Смык видел этого величественного и огромного, как старинный дирижабль, господина всего пару раз, мельком, и оба раза Владислав Андреевич его не заметил. Тем не менее обостренным чутьем, которое было сродни собачьему, Смык ощущал, что настоящий хозяин здесь именно он, Владислав Андреевич, а не разговорчивый и галантно демократичный Вадик. - Так рано? - удивился Смык. Обычно нужда в транспорте возникала у Алитета не раньше одиннадцати утра - он работал допоздна и просыпался тоже поздно. - Закрой рот и слушай, - ласково сказал Вадик. Смык насторожился. Он очень не любил, когда Вадик разговаривал вот таким медовым голосом: обычно это означало, что он вот-вот начнет орать и колотить кулаком по столу. Поэтому Смык шмыгнул вечно подтекающим, как неисправный кран, носом, демонстративно утерся рукавом и потупился, комкая в ладонях кепку. - Целку строить будешь потом, когда дело сделаешь, - с брезгливым любопытством разглядывая его склоненную макушку, сказал Вадик. - Машину подашь в восемь утра, ты понял? К подъезду. Мотор можешь не глушить, наш Алитет Петрович выйдет сразу же. Он, видишь ли, торопится, так что ты, будь добр, не опаздывай. Он со щелчком раскрыл лежавший на столе тонкий серебряный - не серебристый, а именно серебряный, уж Смык-то в этих тонкостях разбирался получше иных-прочих! - портсигар, двумя пальцами выудил оттуда тонкую темную сигарету и закурил от массивной настольной зажигалки. По кабинету поплыл ароматный дым, и Смык постарался придать своему лицу как можно более индифферентное выражение. В этом кабинете ему никогда не разрешали курить и уж тем более не угощали сигаретами. Это было немного обидно. В конце концов, что с них, с уродов, возьмешь? Они считают себя солью земли и благодетелями, но это только до тех пор, покуда их самих как следует не прижало. А когда прижмет, сразу добреют: Смык, дружище, выручай... Э-эх! Да леший с ними, будет и на нашей улице праздник... Смык не стал спрашивать, куда же так торопится уважаемый Алитет Петрович, чтобы не услышать в ответ: "Не твое собачье дело". Да в сущности, ему и вправду было наплевать, куда ехать. Вот только вставать в такую рань было немного лень, а так - какая разница? - Поедете в Шереметьево, - затягиваясь сигаретой, продолжал Вадим Александрович. Его тяжелая нижняя челюсть при этом сильно выпячивалась вперед, как подводный выступ на носу старинного линкора. - В Шереметьево-2, понял? - Ага, - рискнул высказать предположение Смык, - встречать кого-то будем! - Провожать, - с неприятной ухмылкой возразил Вадик. - Наш Алитет Петрович уходит в горы. Вернее, улетает в Америку. Сейчас ты заскочишь в кассы Аэрофлота и заберешь его билет, а завтра отдашь ему лично в руки. Потеряешь - убью. Опоздаешь - удавлю своими руками, как щенка. Учти, я не шучу. Ты все понял? - Да ладно вам, - привычно заныл Смык, про себя дивясь такой спешке. - Что я, маленький? Чего сразу наезжать-то? Я вас хоть когда подводил? Подводил, да? - Нет, - продолжая странно ухмыляться, ответил Вадик, - не подводил. Возможности такой у тебя не было, вот что я тебе скажу. А теперь есть. И если ты, засранец прыщавый, попытаешься этой возможностью воспользоваться, я тебя изпод земли достану. - Прыщавый, прыщавый, - обиженно протянул Смык. - А я виноват, что обмен веществ такой? - Виноват, - сказал Вадик. - Мыться надо, дружок, чаще! От тебя прет, как от беговой лошади, а ты мне про обмен веществ рассказываешь. Я тебя ещё раз спрашиваю: ты все понял? - А чего тут понимать? - трусливо огрызнулся Смык. - Подумаешь, дело: Алитета в аэропорт забросить... - Это ещё не все, - перебил его Вадим Александрович. - Сразу за кольцевой на обочине будет стоять человек... - он вынул из внутреннего кармана пиджака и показал Смыку крупную черно-белую фотографию, - вот этот. Подберешь его. Нет, фотографию я тебе не дам, смотри здесь. Если Алитет станет бухтеть, не обращай внимания. Начальник здесь я, и я приказываю тебе подобрать этого человека и делать все, что он скажет. Все, что он скажет, понял? Его слова и в особенности тон, которым они были сказаны, заставили Смыка зябко поежиться, словно в жарко натопленном кабинете вдруг откуда ни возьмись образовался ледяной сквозняк. Судя по всему, настало время платить по счетам, и Смык с удивлением обнаружил, что не готов к расчету. А в том, что платить придется, можно было не сомневаться: даже если бы Вадик не говорил с ним таким странным тоном, достаточно было просто посмотреть на фотографию, которую он все ещё держал у Смыка перед носом, чтобы все понять. На фотографии был изображен мужчина средних лет со светлыми, зачесанными назад и казавшимися с виду довольно редкими волосами. Лицо у него было узкое, сильно вытянутое в длину и гладко выбритое. Близко посаженные глаза смотрели из глубоких глазниц холодно и равнодушно, рот напоминал хирургический шрам. "Делай, что он скажет..." Страшно было даже подумать о том, что может приказать этот тип. Смык никогда не был физиономистом, но одного взгляда на это жесткое лицо было достаточно, чтобы понять: перед вами бывший сотрудник спецслужб или, как минимум, мент, уволенный из органов за служебное несоответствие... "Погорел наш Алитет, - понял Смык. - Ох, будет ему Америка..." Ровно в восемь утра Смык подогнал машину к подъезду, в котором жил Алитет Голобородько. За ночь его страхи немного улеглись, и по дороге в гараж и позже, ведя машину по московским улицам, Смык даже ухитрился выработать собственную теорию, более или менее объяснявшую данное Вадиком поручение. Возможно, казачок поедет в Америку не просто так, а с посылочкой, и посылочку эту ему передаст тот самый страшноватый тип с фотографии. Судя по тому, как серьезно говорил об этом Вадик, посылочка будет ещё та, но вот это Смыка уже не касалось. Его дело маленькое: довезти этих уродов до стоянки аэропорта, а там хоть трава не расти... "И вообще, - начинал злиться Смык, - какое мне дело? Меньше знаешь - лучше спишь. Так-то вот..." Стоило ему заглушить двигатель, как дверь подъезда распахнулась и на крыльце показался Алитет Голобородько во всей красе - в долгополом пальто, в шляпе, в развевающемся шарфе и в ботинках, которые выглядели так, словно по их носкам прошелся грузовой железнодорожный состав. В руке у Алитета свет Петровича болтался полупустой чемодан, а на губах блуждала пакостная улыбочка. Хренов казак был доволен жизнью, и Смык окончательно уверился в том, что ничего особенно опасного ему сегодня не предстоит. Он завел двигатель и побежал открывать багажник - скорее по привычке, чем из желания услужить многоуважаемому Алитету Петровичу. Они ездили вместе год, но так и не сблизились. Голобородько раздражал Смыка, и во взглядах, которые бородатый архитектор время от времени бросал на своего водителя. Смык легко читал такое же презрительное выражение. Машина, которой только-только исполнилось два года, бежала легко, с довольным урчанием пожирая дешевый "семьдесят шестой" бензин и выдыхая через выхлопную трубу сизый угар. Алитет, как и положено выбившемуся в начальники лоху, восседал на переднем сиденье, по-хозяйски развалившись и даже задрав ногу на ногу, благо габариты "Волги" это позволяли. Он молчал, но чувствовалось, что это стоит ему неимоверных усилий: господину архитектору до смерти хотелось похвастаться тем, что он отправляется аж в Америку, а Смык остается дальше хлебать родное российское дерьмо. Спохватившись, Смык полез за пазуху и отдал своему пассажиру успевший слегка помяться авиабилет. Голобородько снисходительно кивнул в знак благодарности, и Смык от души пожелал, чтобы дорога поскорее закончилась. Он чувствовал, что может сорваться и все-таки сделать то, о чем мечтал весь этот год: остановить машину, выволочь этого ублюдка на обочину и измордовать так, чтобы в самолет его пришлось заносить на носилках. Миновав кольцевую, Смык стал старательно вглядываться в обочину, чтобы вовремя заметить типа, фотографию которого ему показал Вадик. Для этого ему пришлось сильно снизить скорость и перестроиться в крайний правый ряд, но тип с фотографии все равно возник на обочине совершенно неожиданно. Только что справа от машины тянулась пустая неровная лента грунтовой обочины, испятнанная редкими островками черного мартовского снега и утыканная рекламными щитами и указателями, и вдруг оттуда, из поросшей обесцвеченной прошлогодней травой и прозрачными кустами пустоты, на проезжую часть шагнула длинная фигура в темном плаще, с непокрытой головой и с дымящейся сигаретой в уголке похожего на хирургический шрам рта. Человек на обочине поднял руку, голосуя, и Смык поспешно тормознул, да так, что сидевший в расслабленной позе Алитет едва не протаранил головой лобовое стекло. - Ты чего? - недовольно спросил архитектор, поворачивая к Смыку сердитое лицо. - Пассажир, - так же недовольно ответил Смык. - Мне лишняя копейка не помешает, меня фирма по Америкам не возит. Голобородько, как ни странно, возражать не стал: видимо, у него и в самом деле было отличное настроение. Новый пассажир приоткрыл заднюю дверцу и вежливо поинтересовался, не подбросят ли его до аэропорта. - Садись скорее, - проворчал Смык, - здесь остановка запрещена. Пассажир ловко скользнул на заднее сиденье и захлопнул дверцу. Смык тронул машину с места. Голобородько даже не повернул головы, чтобы посмотреть на того, кто сел сзади, окончательно войдя в роль полновластного хозяина жизни. Смык вел машину, стараясь не обращать внимания на неприятный холодок под диафрагмой. У блондина, которого он подобрал, в руках не было ничего, что напоминало бы посылку. Впрочем, посылка могла быть маленькой - размером с письмо или спичечный коробок... Смык покосился в зеркало заднего вида и поспешно перевел взгляд на дорогу. У парня, который сидел за спиной у Алитета, был совсем не тот вид, какой обычно бывает у курьеров. С такой рожей, если честно, не посылочки передавать, а командовать ротой спецназа или брать на абордаж торговые корабли где-нибудь в нейтральных водах. Справа мелькнул предварительный указатель направлений, а через несколько секунд впереди показался поворот на второстепенную дорогу, которая скрывалась в по-весеннему прозрачном перелеске. Пассажир на заднем сиденье зашевелился, и Смык понял, что он сейчас скажет, за мгновение до того, как блондин открыл рот. - Притормози-ка, шеф, - сказал блондин. - Сверни вон туда, в лесок. Смык послушно, как робот, затормозил и включил указатель правого поворота. На приборной панели зажглась мигающая стрелка, мерно защелкало реле. - Куда? - возмутился Голобородько. - На самолет опоздаем! - Не шуми, командир, - ответили с заднего сиденья. - Твое от тебя не уйдет. Смык до звона в ушах стиснул зубы и крутанул податливый руль, сворачивая на грунтовку.

Глава 2

Денек выдался чудесный! Хотя по ночам ещё подмораживало, а календарь утверждал, что на дворе стоит только середина марта, небо над городом радовало глаз чистой голубизной, и посреди этой голубизны весело сверкало вернувшееся из Южного полушария солнце. Оно деловито расправлялось с почерневшими остатками сугробов, которые все ещё прятались в тенистых местах - под заборами, в узких щелях между ржавыми стенами металлических гаражей, в непролазной гуще разросшихся кустов. В воздухе будоражаще пахло весной, по карнизам с утробным воркованием бродили голуби, постукивая коготками по оцинкованной жести и щедро украшая все вокруг своими визитными карточками. Свернув с шумного проспекта в запутанный лабиринт дворов, по которому мог бы в любое время суток пройти с закрытыми глазами, Юрий Филатов остановился, чтобы закурить. День был так хорош, что для полного счастья не хватало, пожалуй, только со вкусом выкуренной сигареты. Нераспечатанная пачка "Явы" лежала в нагрудном кармане его поношенной куртки - там, куда он положил её двадцать минут назад, отойдя от прилавка магазина. Вынимая сигареты, Юрий усмехнулся, поймав себя на том, что опять не сумел выдержать характер. Курево у него кончилось ещё накануне вечером, и он в тысячный, наверное, раз мысленно сказал себе: вот и славно. Нам бы только день простоять да ночь продержаться, а там, глядишь, и вовсе можно будет завязать... Даже в тот момент он понимал, что беззастенчиво врет самому себе, но потешиться иллюзией было приятно, тем более что на ночь глядя бежать в коммерческую палатку ему не хотелось. И кроме того, решение не бежать за куревом сию минуту сэкономило ему, как минимум, полпачки сигарет, что в пересчете на рубли дает... Тьфу ты, чертовщина! И какой мерзавец придумал деньги? Вернее, не деньги, а их нехватку... Ухмыльнувшись, Юрий содрал с пачки целлофановую обертку. День был слишком хорош, чтобы портить его, всерьез сосредоточиваясь на мрачных мыслях. Он, старший лейтенант Филатов, помнится, в свое время горячо приветствовал объявленный тогдашним руководством страны переход к рыночной экономике. Кто же мог знать, что в этой новой системе для него, молодого, здорового, физически крепкого, неплохо образованного, не окажется места? А кто виноват? Сам и виноват, елы-палы... Не станешь же, в самом деле, обвинять в своих теперешних неурядицах семью, школу и классиков русской и советской литературы, которые учили нас, что главное в человеке - душа, а деньги - просто мусор. Если вспомнить историю, то сами классики без денег, как правило, не сидели и рассуждали о высоких душевных порывах в основном на сытый желудок. Он поискал глазами урну, не нашел и сунул мятую целлофановую обертку в карман куртки. Щелчком выбил из пачки сигарету, почиркал колесиком дешевой зажигалки, встряхнул её, снова чиркнул колесиком и торопливо прикурил, пока чахлый язычок голубоватого пламени не иссяк окончательно. "Интересно, - подумал он, убирая сдохшую зажигалку в карман, - спички-то у меня дома есть? Есть как будто. В шкафчике рядом с плитой должно оставаться ещё коробков пять.., кажется." Он сделал глубокую затяжку, перехватил поудобнее полиэтиленовый пакет с кое-какими продуктами и двумя купленными на вечер бутылками пива и двинулся дальше по узкой дорожке, неровно выложенной ломаными, почти совсем ушедшими в землю бетонными плитками. Юрий хорошо помнил время, когда эта дорожка была новенькой, с иголочки. Коли уж на то пошло, он помнил даже, как её выкладывали, а некоторые из поднявшихся выше человеческого роста кустов вдоль неё он посадил самолично во время субботника, организованного жильцами соседних домов. Здесь, в этих дворах, прошло его детство, отсюда он уехал поступать в Рязанское училище ВДВ и сюда же вернулся после того, как его армейская карьера внезапно завершилась безобразной дракой в госпитале, где старший лейтенант Филатов поднял руку на старшего по званию. К черту, подумал он. К чему ворошить то, что все равно не можешь изменить? Да и нужно ли это менять? Юрий не был уверен, что, если бы судьба дала возможность ему вернуться в тот недоброй памяти день девяносто шестого года, он поступил бы иначе. "Вот что это такое - полное отсутствие гибкости", - подумал Юрий. Помнится, когда двенадцатилетний Юрка Филатов треснул соседку по парте по голове туго набитым портфелем, мама заставила его извиняться. Извиняться он не хотел ни в какую, хотя и понимал, что не прав. Тогда мама вздохнула, посмотрела на него с жалостью и сказала: "Упрямство - первый признак тупости". Он тогда здорово разозлился на маму, но этот неизвестно кому принадлежащий афоризм гвоздем засел у него в голове на всю оставшуюся жизнь. Правда, толку от этого было маловато. Да и как тут, черт возьми, разобраться? Упрямство - это тупость, а возведенная в искусство гибкость - это уже приспособленчество, граничащее с подлостью. Мама умерла, а Юрий так и не сумел самостоятельно отыскать золотую середину, хотя провел на гражданке уже без малого пять лет и успел не раз побывать в ситуациях, которые, по идее, должны делать человека мудрее. Настроение все-таки испортилось, и, услышав свое имя, Юрий только ускорил шаг, делая вид, что пребывает в глубокой задумчивости: общаться с кем бы то ни было ему сейчас не хотелось. Его окликнули снова, на этот раз более громко и настойчиво. Честно говоря, жаждавший пообщаться с Юрием гражданин гаркнул так, что его вопль "Юрик!" ещё некоторое время эхом отдавался в лоджиях соседнего дома. Не услышать этот боевой клич мог только глухой, и Юрий неохотно обернулся. От вросшего в землю покосившегося деревянного стола под кустами сирени, который давно облюбовали для себя доминошники, ему призывно махал рукой Серега Веригин из соседнего подъезда. Он был года на три старше Юрия и тоже вырос в этом дворе. После окончания школы их пути разошлись, и Юрий, вернувшись домой, был удивлен, обнаружив Серегу - сильно раздавшегося в плечах и пониже талии, наполовину облысевшего - забивающим "козла" все за тем же столом в глубине сиреневых зарослей. Горячей дружбы между ними никогда не было, но знакомство длиною в жизнь что-нибудь да значит, и Юрий неохотно сошел с бетонной дорожки, направляясь к столу. Несмотря на ранний час, Серега уже был, что называется, на взводе. Его широкая физиономия горела нездоровым румянцем, а движения были чересчур порывистыми и плохо скоординированными. От Сереги тянуло дешевым портвейном, и, поискав глазами, Юрий без труда обнаружил стоявшую под скамейкой пустую бутылку из тех, что в дни его юности звались "фаустами". Граненая стограммовая стопка кверху донышком висела на обломанном сиреневом сучке на расстоянии вытянутой руки от Сереги. Это была "дежурная" тара, висевшая тут с того самого дня, как покойный дядя Миша из третьего подъезда смастерил стол и скамейки. Стопка эта всегда ставила Юрия в тупик: она казалось ему вечной, - как пирамиды, абсолютно не подверженной ходу времени и воздействию окружающей среды. Впрочем, скорее всего время от времени стопки все-таки менялись. Ведь не могла же она быть той самой стопкой, которую дядя Миша собственноручно повесил на сучок двадцать пять лет назад! - А ты, я вижу, уже заправился, - сказал Юрий, осторожно присаживаясь на древнюю скамейку. - На работу сегодня не идешь? Серега Веригин работал водителем в какой-то редакции. Выпив лишнего, он любил называть себя журналистом и волновал воображение слушателей жуткими историями из жизни столичного бомонда, выдуманными на ходу. - Во-первых, суббота, - заявил Серега, выковыривая из мятой пачки кривую сигарету. - Во-вторых, у меня скользящий график. А в-третьих, я там больше не работаю. - Серьезно? - вежливо спросил Юрий. Язык у Сереги заметно заплетался, и Юрий уже прикидывал, как бы ему поаккуратнее закруглить разговор. - Да уж куда серьезнее! - с непонятным злорадством ответил Серега. - Козлы, блин, долбаные... Отмазать не могли, как будто такие водители, как я, на дороге пачками валяются... Подумаешь, с утра пивком голову поправил! "Пьяный за рулем, да как вы смели..." Козлы. - Права отобрали, - предположил Юрий. - Не отобрали, а лишили, - проворчал Серега и зашарил рукой под скамейкой. - На целый, язви его душу, год... Вот срань! Последнее восклицание относилось к выуженной из-под скамейки пустой бутылке. Видимо, Серега почему-то был уверен, что там ещё оставалось немного вина. В этот момент Юрий неловко передвинул ногу, и лежавшие в пакете пивные бутылки предательски звякнули. Серега немедленно сделал охотничью стойку, и Юрию ничего не оставалось как выставить пиво на стол. - О! - обрадовался Серега. - Ну, ты просто ангел-спаситель.., вернее, хранитель. Что бы я без тебя делал, Юрка, друг ты мой дорогой! Пивом, конечно, душу не обманешь, но все ж таки... Он замолчал, ловко подцепил пробку обручальным кольцом и одним отработанным движением откупорил бутылку. Пивная пена радостно поперла наружу, как из поврежденного огнетушителя, и Серега со скворчанием втянул её в себя. После этого он опрокинул бутылку и одним махом выпил добрую половину. - Слушай, - сказал он немного прерывающимся голосом, утирая навернувшуюся на глаза непрошеную слезу, - я ведь тебя зачем позвал-то! У меня ж к тебе дело на полмиллиона. - Брось, Серега, - облокачиваясь на край стола и блаженно жмурясь на солнышко, лениво сказал Юрий. - Знаю я твои дела. Нет у меня денег. Через полторы недели пенсия, тогда приходи. - Обижаешь, е-н-ть, - экономно прихлебывая пиво, сказал Серега. - За кого ты меня держишь? На портешок у меня пока хватает, а все остальное может катиться к едрене фене. Обойдусь, блин. Серега Веригин - это вам не хрен собачий, он без работы не останется... - Ты говорил, что у тебя ко мне дело, - тактично напомнил Юрий и закурил ещё одну сигарету. - А! - спохватился Серега. - Так это, в общем-то, не дело, а так, безделица. В смысле, ты, может, на мое место.., того... Только быстро решай, пока они кого-нибудь не наняли. - Не понял, - сказал Юрий. - Ты мне предлагаешь устроиться на твое место? - Ну! Или, скажешь, тебе в падлу баранку покрутить? Ты не сомневайся, работа будь здоров. Веселее даже, чем на твоем такси. И всегда в курсе всех новостей на целые сутки раньше, чем они в газетах появятся. Серега слил пиво в широко разинутый рот, разочарованно заглянул в бутылку и облизнулся, как кот, подбирающийся к хозяйской сметане. Эта пантомима в комментариях не нуждалась, и Юрий молча подвинул к нему вторую бутылку. - А ты? - спросил Серега, на секунду поборов жадность. - А мне что-то не хочется, - ответил Юрий. - Не люблю с утра пиво пить. Потом целый день какой-то вареный ходишь и башка разламывается. - Ну, это у кого как, - философски заметил Серега и повторил операцию с обручальным кольцом. Жестяной колпачок, блеснув на солнце, отлетел в сторону и упал на землю, пивная пена щедро оросила Серегины брюки. - В общем, ты прав, - продолжал он, рассеянным и неверным движением смахивая с колен пахучие хлопья пены. - Если ехать в эту шарашкину контору, то выхлоп, - он помахал ладонью перед лицом, одновременно с силой выдохнув насыщенный парами неусвоенного алкоголя воздух, - тебе ни к чему. Ты ж не сторожем к ним нанимаешься, а водителем. Юрий почесал полоску белевшего над бровью шрама и озадаченно посмотрел на собеседника. - Ты хочешь сказать, что мне надо отправляться туда прямо сейчас? - А то! - на секунду отрываясь от бутылки, воскликнул Серега. - Так ведь суббота! - Это газета, понял? Там, браток, с выходными туго. Волка ноги кормят - слыхал про такое? Это про них, про журналюг, сказано. Вот работа, мать ее! Всю жизнь крутятся, как пропеллеры, а наживают в лучшем случае язву желудка. И чего крутятся? Ладно бы, хоть за идею страдали, что ли. Вот как ты, например. Типа, борцы за правду, справедливость и свободу слова. Так куда там! Рассказать тебе - не поверишь... Он вдруг громко икнул, содрогнувшись всем телом и расплескав пиво. - А ты все-таки рискни, - разминая сигарету, тоном бывалого провокатора предложил Юрий, - расскажи. Поделись своими наблюдениями. - И-щас, - сказал Серега. - Разбежался... Это, Юрик, разговор долгий, а у тебя времени - воробей нагадил. А может, хрен с ней, с этой работой? Давай лучше за портешком сгоняем. Посидим как белые люди. Погода какая, ты посмотри! Благодать! Пусть подавятся своими правами. Поеду на шабашку, новым русским дачи строить. И бабки нормальные, и от грымзы своей подальше. Хорошо тебе, холостому, - ни забот, ни хлопот! А у меня что ни вечер - ну чисто пилорама! Как завоет, как завизжит и пошла пилить. Сначала вдоль пилит, а потом, как притомится, поперек начинает. - Адрес давай, - закуривая третью сигарету, перебил его Юрий. - А на кой хрен тебе мой адрес? - агрессивно поинтересовался Серега. Он был уже хорош. - К Людке моей клинья подбить? - Людке своей клинья сам бей, - сказал Юрий. - Адрес редакции давай. - А, это! Да ради Бога... Заплетающимся языком Серега продиктовал адрес и имя человека, к которому следовало обратиться по поводу работы. - Тебе, наверное, уже хватит, - сказал ему Юрий. - И вообще, Серега, шел бы ты домой. - Ага, - Серега покивал головой, едва не ударившись при этом подбородком о край стола, - домой... Там, брат, жена и дочка. Чего я им скажу-то? Так не хочешь портвейну? Ну и хрен с тобой, интеллигенция занюханная! Беги, беги, только трудовую книжку не забудь. И паспорт... И права... И сухой паек на трое суток, и две смены белья, и пачку презервативов... Провожаемый этими бессвязными напутствиями, Юрий зашагал к подъезду. Нужно было выложить в холодильник продукты, перекусить на скорую руку и по-быстрому решить, что делать. Предложение Сереги могло оказаться обыкновенным пьяным трепом, но, с другой стороны, Юрий был не прочь попытать счастья. До того, как у Сереги Веригина отобрали водительское удостоверение, он прилично зарабатывал. Кроме того, Юрий любил крутить баранку и частенько с удовольствием вспоминал свою работу в таксопарке. Конечно, он был способен на большее, чем возить по Москве пронырливых журналистов, но, с другой стороны, на какое-то время такая работа могла стать для него неплохим выходом. Так или иначе, но он находился не в том положении, чтобы долго выбирать. Не идти же, в самом деле, по примеру Сереги Веригина бетонщиком на строительство дачи какого-нибудь нового русского! Для более квалифицированного ручного труда нужны определенные навыки, а найти применение единственной специальности, которой владел Юрий, на гражданке было не так-то просто. Пойти в частное охранное агентство? Вышибалой в кабак? Или, может быть, прибиться к братве? Но все это - не профессии. Это образ жизни, позволяющий жирно жрать и много пить, практически не работая. А если принять предложение Веригина, можно будет на некоторое время успокоиться и, не испытывая острой нужды в деньгах, осмотреться по сторонам в поисках места под солнцем. В конце концов, та же журналистика, хоть и сродни проституции, хороша тем, что, во-первых, легальна, а во-вторых, позволяет неглупому человеку со стороны проявить себя независимо от наличия диплома - по крайней мере, теоретически... "Во, наворотил, - подумал Юрий, выгружая на кухонный стол принесенные из магазина продукты. - Уже и в журналисты записался. Нет, если быть таким журналистом, как герой рассказов Марка Твена, который сидел в редакции специально для того, чтобы отражать атаки разгневанных читателей - стрелять в них, ломать им руки и выбрасывать их из окна, - то такая журналистика как раз для меня. Но в наше время, если я не ошибаюсь, все это происходит немного подругому, и мне придется довольствоваться скромным местом редакционного водителя." Кстати, сказал он себе. Если не поторопиться, это место может оказаться занятым. Он одним махом отхлебнул полбутылки кефира, откусил здоровенный кусок свежего батона и, жуя на ходу, вышел из квартиры, держа путь к новой жизни.

* * *
- Вы что, совсем офонарели?! - возмутился Голобородько. - Что вы себе позволяете?! Мне нужно в аэропорт! Он пытался говорить на басах, но чуткое ухо Смыка без труда улавливало в его голосе истерические испуганные нотки. Смык понимал его очень хорошо: по правде говоря, он и сам готов был наложить в штаны от страха. Негромко урча двигателем на холостом ходу, черная "Волга" катилась по ухабистой грунтовке, к которой с обеих сторон вплотную подступал смешанный лес. Смык заметил, что под деревьями ещё навалом слежавшегося, потемневшего снега. Поверхность дороги была скользкой, раскисшей, в глубоких выбоинах. - Останови, - приказал сидевший сзади блондин, и Смык послушно утопил педаль тормоза. Машина немного прошла юзом по скользкой грязи и остановилась, въехав передними колесами в разлегшуюся поперек дороги лужу, на поверхности которой до сих пор плавали не успевшие растаять кусочки грязного льда. Голобородько вдруг замолк на полуслове и распахнул дверцу, намереваясь выскочить и рвануть куда глаза глядят. Смык вынужден был отдать должное приезжему: девять из десяти человек на его месте остались бы сидеть в машине, парализованные ужасом, дожидаясь своей участи, как бараны на бойне, в надежде, что все как-нибудь обойдется. Кубанский казак, несмотря на высшее образование, шляпу и козлиную бородку, оказался парнем сообразительным и шустрым. Но на то, чтобы выбраться из машины, даже из такой просторной, как отечественная "Волга", всегда требуется время, а как раз времени-то у него и не было. Сидевший на заднем сиденье блондин резко подался вперед, сделав такое движение обеими руками, словно вдруг вознамерился попрыгать через скакалку, не выходя из машины. В воздухе что-то блеснуло. Голобородько ни с того ни с сего выпустил дверную ручку и вцепился обеими руками в горло, страшно хрипя и колотя ногами по полу. Он царапал ногтями шею, пытаясь просунуть пальцы под захлестнувшую горло удавку, но было поздно: стальная струна глубоко врезалась в кожу, с каждым мгновением затягиваясь все туже. Смык завороженно наблюдал, как из-под тонкой проволоки показалась первая капля темной венозной крови. - Не сиди как пень! - процедил сквозь зубы блондин. - Билет, документы, деньги.., живо! Смык стряхнул с себя оцепенение и потянулся к Голобородько, намереваясь залезть во внутренний карман его роскошного пальто. Он чувствовал себя так, словно его по уши накачали новокаином: руки не слушались, а глаза смотрели куда угодно, только не на стремительно наливающееся нехорошей синевой лицо архитектора. Наконец трясущиеся пальцы Смыка дотронулись до мягкой ткани пальто, и в этот момент Голобородько оставил свои попытки хоть немного оттянуть удавку и судорожно замахал руками, ударяя ими по всему, до чего мог дотянуться. Один из таких ударов пришелся Смыку по физиономии, и он в испуге отпрянул, прижав ладонь к ушибленной брови. На следующем взмахе растопыренная ладонь архитектора прошлась по губам Смыка, причем указательный палец зацепился за нижнюю губу, заставив её издать отчетливый характерный шлепок. Из-за этого шлепка испуг Смыка разом прошел, сменившись вспышкой неконтролируемой ярости. Оскалившись, как дворовый пес, прыщавый водитель изо всех сил ударил Голобородько кулаком в запрокинутое побагровевшее лицо. Он успел врезать ему ещё раз, прежде чем блондин прошипел сквозь зубы: - Что ты делаешь, урод? Делом займись! Голобородько тем временем обмяк, прекратив сопротивление. Его руки в последний раз взметнулись кверху, словно он приветствовал восторженную аудиторию, и бессильно упали вниз. Смык взглянул на его лицо и поспешно отвернулся: это было зрелище не для слабонервных. Открытые глаза архитектора закатились, сделавшись похожими на два слепых бельма, испачканный кровью рот был мучительно оскален, язык вывалился. Из-под удавки медленным густым потоком струилась кровь, пропитывая белый шарф, и Смык подумал, что блондин не столько задушил Голобородько, сколько перерезал бедняге глотку. Преодолев отвращение и страх, Смык запустил руку под лацкан кашемирового пальто и вынул из внутреннего кармана паспорт, бумажник и разноцветную книжечку авиабилета. Все эти вещи были теплыми от соприкосновения с ещё не успевшим остыть телом Голобородько, и Смыка передернуло. До него только сейчас окончательно дошло, что он стал соучастником самой настоящей заказной мокрухи, произведенной без особенных затей, грубо, грязно и очень эффективно. Блондин снял с шеи Голобородько стальную удавку и, сильно подавшись вперед, одним точным движением стер с неё кровь концом длинного белого шарфа, из-за которого Алитет Петрович при жизни напоминал карикатуру на чикагского гангстера времен сухого закона. Первым побуждением Смыка было поскорее вытолкнуть труп из машины, благо дверца со стороны Голобородько все ещё стояла открытой настежь, но он постарался взять себя в руки и сразу же сообразил, что оставлять труп на обочине лесной дороги в полусотне метров от оживленного шоссе нельзя ни в коем случае. Если его найдут и опознают, первым подозреваемым станет конечно же он, Смык, собственной персоной. Хмурый опер с Петровки будет рад повесить на его шею всех собак и сделает это без малейших колебаний. - Шевелись, - скомандовал блондин и первым вылез из машины. Смык плохо запомнил процесс переноса трупа с переднего сиденья на заднее. В голове у него шумело, перед глазами стоял туман, руки тряслись, как с похмелья. Убить человека в пьяной драке - это одно, а когда на твоих глазах, совсем рядом с тобой, ничего не подозревающего пассажира вдруг начинают душить стальной удавкой - это, граждане, совсем другое дело... Никогда в жизни Смыку не хотелось выпить так сильно, как сейчас. Он даже сомневался, что сможет вести машину, если сию же минуту не сделает хороший глоток прямо из бутылочного горлышка. Говорят, пьяный за рулем - причина аварии. Ну а трезвый, у которого от страха поджилки трясутся и мутится в голове, - это что, не причина аварии? Это смертник, камикадзе, вот что это такое... - Ну вот, - сказал блондин, поправляя на шее Голобородько шарф таким образом, чтобы не было видно кровавых пятен, и насаживая ему на макушку вывалянную в грязи и кое-как отчищенную шляпу, - дело, можно сказать, сделано. Давай-ка поглядим, что этот умник вез в свою Америку. Открой багажник. Да веселей давай, самолет ждать не будет. Оскальзываясь в грязи, Смык обошел машину и открыл багажник. Блондин отодвинул его плечом и по-хозяйски вынул из багажника чемодан Голобородько. Возвращаться за ключами он не стал, воспользовавшись вместо них лежавшей в багажнике отверткой. После двух сильных ударов замки сдались, и крышка чемодана откинулась. Блондин порылся внутри, удовлетворенно хмыкнул и достал из чемодана две толстые папки. - Вот козел, - сказал он, бегло пролистав бумаги. - Обеспечил, значит, себе безбедное существование... Да, они были правы, в Америке этому засранцу делать нечего. Он небрежно бросил папки обратно в чемодан и захлопнул крышку. Смык трясущимися руками закрыл багажник. Он не знал, что было в папках, и не хотел этого знать. Единственное, чего он сейчас хотел, это оказаться подальше отсюда - лучше всего дома, с бутылкой водки в одной руке и с граненым стаканом в другой. Сомнений в том, кто заказал Голобородько, у него не было. Похоже, бородатый архитектор попытался провести Вадика и Владика, но переоценил собственные возможности и поплатился за это. Такой поворот событий выставлял работодателей Смыка в совершенно новом свете, и прыщавый "специалист широкого профиля" впервые подумал о том, что, возможно, затесался не в свою весовую категорию. Он вернулся за руль, со второй попытки захлопнул дверцу и слепо зашарил трясущейся рукой по рулевой колонке, пытаясь нащупать ключ зажигания. Как назло, проклятая штуковина куда-то запропастилась, и прошла почти минута, прежде чем до Смыка дошло, что в "Волге" замок зажигания расположен справа, а не слева, как в "Жигулях". Заводя машину, он слишком рано отпустил ключ, и двигатель, чихнув, заглох. Смык скрипнул зубами, шепотом выматерился и снова потянулся к ключу. - Погоди-ка, - сказал сидевший рядом с ним на месте Голобородько блондин. - Экий ты, братец, нервный. Так мы с тобой доедем только до первой встречной машины. На-ка, выпей. Смык жадно схватил протянутую блондином плоскую металлическую флягу, свинтил с неё колпачок и замер, не донеся горлышко до губ. - Что это? - подозрительно спросил он. - Лекарство, - не глядя на него, ответил блондин. - Пей, пей, не бойся. Я тебя могу двумя пальцами прикончить, так какой смысл тратиться на отраву? - Спасибо, - сказал Смык, - успокоили. Он отхлебнул из фляги и закашлялся, с сипением втягивая воздух. В плоской металлической посудине оказался чистый медицинский спирт. Пока Смык кашлял, колотя раскрытой ладонью по ободу руля, блондин отобрал у него флягу, протер ладонью горлышко, сделал микроскопический глоток, завинтил крышку и спрятал флягу в карман. - Это, по-вашему, не отрава? - прокашлявшись, сипло спросил Смык. - Предупреждать же надо! Так ведь можно и в ящик сыграть! - Впервые вижу человека, который утверждает, что может сыграть в ящик от глотка медицинского спирта, - спокойно заметил блондин, по-прежнему глядя мимо Смыка. - Ты весьма любопытный экземпляр. На твоем месте я завещал бы свое тело какому-нибудь анатомическому театру на предмет вскрытия и подробного исследования. - Но-но, - сказал Смык, запуская двигатель. Упоминание об анатомическом театре ему не понравилось, но спирт действительно помог. От него по всему телу разлилось приятное мягкое тепло, руки перестали трястись, и Смык с удовольствием ощущал, как постепенно утихает противная внутренняя дрожь, не отпускавшая его с той минуты, когда блондин велел свернуть в лес. - Слушайте, а ещё капельку вашего лекарства принять нельзя? Вдруг все-таки не умру... - Ты сначала это перевари, - ответил блондин, закуривая сигарету. - А то окосеешь на ста пятидесяти километрах в час, и бравые московские спасатели будут долго разбираться, где тут ты, где я, а где этот бородатый придурок. - Я аккуратно езжу, - возразил Смык, задним ходом выводя машину на обочину шоссе. - Аккуратно ездить нам с тобой сейчас некогда, - уведомил его блондин. - Регистрация на рейс начнется через двадцать минут, так что... Опаздывать нам нельзя. - А кто полетит? - спросил Смык, разворачивая машину и втыкая первую передачу. - Вы? - Чего я там не видел, - равнодушно отозвался блондин. - Я, братец, в Штатах десять лет проработал и нахлебался тамошнего дерьма. Так что полетит он. Последние слова сопровождались небрежным кивком в сторону заднего сиденья, где в уголке в позе задремавшего пассажира сидел труп в надвинутой на глаза широкополой шляпе. Смык старательно осклабился, давая понять, что оценил шутку, хотя юмор блондина даже ему показался чересчур мрачным. До аэропорта добрались без приключений. Блондин молчал, и Смык был этому рад. Он боялся своего попутчика и не видел в этом ничего зазорного. В зеркало заднего вида Смык не смотрел, поскольку в нем виднелась испачканная дорожной грязью шляпа Голобородько, и при виде этой чертовой шляпы Смыка немедленно начинали одолевать неприятные мысли о том, что находилось под ней. Он гнал машину в Шереметьево-2, невольно размышляя о том, кем мог быть сидевший рядом с ним хладнокровный убийца. Он сказал, что десять лет проработал в Соединенных Штатах. Интересно, кем? Каким-нибудь торговым представителем? Ох, вряд ли... То есть называться он мог как угодно, но его настоящая работа наверняка заключалась в промышленном или военном шпионаже. Вон какая рожа - чистый упырь! И Алитета свет Петровича он уделал в лучшем виде. Уделал и глазом не моргнул - спиртик, шуточки, сигаретка... Зарулив на стоянку перед главным пассажирским терминалом международного аэропорта, Смык заглушил двигатель и немного резче, чем следовало, рванул на себя рукоятку ручного тормоза. Блондин с хрустом потянулся, бросил быстрый взгляд на часы и распахнул дверцу. Навстречу ему от главного входа в терминал уже торопился какой-то субъект. Смык посмотрел на этого парня и обомлел. Ощущение было такое, словно из-под него одним ударом выбили землю и он повис в безвоздушном пространстве, беспомощно глотая вакуум широко разинутым ртом. От стеклянных дверей терминала к машине шел Голобородько собственной персоной: длинное пальто, белый шарф, шляпа, дурацкая рыжеватая бородка - все было на месте. Смыку впервые в жизни захотелось перекреститься, но он вовремя спохватился, что толком не помнит, как это делается - справа налево или слева направо. Блондин тем временем выбрался из машины, подошел к чудесным образом воскресшему архитектору, коротко о чем-то переговорил и отдал ему документы, бумажник и билет, которые Смык полчаса назад вынул из кармана покойника. Пока они беседовали, Смык преодолел суеверный ужас и обернулся. Труп, как и следовало ожидать, был на месте, а вовсе не разгуливал по территории автомобильной стоянки. Немного успокоившись, Смык посмотрел на человека, с которым разговаривал блондин. Сходство, достигнутое скорее всего при помощи умело наложенного грима, было просто потрясающим, но теперь Смык видел, что незнакомец немного выше убитого архитектора и чуточку уже в плечах. Пальто на нем было чуть-чуть другого оттенка, а шарф казался не таким длинным, как тот, которым была обмотана перерезанная стальной удавкой шея трупа. Загримированный под Голобородько незнакомец кивнул блондину, с чем-то соглашаясь или просто прощаясь, убрал бумажник, паспорт и билет во внутренний карман пальто (Смыка при этом снова передернуло), повернулся спиной к стоянке и спокойненько зашагал к зданию аэропорта. Смык снова обернулся и уставился на труп. Машину легонько качнуло, и у него над ухом раздался голос блондина: - Поганая смерть, правда? Подумать только, что его последние слова были: "Мне надо в аэропорт!". Ну, по крайней мере, мы с тобой выполнили его последнее желание: в аэропорту он побывал. Заводи, поехали. Смык завел машину, чувствуя, что его снова начинает трясти. Эта растреклятая история никак не хотела заканчиваться, и Смык подумал, что для него лично она может не закончиться вообще. Он стал свидетелем не то начала, не то конца какой-то сложной многоходовой комбинации, задуманной Вадиком и Владиком. А Вадик и Владик были совсем не теми парнями, которые стали бы полагаться в таком деле на чью-то скромность. С их точки зрения, было гораздо проще и надежнее пришить неудобного свидетеля сразу же после того, как в нем отпала нужда. Смык пожалел, что не взял с собой ничего, что хотя бы отдаленно напоминало оружие, но в следующее мгновение решил, что никакое оружие не помогло бы ему в схватке один на один с этим чертовым блондином, который выглядел и вел себя так, словно был целиком скручен из стальной проволоки. На выезде из аэропорта у обочины стоял сине-белый милицейский "форд" - длинный, широченный, обтекаемый и приземистый, как присевший перед прыжком хищник. По дороге сюда Смык его не заметил, зато теперь он весь облился холодным потом, представив себе, что будет, если его сейчас остановят и угрюмый сержант, наклонившись к дверце, произнесет роковые слова: "Операция "Антитеррор". Выходите из машины, приготовьте документы для проверки". Но сержант - на сей раз это оказался толстый капитан с бляхой гибедедешника на широкой груди - удостоил проехавшую мимо него "Волгу" лишь ленивым, ничего не выражающим взглядом. Смык с трудом перевел дыхание, облизал губы и слегка дрожащим от пережитого волнения голосом сказал: - Пронесло. Блондин не ответил. Он опять курил, держа сигарету по-солдатски, огоньком в ладонь, и, отвернувшись от Смыка, смотрел в окно на проносящийся мимо пейзаж, который несколько разнообразили стоявшие вдоль дороги стайки крикливо одетых девиц легкого поведения. Смык снова, в который уже раз за это несчастливое утро, взял себя в руки, пытаясь отогнать звериное предчувствие беды, которое крепло и разрасталось где-то в районе диафрагмы. Наконец блондин потушил сигарету в пепельнице, повернулся к Смыку и окинул его равнодушным взглядом холодных серых глаз. - На следующем перекрестке повернешь направо, - сказал он не терпящим возражений тоном. - Зачем? - трусливо спросил Смык, отлично понимая, что вопрос прозвучал глупо и неуместно. - Зачем? - для разгона переспросил блондин. - Да как тебе сказать... Понравился ты мне. Дай, думаю, заманю этого красавчика в лесок. Выпьем, поговорим, поцелуемся... Смык бросил на попутчика затравленный взгляд, силясь понять, шутит он или говорит всерьез. А вдруг и вправду извращенец? Сопротивляться такому бесполезно и очень опасно, а сдаться без боя как-то.., неловко, что ли. "Только этого мне и не хватало, - подумал Смык. - Чтобы этот упырь, только что задушивший человека, взял и опустил меня прямо здесь, рядышком с трупом..." Видимо, его мысли явственно проступили на лице, или в глазах, или где там ещё их можно прочесть. Блондин вдруг нехорошо усмехнулся и спросил: - Ну, чего уставился как баран на новые ворота? Не бойся, цела будет твоя прыщавая задница. Просто не надо задавать дурацких вопросов. "Зачем..." Ты что, собрался жмурика в город везти? - Так надо было его сразу выбросить, - сказал Смык. - Там, в лесочке. Присыпали бы веточками, снежком забросали... - Поворот не пропусти, - напомнил блондин, начисто проигнорировав слова Смыка. Смык обиженно замолчал и свернул, где было ведено. Он понятия не имел, как себя вести с этим человеком, и очень боялся, что это на самом деле не имеет никакого значения: вот пырнет сейчас пером под ребро, и вся дипломатия на этом кончится... В полукилометре от перекрестка асфальт кончился. Некоторое время "Волга" довольно резво катилась по щебенке, а потом под колеса легла родная российская грунтовка - ухаб на ухабе, рытвина на рытвине. Дорога выглядела так, словно над ней прошлось звено тяжелых бомбардировщиков, утюжа вражескую автоколонну. Здесь Смыку стало не до переживаний: он целиком сосредоточился на том, чтобы не увязнуть в этой грязи намертво, ожесточенно работая педалями и рукояткой коробки скоростей. Он перешел сначала на третью, потом на вторую, а потом и на первую передачу. Двигатель обиженно выл и рычал, из-под колес веером летела темная вода и комья липкой грязи. От толчков и тряски с мертвого Голобородько свалилась шляпа, и теперь в зеркале заднего вида маячила синяя оскаленная физиономия с закатившимися под лоб глазами и вывалившимся черным языком. Некоторое время Смык боролся с собой, а потом все-таки не выдержал и повернул зеркало так, что в нем не стало видно ничего, кроме потолка салона. Блондин насмешливо покосился на него, но промолчал. Спустя минуту машину сильно подбросило на камне. Позади раздался глухой шум. Смык покосился назад через плечо и понял, что от толчка труп свалился на сиденье, а может быть, и вовсе на пол. Смыку немного полегчало: мертвец должен лежать, а не торчать у всех на виду, как непристойная карикатура на живого человека. Блондин вынул из кармана сигареты, чиркнул зажигалкой и принялся ловить кончиком сигареты пляшущий от немилосердной тряски огонек. С третьей или четвертой попытки это ему наконец удалось, и салон наполнился голубоватым табачным дымом. - Особые приметы, - вдруг нарушил молчание блондин, и Смык удивленно повернулся к нему, не понимая, что он имел в виду. - Ты не в курсе, у него были какие-нибудь особые приметы? Впрочем, откуда тебе знать... Ничего, сейчас разберемся. Тебе придется мне помочь. Надеюсь, ты уже понял, что нашего приятеля, - он показал большим пальцем на заднее сиденье, - не должны опознать ни при каких обстоятельствах. Я не думаю, что в Москве много людей, которым известны его особые приметы, но я привык работать чисто. Если сказано, что труп должен быть неопознанным, значит, его не должна узнать даже родная мама. Ты меня понимаешь? - Не совсем, - соврал Смык. Правда заключалась в том, что он не хотел понимать своего пассажира. При одной мысли о том, что задумал этот упырь, содержимое желудка Смыка разом подкатило к горлу, просясь на волю. Смык изо всех сил стиснул зубы и сглотнул, загоняя свой завтрак на место, как патрон в обойму. - Ничего, - сказал блондин, хмуро скалясь, - поймешь. Ты парень сообразительный, так ведь? Кажется, я видел у тебя в багажнике топор. Сверни-ка во-о-он в ту просеку и остановись. Придется немного поработать. Да, и постарайся не испачкаться, ладно? Не успев дослушать до конца, Смык ударил по тормозам, распахнул дверцу и свесился наружу, держась правой рукой за руль, а левой - за дверную ручку. В следующее мгновение послышался утробный" звук, и завтрак Смыка с громким плеском выскочил на дорогу, образовав на ней лужицу неприятного желтовато-белого цвета.

Глава 3

Главный редактор оказался вовсе не убеленным сединами ветераном журналистики в очках с мощными бифокальными линзами, образ которого сложился в воображении Юрия по дороге в редакцию. Напротив, это был сравнительно молодой, никак не старше Юрия, неплохо сложенный и отлично одетый человек с густой, аккуратно подстриженной и тщательно, волосок к волоску, уложенной светло-русой шевелюрой. Он выглядел как преуспевающий бизнесмен, посвящающий довольно много времени занятиям в тренажерном зале, хотя сидячий образ жизни давал о себе знать: полы распахнутого двубортного пиджака выставляли на обозрение туго обтянутое белой рубашкой округлое брюшко - небольшое, но какое-то очень представительное. Юрий подумал, что солидный и преуспевающий мужчина, приближающийся к сорокалетнему юбилею, просто обязан обзавестись таким вот аккуратным, законопослушным брюшком. Плоский живот - удел тех, кто никак не может остепениться и зарабатывает на хлеб беготней, прыжками и прочими малопочтенными телодвижениями. Изловить главного редактора оказалось совсем не просто, хотя редакция занимала всего пять небольших комнат на шестом этаже нового административного здания недалеко от Арбата. Двери всех пяти комнат выходили в длинный коридор, и в каждой из этих прокуренных, насквозь пропитавшихся ароматом крепкого черного кофе комнатушек сидели люди, которые на вопрос Юрия отвечали, что главный только что был здесь и вышел минуту назад. Поначалу Юрий заподозрил, что здесь не обошлось без мистики, но вскоре пришел к выводу, что газетчики попросту водят его за нос, покрывая коллегу, который уединился где-то с дамой своего сердца или, скажем, скрывается от разгневанных читателей. В тот самый момент, когда он окончательно утвердился в этом мнении, одна из выходивших в коридор дверей распахнулась, и оттуда вышел человек, по описанию похожий на главного редактора. Юрий мигом понял причину неудачи своих поисков: дверь, за которой скрывался неуловимый деятель столичной журналистики, была дверью мужского туалета. На ходу закуривая сигарету и ухитряясь одновременно вытирать ладони клетчатым носовым платком, редактор устремился куда-то в конец коридора, набирая скорость так стремительно, словно внутри у него был спрятан мощный двигатель фирмы "Порше". Юрий едва успел остановить его, поймав за рукав: что-то подсказало ему, что оклика редактор не услышит. Тот неохотно остановился и первым делом выжидательно уставился на руку Филатова, все ещё деликатно сжимавшую рукав его дорогого пиджака. Юрий понял намек и поспешно разжал пальцы. - Так, - деловито сказал редактор, переводя взгляд со своего рукава на лицо посетителя. - Вы ко мне? - Если вы главный в этом сумасшедшем доме, то к вам, - сказал Юрий. - Ну-ну, - усмехнулся редактор. - Не надо быть таким впечатлительным. Обыкновенная рабочая обстановка. Вы по делу или с претензиями? Если с претензиями, то это к ответственному секретарю. Шестьсот семнадцатая комната. Там вас выслушают и безотлагательно примут меры. Это в том случае, если ваши претензии обоснованы. - А если нет? - из чистого любопытства поинтересовался Юрий. - Тогда просто выслушают, - не скрывая вздоха, ответил главный. - Следовало бы, конечно, разработать систему мероприятий и на этот случай, но в нашем штатном расписании, увы, нет должности вышибалы. - Не слишком вежливо, - не удержался Юрий. - Зато предельно откровенно. Слушайте, если у вас нет ко мне никакого дела, то я, пожалуй, того... Меня там, знаете ли, ждут... - Я по делу, - поспешно сказал Юрий. - Честное слово. Видите ли, я живу в одном доме с Веригиным... - Веригин? А, это наш водитель! Мне пришлось его уволить. Ну на кой черт, скажите на милость, мне нужен водитель без водительского удостоверения? Если вы пришли по его поручению, чтобы.., гм.., обсудить связанные с увольнением вопросы, то учтите: я неплохо боксирую. - Да ну?! - обрадовался Юрий. - Хотелось бы попробовать. Но это в другой раз. - Только не говорите, что пришли сюда искать спарринг-партнера! - Черт возьми, - сказал Юрий. - Теперь я понимаю, почему в наших газетах столько бреда и так мало правдивой информации. Если это ваша обычная манера разговора, то я представляю, как должно выглядеть взятое вами интервью. Редактор озадаченно посмотрел на него и вдруг расхохотался. - Подите к черту, - сказал он. - Если вы так же боксируете, как ведете разговор, то я вам не партнер. Здоровье, знаете ли, дороже. А что касается бреда и умения брать интервью... Открою вам маленький секрет: если бы я и мои коллеги дословно печатали то, что несут герои наших публикаций, вы решили бы, что мир окончательно сошел с ума. Так я вас слушаю. - Собственно, я всего-навсего хотел получить место Веригина, - сказал Юрий. - Действительно "всего-навсего", - с некоторым удивлением констатировал главный редактор. - Ладно, пойдемте в кабинет. Трудовая книжка при вас? Юрий похлопал себя по нагрудному карману и кивнул. Главный редактор бросил вороватый взгляд на часы, почти незаметно вздохнул и толкнул дверь, на которой красовался надраенный до блеска латунный номер шестьсот тринадцать. - Газетный народ - это сборище суеверных циников и эгоистичных негодяев, - громогласно объявил он, входя в кабинет. - Никто не хочет работать в комнате номер тринадцать, вот мне и пришлось занять её под свой кабинет. Впрочем, спасенья от этих акул нет и здесь. Он был прав. В комнате уже находилось два человека: молодой красавец в каштановых кудрях до плеч, растянутом свитере и потрепанных джинсах и светловолосая девица, которая с невероятной скоростью набирала на компьютере какой-то текст под диктовку своего кудрявого коллеги. Когда дверь распахнулась, молодой человек замолчал, и оба уставились на вошедших, словно ожидая, что те сию минуту застесняются и покинут помещение. - Нечего на меня таращиться, - агрессивно заявил главный редактор. - Это, между прочим, мой кабинет, и если я терплю вас, то только потому, что мама и папа хорошо меня воспитали. - У тебя была мама? - преувеличенно изумился обладатель каштановых кудрей и свитера. - Никогда бы не подумал. И учти, я слышал все эпитеты, которыми ты только что наградил членов нашего трудового коллектива. - Замолчи и займись делом, не то тебе ещё и не такое придется услышать, - парировал главный, ловко приземляясь в вертящееся кресло у окна, из которого открывался неплохой вид на окрестности. - Здесь дамы, - сказала светловолосая девица, имея в виду себя, поскольку других дам в кабинете не было. - Ах да, пардон! Тогда словесная экзекуция отменяется. Напомните мне, чтобы я купил розги. Давайте вашу трудовую книжку, - обратился он к Юрию. Юрий молча повиновался. Ему здесь нравилось, но он предпочитал помалкивать, поскольку, общаясь с остряками, к каковым, несомненно, относился главный редактор, ощущал себя так, словно шел по тонкому льду. В изящной словесности он был не силен и все время боялся сморозить какую-нибудь глупость. Конечно, подумал он с иронией. То ли дело навернуть кому-нибудь по физиономии! "Навесить по чавке", - как говорили у нас в школе... Редактор быстро перелистал трудовую книжку. - Так, что тут у нас? ВДВ, старший лейтенант.., ого! Водитель такси, инкассатор в коммерческом банке, снова водитель такси.., монтажник-высотник.., ну, это понятно. Родственная, так сказать, специальность... Я вижу, вы нигде подолгу не задерживаетесь. Что так? Проблемы с выпивкой или тяжелый характер? - Обстоятельства, - коротко ответил Юрий, который не собирался вдаваться в подробности. Он ждал этого вопроса и был готов к тому, что главный редактор откажется принять на работу заядлого летуна. - Жертва цепи несчастных случайностей, как и все мы, - слегка перевирая Курта Воннегута, процитировал редактор. - Ясно, ясно... Он продолжал листать трудовую книжку, вчитываясь в немногочисленные записи. Внезапно он откинулся на спинку кресла. Взгляд его остекленел, рот приоткрылся. Это продолжалось не больше секунды. - Слушайте, - сказал он, - интересное получается кино. В этом документе, - он легонько похлопал по столу раскрытой трудовой книжкой, - имеются странные совпадения с некоторыми любопытными событиями. Взять, к примеру, вашу работу инкассатором. Помнится, как раз в то время из этого самого банка сперли четыре миллиона долларов. Подорвали броневик, убили инкассатора, а в мешках оказалась резаная бумага... А через неделю после того, как эта история не то закончилась, не то была замята, вы увольняетесь из банка по собственному желанию. Потом вы занимаетесь частным извозом, и снова странное совпадение - война таксистов, ктото буквально выкашивает чеченскую группировку, которая держала таксистов и автосервис. Вы тут же оставляете это выгодное дело и отправляетесь строить какую-то ЛЭП у черта на рогах, в тайге. Я помню публикацию, в которой рассказывалось о бригаде монтажников-высотников, в полном составе угробившейся где-то в тех краях, фирма оказывается замешанной в крупной контрабанде цветных металлов, её руководитель погибает при достаточно странных обстоятельствах, и снова совпадение времени и места... Черт с ним, с трудоустройством! Не хотите дать нашей газете эксклюзивное интервью? - Вам бы фантастику писать, - спокойно сказал Юрий. - Или детективы. Знаете, те, что в пестрых обложках. Незнанский, Маринина, Тополь, Воронин... - Но совпадения... - Это совпадения. - Значит, давать интервью вы не хотите. - Я хочу получить работу. - Да-да, конечно. А потом наша редакция взлетит на воздух со всем персоналом, а наших спонсоров повяжет Интерпол... Впрочем... А, не отпускать же вас, в самом-то деле! Так я хотя бы смогу наблюдать за вами и надеяться, что когданибудь мне удастся вас подпоить и выпытать что-нибудь любопытное. А? - Бэ, - парировал Юрий. - Так вы берете меня на работу? - Ну а если так, - вдохновленный новой идеей, сказал редактор, - я вам штамп в трудовую книжку, а вы мне - интервью? Это называется шантаж, если вы не в курсе. В этот момент дверь снова распахнулась, и в кабинет заглянул человек в кожаной куртке, который придерживал на плече полупустую спортивную куртку. - Послушай, Игорь, - обратился он к главному редактору тоном, в котором сквозило с трудом сдерживаемое раздражение. - Так же невозможно работать! Я что, должен отправляться в это тридесятое царство пешком? - Твое тридесятое царство расположено в черте города, - устало сказал главный редактор. - Туда ходит трамвай и, как минимум, два автобуса. Да, и ещё троллейбус. - Не ты ли требовал, чтобы я сдал материал к восемнадцати ноль-ноль? - Я, - сказал главный редактор. - Это было больше часа назад. Не понимаю, почему ты до сих пор здесь. - Потому что ты не даешь мне транспорт. - Я не даю?! - возмутился редактор. - Вот ключи, садись и езжай. - Тебе отлично известно, что у меня нет прав, - агрессивно заявил противник езды в общественном транспорте. Было видно, что в тяжелой кожанке ему жарко и что его раздражение от этого только усиливается. - Подумаешь, нет прав, - не сдавался редактор. - Было бы пятьдесят баксов, а права - чепуха. В крайнем случае, покажешь журналистское удостоверение и скажешь, что выполняешь срочное задание. Пишешь хвалебный очерк о работе столичной ГИБДД. - Черт возьми! Я не умею водить эту штуку, и ты об этом отлично знаешь! Главный редактор закатил глаза к потолку, а потом перевел взгляд на Юрия. Тот ухмыльнулся и сказал: - Вот и весь ваш шантаж. Девица за компьютером скромно прыснула в кулак, а кудрявый юнец в растянутом свитере откровенно заржал. Обладатель кожаной куртки посмотрел на них, как на законченных психов, явно не понимая, что происходит. - Кругом чертовы умники, - проворчал главный редактор. - Пропади она пропадом, эта демократия! Держите, умник! Он швырнул Юрию ключи от машины, сердито закурил очередную сигарету и углубился в изучение лежавшей перед ним трудовой книжки, перестав обращать на окружающих внимание. Юрий вышел из кабинета вслед за человеком в кожаной куртке, с невольным уважением думая о том, что главный редактор - опасный человек, умело скрывающий высокий профессионализм и чертовскую проницательность под личиной безответственного трепача. Спускаясь в лифте с шестого этажа, Юрий дал себе торжественную клятву быть предельно острожным - вообще и при общении с главным редактором - в частности. По дороге к редакционной автостоянке он разглядывал своего попутчика. Это был парень лет тридцати плюс-минус два года: точнее определить его возраст было трудно, поскольку он был моложав и уделял много времени уходу за своей внешностью. Темная волнистая шевелюра и твердо очерченное, лишенное возраста лицо с прямым носом, карими глазами и красивым чувственным ртом придавали ему вид этакого героя-любовника, только что спрыгнувшего с экрана голливудского фильма. Впечатление усиливали широкие плечи и выпуклая, как наковальня, грудь завзятого спортсмена. Одевался он с нарочитой небрежностью, которая не столько скрывала, сколько подчеркивала тот факт, что одежда съедала львиную долю его бюджета и стоила сумасшедших денег. На его запястье поблескивал дорогой хронометр, а запахом его туалетной воды можно было наслаждаться как самостоятельным произведением искусства. В течение некоторого времени Юрий пытался разобраться в чувствах, которые вызывал у него этот тип. Вместе со смутной симпатией Юрий ощущал не менее смутную неприязнь к редакционному красавчику. Возможно, виноваты в этом были его чересчур красные, словно подведенные яркой помадой губы или тщательно ухоженные ногти, а может быть, сцена, которую он устроил в кабинете главного редактора изза отсутствия служебного транспорта. Юрий не торопился выносить окончательный приговор: он знавал смельчаков и покруче, странности которых гораздо сильнее бросались в глаза, но которые были при этом хорошими людьми и верными товарищами. Знавал он и других - этаких рубах-парней, всеобщих любимцев, готовых ходить в обнимку со всем белым светом, которые неожиданно обнажали свое гнилое, подлое нутро. Человек - штука сложная, и сплошь и рядом не способен разобраться даже в себе самом, не то что в окружающих. Юрий Филатов давно вывел для себя простенькую формулу, с помощью которой делил окружающих на друзей и врагов: судить о человеке нужно исключительно по его поступкам, не обращая внимания на такие мелочи, как внешность, манеры и в особенности на слова, которые этот человек произносит. На стоянке их ждал автомобиль - ещё не старый восьмиместный "фольксвагенкаравелла". Его черные борта тускло поблескивали сквозь слой дорожной грязи. - Ничего тележка, - сказал Юрий, чтобы завязать разговор. - И цвет подходящий. - А что - цвет? - удивился журналист. - А знаете, что сказал Генри Форд по поводу цвета автомобиля? Что машина может быть любого цвета при условии, что этот цвет - черный. - Остроумно, - равнодушно отозвался журналист, забираясь на переднее сиденье микроавтобуса. - Александр Дергунов, - представился он. - Александр Федорович, если вам вдруг захочется соблюсти субординацию. - Юрий, - коротко ответил Юрий. Руки ему Дергунов не подал, а в тоне, которым он разговаривал, чудились нотки скучливого пренебрежения, свойственного начальнику, в силу обстоятельств вынужденному накоротке общаться с обслугой, к числу которой он, без сомнения, относил водителя редакционной машины. Поразмыслив над этим с минуту, Юрий решил, что Дергунов ему все-таки не нравится, и мысленно махнул рукой: в конце концов, жениться на уважаемом Александре Федоровиче он вовсе не собирался.

* * *
Владислав Андреевич Школьников был высоким, под два метра, и грузным пятидесятилетним человеком. Грузнеть он начал после сорока, когда оставил серьезные занятия своим любимым гиревым спортом: начало пошаливать сердце и обнаружилось что-то такое с суставами, так что о настоящих нагрузках пришлось забыть, заменив их жалкими, но очень дорогостоящими суррогатами - всякими тренажерами, бегущими дорожками и прочей белибердой, придуманной ленивыми американцами. Тренажеры помогали слабо, тем более что врачи настаивали на ограничении нагрузок, и вес Владислава Андреевича неуклонно рос, пока не достиг ста двенадцати килограммов. Впрочем, дальше этого дело не пошло, и Владислав Андреевич, казалось, навсегда остался на узкой грани, разделяющей понятия "грузный" и "тучный". Седеть он начал ещё раньше, где-то после тридцати, и к пятидесяти годам его волосы окончательно обесцветились, хотя все ещё оставались густыми и жесткими. Контактных линз Владислав Андреевич не признавал, упрямо продолжая повсюду таскать с собой очки для чтения в старомодном пластиковом футляре. Одевался он дорого и строго и ездил на неизменном шестисотом "мерседесе", который с течением времени перестал восприниматься окружающими как признак сумасшедшего богатства, уступив пальму первенства "роллс-ройсам", "бентли" и "кадиллакам". Тем не менее это была машина, которая полностью устраивала Владислава Андреевича: комфортная, надежная, скоростная, не слишком бросающаяся в глаза и при этом достаточно просторная, чтобы вместить в себя его большое, тяжелое тело. Школьников всегда управлял машиной сам, не передоверяя этого посторонним людям: во-первых, потому, что сам процесс до сих пор доставлял ему удовольствие, а во-вторых, потому, что доверять кому бы то ни было он считал непростительной глупостью. В молодости Владислав Андреевич прошел отличную выучку сначала в райкоме ВЛКСМ, а затем и в партийных органах. К настоящей власти он так и не пробился, но полученные в юности навыки подковерной борьбы весьма пригодились ему в бизнесе: интриги конкурентов и нечистых на руку партнеров он видел во всех подробностях раньше, чем они начинали претворяться в жизнь. И не только видел, но и пресекал, выбирая меру пресечения по собственному усмотрению: мог просто пожурить, мог одним движением руки сбросить на самое дно зловонной финансовой пропасти, откуда не было возврата, а мог и сказать пару слов кому следует. После этого не понравившийся Владиславу Андреевичу человек просто исчезал, и дело о его исчезновении неизменно превращалось в очередную безнадежную милицейскую "висячку". При этом Владислав Андреевич Школьников никогда не стремился откусить больше, чем могло поместиться у него во рту, и бизнес, которым он занимался, процентов на девяносто пять был легальным, как смена времен года, и законным, как уплата налогов. Объяснялась такая странная приверженность к соблюдению закона очень просто: Владислав Андреевич был одинок, далеко не молод и не верил в то, что банковский счет пригодится ему в загробной жизни. Он зарабатывал ровно столько, сколько было нужно, чтобы вообще не думать о деньгах - иногда чуть больше, иногда чуть меньше, - и вовсе не стремился менять существующее положение. Он жил в свое удовольствие, а сверхприбыли в его случае означали только сверхвыплаты бывшей жене, которая и после развода продолжала умело и со вкусом пить из Владислава Андреевича кровь. Он не переживал по этому поводу: за ошибки молодости всегда приходится расплачиваться в зрелом возрасте, но надрываться и рисковать только ради того, чтобы эта безмозглая стареющая стерва купалась в роскоши и содержала на его деньги молодых жеребцов, Владислав Андреевич не собирался. Пару лет назад у Школьникова внезапно возникла очередная проблема с родственниками: откуда ни возьмись объявился племянник. Собственно, Вадим Севрук состоял с Владиславом Андреевичем в таком дальнем родстве, что назвать его племянником можно было только условно: он приходился сыном троюродной сестре Владислава Андреевича, с которой тот в юности был весьма дружен. Дружба их в те золотые дни зашла настолько далеко, что родители запретили им видеться. В последнее время Владислав Андреевич почему-то часто вспоминал нежную кареглазую Машу, с невольным раздражением думая о том, что, не окажись их родители такими твердолобыми, его судьба могла бы сложиться совсем иначе. Нет, в самом деле, разве можно говорить об инцесте, когда речь идет о троюродных брате и сестре! Ели уж на то пошло, то все люди на свете в какой-то степени родственники. С тех пор утекло очень много воды. Жизнь сложилась так, что со временем Владислав Андреевич совсем потерял из виду свою первую любовь. Он знал о ней только то, что она вышла за муж за военного и, кажется, уехала с ним куда-то на Дальний Восток. Весточек от неё Школьников не получал, и это было, по его разумению, вполне естественно. И вот - племянник... Все получилось как в дешевой мелодраме. Вадим приехал с письмом от Марии. Письмо оказалось первым и последним: Маша писала, что умирает от рака. Муж её, морской летчик Севрук, оказывается, пропал без вести где-то над Тихим океаном ещё в девяносто первом году, так что теперь единственный сын Марии остался круглым сиротой. Письмо произвело на Владислава Андреевича крайне тяжелое впечатление, усугублявшееся видом сидевшего напротив него сироты. Школьников смотрел на Вадима и видел перед собой обыкновенного проходимца, который запутался в долгах и прибежал через всю огромную страну спасаться к богатому родственнику. Проходимцу было уже за тридцать, так что гладить сиротку по головке и угощать конфеткой не имело смысла. Давать ему деньги тоже было бессмысленно, да к тому же и опасно: никто с таким нетерпением не ждет смерти своих родных, как запутавшиеся в долгах племянники богатых дядюшек. "Долги?" - на всякий случай уточнил Владислав Андреевич. Церемониться с этим дальневосточным проходимцем он не собирался и потому не стал облекать свой вопрос в более деликатную форму. "Сирота" скромно кивнул. "Большие долги", - уже без вопросительной интонации, но со вздохом продолжал Владислав Андреевич и удостоился ещё одного молчаливого кивка. "Ну вот что, юноша, - сказал он тогда. - Денег я вам не дам. Хотите заработать - милости прошу. Место для вас в моей фирме найдется. Но предупреждаю: мы занимаемся легальным бизнесом, и здесь ваши штучки не пройдут. Поймаю за руку - оторву её к чертовой матери. Учтите, это не эвфемизм, а суровая правда жизни. Именно оторву, а потом возьму её и буду бить вас по голове, пока не устану. А устану я нескоро, поверьте. Вам все ясно?" Вадиму Севруку все было ясно. Он получил место менеджера в строительной компании, помимо всего прочего принадлежавшей Владиславу Андреевичу, и взялся за дело с показным рвением, которое, по всей видимости, должно было убедить Школьникова в чистоте его намерений. Владислав Андреевич на эту удочку не попался и в течение целого года не спускал с племянничка глаз, контролируя буквально каждый его шаг. Коллеги отзывались о Вадиме в самых восторженных тонах. Он вкалывал не за страх, а за совесть и ни разу не был пойман на попытке запустить руку в карман Владислава Андреевича. Он даже не заключал сомнительных сделок - в общем, вел себя так, словно его подменили. Потом генеральный директор строительной фирмы, в которой работал Вадим, внезапно и глупо погиб в автомобильной катастрофе. Поговаривали, что дело тут не совсем чисто, но такое всегда говорят, когда погибает крупный бизнесмен. Ни официальное следствие, ни проведенное Владиславом Андреевичем негласное расследование не дали никаких результатов, и смерть генерального директора была признана стопроцентным несчастным случаем. После некоторых колебаний Школьников все же назначил своего родственника на освободившийся пост и, к своему немалому удивлению, ни разу об этом не пожалел. Обо всем этом он размышлял, ведя свой "шестисотый" по загородному шоссе. Смеркалось. Справа над темной полосой леса повис тонкий серпик молодого месяца, и Владислав Андреевич всю дорогу боролся с искушением вынуть бумажник и показать месяцу деньги, что, по слухам, обязательно должно было привести к резкому увеличению прибылей. Впрочем, с прибылями и без этого был полный порядок, и Школьников не стал останавливать машину, тыкать в небо раскрытым бумажником и бормотать идиотские заклинания. Его мысли снова сами собой вернулись к Вадиму. Севрук по-прежнему выглядел проходимцем - отъевшимся, остепенившимся, но в глубине души так и оставшимся уличным кидалой. Глаз у Владислава Андреевича был наметанный, и провести его было трудно. Он по-прежнему не верил "сиротке", хотя тот за два года ни разу не дал ему повода для недовольства. Мало-помалу Школьников начал склоняться к мысли, что с самого начала отнесся к парню чересчур предвзято. Возможно, в том, что он стал проходимцем, была виновата среда, в которой он рос и пытался заниматься бизнесом. Теперь, когда его окружение изменилось, Вадим, судя по всему, изменился тоже. Владислав Андреевич начинал надеяться, что это были изменения к лучшему, но распахивать объятия племяннику пока не спешил в силу укоренившейся привычки никому не доверять, а не исходя из каких-то конкретных соображений. Но его все чаще посещали мысли о том, что рано или поздно придется передать кому-то дела фирмы и уйти на покой: он вовсе не собирался тянуть лямку до самой смерти, не видя в этом никакого смысла. Работа, бизнес, деньги - это не самоцель. Того, что уже накоплено, с избытком хватит на полтора - два десятилетия спокойной безбедной жизни, и на похороны тоже останется, даже если кому-то взбредет в голову похоронить его в золотом гробу. Так есть ли смысл надрываться, сокращая и без того не слишком долгий остаток жизни? Владислав Андреевич считал, что смысла в этом не больше, чем в поедании ядовитых грибов. В свете фар призрачно блеснул синий щит дорожного указателя. Владислав Андреевич немного сбросил скорость, чтобы в темноте не проскочить знакомый поворот, и, когда справа показалось боковое ответвление дороги, плавно свернул туда. Тяжелый "мерседес" слегка подбросило на выбоине, и Владислав Андреевич сделал в памяти заметку: нужно дать указание о ремонте дорожного покрытия, не дожидаясь, пока у муниципальных ремонтных служб дойдут до этого руки. Впрочем, узкая асфальтированная дорога, что вела через лес к его загородному дому, до сих пор была в очень приличном состоянии, хотя её построили десять лет назад и с тех пор ещё ни разу не ремонтировали. Ведя послушный "мерседес" по гладкому асфальту. Школьников привычно усмехнулся: умеем, умеем строить, когда захотим. Всего-то и надо что соблюсти давно известную, многократно проверенную и отработанную технологию. А для этого достаточно просто проследить, чтобы те, кто этим непосредственно занимается, не крали и работали на совесть. Ах, эти вечные российские беды - воровство, пьянство и безалаберность! Если бы не они, все эти шведы и американцы давным-давно перестали бы даже дышать нам в спину, оставшись где-то далеко позади. Вскоре лучи фар уперлись в крепкие дубовые ворота, заливая их безжалостным слепящим светом. Подъехав к воротам почти вплотную, Школьников вышел из машины, открыл ключом калитку, вошел во двор и отодвинул засов, на который были заперты ворота. Тяжелые створки откатились в стороны, бесшумно поворачиваясь на хорошо смазанных петлях. Школьников не держал в загородном доме ни охраны, ни прислуги, ограничиваясь тем, что время от времени вызывал человека для уборки и мелкого ремонта. Он загнал машину во двор, запер ворота и первым делом включил свет на открытой веранде, опоясывавшей выстроенный в восточном стиле коттедж. Шумевший за забором сосновый лес мгновенно исчез, слившись со сгустившейся за пределами освещенного пространства темнотой. Исчез и сам забор, и почти весь огороженный им участок. Теперь в поле зрения Владислава Андреевича осталась только мощенная кирпичом подъездная дорожка и кусок засеянного ровной, похожей на искусственную, вечнозеленой травой двора. Школьников не стал врубать установленные на крыше прожекторы, освещавшие весь периметр двора. Воров он не боялся: в доме было четыре охотничьих ружья и пропасть боеприпасов, да он и голыми руками мог справиться почти с кем угодно - при том условии, разумеется, что этот "кто угодно" не окажется чересчур проворным и позволит кулаку Владислава Андреевича хотя бы раз соприкоснуться со своей физиономией. Школьников отпер парадную дверь и вошел в просторный холл, тускло освещенный отблесками горевших на веранде ламп. Свет проникал через два высоких узких окна, расположенных по бокам двери. Владислав Андреевич щелкнул выключателем, и вдоль стен помещения зажглись скрытые светильники. Повесив на стоявшую в углу старомодную вешалку красного дерева шляпу и плащ, Школьников неторопливо двинулся в глубь дома. Он любил этот дом и приезжал сюда, как только у него выдавалось несколько свободных часов. Субботний вечер и воскресенье он проводил здесь почти всегда, нарушая эту традицию только тогда, когда случалось что-то экстраординарное. Владислав Андреевич не тяготился одиночеством: он слишком хорошо знал людей, чтобы страдать из-за их отсутствия. У него были книги, ружья и, на самый крайний случай, телевизор и видеомагнитофон с набором любимых фильмов - в основном старых комедий от Чаплина до Рязанова и Данелия. Помимо этого, в доме имелась прекрасно оборудованная столярная мастерская, где Владислав Андреевич периодически предавался любимому занятию - мастерил скворечники. Скворечники у него получались затейливые, невиданных конструкций и очень красивые, но вот беда: скворцы почему-то наотрез отказывались селиться в этих резных теремах, предпочитая выводить птенцов где попало. Школьников на скворцов не обижался: в конце концов, хобби есть хобби, и ждать от него какой-то практической отдачи не приходится. Первым делом он заглянул в подсобное помещение и включил электрический обогреватель, который отапливал дом и грел воду для хозяйственных нужд. Лезть в сауну Владиславу Андреевичу сегодня не хотелось, а вот душ принять следовало, да и протопить в доме тоже не мешало: все-таки на дворе стоял не август, а всего лишь март, и вечнозеленая травка во дворе только-только пробивалась сквозь истончившуюся броню почерневших сугробов. Ночь, судя по всему, ожидалась ясная, с морозцем, а мерзнуть Школьников не любил. Нагреватель едва слышно загудел, на его округлом боку цвета слоновой кости зажглась оранжевая лампочка. Владислав Андреевич проверил уровень воды в баке и вышел из подсобки, которую про себя именовал бойлерной. Теперь можно было переодеться в домашнее, выпить рюмочку-другую коньячку и, может быть, сыграть с самим собой партию в бильярд, дожидаясь, пока нагреется вода. Школьников ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки и неторопливо двинулся в гостиную, намереваясь заглянуть в бар и отдать должное его богатому содержимому. Он переступил порог и замер, не дотянувшись до выключателя. В комнате кто-то был. На фоне освещенного снаружи окна виднелся четкий, словно вырезанный из плотной черной бумаги, силуэт человеческой головы. Пахло табачным дымом, и Владислав Андреевич разглядел тлеющий красный огонек сигареты, которую держал в руке незнакомец. Незваный гость молчал. Владислав Андреевич подождал несколько секунд, давая сердцу войти в нормальный рабочий ритм, и щелкнул выключателем. Тяжелая чешская люстра под потолком вспыхнула, как праздничный фейерверк, моментально залив гостиную ярким светом. Владислав Андреевич взглянул на человека, который сидел в кресле у окна, и нахмурился. Гость легко встал, небрежно потушив сигарету в стоявшей на журнальном столике пепельнице. Он был высок и худощав. Темный плащ свободно свисал с его широких прямых плеч, серые глаза смотрели с узкого незагорелого лица холодно и, как показалось Владиславу Андреевичу, насмешливо. Похожий на след сделанного скальпелем разреза рот был плотно сомкнут, а редеющие светлые волосы были зачесаны назад, открывая высокий узкий лоб. Человек, которому совершенно нечего было делать в запертом загородном доме Владислава Андреевича в такое неурочное время, шагнул вперед, и Школьников, предчувствуя недоброе, пошел ему навстречу по пушистому ковру, который глушил звук шагов и едва заметно пружинил под ногами.

Глава 4

- Оставайся в машине, - сказал Дергунов, который за время пути успел както незаметно съехать с полуофициального тона на пренебрежительно-панибратское тыканье. - Меня не будет примерно час. Если разговор по какой-то причине затянется, я дам тебе знать. Если через.., через час и десять минут от меня не будет известий, можешь зайти внутрь и посмотреть, как идут дела. Не думаю, что в этом возникнет нужда, но сатанисты, сам знаешь, народ плечистый,.. - Сатанисты? - переспросил Юрий. Он понятия не имел о том, что этот чокнутый со своей внешностью героя-любовника и манерами зажравшегося педераста собрался брать интервью у сатанистов. - А это не опасно? - Опасно, - снисходительно сказал Дергунов. - Поэтому я и иду туда один. Юрий с сомнением кашлянул в кулак. Последнее заявление журналиста заставило его усомниться в умственных способностях Дергунова. - Погодите-ка, - сказал Юрий. - Может быть, все-таки не стоит без толку рисковать? Двое всегда лучше, чем один. Поверьте, для меня это не составит никакого труда. - Двое не всегда лучше, чем один, - наставительно произнес Дергунов. - Да ты не беспокойся, приятель, мне не впервой. В данном случае мне действительно лучше пойти одному. Очень важно не спугнуть этого парня, а увидев тебя, он может испугаться и не подойти. - Странный сатанист, - сказал Юрий. - Пугливый какой-то. - А почему бы и нет? Если его собратья узнают, что он собрался выйти из секты, да ещё и дал интервью, ему не поздоровится. Так что ему есть чего бояться. Я уже не говорю о милиции. - Как знаете, - сказал Юрий. - Но на вашем месте я бы все-таки не ходил туда в одиночку. - Вряд ли ты окажешься на моем месте, - высокомерно заметил Дергунов и полез из машины наружу, прервав тем самым прения. Машина стояла на узкой окраинной улице напротив одноэтажного здания какихто мастерских, имевшего заброшенный нежилой вид. Часть оконных стекол была выбита, а те, что уцелели, заросли грязью до полной потери прозрачности. Четыре стертых бетонных ступеньки, что вели к обитой ржавой жестью входной двери, были доверху засыпаны мусором. Юрию даже почудилось, что он чувствует исходящий от этой руины неприятный запашок гнили, плесени, годами копившейся пыли и, конечно же, отходов человеческой жизнедеятельности. Но запах, несомненно, был всегонавсего плодом воображения: Юрий попросту не мог ощущать его, сидя в закрытом автомобиле на противоположной стороне улицы. Дергунов перешел дорогу, придерживая на плече ремень своей дорогой спортивной сумки, в которой наверняка лежал диктофон, а может быть, и фотоаппарат. В его походке было что-то от поступи гарцующей по манежу цирковой лошади, и Юрий поморщился: Александр Федорович Дергунов с каждой минутой нравился ему все меньше. "Я к нему несправедлив, - подумал Юрий, вынимая сигареты и закуривая. - Что я понимаю в журналистике и журналистах? Может быть, так и нужно действовать, откуда я знаю? Пожалуй, это парень понимает, что делает. А то, что он хам, ни о чем не говорит. В наше время по-настоящему воспитанные люди встречаются реже, чем зубы у курицы, и, между прочим, я к их числу тоже не отношусь. Так что нечего искать соринку в чужом глазу..." Дергунов поднялся по замусоренным ступенькам, взялся за дверную ручку, быстро огляделся по сторонам и, с видимым усилием открыв дверь, вошел в здание. В сторону Юрия он так и не посмотрел, и тот философски пожал плечами: похоже, его любовь к журналисту Дергунову была взаимной. Юрий усмехнулся, подумав, что здесь имеет место классический случай любви с первого взгляда - разумеется, любви со знаком минус. Дверь за Дергуновым закрылась, и смотреть на улице стало не на что. Слева от Юрия находился грязный кирпичный забор, который какой-то новатор в незапамятные времена выкрасил в нежно-розовый цвет. Тротуаров как таковых здесь не было, асфальта тоже, и забор чуть ли не доверху был густо забрызган грязью, которая выплескивалась из глубоких, заполненных водой колдобин, когда по ним проезжали машины. Разглядывая этот унылый пейзаж, Юрий в который уже раз поразился тому, сколько в Москве таких вот заброшенных, пришедших в упадок и запустение уголков. Казалось бы, не должно их быть, но ведь есть же! Лучшего места для того, чтобы встретиться с сатанистом-ренегатом, просто не придумаешь. Как в детской страшилке: в этом черном-пречерном лесу стоит черный-пречерный дом; в этом черном-пречерном доме стоит черный-пречерный стол.., ну и так далее, с той лишь разницей, что никакого леса здесь нет и в помине, а дом вовсе не черный, а просто грязный. И до оживших покойников дело вряд ли дойдет. "Интересно, - подумал Юрий, - что же он все-таки напишет? Судя по апломбу, с которым он держится, Дергунов - не самая последняя фамилия в столичной журналистике. Может быть, он действительно талантлив? Я слышал, что многие известные деятели искусства в частной жизни были, мягко говоря, далеки от идеала. Среди них попадались и просто свиньи, и настоящие висельники, и обыкновенные негодяи, пакостники и трусишки... И опять-таки не важно, какими они были. Важно то, что от них осталось. И если этот Дергунов действительно чего-то стоит как журналист, ему многое можно простить." Он докурил сигарету, выбросил окурок в окошко и посмотрел на часы. Дергунова не было уже десять минут, и в течение этого времени в здание никто не входил. Впрочем, будущий герой очередной публикации Александра Дергунова мог прийти заранее и дожидаться журналиста внутри. С точки зрения соблюдения секретности это было даже правильнее: по крайней мере, так он не рисковал угодить в засаду. В отдалении возник приближающийся гул мотора. Юрий не обратил на это внимания: все-таки вокруг была Москва, на улицах которой автомобили перестали считаться редкостью уже много лет назад. Машина приближалась, отдаленный гул двигателя рос, постепенно обретая своеобразное звучание, характерное для находящихся при последнем издыхании дизельных иномарок. Юрий покосился в зеркало заднего вида и убедился в своей правоте: из-за поворота показалась древняя "вольво-универсал" грязного темно-зеленого цвета. Тяжело переваливаясь на ухабах, старый автомобиль поравнялся с редакционным "фольксвагеном", обогнул его и вдруг остановился в метре от переднего бампера микроавтобуса. Юрий быстро соскользнул вниз на сиденье, так что над приборной панелью осталась торчать только его голова. Он не успел даже подумать, зачем делает это: тело среагировало само, взяв управление на себя, как бывало тысячу раз до этого. Такой маневр существенно сузил его кругозор, но Юрий все равно видел, как все четыре дверцы старой "вольво" одновременно распахнулись, и наружу полезли какието люди. Их было пятеро - полный комплект, и их вид сразу не понравился водителю редакционного микроавтобуса Юрию Филатову. Это были обритые наголо юнцы, с головы до ног одетые в черное: черные куртки, черные джинсы, черные ботинки и перчатки из тонкой черной кожи. Юрий никогда не имел ничего против черного цвета, но здесь его было так много, что это напоминало униформу. Он попытался вспомнить все, что ему было известно о сатанистах, и пришел к выводу, что не знает о них ничего конкретного. Ему приходилось то ли слышать, то ли читать где-то, что члены секты поклоняются Сатане, бреют головы, одеваются во все черное, пьют много пива и отправляют черные мессы, где читают молитвы задом наперед и кладут обратные кресты перед перевернутым распятием. Эта информация больше напоминала обыкновенную сплетню, и Юрий хранил её в том отдельном уголке памяти, где у него лежали данные с грифом ОСС - "одна сволочь сказала". Теперь, однако же, выяснялось, что кое-что из той чепухи все-таки оказалось правдой - например, черная одежда, бритые головы и четкая, почти армейская дисциплина. Похоже, эти ребята умели охранять свои секреты от посягательств посторонних. Вряд ли они явились сюда, чтобы дать Дергунову коллективное интервью." Молодые люди, самому старшему из которых на вид было лет двадцать пять, а младшему, похоже, едва исполнилось восемнадцать, решительно и быстро двинулись прямиком к зданию, в котором десять минут назад скрылся Дергунов. Юрий от души надеялся, что чертов журналюга находился у одного из окон и смог вовремя заметить опасность. Тогда все, что от него требовалось, сводилось к тому, чтобы выпрыгнуть в окно, когда молодые люди войдут в дверь. Как только "люди в черном" миновали микроавтобус, оставив его за спиной, Юрий выпрямился на сиденье, чтобы держать ситуацию под контролем. Его взгляд прошелся по ряду слепых окон в надежде заметить в одном из них бледное лицо Дергунова, но тщетно: журналист как сквозь землю провалился. А поделом, подумал Юрий с ленивым злорадством. Он мне что велел? Он велел мне ждать в течение часа и категорически запретил соваться в эту хибару раньше условленного срока. Вот пускай бы и беседовал с этими веселыми ребятишками целых.., сколько там осталось?., пятьдесят три минуты. На то, чтобы как следует отполировать нашему писаке мослы, им хватит и пяти, ну максимум, десяти минут. А остальные сорок он сможет посвятить осмыслению того, что услышит, увидит и почувствует во время своего интервью. Вот только не убили бы они его ненароком... Четверо молодых людей вошли в здание. Пятый остался на ступеньках нести караульную службу. Он сразу же сунул в зубы сигарету и стал курить её короткими быстрыми затяжками, бросая тревожные взгляды по сторонам. Он явно нервничал, и это окончательно убедило Юрия в том, что он и без того знал с самого начала: оставшегося внутри здания Дергунова не ожидало ничего хорошего. По всей видимости, члены секты каким-то образом проведали о предстоящем интервью и решили отбить журналисту охоту освещать их внутренние дела в средствах массовой информации. Юрий поморщился: всех этих людей, и Дергунова в том числе, трудно было воспринимать всерьез. Но сатанисты! Если уж решили пересчитать ребра излишне любопытному борзописцу, то почему было не приехать пораньше? Оставили бы свою телегу за углом, подождали несколько минут и сделали бы свое дело спокойно и без помех... Он осторожно открыл дверцу и выскользнул из машины, стараясь двигаться бесшумно. Выглянув из-за микроавтобуса, Юрий увидел караульного, который попрежнему курил, поглядывая по сторонам. На "фольксваген" он не смотрел, воспринимая его, по всей видимости, как безобидную деталь пейзажа. До него было метров восемь - далековато для того, чтобы преодолеть это расстояние одним стремительным броском и при этом остаться незамеченным. Даже глядя в другую сторону, стоявший на стреме сатанист должен был быть начисто лишен периферического зрения, чтобы не увидеть бегущего через улицу человека. Вряд ли он сможет оказать бывшему боевому офицеру-десантнику сколько-нибудь серьезное сопротивление, но заорать во всю глотку, всполошив своих приятелей, парень успеет наверняка... Юрий вышел из-за машины, вертя в пальцах незажженную сигарету, и неторопливо двинулся через улицу прямиком к дверям мастерских. Его расчет оказался верным, часовой не сразу заметил медленно идущего к нему человека. Он оказался перед очень неприятным выбором: поднять тревогу, тем самым вызвав у случайного прохожего подозрения, или попытаться спровадить плечистого и рослого незнакомца самостоятельно. Сигарета, которую Юрий с извиняющимся видом вертел в пальцах, должна была склонить его ко второму решению. Так и вышло. Часовой все ещё колебался, не зная, что предпринять, когда Юрий оказался на расстоянии вытянутой руки от него. - Извини, браток, - сказал Юрий, поднимаясь на первую ступеньку, - огоньку не дашь? У меня зажигалка сдохла, а в машине прикуриватель не работает. Часовой бросил быстрый испуганный взгляд на "фольксваген". Сообщение о том, что в машине все это время кто-то сидел, явно было для него новостью. Он поколебался ещё какое-то мгновение, а потом, сунув свой окурок в зубы, изогнулся, чтобы залезть в карман чересчур узких черных джинсов, где у него, очевидно, лежала зажигалка. Продолжая разминать пальцами левой руки сигарету, Юрий ударил его в лоб открытой правой ладонью - примерно так же, как бьют проглотивший монетку телефон-автомат или забарахливший ламповый телевизор. Часовой шмякнулся спиной о дверь, отскочил от неё как мячик и тут же получил звонкую оплеуху, отвешенную все той же открытой ладонью. Он упал с крыльца и очень неловко приземлился в метре от него, уткнувшись лицом в грязь. - Только пикни, - сказал ему Юрий. - Я ведь могу и кулаком ударить. Лежавший на земле "часовой" кивнул, не поднимая головы, и подтянул колени к груди, словно боялся, что его сейчас начнут бить ногами. Юрий бросил в грязь сигарету, размятую настолько, что из неё уже высыпалась половина табака, и рванул на себя обитую ржавой жестью дверь. Он торопился. С того момента, как в эту дверь вошли четверо крепких молодых людей, прошло уже минуты полторы, а то и все две - вполне достаточный промежуток времени, чтобы избить или даже убить не готового к нападению человека. Сразу за дверью была проходная - узенький коридорчик, перегороженный ржавой вертушкой турникета. По левую руку в облупленной стене имелось окошко с выбитым стеклом, за которым располагалось пустое, заваленное мусором караульное помещение. Здесь действительно воняло всем тем, что нафантазировал Юрий, сидя в машине, и ещё чем-то - смутно знакомым и неимоверно пакостным. Похоже было на то, что где-то поблизости разлагался труп бродячего животного. "А может быть, и не животного, - подумал Юрий. - Местечко тут такое, что труп может пролежать год, и на него никто не наткнется." Он перемахнул через вертушку, которая даже не думала вертеться, будучи не то запертой, не то просто намертво приржавевшей к стойке, и бросился на доносившийся из глубины коридора шум, стараясь не запутаться в грудах мусора. Открытая дверь сразу бросилась ему в глаза: именно из неё в коридор, лишенный окон, проникал дневной свет, и оттуда же доносился шум. Юрий добежал до двери и ворвался в комнату, которая, судя по выгоревшим светленьким обоям и линолеуму с рисунком "под паркет", в свое время служила бухгалтерией или чем-то в этом роде. Его взору предстало именно то, что он ожидал увидеть: четверо одетых в черное бритоголовых пытались сделать из Дергунова котлету, действуя очень энергично и целеустремленно. Пятый, насмерть перепуганный сопляк лет пятнадцати, сидел на корточках в углу, вытирая рукавом сочившуюся из разбитого носа кровь. Зажатый в другом углу Дергунов прикрывал голову руками и пока что выглядел не слишком помятым. Диспозиция была ясна и незатейлива, и Юрий поспешил принять посильное участие в веселье, пока ктонибудь действительно не пострадал. - Р-р-разойдись! - гаркнул он голосом ротного старшины. От этого трубного рыка присутствующие дружно вздрогнули и на мгновение замерли, как на стоп-кадре. Мальчишка, сидевший на корточках в углу, с шумом опустился на пятую точку. Осаждавшие Дергунова парни, оправившись от акустического удара, дружно развернулись на сто восемьдесят градусов и перешли в наступление на нового противника. Длинный жердяй в кожаной куртке, оскалив мелкие испорченные зубы, взмахнул ногой, целясь Юрию в пах. Юрий легко уклонился от удара и ткнул длинного кулаком в середину физиономии. Любитель драться ногами потерял равновесие и послушно грохнулся на пол, раскорячившись, как сухопутный краб. Драться эти ребята не умели. Их действия сильно напоминали карикатуру на Чака Норриса или Джеки Чана; они больше делали вид, что дерутся, чем дрались на самом деле. Стычка продолжалась не дольше двух минут, и за это время противники нанесли только один серьезный удар: самый старший из них, плюнув на восточные единоборства, попытался врезать Юрию по голове обломком доски с торчавшими вкривь и вкось гнутыми ржавыми гвоздями. Юрий чуть не проморгал этот удар, лишь в последний момент успев прикрыть голову поднятым локтем. Гнилая доска с треском переломилась пополам, и Юрий в сердцах отправил противника в глухой аут, от души врезав ему в подбородок. Кто-то, пригнувшись, бросился мимо Юрия к дверям. Юрий ничего не имел против, он лишь придал беглецу дополнительное ускорение, между делом съездив ему по шее. Сообразительный сатанист споткнулся, пробежал пару шагов на четвереньках и в таком положении пулей выскочил за дверь. Двое оставшихся на ногах участников потасовки покинули поле боя, воспользовавшись оконным проемом, в котором очень кстати не оказалось ни одного стекла. Юрий перешагнул через лежавшего на полу любителя драться досками, схватил все ещё сидевшего в углу бритоголового мальчишку за шиворот и легким пинком направил его в сторону двери. - Черный микроавтобус, - сказал он ему вслед. - Залезай в салон и сиди тихо. Попробуешь удрать - догоню и выпорю. Дергунов уже выбрался из своего угла и теперь приводил в порядок одежду. Он был цел и невредим, хотя и выглядел несколько напуганным. - Прошу прощения, - сказал ему Юрий, больше не скрывая владевшего им раздражения. - Кажется, я вам все-таки помешал. Под его ногой что-то хрустнуло. Юрий отступил на шаг, опустил глаза и увидел осколки растоптанного в драке диктофона. Дергунов тоже посмотрел на обломки. Он перевел взгляд на Юрия, нахмурился, открыл рот и тут же закрыл его, решив, как видно, приберечь готовые сорваться с языка слова для более подходящего случая. - Извините, - сказал он после короткой паузы. - Похоже, я вел себя как последний идиот. - Аминь, - сказал Юрий. - Пойдемте-ка отсюда, а то я боюсь, как бы эти дети Вельзевула не попортили машину.

* * *
- Как ты проник в дом? - сердито спросил Владислав Андреевич, с трудом преодолевая искушение прижать ладонь к груди, чтобы окончательно унять сердцебиение. - Что это, черт подери, за фокусы? Блондин слегка шевельнул уголками своего похожего на шрам рта, что, по всей видимости, должно было означать улыбку. - Первый ваш вопрос лишен смысла, - сказал он, - а второй и вовсе риторический. Какая разница, как я сюда проник, если я уже здесь, а двери и окна в полном порядке? Не волнуйтесь, Владислав Андреевич. Человеку, у которого нет моей квалификации, этот трюк не по зубам. - Квалификация у него, - понемногу успокаиваясь, проворчал Школьников. - Вот как дам в ухо, так вся твоя квалификация из другого уха и выскочит. Тоже мне, Дэвид Копперфилд... Он тяжело опустился в кресло по другую сторону журнального столика и только теперь обнаружил, что на столике стоит начатая бутылка коньяку и две рюмки. Донышко той, что стояла ближе к блондину, было запачкано остатками дорогой выпивки. - Залез в дом, - сердито проворчал Школьников, - нажрался моего коньяка... Что все это значит? - За коньяк извините, - легко присаживаясь напротив и наполняя рюмки, сказал блондин. - Собственно, я только пригубил. Чисто символически, ей-богу. Скучно было сидеть в потемках, да и денек у меня сегодня выдался очень уж хлопотливый. Я с ног валюсь, честное слово. Нужно было взбодриться. - Где это ты так ухайдокался? - подозрительно спросил Школьников. - Если мне не изменяет память, я тебе никаких поручений не давал. Налево начал бегать? Денег тебе мало? Смотри, Максик, жадность до добра не доводит. - Об этом я и хотел с вами поговорить, - сказал блондин, которого Владислав Андреевич назвал Максиком. - У нас.., виноват, у вас, Владислав Андреевич, возникли проблемы. Школьников взял рюмку, понюхал её и поставил на стол. Пить ему вдруг расхотелось. - Выражайся яснее, - потребовал он. - Я плачу тебе именно за то, что ты устраняешь проблемы на стадии их возникновения. Так в чем дело? Блондин задумчиво скосил глаза к переносице и почесал кончик носа указательным пальцем. - Севрук, - выдавил он наконец. - Этот ваш чертов племянничек. Владислав Андреевич молча кивнул, поскольку с самого начала ожидал чегонибудь именно в этом роде. - Продолжай, - сказал он, видя, что блондин колеблется. - Какого черта я должен тянуть тебя за язык? - Ну хорошо. - Блондин вздохнул и полез в карман за сигаретами. - Я просто думал, как бы это поаккуратнее обставить. Но вижу, что придется говорить прямо и начинать с главного. Видите ли, сегодня я убрал человека по поручению вашего племянника. - Так, - медленно сказал Владислав Андреевич. Он снова взял со стола рюмку и резким движением выплеснул коньяк в рот, не почувствовав никакого вкуса, словно вылил содержимое рюмки не в себя, а за окно. - Позволь поинтересоваться, почему ты не поставил меня в известность заранее? На кого ты работаешь? - Я работаю на вас. А сообщать об этом поручении я не стал по одной простой причине: это не имело никакого смысла. Того человека все равно необходимо было убрать. В ваших же интересах, между прочим. Если бы я этого не сделал, последствия было бы очень трудно прогнозировать. Кроме того, Севрук наверняка нанял бы другого исполнителя, который мог бы сработать не так чисто, как я. Тогда вы услышали бы обо всем не от меня, а от следователя прокуратуры. К сожалению, я сам узнал об этой истории только тогда, когда она вступила в заключительную стадию. Ваш племянник умеет действовать тихо, надо отдать ему должное. - Боже мой, - брезгливо морщась, сказал Владислав Андреевич, - да ты у нас заделался поэтом! Может быть, мы наконец перейдем от присказки непосредственно к сказке? - Я просто даю поправку на ваше больное сердце, - снова растягивая губы в подобии улыбки, сказал блондин. - Мне нужно было вас подготовить, знаете ли... Этот парень задумал аферу, по масштабам сопоставимую с.., с.., ну, я не знаю с чем. В общем, очень крупную аферу. Причем он уже запустил машинку на полный ход. В вашей власти остановить это - пока что в вашей власти. Через пару месяцев станет поздно. Останется только наблюдать за развитием событий и, если все пройдет благополучно, просто отобрать у сопляка деньги, а самого.., ну, я не знаю. Заасфальтировать, например. Но это, сами понимаете, решать вам. - Хорошо, - сказал Владислав Андреевич. - Давай считать, что ритуальный танец вокруг моего больного сердца исполнен... Хотя, если ты так заботишься о моем здоровье, мог бы не устраивать у меня дома засаду, а просто взял бы и позвонил по телефону. Есть такой электроприбор, называется телефон. Довольно древнее изобретение, и к тому же широко распространенное. Ну, так в чем там дело? - О'кей, - со вздохом согласился блондин. - Излагаю по порядку. Вы в курсе, что представленный возглавляемой вашим племянником фирмой архитектурный проект получил первую премию в объявленном правительством Москвы конкурсе? - Об этом писали во всех газетах, - довольно высокомерно ответил Владислав Андреевич. Он понимал, что высокомерный тон сейчас неуместен, но не знал, как следует вести себя в такой странной ситуации. Своих детей у него не было, и он впервые столкнулся с необходимостью разбираться в проблемах, которые были созданы не посторонними людьми, а его родственниками. Тут немудрено было растеряться, и высокомерный тон служил Владиславу Андреевичу своеобразной зашитой. - Отлично, - произнес Максик. - Значит, нет необходимости начинать издалека. Коротко говоря, я сегодня заштукатурил автора этого самого проекта. Вы его знали? Владислав Андреевич не торопился с ответом. Он дотянулся до бутылки и сам наполнил обе рюмки - сначала свою, а потом Максика. Выдержанный греческий коньяк искрился в слепящем свете хрустальной чешской люстры, как прозрачный кусок темного янтаря. - Ну что же, - наконец нарушил молчание Школьников, - тогда, значит, за упокой. Они выпили, не чокаясь. Максик деликатно подышал носом, а Владислав Андреевич, давно привыкший устанавливать собственные правила этикета, шумно занюхал коньяк рукавом пиджака. - Ладно, - сказал Владислав Андреевич, - так в чем тут фокус? Была же, наверное, какая-то причина? - То есть вы его не знали? - уточнил Максик. - Этого невинно убиенного? - А он действительно невинно убиенный? - Думаю, да. Хотя, с другой стороны... В общем, он, конечно, подстраховался, но это тот случай, когда мышка решила, что сможет перехитрить кошку, и просчиталась. Видите ли, насколько я понял, проектов было два. Севру к пообещал архитектору хорошие деньги - хорошие по его, архитектора, понятиям, - купил ему билет до Лос-Анджелеса и даже вид на жительство... В общем, полный пакет услуг, о которых может мечтать нищий провинциальный интеллигент. За это наш архитектор выиграл для него конкурс и заготовил запасной проект - с виду такой же, но на порядок дешевле. Ну и, конечно же, поклялся страшной клятвой, что будет молчать, как говорится, до гробовой доски. Ну а Вадик, видимо, решил, что такой молодой, здоровый парень, как этот архитектор, может протянуть ещё очень долго, особенно в Америке, на экологически чистых продуктах. Мало ли что ему взбредет в голову за такой срок! Вот он и подвинул гробовую доску поближе к нему.., или его поближе к гробовой доске, это уж кому как больше нравится. И между прочим, правильно поступил. Этот козел вез с собой копии обоих проектов. - Хм, - сказал Владислав Андреевич, - действительно, козел. Он стал шантажировать бы Вадика, а платить пришлось бы мне." Да, его действительно нужно было убрать. А что стало с копиями проектов? - То же, что и с их автором, - сказал Максик. - Их больше нет, и искать их бесполезно. Интересуетесь подробностями? В течение нескольких секунд Владислав Андреевич сверлил его тяжелым испытующим взглядом исподлобья. Максик выдержал эту экзекуцию не моргнув глазом. Он смотрел в лицо Владиславу Андреевичу прямым и чистым как слеза взглядом, и именно этот преувеличенно честный взгляд заставил Школьникова сомневаться в том, что Максик рассказал ему все без утайки. Впрочем, это уже сильно походило на паранойю, и Владислав Андреевич одернул себя: подозрительность тоже должна иметь границы, переходить через которые не следует, если не хочешь однажды утром проснуться в сумасшедшем доме. Максик, бывший подполковник внешней разведки Максим Караваев, служил ему верой и правдой уже без малого пятнадцать лет, и за все это время ни разу не подал повода заподозрить себя в двурушничестве. Впрочем, Владислав Андреевич не заблуждался на этот счет: если бы Караваев задумал вести двойную или даже тройную игру, он сделал бы это так, что никто из его нанимателей ничего бы не заподозрил. Он был настоящим профессионалом, и за это ему можно было простить многое. В глубине души Владислав Андреевич побаивался своего верного Максика: это было не просто идеальное оружие, но оружие, наделенное мощным интеллектом. Подумать было страшно о том, что однажды эта боевая машина может свихнуться и развернуть свою орудийную башню на сто восемьдесят градусов, направив жерла пушек в грудь вчерашнему хозяину... - Нет, - сказал он после затянувшейся паузы, - подробности меня не интересуют. Если хочешь, напиши подробный отчет, изменив имена и фамилии, и отправь в какой-нибудь журнал, специализирующийся на публикациях подобного рода. - Все правильно, - сказал Караваев. - Главное - не терять присутствия духа. Но все это зола. Главный вопрос до сих пор остается открытым: что вы намерены предпринять в отношении вашего племянника? Школьников сцепил руки в замок, вытянул их перед собой и отчетливо хрустнул пальцами. - Устал я, - сказал он. - Устал как собака. А тут ещё это.., дело. Не знаю, Максик. Не знаю. За такие фокусы его бы следовало.., гм, да. Ну, ты меня понимаешь. Но его покойная мать очень просила позаботиться о сыночке. Я не молодею, Максик, и в последнее время все чаще начинаю задумываться о том, что все-таки ждет нас на той стороне. А вдруг там с нас спросят? За все, а? Вдруг встретит меня там покойница Мария и спросит: что ж ты, старый черт, Вадика моего не уберег? Караваев деликатно промолчал, разминая сигарету. Он не первый год выслушивал от своего патрона жалобы на подступающую старость. Принимать на веру это маразматическое нытье было все равно что пытаться найти смысл в завываниях ветра или морозных узорах на заиндевевшем стекле. Поэтому он просто сделал паузу" дожидаясь, пока Школьников перестанет кряхтеть и выложит наконец чтонибудь конструктивное. Владислав Андреевич между тем тяжело поднялся с кресла, подошел к огромному камину и грузно опустился на корточки. В камине лежали сложенные шалашиком березовые дрова, обильно переложенные берестой. Школьников чиркнул длинной, как лучина, каминной спичкой, дал вспыхнувшему на её конце огоньку как следует разгореться и коснулся спичкой полупрозрачного краешка бересты. На несколько секунд огонь спрятался между поленьями, словно его и вовсе не было, а потом набрал силу, расцвел и начал с треском лизать сухое дерево. Школьников поднялся с корточек - внешне тяжело, а на самом деле гораздо легче, чем большинство людей его возраста и телосложения. - Иди сюда, Максик, - сказал он, садясь в плетеное кресло-качалку, которое стояло у камина. - Погаси верхний свет и возьми что-нибудь, на чем можно сидеть. Посмотрим на огонь. Это удивительно успокаивает, ты не находишь? А нам с тобой сейчас очень важно все как следует обдумать - спокойно, без спешки. Поспешишь - людей насмешишь, ведь так? Конечно так. Вот Вадик наш поспешил, и что в результате? Караваев взял в углу жесткий стул красного дерева с замысловато изогнутой спинкой, поставил его в двух шагах от камина и уселся на него задом наперед, обняв спинку руками и положив подбородок на кулаки. - И что в результате? - с искренним любопытством спросил он. Ему действительно было интересно. Караваев любил наблюдать за мыслительным процессом своего патрона. Вот, казалось бы, простой случай, вполне банальная ситуация, каких они вместе пережили не один десяток. Если действовать по отработанной схеме, то уже завтра утром Вадика нашли бы утонувшим в ванне или, скажем, вывалившимся в пьяном виде из окна. А про родственные чувства и обязательства перед покойницей старик пусть расскажет кому-нибудь, кто знает его хуже, чем Максим Караваев. Но ведь думает же о чем-то, что-то взвешивает, комбинирует... - Так что же в результате? - рискнул он повторить свой оставшийся без ответа вопрос. - Как это - что в результате? - удивился Школьников. - В результате - серьезная проблема, над которой мы с тобой, два немолодых, уважаемых человека, ломаем голову в чудесный субботний вечер. Эта проблема всерьез угрожает моей репутации, а репутация - это главный капитал делового человека. Нет репутации - нет денег.., и наоборот. Вадик взял у меня в долг и деньги, и репутацию, а разумно распорядиться всем этим, увы, не сумел. Жадность, Максик, это страшный грех. Так даже в Библии написано. Существует семь смертных грехов, и один из них - жадность. Ну хорошо. А что ты как специалист можешь мне посоветовать? - Если отбросить в сторону родственные чувства? - Предположим. - Тогда вам отлично известно, что я могу посоветовать. Молодой, подающий большие надежды бизнесмен с Дальнего Востока погиб в результате несчастного случая.., ну и так далее. Вариантов может быть сколько угодно, вплоть до наезда бывших земляков. У него ведь, кажется, были долги? - Да, - после долгой паузы сказал Школьников. - Все-таки ты, Максик, мыслишь в одной плоскости. Все вы, профессионалы, этим грешите. В этом отношении мне больше нравятся дилетанты. Они такие фантазеры! Им приходится компенсировать выдумкой недостаток специальных навыков. Иногда получается любопытно и даже весело. - Ну да, - не скрывая сарказма, сказал Караваев. - Участковые менты просто ухохатываются, когда пишут свои протоколы. Ненавижу дилетантов. Дилетант - это всегда неряшливо выполненная работа и куча оставленных второпях улик. - Ну хорошо, хорошо, не горячись. Твое мнение на этот счет мне известно. Я не хотел тебя обидеть. Просто устранить Вадика мы можем в любой момент - сегодня, завтра, через месяц... Нужно сделать так, чтобы он на нас поработал. - Я думал над этим вариантом, - сказал Караваев. - Все бы хорошо, но уж больно скользкое это дело. Расхождения между проектом, который был представлен на конкурс, и тем, по которому будет вестись строительство, без труда обнаружит первая же проверка. На замазывание глоток уйдет вся прибыль, и кто-нибудь все равно рано или поздно взорвет прямо под вами эту бомбу. Достаточно малейшей утечки информации, любой, самой незначительной ошибки, и беды не миновать. А Севрук не кажется мне человеком, который способен довести это дело до конца, не делая ошибок. - А мы ему поможем, - тоном доброго дедушки сказал Школьников, и этот тон разительно контрастировал с холодной усмешкой, вдруг заигравшей на его губах. - Мы его поддержим - аккуратненько, незаметно, чтобы не только посторонние, но и он сам этого не почувствовал, и даже подотрем за ним дерьмо, если он ненароком обгадится. А когда дело будет сделано, мы ему предъявим счет по полной программе - исключительно в педагогических целях, как ты понимаешь. В конце концов, я обещал покойнице о нем позаботиться и сделать из оболтуса человека. А страдания и трудности закаляют характер... - Если он вообще имеется, - вставил Караваев. - Да, конечно. Если он имеется... Ну а если не имеется, то нашей с тобой вины тут нет. Значит, не судьба Вадику дожить до счастливой старости. Увы, за все в этом печальном мире приходится платить. Да, и вот ещё что! Об этой сегодняшней акции ещё кто-нибудь знает? - Есть один человечек. - А что за человечек? - Да вы его должны знать. Работает на Вадика, водит служебную "Волгу". Прыщавый такой мозгляк... - Надежный? - По-моему, полный отстой. Стопроцентно надежных людей вообще не бывает, а уж этот... В общем, не человек, а так, овощ с глазами. - Это плохо, - огорченно сказал Владислав Андреевич. - Но поправимо, - в тон ему добавил бывший подполковник Караваев. - Вот ты и займись, Максик. Прямо завтра и займись, пока твой овощ не распустил язык. По-моему, это будет логично. Даже, я бы сказал, закономерно. - Закономерно или нет, не знаю, - сказал Караваев, - но что чисто - это факт.

Глава 5

Смык проснулся в начале первого пополудни и с удивлением обнаружил, что спал в верхней одежде и вдобавок к этому поперек кровати. Хорошо еще, что кровать у Смыка была двуспальная, и в воздухе висела не его многострадальная голова, а руки по локоть и ноги по колено. На ногах все ещё были уличные ботинки, по самую щиколотку облепленные засохшей грязью. Какое-то время Смык тупо смотрел на подсохшие серо-коричневые комья, борясь с накатывающей волнами тошнотой и кошмарной головной болью и пытаясь припомнить, где это его вчера носило. Потом на него нахлынули воспоминания, и он ударил себя по лбу открытой ладонью со звуком, напоминавшим пистолетный выстрел. Память о вчерашнем дне именно нахлынула - не как приливная волна, а как спущенная из смывного бачка, которым долго не пользовались, бурая от ржавчины вода. Смыку даже почудилось, что он услышал где-то внутри своего многострадального черепа характерный звук, какой бывает, когда в туалете спускают воду. В следующее мгновение холодный мутный поток обрушился из головы в грудь, хлеща во все стороны, закручиваясь водоворотами и заставляя Смыка содрогаться всем телом, потом спустился ниже, сводя судорогой пустой желудок, и в конце концов ударил в пах, заставив гениталии поджаться и заледенеть. Смык вспомнил, чем занимался накануне, и это заставило его издать протяжный стон. Поездка в Шереметьево-2 предстала перед его мысленным взором во всех неаппетитных подробностях. Он вспомнил звуки, которые издавал Голобородько, когда стальная удавка все глубже врезалась в его горло, вспомнил синее лицо с вывалившимся языком, неотступно маячившее в зеркале заднего вида, и похожий на лезвие двуручной пилы профиль блондина справа от себя. Но все это были цветочки. Ягодки начались, когда Смык остановил "Волгу" на заросшей какими-то кустами и травой просеке. Руки у него тряслись так, что открыть багажник удалось лишь с третьей попытки. Блондин как ни в чем не бывало стоял возле распахнутой задней дверцы и с видом горожанина, впервые за несколько лет выбравшегося наконец на свежий воздух, смолил третью подряд сигарету. - Топор, - коротко напомнил блондин, когда Смык справился с крышкой багажника и тупо уставился вовнутрь, безуспешно пытаясь унять противную дрожь во всем теле. - Да, - спохватился блондин, которого Смык про себя теперь именовал не иначе как упырем, - и прихвати плоскогубцы. - Чего? - тупо переспросил Смык, держа в руке легкий туристский топорик с потемневшим березовым топорищем. - Пассатижи, - перевел блондин. - Только не говори, что их у тебя нет. Полезнейшая вещь на все случаи жизни. Смык послушно сунул топорик под мышку и развернул брезентовый патронташ с инструментами, в одной из ячеек которого у него хранились отличные плоскогубцы из нержавеющей стали с удобными пластмассовыми ручками. А потом начался кошмар, при одном воспоминании о котором Смык начинал чувствовать, что вот-вот потеряет сознание. Всю жизнь он считал себя крутым парнем и лез из кожи вон, стараясь доказать это окружающим. Ему уже приходилось иметь дело с трупами, и прежде он без труда преодолевал естественное отвращение, возникавшее у него всякий раз, когда приходилось дотрагиваться до этих кусков холодного мяса, когда-то бывших живыми людьми. Мертвый - он и есть мертвый. Кантовать его противно, но не более того; так считал Смык до вчерашнего дня, когда ему пришлось очень близко пообщаться с мертвецом. Пожалуй, даже чересчур близко... Смык сполз с кровати и встал на дрожащих, подгибающихся ногах. Тошнота и головокружение набросились на него с новой силой, едва не сбив с ног, и, чтобы устоять, ему пришлось схватиться рукой за стену. Под ногой звякнула потревоженная пустая бутылка. Смык пересчитал тару, и его передернуло. Две водки, шесть пива и ещё трехсотграммовая плоская бутылочка "Метаксы", которую он хранил в заначке. Теперь, по крайней мере, было ясно, откуда у него такое жуткое похмелье. Накануне он пил "ерша", и ерш этот, судя по всему, был размером с китовую акулу... Да оно и понятно: чтобы забыть то, чем они с блондином занимались среди бела дня в жиденьком подмосковном перелеске, нужно было выпить очень много. Смык провел дрожащей рукой по лицу и горько ухмыльнулся: провал в памяти у него, как и следовало ожидать, был, но попало в этот провал совсем не то, что должно было туда попасть. Он ничего не помнил с того момента, как вернулся домой, зато кошмар, который он так старался вычеркнуть из памяти, запечатлелся там во всех подробностях и, судя по всему, на веки вечные... Он вспомнил, что где-то слышал - по радио, наверное, - что американцы считают четыреста граммов водки стопроцентно смертельной дозой. Четыреста граммов! Козлы, блин. Да что с них возьмешь? Одно слово - американцы... И что Голобородько забыл в этой ихней Америке? Голобородько... Смыка снова охватил неприятный холод, словно он в одной рубашке выскочил из жарко натопленного помещения на мороз. Имя убитого архитектора превратилось в тяжеленный, с острыми углами кусок льда, который какая-то сволочь затолкала Смыку под диафрагму, пока он валялся в отрубе. Смык поднес дрожащие руки к лицу, внимательно осмотрел пальцы и, конечно же, обнаружил под ногтями темно-бурые, почти черные полумесяцы, цветом напоминавшие шоколад. Вернее, гематоген. Гематоген, как было доподлинно известно Смыку, делают из телячьей крови. Да это и была кровь - там, под ногтями. Какой уж тут гематоген... Смык с огромным трудом подавил приступ тошноты. Гордиться тут было нечем: ему ни за что не удалось бы справиться со своим желудком, не будь тот пуст, как карман честного инженера. Интересно, подумал он, а кто бы на моем месте справился? Одни зубы чего стоят... Зубы... "По зубам можно опознать кого угодно, - заявил блондин. - Это, конечно, не отпечатки пальцев, зато они лучше сохраняются. Зубы - это, брат, улика..." Смык все это отлично знал и без блондина. Но кто, черт его подери, мог догадаться, что эта лекция - не пустой треп, а руководство к действию? Смык слишком поздно понял, зачем блондину понадобились плоскогубцы, а когда понял, возражать, просить, пытаться спастись бегством и даже падать в обморок было уже поздно: блондин держал его под прицелом пистолета, не забывая в то же время затягиваться сигаретой. Как ни странно, дело пошло намного быстрее, чем ожидал Смык. Труднее всего оказалось в самый первый раз прикоснуться к липкой коже мертвеца и раздвинуть безвольно обмякшие губы, ощущая кончиками пальцев холодную слюну и скользкую слизистую оболочку. Драть зубы было не сложнее, чем ржавые гвозди из доски, вот только этот отвратительный плотный хруст-Блондин, эта сволочь, этот маньяк, присев на корточки, дробил вырванные Смыком зубы на камешке обухом топора - тюкхрусть, тюк-хрусть, тюк... При этом он добродушно щурил левый глаз от дыма зажатой в зубах сигареты и, вообще, напоминал этакого мастеровитого хозяина, занятого мелкой домашней работой. Судя по его виду, он ничего не боялся и никуда не спешил, уверенный, что все пройдет именно так, как было задумано, и никак иначе. И он оказался прав. Мимо них не проехала ни одна машина, над их головами не протарахтел ни один вертолет, и ни один случайный прохожий не выставил из кустов любопытный нос, чтобы поинтересоваться, чем они тут занимаются. Покончив с зубами, блондин стащил с Голобородько пальто, накрыл им голову убитого, сунул Смыку топор и сказал, кивнув на труп: - ; Обухом. И чтоб ни одной целой кости, понял? Надо поработать, дружок. Особое внимание обрати на голову. Сказав это, он отступил на пару шагов, держа перед собой наведенный на Смыка пистолет. Это была излишняя предосторожность: если бы Смык и захотел напасть на него с топором, то у него наверняка не хватило бы на это сил. Потом Смык приволок из багажника двадцатилитровую канистру с бензином, которую всегда возил с собой на всякий случай (например, чтобы загнать бензин втридорога какому-нибудь лопуху, загорающему на трассе с сухим баком), и обильно полил вонючей жидкостью лежавшую под измочаленным пальто бесформенную массу. Блондин в последний раз затянулся сигаретой (это была шестая или седьмая подряд, точнее Смык сказать не мог) и бросил тлеющий окурок в бензиновую лужу... За работу Смык получил штуку баксов - деньги, по его понятиям, не маленькие, но это был первый в его жизни случай, когда он был не рад деньгам. Плоскогубцы, топор, а заодно и руки пришлось мыть в ледяной луже - само собой, без мыла и щетки, отсюда и кровь под ногтями. Вчера он её не заметил, торопясь поскорее напиться до бесчувствия и забыть подробности этого кошмарного, как оживший фильм ужасов, дня, а сегодня... Что же делать-то, с тоской подумал Смык, сидя на полу среди пустых бутылок, мусора и лужи блевотины, подсыхавшей на паркете и распространявшей по квартире кислое зловоние. Что делать, а? Ведь присохло же намертво, теперь хрен каким мылом отмоешь, хрен какой щеткой её оттуда выколупаешь... Придется ногти резать, а что я сейчас нарежу, когда руки ходуном ходят? Опохмелиться надо, а как я на улицу выйду с такими руками? Он понимал, что это просто истерика, но ничего не мог с собой поделать: ему казалось, что, как только он выйдет из подъезда, его тут же скрутят оперативники с Петровки и первым делом полезут под ногти - брать пробы и отправлять их на анализ в криминалистическую лабораторию. И потом, куда он мог идти в таком состоянии? Еще, чего доброго, свалишься по дороге... Больше всего Смыку хотелось вернуться в постель и проспать часов триста, пока не пройдет чудовищное похмелье, а жуткие подробности вчерашнего дня не подернутся легкой дымкой забвения, так что и не разберешь, было это на самом деле или привиделось в пьяном бреду. Его взгляд нечаянно упал на разбросанные по полу купюры достоинством в сто долларов. Перед глазами у Смыка основательно плыло, но он тем не менее сумел пересчитать деньги, не вставая с места. Бумажек было девять. Все правильно, подумал Смык. Одну я вчера разменял, чтобы купить бухло, а заодно и проверить, не надул ли меня этот упырь, всучив поддельные бумажки. Значит, все-таки не приснилось. Значит, было все-таки... Он привалился спиной к разворошенной кровати и прикрыл глаза. В голову ему почему-то пришла странная мысль: а ведь Вадик и Владик - серьезные мужики. Даже слишком серьезные, пожалуй. Насчет Владика ещё неизвестно, но вот Вадик, Вадим Александрович... Все распоряжения насчет Голобородько исходили непосредственно от него, и это он велел подобрать за кольцевой блондинистого упыря. Исчезновение Голобородько было организовано по первому разряду. Собственно, если разобраться, никакого исчезновения не было: человек с внешностью и документами Голобородько строго по расписанию вылетел по маршруту Москва - Нью-Йорк и, наверное, уже благополучно прибыл к месту назначения. А там все будет просто. Накладная бородка и что там ещё на него наверчено отправятся в мусорную урну в первом же сортире, документы на имя Голобородько будут уничтожены или проданы за крупную сумму какому-нибудь нелегальному иммигранту, и через некоторое время в Москву вернется человек, не имеющий никакого отношения не только к обнаруженному неподалеку от Шереметьево-2 обгорелому трупу, но, скорее всего, никогда даже не слышавший о Вадике, Владике и об архитекторе Голобородько. "Ну, ребята, - подумал Смык о своих хозяевах. - Ну вы и навертели... Что же он такое про вас знал, этот кубанский казачок, за что вы его так заштукатурили? Денег не пожалели, на такие хлопоты пошли... За пару тысяч зеленых любой дурак засадил бы ему пулю в затылок, и дело в шляпе. Значит, зачем-то вам было надо, чтобы этот кубанский козел считался живым и невредимым. Значит, его труп мог как-то вывести ментуру на вас. Ох-хо-хо, подумал Смык. Да мне-то какое дело? Вчера я отвозил Голобородько в аэропорт, так? Так. Признаю целиком и полностью. Я его туда привез - это, между прочим, чистая правда. В Америку свою он улетел в лучшем виде, можете проверить в аэропорту, там должно быть записано. Паспортный, таможенный контроль, регистрация пассажиров, корешки билетов, списки и прочее дерьмо. Так что мое дело - сторона, это я кому угодно могу сказать. Да и спрашивать скорее всего никто не станет. Какое я могу иметь отношение к обгорелой неопознанной головешке, которая до сих пор, наверное, валяется в лесу? Да никакого! Зато теперь они у меня в руках, с внезапным злорадством подумал Смык. Насчет Владика неизвестно, но Вадик... Вот он у меня где! Смык сжал кулак и поднял его к лицу. Жест получился вялым, бессильным. Будь в это время у Смыка в кулаке что-нибудь, например бутылка с пивом, она бы непременно выпала и, чего доброго, разбилась бы о паркетный пол... Пиво, подумал Смык, безотчетным движением облизав пересохшие губы. Пивка бы сейчас, да побольше! Холодненького... Хотя на худой конец сошло бы и теплое. Только чтобы мокрое, крепкое и с пузырьками... Он задремал, привалившись спиной и затылком к краю кровати и облокотившись левой рукой о замусоренный паркет, когда в прихожей затренькал дверной звонок. Некоторое время Смык лежал неподвижно, не обращая на звонок никакого внимания, но потом надоедливое дилиньканье все-таки пробилось сквозь спасительную завесу дремоты, и Смык вздрогнул, сообразив, что кто-то уже несколько минут подряд настойчиво наяривает в дверь. Тот, кто стоял на лестничной площадке, пришел к нему.., или за ним? Стряхнув с себя похмельное оцепенение, Смык быстро перекатился на четвереньки, подтянул под себя правую ногу, оттолкнулся от пола и встал, слегка покачиваясь и шаря по комнате бешеными, налитыми кровью глазами. Охотничий нож - настоящий тесак с двадцатисантиметровым лезвием из оружейной стали, с кровостоком и устрашающими зазубринами на спинке - висел над кроватью в ножнах из тисненой кожи. Трясущимися пальцами Смык отстегнул кнопку предохранительного ремешка и вынул нож из ножен. Ну, давайте, подумал Смык. Заходите, суки! Всех порежу! Покрошу, как салат оливье, и майонезом приправлю. Врете, гады, не возьмете... В моменты опасности Смык умел собираться. Собрался он и сейчас, невзирая на свое состояние. К сожалению, этот процесс у него неизменно начинался с мускулатуры, а головной мозг подключался немного погодя - зачастую тогда, когда думать о чем-то было поздно, а нужно было уносить ноги. Но сейчас тот, кто рвался пообщаться со Смыком, дал ему немного времени на раздумья, и Смык успел сообразить, что менты, которых он встретит с двадцатисантиметровым тесаком в руке, будут только рады такому приему. Это предоставило бы им широчайший выбор возможностей: они могли как следует отделать Смыка сапогами и дубинками, или навесить на него лишнюю статью, или вообще расписать из автомата и сказать, что так и было. Вооруженное сопротивление при задержании, вот как это называется. Им даже объяснительную писать не придется, вся картинка будет налицо. Вороватым движением Смык швырнул нож под кровать и задумался, как быть дальше: идти открывать или предоставить ментуре возможность самостоятельно справиться со стальной дверью - скрытые петли, сейфовые замки и так далее? Пусть повозятся, решил Смык и сел на кровать. Им за это деньги платят. А я что? Я сплю. В субботу напился, в воскресенье отсыпаюсь. Имею полное законное право. А ногти-то, ногти, вдруг вспомнил он и покрылся холодным потом. Это ж улика, да ещё какая! Страдальчески морщась от отвращения и слушая, как надрывается дверной звонок, Смык запустил пальцы в рот и принялся обгрызать ногти - обгрызать, раскусывать на мелкие части и глотать. Авось не подохнешь, сказал он своему взбунтовавшемуся желудку, и желудок разом успокоился, поняв, как видно, что тут уж ничего не попишешь. Да и то правда: лучше десяток выпачканных чужой кровью ногтей, чем центнеры и тонны тюремной баланды, которую придется переваривать в течение долгих, долгих лет. Звонок внезапно смолк. Неужто отвалили? - с надеждой подумал Смык. Но не тут-то было. В наступившей тишине он услышал доносившееся из прихожей осторожное царапанье: кто-то пытался открыть замок не то ключом, не то отмычкой. Второе было более вероятным, хотя тоже выглядело довольно дико. Специалисты, способные чисто и без проблем вскрыть секретный сейфовый замок, работают исключительно по надежной наводке, когда знают, что внутри их ждет хороший навар. А что можно взять у Смыка? Ну, бытовая электроника - телевизор, "видак", музыкальный центр... Ну, "рыжуха" на шее и "гайка" на пальце... Ну, вчерашняя штука баксов.., вернее, уже не штука, а всего лишь девятьсот. Здесь вам, граждане, Москва, а не деревня Суходрищево, здесь серьезные домушники из-за куска черствого хлеба головой не рискуют... А если с замком возится не специалист, а приблудный гастролер, решивший попытать счастья в столице и выбравший себе жертву по красивой обивке на двери, то ему это скоро надоест, и он уйдет. Замок бы не попортил, озабоченно подумал Смык, наклоняясь и запуская руку под кровать, чтобы нащупать впопыхах заброшенный туда нож. И тут замок в прихожей мягко, но отчетливо щелкнул - раз, и второй, и третий. Смык словно наяву увидел, как четыре стальных, маслянисто поблескивающих ригеля послушно выходят из своих глубоких гнезд. Это было неслыханно! Фирмачи, которые ставили дверь, уверяли Смыка, что вскрыть этот замок практически невозможно. Смык, который кое-что смыслил в подобных устройствах, самолично осмотрел замок и пришел к выводу, что фирмачи не так уж сильно врут. Конечно, замков, которые не смог бы открыть настоящий специалист, в природе попросту не существует, но от мелкой шпаны, привыкшей "выставлять" квартиры, вскрывая двери с помощью ржавого гвоздя и миниатюрной "фомки", этот замок защищал надежно. Шарящие в пыльном пространстве под кроватью пальцы наконец нащупали холодную рукоятку ножа. Длинное широкое лезвие, задев паркет самым кончиком, снова спело свою шепчущую и одновременно звенящую песню. Смык встал с кровати, постоял секунду, борясь с головокружением, и скользящим шагом двинулся в прихожую. Входная дверь распахнулась ему навстречу - стремительно, как от сильного порыва ветра, но при этом совершенно бесшумно. Смык попятился, бессильно уронив руку с ножом, споткнулся о собственную ногу и непременно рухнул бы навзничь, если бы не ударился плечом о косяк двери, которая вела в спальню. Этого он и боялся - не падения, естественно, а того, что в дверь к нему скребся именно этот человек. Милицейская группа захвата со всеми своими дубинками, наручниками, бронежилетами, пистолетами и автоматами была просто компанией расшалившихся дошкольников по сравнению с человеком, который вошел сейчас в прихожую, держа в руке нож или пистолет, а двухлитровую бутыль из коричневого пластика со знакомой до боли этикеткой. У Смыка немного отлегло от сердца - совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы он смог перевести дыхание. - Привет, - сказал блондин, закрывая за собой дверь. - Уже встал? Честно говоря, я удивлен. Думал, после вчерашнего ты будешь дрыхнуть, как минимум, до вечера. - После какого ещё вчерашнего? - заставляя себя говорить грубо и независимо, агрессивно поинтересовался Смык. - И чего ты тогда приперся, если думал, что я сплю? Это был ключевой вопрос, настолько важный, что Смык почти забыл о своем страхе и даже перешел с грозным блондином на "ты". В самом деле, какого черта?.. - А ты молодец, - пристраивая бутылку на подзеркальной полочке, похвалил блондин. - Правильно, ничего такого. - из ряда вон выходящего вчера не было. Так всем и говори. Просто мне почему-то показалось, что ты вчера крепко выпил.., должен был выпить, по крайней мере. Только не говори, что весь вечер смотрел телевизор, а в рекламных паузах пил кофе и читал любимую книгу. Запашок у тебя здесь, прямо скажем, не библиотечный. Ты проветривать не пробовал? Попробуй, иногда помогает. В общем, я решил тебя немного опохмелить и вообще посмотреть, как ты тут. Муки совести, чистосердечное раскаяние и все такое прочее... Как насчет этого, а? Мальчики кровавые в глазах не скачут? Нет? Ну и правильно. Я сразу понял, что из тебя будет толк. А за дверь, брат, извини. Я звонил-звонил, а потом думаю: чего это я, собственно, трезвоню? Спит ведь, наверное, человек. Да ты не волнуйся, я ничего не испортил. Не поцарапал даже. - А я и не волнуюсь, - пересохшими губами проговорил Смык, не сводя глаз с бутылки пива. Это было "Медовое крепкое" - дерьмо, конечно, но с похмелья в самый раз. - А ты, я смотрю, позавтракать решил, - сказал блондин. - Колбасу режешь? Смык проследил за направлением его взгляда и увидел нож, который до сих пор смешно и бесполезно болтался у него в руке. Да, подумал Смык. Колбасу... Он не был уверен, что справился бы с блондином, даже имея в руках готовый к бою крупнокалиберный пулемет. Этот человек гипнотизировал его, как кобра, по слухам, гипнотизирует пташек и иную мелкую живность, которую намерена проглотить. - Это я так, - неловко вертя тяжелым ножом, смущенно сказал Смык и вдруг разозлился: - А какого хрена в замке колупался? Вот встал бы я за дверью, да загнал бы тебе эту штуку в загривок - что бы ты тогда запел, а? - Молодец, что не попытался, - одобрительно сказал блондин, пристраивая на вешалку плащ. - Ты шпагоглотанием ведь никогда не занимался? Ну вот видишь. А пришлось бы. Если бы ты напал, я мог бы не успеть сообразить, что это ты, и сделать тебе больно. Очень больно, понимаешь? - Да ладно, - сказал Смык и вяло пошаркал на кухню, походя швырнув на холодильник свой тесак. - Не надо меня пугать. Пуганый уже, е-н-ть... Проходи, раз пришел. Гость прошел на захламленную, загаженную кухню, обстановка которой обошлась Смыку в полторы тысячи долларов, не считая электрооборудования. В руке у него опять было пиво. - На, - сказал он, бухая бутылку на заставленный грязной посудой стол, - поправь голову, а то с тобой разговаривать невозможно. Рычишь, как медведь, которому в берлоге рогатиной в задницу тычут. Смык хотел было гордо отказаться, но бутылка на столе притягивала его взгляд. Сквозь темный пластик была видна тонкая полоска пены, опоясывавшая горлышко, снаружи бутылка запотела, и капли конденсата медленно скользили по её покатому боку, собираясь в кольцеобразную лужицу у основания. Да ладно, подумал Смык. Он вломился в мою квартиру, так что мне положена компенсация. Не выгонять же его, в конце концов! Такого как раз, пожалуй, выгонишь... А так хоть пива попью. В самом деле, башку поправить надо. Он решительно шагнул к столу и с треском открутил красный пластиковый колпачок. Бутылка издала короткое "пш!", над горлышком взвился белый дымок. Трепеща ноздрями от приятных предвкушений, Смык осторожно, чтобы, упаси бог, не пролить, поднес бутылку к губам и сделал первый, самый вкусный и необходимый, глоток. - Эх, хорошо! - сказал он, переводя дыхание, и снова жадно припал к горлышку. Пиво ударило в голову быстро, - как-то подозрительно быстро, даже если сделать поправку на мощное похмелье. "Во, блин, - подумал Смык с удивлением. Впервые слышу, что бывает "паленое" пиво..." Это была его последняя мысль - ив этот день, и вообще в жизни. В следующее мгновение Смык сложился, как раскладная лестница, выронил бутылку и с грохотом рухнул на пол. Блондин ловко поймал бутылку, даже не подумав протянуть руку помощи хозяину квартиры. Внимательно посмотрев на Смыка, он перешагнул через лежащего, подошел к кухонной раковине и аккуратно вылил все, что ещё оставалось в пластиковой бутылке, в канализацию. Пустив воду из обоих кранов, подполковник запаса Караваев сполоснул бутылку и аккуратно положил её в кухонный шкафчик, после чего вернулся к Смыку. Смык был жив и с виду невредим. Он лежал на полу, задрав небритый подбородок, и храпел, как африканский слон с полипами в хоботе. Караваев наклонился, подхватил бесчувственное тело под мышки и волоком потащил в спальню. Здесь он взвалил Смыка на кровать и только после этого огляделся. Царивший в комнате бардак вызвал у подполковника легкую гримасу брезгливости, зато валявшиеся вокруг пустые бутылки пришлись ему по душе. Он поискал вокруг, нашел пепельницу, в которой было полно окурков и ещё какой-то дряни, и поставил её на тумбочку в изголовье кровати. После этого подполковник отогнул простыню и осмотрел матрас. Матрас был поролоновый, что в данной ситуации устраивало Караваева как нельзя лучше. Он закурил, сделал несколько глубоких затяжек и положил тлеющую сигарету на простыню рядом с бессильно откинутой в сторону рукой Смыка. Подполковник не спешил уходить. Он знал: то, что американцы называют законом Мерфи, а русские - законом подлости, вовсе не шутка. Этот выдуманный какими-то шутниками закон существует в реальном мире и действует с такой же неумолимой регулярностью, как все остальные законы физики, например закон всемирного тяготения. Если вы уронили на пол бутерброд с маслом, то он наверняка упадет маслом вниз; если вы - человек непьющий и раз в десять лет сели за руль, выпив по настоянию друзей глоток сухого вина, вас непременно остановит инспектор ГИБДД с чрезмерно развитым обонянием; и, наконец, сигарета, которая служит причиной гибели множества любителей курить в постели, мирно потухнет именно тогда, когда вы захотите с её помощью спалить кого-нибудь заживо. Впрочем, на сей раз сигарета исправно прожгла простыню и принялась за поролоновый матрас. Здесь дело пошло веселее, и Караваев понял, что закон Мерфи не сработал. Впрочем, этот закон вовсе не утверждает, что неприятные события происходят всегда; он лишь констатирует, что они случаются гораздо чаще приятных. Если человек умен и привык загодя просчитывать все возможные варианты, закон Мерфи ему не страшен: такой человек попросту не оставляет места для непредвиденных случайностей. В кармане у Караваева лежал плоский пузырек с жидкостью для зажигалок, и бывший подполковник готов был воспользоваться его содержимым, если что-нибудь вдруг пошло бы не по сценарию. Но все случилось так, как и было задумано подполковником, - как всегда, впрочем. Такое положение вещей было обычным для Караваева, потому что он был профессионалом высокого класса. Когда расползавшееся возле левой руки Смыка черное пятно достигло размеров большой сковороды, а из-за удушливого, с острым химическим запахом дыма сделалось трудно дышать, Караваев аккуратно собрал с пола разбросанные деньги и покинул квартиру - быстро, но без лишней спешки, которая, как известно, нужна только при ловле блох да еще, пожалуй, при остром приступе диареи.

Глава 6

Теплые весенние дожди смыли остатки снега в ливневую канализацию, где он и затаился до будущей зимы, строя коварные планы мести. Небо окончательно очистилось, и солнце, как вернувшийся из длительного и хорошо проведенного отпуска трудяга, рьяно взялось за дело, с каждым днем поднимаясь все раньше и все позже отправляясь на покой. Парки и газоны как-то незаметно сменили цвет, и горожане, всю зиму с нетерпением ждавшие первой молодой листвы, уже через неделю перестали замечать густеющие прямо на глазах кроны деревьев. И без того бешеный транспортный поток на улицах города сделался ещё бестолковее из-за выбравшихся на дороги "подснежников", чьи машины всю зиму провели в гаражах либо под белым покрывалом слежавшихся сугробов на стоянках. Участились дорожно-транспортные происшествия, и на перекрестках все чаще можно было увидеть стариков на ржавых "Жигулях", "москвичах" и "запорожцах", которые с громкими скрипучими воплями трясли своими ветеранскими книжками и пенсионными удостоверениями перед носом у обескураженных владельцев протараненных под прямым углом "вольво", "ауди" и "мерседесов". В принадлежавшую банкиру Ивашкевичу "тойоту" на полном ходу врезался управляемый бодрым, хотя и подслеповатым семидесятилетним стариканом черный, сверкающий хромированными деталями "ЗиМ". Старикан набил здоровенную шишку на лбу, банкир Ивашкевич не пострадал, если не считать материального ущерба в несколько тысяч долларов. У "ЗиМа" слегка помялся передний бампер. "Где я теперь такой найду?!" - яростно вопил оскорбленный старикан. Банкир Ивашкевич разводил руками, поскольку никак не мог взять в толк, почему это должно его волновать: в конце концов, именно водитель "ЗиМа" пытался проскочить перекресток на красный сигнал светофора... Неутомимые земледельцы с утра до вечера из конца в конец перепахивали Москву на своих "линкольнах", "бентли" и "роллс-ройсах", собирая урожай, удобряя, подкармливая и твердой рукой выпалывая сорняки. Иногда они ненароком заезжали в чужой огород, и тогда в уединенных местах вспыхивали короткие яростные перестрелки, после которых уцелевшим землепашцам приходилось отстегивать часть своего шелестящего урожая землекопам и каменотесам. В срок, как положено православным, справили Пасху. Во время всенощной в храме Христа Спасителя какой-то босяк стырил лопатник у самого Соленого. Соленый хватился лопатника только через час после того, как покинул церковь: полез в карман за деньгами, чтобы подмазать дорожного инспектора, и обнаружил, что остался не только без гроша, но и без прав, и без документов на машину. Ругающегося нехорошими словами Соленого замели в кутузку, где изъяли у него жестяную коробочку из-под детского крема, полную высококачественного кокаина. На следующий день братки вызволили Соленого из ментовского плена, но это обошлось ему в кругленькую сумму. Соленый сгоряча отдал приказ найти вконец обнаглевшего щипача, из-за которого разгорелся сыр-бор, и сделать с ним то, что Понтий Пилат сделал с Иисусом, но, немного поостыв, отменил свое решение: "Да ну его, братва, сам как-нибудь подохнет. Все ж таки Пасха, блин. Надо, типа, всем все прощать. Так Папа сказал!". И поднял отягощенный массивным золотым перстнем палец к голубому весеннему небу. На смену весне незаметно пришло пыльное лето. На берегу Москвы-реки, совсем недалеко от центра, начали возводить новенький, с иголочки, торговоразвлекательный комплекс - тот самый, проект которого был признан лучшим на проводившемся в начале марта конкурсе. Строили быстро и как-то не по-российски аккуратно: ни тебе щелястых заборов из горбыля, ни огромных, заваленных строительным мусором глинистых пространств, многократно превосходящих площадь самой стройки, ни мордатых прорабов, пускающих налево машины с цементным раствором, ни плотников, продающих окрестным жителям дверные и оконные блоки за бутылку водки... Деловитые, одетые в аккуратные яркие комбинезоны, непривычно трезвые люди сноровисто и без суеты управляли мощной импортной техникой, которая тоже вела себя на удивление тихо и благопристойно: не ломалась, почти не издавала шума, не пылила и не воняла дизельным перегаром, а просто делала то, для чего была предназначена. Впрочем, в последние годы такой стиль работы стал для москвичей почти привычным, а что касается персонала и техники, то даже такой проходимец, как Вадим Севрук, не смог за два года развалить крепкую, отлаженную, как концертный рояль, строительную фирму, доставшуюся ему от безвременно скончавшегося предшественника. За проводившимися под руководством Севрука работами бдительно и с большим интересом наблюдал его пожилой компаньон и родственник. До поры до времени он не вмешивался в ход затеянной племянничком аферы, ограничиваясь пассивным наблюдением да тем, что порой незаметно и очень аккуратно подчищал за Севруком то, что называл "портачками". Вырвавшийся на оперативный простор Севрук портачил сплошь и рядом, поскольку был мелковат и слишком неопытен для дела, за которое взялся. Сам того не подозревая, он повторял ошибку, которая стоила жизни архитектору Голобородько: считал себя умнее и хитрее окружающих. На самом деле он напоминал Владиславу Андреевичу шкодливого кота, который повадился гадить за мебелью, пребывая в полной уверенности, что хозяева-дураки никогда его на этом не застукают. Как и в случае с котом, подобная тактика могла долго сходить ему с рук - до тех самых пор, пока кто-нибудь, подозрительно потянув носом, не произнес бы роковую фразу: "А вам не кажется, что здесь попахивает кошачьим дерьмом?". Владислав Андреевич Школьников подбирал за своим зарвавшимся племянничком дерьмо вовсе не из жалости и уж тем более не из родственных чувств: он просто не хотел быть выброшенным на помойку вместе с ним, когда все откроется. Кто же поверит, что племянник действовал отдельно от дядюшки? Суд в этом, может быть, ещё и разберется, но от негласного клейма афериста и казнокрада потом не отмоешься до самой смерти. Когда Школьников представлял себе все это: косые взгляды, уклончивые ответы, сомнительные предложения от весьма сомнительных личностей, - его охватывала глухая чугунная тоска и желание отправить к Севруку на дом незаменимого Максика с коротким, но содержательным визитом. Проворачивать сомнительные операции Владиславу Андреевичу было не впервой. Задумка племянника Вадика казалась ему довольно удачной, хотя Школьников и сомневался, что дальневосточный аферист родил её самостоятельно: достаточно было вспомнить тот шум, который зимой подняли средства массовой информации вокруг МКАД. Они утверждали, что с каждой стороны кольцевого шоссе украдено по десять сантиметров дорожного покрытия, что при простейшем умножении на длину трассы давало квадратные километры испарившейся и конденсировавшейся затем в золотой дождь дороги: тонны асфальта, гравия, песка, тысячи человеко-часов работы, сотни тысяч, а может быть, и миллионы ушедших в неизвестном направлении долларов... Задумано все было простенько и со вкусом. Владислав Андреевич в СМИ не работал и потому не мог что бы то ни было утверждать с уверенностью, но сама по себе идея показалась ему заманчивой. Он даже проконсультировался со знакомым инженеромдорожником, и тот, возмущенно фыркнув, поведал ему, что в дорожном строительстве допустимые отклонения по ширине полотна составляют гораздо больше, чем десять сантиметров, и что запудрить этой чушью мозги можно только человеку, который ни черта не смыслит в автомобильных дорогах и в том, как их строят. Это не показалось Владиславу Андреевичу убедительным. Ведь никто же, черт подери, не утверждал, что МКАД на десять сантиметров шире, чем было запланировано. Значит, способ что-то отщипнуть от этой грандиозной стройки всетаки был... Воспользовались им или нет - вот в чем вопрос! Впрочем, Школьников не без оснований полагал, что там, где существует возможность погреть руки, непременно оказывается кто-нибудь, у кого вечно зябнут ладони; свято место пусто не бывает. Вероятно, точно так же рассуждал и Вадим Севрук, и винить его за это было бы глупо. Более того, с точки зрения Владислава Андреевича, это было бы чистой воды ханжеством: разве можно винить другого за то, что он совершил поступок, о котором ты не раз думал, но на который так и не отважился? Вина Вадима заключалась в другом: он не посоветовался с Владиславом Андреевичем, не говоря уже о том, чтобы взять его в долю, предпочтя рискованно манипулировать его деньгами и его добрым именем у него за спиной. Такие вещи во все времена относились к разряду наказуемых, и Школьников не торопясь, с присущей ему обстоятельностью готовил ответный удар, давая тем временем Вадиму возможность увязнуть поглубже и окончательно отрезать себе пути к отступлению. Доклады от Караваева поступали еженедельно; в исключительных случаях, требовавших экстренного вмешательства Школьникова, верный Максик выходил на связь в неурочное время и получал от своего шефа подробные инструкции. Теперь он почти неотлучно находился при Севруке, старательно делая вид, что сменил хозяина, и порой в минуты слабости Владислав Андреевич ловил себя на мысли: а вдруг это так и есть? Вдруг они снюхались и теперь разводят меня на пальцах, потешаясь надо мной и обворовывая меня почти в открытую? Сейчас я как последний идиот заметаю за Вадиком следы, а потом, когда все будет кончено, они смоются с деньгами, а я останусь с вывернутыми наизнанку карманами и с уголовным делом в придачу... Он гнал от себя эти мысли, считая их предвестниками подступающей старости, но при этом принимал меры: вел подробные досье на обоих - и на своего племянника-проходимца, и на этого холодного убийцу Караваева, которого всю жизнь в глубине души побаивался, словно тот был ручной коброй в человеческом обличье. В некотором роде это был мартышкин труд: он не мог утопить бывшего подполковника внешней разведки, не утопив одновременно и себя. Зато можно было не сомневаться, что в случае его, Владислава Андреевича, внезапной кончины Максик не проведет на свободе ни дня. О том, что будет с Караваевым, если его и в самом деле свалит внезапный инфаркт или ещё что-нибудь столь же случайное и непредсказуемое, Школьников не думал: ему на это было глубоко плевать. Ну, упекут Максика куда Макар телят не гонял, ну и что? В конце концов, он это заслужил, а ему, Владиславу Андреевичу, после смерти будет уже все равно. Между тем комплекс рос как на дрожжах. Время от времени проезжая мимо строительной площадки, Владислав Андреевич поражался тому, с какой фантастической скоростью это происходило. Он прожил на свете более полувека, и все это время строительство велось совсем другими темпами. Наблюдая за тем, как растет и одевается плотью утепленных панелей и заключенных в алюминиевые рамы стеклопакетов стальной каркас огромного здания, Школьников думал о том, что прогресс все-таки не просто слово, не пустой звук, сделавшийся бессмысленным от частого повторения. Да, мир изменился. Владислав Андреевич постепенно начал ощущать себя в нем чужаком - сильным, способным постоять за себя, но слишком медлительным и неповоротливым, чтобы иметь шанс на выживание в кровавой неразберихе естественного отбора. Все чаще, стоя у окна в своем просторном кабинете, обставленном по последнему слову техники, он мысленно говорил воображаемым противникам: черта с два! Мы с вами ещё поиграем. Да, конфигурация игрового поля изменилась почти до неузнаваемости, но правила игры остались прежними - такими же, как во времена Иисуса и ещё раньше, при строителях пирамид. И я в этой игре не последний. Не гроссмейстер, нет, не чемпион мира, но крепкий мастер, побить которого не под силу всяким выскочкам, у которых, кроме тупой наглости и самоуверенности, и за душой-то ничего нету... Но возводимый Севруком торгово-развлекательный комплекс вовсе не был главной и тем более единственной заботой Владислава Андреевича. Обширное дело, которое он возглавлял, требовало постоянного внимания и участия. Торговля и посреднические операции по-прежнему приносили стабильный, равномерно возрастающий доход, который Владислав Андреевич как разумный человек и, как это ни странно, патриот России направлял на развитие производственной сферы. Эта самая сфера в последнее время тоже начала мало-помалу подниматься с колен, так что Школьников даже начал подумывать о масштабном расширении производства. Для этого, впрочем, ему были как воздух нужны свободные деньги, и всякий раз, начиная думать об этом, он неизменно возвращался мыслями к афере своего племянника. Да, это были живые деньги, и притом не маленькие. Сложность заключалась в том, что их необходимо было забрать, пока они не оказались вне пределов досягаемости. Владислав Андреевич обговорил этот вопрос с Караваевым, не забыв при этом вскользь, полушутя, упомянуть о своем досье. Караваев на сообщение о существовании досье отреагировал совершенно равнодушно, сказав лишь, что это вполне естественно и что было бы странно, если бы Владислав Андреевич не подстраховался подобным образом; насчет денег же обещал помочь и после коротенькой паузы добавил, что это потребует некоторых накладных расходов. Школьников в ответ лишь пожал плечами: это было естественно. "В этом печальном мире за все приходится платить", - сказал он, открывая портфель, и Караваев согласился: увы, это так. Через кого и каким именно образом действовал бывший подполковник, Владислав Андреевич не знал, точно так же как не знал он о том, на что пошли выданные им Караваеву деньги. Через две недели после того памятного разговора Караваев попросил ещё денег, и Владислав Андреевич удовлетворил эту просьбу. Исходя из размеров выплаченной суммы у него сложилось впечатление, что Максик потихонечку прибирает к рукам все окружение Вадика, действуя где подкупом, а где и грубым шантажом: дескать, подумай о будущем, дружок. Кто такой Вадик? Он уже запутался в своих фантазиях, а скоро запутается окончательно, и тогда его падение станет только вопросом времени. Неизвестно, сколько человек он при этом утянет за собой. А Школьников.., ну, ты сам знаешь. Это же скала, утес, и то, что он мхом оброс, ни капельки не влияет на его устойчивость. Так что подумай, старик, прикинь, что к чему. А чтобы думалось легче, вот тебе сувенир в конвертике... Впрочем, это были только предположения Владислава Андреевича, хотя они и казались ему наиболее логичными из всего, что тут можно было придумать. Ну в самом деле, не пытал же Караваев сотрудников Вадика у себя в подвале! Не бил сапогом в промежность, не прижигал каленым железом, не пересчитывал ломиком ребер и не рвал без наркоза зубов плотницкими клещами. Тем не менее дело продвигалось так, словно Максик пользовался всеми этими методами убеждения и ещё сотней других, здесь не перечисленных. Уже к середине июня, когда над Москвойрекой в полный рост поднялся решетчатый металлический каркас будущего грандиозного сооружения, на письменный стол Владислава Андреевича лег неровно вырванный из блокнота листок, на котором торопливым, с сильным наклоном вправо почерком Караваева было написано три строчки цифр. Владислав Андреевич молча поднял на подполковника глаза и вопросительно шевельнул бровями. - Это именно то, что я думаю? - спросил он. - Да, - ответил Караваев. - Номера счетов в швейцарском банке. Счета открыты не предъявителя, номера держались в строжайшем секрете. Ну, собственно, это и так должно быть понятно... Что еще? - Я не спрашиваю, как к тебе попали эти номера, - медленно проговорил Владислав Андреевич. - Да, - снова сказал Караваев. - Не думаю, что вы на самом деле хотели бы это узнать. Так или иначе, теперь племянничек у вас в кулаке... - Не перебивай, пожалуйста. Повторяю: я не спрашиваю, как ты раздобыл эти номера. Меня интересует другое: почему ты принес их мне? Кто тебе мешал перекачать деньги на свой собственный счет, а потом развести руками: ничего не видел, ничего не знаю? Только не говори, что не умеешь манипулировать банковскими счетами. И про верность тоже не говори, её не бывает. Я имею в виду, что ни один человек не станет хранить верность другому человеку, стране или, скажем, религии, если это противоречит его собственным интересам. Конечно, если это разумный человек. А ты разумен, я знаю. Так в чем дело? Караваев без приглашения повалился в кресло для посетителей, вынул из нагрудного кармана легкой белой рубашки пачку сигарет и закурил, выпустив в потолок длинную струю дыма. Владислав Андреевич обратил внимание на то, что Максик успел основательно загореть: его мускулистые руки сильно контрастировали с белоснежной рубашкой, а узкое костистое лицо приобрело кирпичный оттенок. - Все очень просто, - усмехнувшись, сказал Караваев. - Вы совершенно правильно меня поняли: я умен и блюду собственный интерес. Я мог бы украсть эти деньги, не спорю. Кстати, вы ведь ещё не проверили, есть ли на этих счетах хоть цент. Может быть, я давно все украл, а сюда пришел только для того, чтобы вас прикончить. Не думали об этом, а? И не думайте, не надо. Не стоит трепать себе нервы из-за того, чего никогда не случится. Зачем мне такие деньги? Они нужны для того, чтобы о них не думать, а украв такую сумму, я был бы вынужден всю оставшуюся жизнь прятаться и дрожать над своим сокровищем. Если бы я сбежал с деньгами, вы непременно объединились бы со своим племянником и отыскали меня, пусть даже это стало бы последним, что вы сделали в своей жизни. Я не боюсь смерти, но и не тороплю её. И я не бизнесмен. Для меня будет лучше получить определенный процент с добытой для вас суммы и спокойно прожить, отложив часть денег на старость. Кстати, при моей профессии шансов дожить до старости у меня не слишком много. Так зачем мне лишние деньги? Школьников немного помолчал, пытаясь осмыслить услышанное. В словах Караваева было что-то от собственной позиции Владислава Андреевича, но доведенной при этом до полного абсурда. Что это значит - лишние деньги? Лишних денег попросту не бывает... - Ты хочешь сказать, что работаешь из любви к искусству? - В некотором роде. Давайте не станем вдаваться в подробности. Я, ведь не спрашиваю у вас, почему вы собственноручно не устраняете неугодных вам людей. Силы у вас хватит на троих, ума тоже... Чего не хватает? Не хватает профессиональных навыков, которые превращают способного новичка в мастера, да еще, может быть, каких-то микроскопических черточек характера - тех, что помогают спокойно наблюдать, как льется кровь, и, может быть, даже получать от этого удовольствие. Настоящих солдат не так уж много по сравнению со всей массой человечества, а настоящих банкиров, прирожденных бизнесменов, умеющих делать деньги, - и того меньше. А я ненавижу дилетантов. Вот все, что я могу сказать по данному вопросу. Школьников хмыкнул. - Однако, - удивленно проговорил он. - Впервые вижу тебя таким разговорчивым. Ты не пьян ли часом, Максик? - Просто нужно было наконец расставить точки над "i", - спокойно ответил Караваев, давя в пепельнице наполовину выкуренную сигарету. - Чтобы вы меньше времени посвящали вашему досье и больше - здоровью и бизнесу. Я не пытаюсь вам указывать, что делать, я просто говорю, что в данный момент я для вас не опасен. - В данный момент? - Постепенно все меняется, правда? К сожалению... - Да, - задумчиво проговорил Школьников, - к сожалению.

* * *
Юрий раздавил в пепельнице сигарету, залпом допил кофе и встал из-за стола, сразу заполнив своей громоздкой фигурой мизерную кухоньку, где можно было, сидя за столом, дотянуться куда угодно - хоть до мойки, хоть до плиты, хоть до холодильника, С табуретки невозможно было достать рукой разве что до стоявшего на холодильнике переносного телевизора "Сони" - последнего приобретения Юрия, - но этого и не требовалось: в отличие от стоявшего в гостиной древнего черно-белого "Рекорда" этот телевизор управлялся дистанционно. "Прогресс, - иронично подумал Юрий, покосившись на телевизор, который ему очень нравился, как нравится ребенку новая игрушка. - Еще бы управление голосом придумали, да такое, чтобы эта штуковина распознавала голос хозяина и повиновалась только ему. Ты ему: "Хочу кино!". А он тебе - раз! - и кино. А если хозяин пьяный, то телевизор ему будет отвечать что-нибудь наподобие: "Голосовой отпечаток не опознан". И ну гавкать! А то ещё током шарахнет. Тоже дистанционно... Скоро придумают, наверное. Японцы - они головастые. Маленькие, головастенькие японцы. Их очень-очень много, и все круглые сутки кумекают: что бы это ещё такое изобрести? На чем бы это заработать? И ведь что характерно, в самом деле чтонибудь выдумывают, черти-." Он боком выдвинулся из-за стола и не глядя сунул фаянсовую чашку с отбитым краем в груду грязной посуды, заполнявшую собой старую чугунную мойку, мимоходом привычно подумав, что раковину давно пора менять: заржавела, облупилась, потеряла товарный вид... Деньги на новую раковину у него были, но он не торопился вносить изменения в интерьер: отштампованные из нержавеющей стали по европейскому образцу новомодные мойки были мелковаты, а Юрий никак не мог заставить себя вовремя мыть посуду. Это было, очевидно, что-то врожденное, поскольку тут не помогала даже армейская дисциплина. Он сделал шаг в сторону и оказался у окна, выходившего во двор. Внизу, у подъезда, таинственно поблескивала в наступающих сумерках крыша редакционной "каравеллы". Через открытую форточку доносился городской шум, отдаленный, но никогда не стихающий, и пронзительные вопли игравших на детской площадке ребятишек. "Интересно, - подумал Юрий, - во что они теперь играют? Мы играли "в войнушку", в Чапаева, в трех мушкетеров... А эти во что? В Басаева? В "братву"?" В стороне, под кустами сирени, звонко стучали кости домино. "Рыба!" - выкрикнул знакомый голос. Юрию показалось, что кричал Веригин, хотя он мог и ошибиться: в этом дворе прошла его жизнь, и все голоса заядлых дворовых доминошников были ему более или менее знакомы. Закрывать форточку перед уходом он не стал: нужно было проветрить квартиру, а воров он не боялся. Все работающие по наводке домушники в округе наверняка давным-давно знали, что в квартире у него брать нечего, а если ненароком нарвешься на хозяина, то можно недосчитаться зубов и ребер. Ну а если все-таки залезут... Унесут телевизор, что-нибудь из одежды - невелика потеря. И потом, пусть уж лучше через форточку. Надоело дверь чинить... Он вышел в комнату, служившую одновременно и спальней, и гостиной, и кабинетом, и вообще всем на свете, бросил мимолетный взгляд на развешанные на стене над кроватью фотографии и, не задерживаясь, прошел в прихожую. Здесь он снял с вешалки и набросил на плечи кожаную куртку. Куртка была новая и ещё попахивала кожгалантереей, хотя к этому запаху уже начали понемногу примешиваться другие: табака, одеколона и - совсем чуточку - дизельного топлива, которое с аппетитом употреблял в пищу редакционный микроавтобус. Несмотря на новизну, куртка уже успела перейти в разряд заслуженных, так как её левую полу украшала аккуратно заштопанная дырочка. Дырочка была очень характерная - в свое время Юрий перештопал множество таких дырок, и именно поэтому штопка вышла такой аккуратной. Куртку ему продырявил две недели назад один нервный сутенер, когда догадался, что Димочка Светлов, клеящий сразу двоих его "телок", на самом деле является идущим по следу сенсации журналистом. Сутенер, как уже было сказано, попался задерганный и сразу же начал размахивать руками, норовя нанести любопытному клиенту какие-нибудь повреждения. "Клиент", который решил во что бы то ни стало выжать из довольно избитой темы проституции хороший репортаж на целую колонку, дал ему сдачи. "Телки" издали пронзительный хоровой визг и, смешно семеня на высоченных каблуках, всем стадом бросились вдоль по Тверской, сшибая с ног потенциальную клиентуру. На помощь сутенеру пришли его коллеги в количестве трех человек, и Юрию, как и в прошлый раз, пришлось покинуть рабочее место и пустить в ход кулаки. Когда почти все закончилось, упомянутый нервный сутенер выхватил из кармана револьвер и выпалил в Юрия из этого пугача. Пуля испортила новую куртку редакционного водителя, и Юрий, сильно разозлившись по этому поводу, сначала попортил стрелку физиономию, а потом вывел из строя револьвер. Для этого он обернул правую руку содранным с сутенера пиджаком, зажал в ней револьвер, крепко упер его дульным срезом в асфальт и, отвернувшись, спустил курок. Дуло сделалось похожим на распустившийся цветок лилии, что и требовалось доказать. Юрий запустил сначала бывшим револьвером, а потом и пиджаком в спину улепетывающему противнику, прыгнул за руль "каравеллы" и рванул переулками подальше от Тверской, где уже выли сирены и, соперничая с неоновыми вывесками, вспыхивали красно-синие огни милицейских мигалок. Стоя перед зеркалом, Юрий пригладил волосы и одернул полы куртки. Он не любил разглядывать свое отражение, но сейчас даже ему было отлично видно, что он стал выглядеть лучше: щеки слегка округлились, в глазах появился блеск, на губах блуждала тень улыбки... И это не говоря о том, что он наконец-то сумел прилично одеться - не так, как одеваются банкиры, конечно, но так, что не было стыдно показаться на люди. А появляться на людях приходилось частенько. Вообще, Юрий вынужден был признать, что работа ему досталась веселая - не такая веселая, как у спасателей, милиционеров или врачей "скорой помощи", но все-таки очень живая, не дающая обрасти мхом. Поначалу он даже удивлялся: Веригин, передавший ему по наследству свою должность, хоть и говорил, что будет весело, но почему-то не предупредил, что следует готовиться к боевым действиям и постоянным нарушениям закона - и мелким, и чуточку покрупнее. И лишь позже до Юрия дошло, что он сам виноват в том, что его работа вдруг сделалась такой беспокойной. Никто не мог обязать его работать сверхурочно; никто не имел права заставлять водителя редакционной машины рисковать здоровьем и жизнью, помогая журналистом стряпать их репортажи и за шиворот вытаскивая этих полоумных из спровоцированных ими же самими неприятностей. Юрий в любой момент мог отказаться от участия в том или ином рискованном предприятии, но он этого ни разу не сделал, а когда наступал его черед, действовал быстро, умело и эффективно - так, как умел. Разумеется, это целиком и полностью устраивало журналистов, которых, как известно, во все времена кормило не столько перо, сколько ноги. Юрий очень быстро, фактически после первой же поездки с Дергуновым, приобрел среди них устойчивую репутацию человека, за которым в любой ситуации можно чувствовать себя как за каменной стеной. Снисходительный и вместе с тем заискивающий тон, которым люди образованные обычно разговаривают с шофером, очень быстро исчез. В пестром журналистском коллективе Юрий очень быстро стал своим. Главный редактор, вопреки опасениям Юрия, не распространялся о своих догадках по поводу его прошлого, но журналисты и сами были не лыком шиты. Новый водитель считался в редакции человеком таинственным и, что называется, "с историей". Редакционные девицы, самой молодой из которых исполнилось восемнадцать, а самой старшей давно перевалило за пятьдесят, шептались у него за спиной и усиленно строили ему глазки. Всеобщий здешний любимец Димочка Светлов, тот самый кудрявый красавчик, из-за которого нервный сутенер продырявил Юрию куртку и чуть было не продырявил его самого, однажды заявил Юрию прямо в глаза, что считает его очень похожим на героя американского боевика "Гладиатор", получившего целых пять "Оскаров". "Что, внешне?" - спросил тогда Юрий, так и не удосужившийся посмотреть "Гладиатора". "Почему внешне? - удивился Димочка. - Вообще... Судьба, по-моему, похожа. Характер..." - "Ну-ка, ну-ка, - заинтересовался Юрий, - и какая, по-твоему, у меня судьба?" Димочка коротко пересказал ему содержание фильма, и тогда Юрий стал хохотать. Он хохотал долго и с огромным удовольствием, а когда закончил, сказал обиженному Димочке Светлову: "Извини. Просто ты ошибся. Сроду не бросал никому никаких вызовов, поверь. Разве что на ринге... А умение бить морды вовсе не означает, что человек непременно герой и имеет романтическое прошлое. Ясно?". - "Так точно, товарищ старший лейтенант, - кисло ответил Димочка. - Не хочешь говорить - черт с тобой. Я же понимаю: военная тайна и все такое прочее. А я кто? Я - журналюга, трепач, сливной информационный бачок. Этакая, знаешь, фаянсовая посудина, в которую что ни залей, все равно рано или поздно выльется - с шумом, с плеском, с брызгами..." - "Дурень ты, - сказал ему Юрий, - а не журналист. Уж не знаю, какая ты там посудина, но башка у тебя точно фаянсовая, причем сплошная, без единого пузырька внутри. Надо же было такое сочинить!" ...Юрий похлопал себя по карманам, проверяя, все ли на месте, и вышел из дому, заперев дверь на два оборота ключа. Старенький замок в последнее время начал барахлить, но Юрий медлил с заменой: эта железка имела над ним странную власть, словно была неким талисманом, одной из ниточек, которые все ещё связывали его с мамой и отцом. Он знал, что менять замок все равно придется (с тех пор как он вернулся с войны и поселился здесь, на долю входной двери его квартиры выпало слишком много испытаний, которые были бы не под силу и более прочному запорному устройству), но решил ждать до тех пор, пока замок окончательно не откажет. Едва различимый звон пружины был знаком ему с самого детства, и до сих пор, возвращаясь домой, Юрий неосознанно ждал, что вслед за этим мелодичным позвякиванием из глубины квартиры послышится мамин голос: "Вернулся, сынок?". Дизельный движок завелся с пол-оборота и мягко зарокотал. Во дворе начинало темнеть. Юрий включил габаритные огни, и сейчас же приглушенным светом зажглась приборная панель. Он опустил стекло и закурил, стараясь не обращать внимания на доносившийся из-под сирени голос Веригина, который заплетающимся языком в сотый, наверное, раз рассказывал своим партнерам по домино про то, какую классную работенку он подсеял Юрке Филатову. Рассказ, как обычно, завершился сакраментальной фразой: "А благодарность где?". Вопреки собственному желанию Юрий слегка поморщился, трогая машину с места: он уже трижды выражал Веригину свою признательность, выставляя по литру водки, но тот, как видно, считал, что изба без четырех углов не строится и что Бог - не дурак, любит пятак. Сдержанно клокоча двигателем, черная "каравелла" прокатилась по двору, повернула направо и, мигая теплым оранжевым огоньком указателя поворота, влилась в транспортный поток на проспекте. Он вел машину в сторону центра, где на углу Земляного вала и Покровки его дожидался Светлов. По мере приближения к цели транспортный поток густел, но Юрий не замечал этого, управляя громоздким микроавтобусом с врожденной ловкостью коренного жителя большого города. Вернувшись домой после нескольких лет отсутствия, он поначалу терялся на сумасшедших московских улицах - отвык, одичал, выпал из ритма. Но вскоре все вернулось, все встало на места - по крайней мере, все, что касалось рефлексов и чисто внешней стороны жизни. Внутри у Юрия по-прежнему царил странный разлад. Он чувствовал себя упрямым туристом, который, целиком положившись на компас, прет напролом через глухую тайгу, распугивая медведей, в то время как его товарищи продолжают свой путь по благоустроенной тропе с местами для ночлега и прибитыми на каждой развилке указателями. "Интересно, что задумал наш Димочка на сей раз? - подумал Юрий. - Ох, и не люблю же я этих его прогулок по ночной Москве! Обязательно во что-нибудь вляпается, а потом выручай его... Впрочем, может быть, сегодня все обойдется. Чтото он в последнее время стал косо на меня поглядывать. Неужели из-за своей Лидочки? Чудак, ей-богу. Вот уж, действительно, богатое воображение..." Фамилия у Лиды была смешная - Маланьина. Да и вся Лидочка была какая-то смешная: смешно говорила, смешно таращила на собеседника красивые карие глазки, смешно всплескивала руками, выслушивая очередную байку... У неё была неплохая фигурка, милое простоватое лицо, светлые волосы, ловкие пальцы, которые с немыслимой скоростью порхали по клавиатуре компьютера, и абсолютное лингвистическое чутье. В редакции она числилась корректором, но при этом никогда не отказывала коллегам, которым нужно было срочно набрать какой-нибудь текст. На первый взгляд Лидочка производила впечатление безобидной простушки, этакого младенца в джунглях, которого не обидит разве что ленивый. Но при более близком знакомстве вдруг обнаруживалось, что она умна и обладает характером, незаметным за внешней мягкостью, как незаметен обернутый пористой резиной стальной прут, - незаметен до тех пор, пока кому-нибудь не придет в голову испытать его на прочность. На Лидочку Маланьину было легко не обращать внимания, поскольку она никогда не лезла в глаза, но, приглядевшись к ней раз, трудно было о ней не думать. Лидочка нравилась Юрию. Он чувствовал в ней доброту - просто доброту без полутонов и оговорок. Это напоминало ровное сильное тепло, круглые сутки распространявшееся от неё во все стороны и согревавшее всех, с кем ей приходилось общаться. Ощущение исходившего от неё тепла было настолько привычным, что большинство знакомых Лидочки этого даже не замечали, но Юрий, как только появился в редакции, сразу же обратил внимание на то, что возле светловолосой девицы постоянно толкутся люди. Так что он отлично понимал Дмитрия Светлова, который не без успеха ухаживал за Лидочкой с самыми серьезными намерениями. Вероятно, кудрявый юнец не прочь был провести остаток своих дней, единолично купаясь в волнах Лидочкиного тепла. Это было немного эгоистичное, но вполне понятное и простительное желание; по крайней мере, Юрий не имел ничего против неотвратимо приближавшейся свадьбы. Он, как и все, любил остановиться возле стола, за которым сидела Лидочка, и переброситься с ней парой ни к чему не обязывающих фраз, но в последнее время стал замечать, что Светлову это не нравится. Почему Дмитрий выбрал на роль соперника именно его, Юрий понятия не имел, но решил не обращать внимания: со временем сам все поймет и успокоится. Не выяснять же с ним отношения, в самом-то деле! Да и было бы что выяснять... "Творческая интеллигенция, - подумал Юрий с легкой усмешкой. - Поди разберись, что у них в голове! Да они и сами это не всегда понимают. Журналисты - это, конечно, не писатели, не художники, не музыканты и не артисты, а просто сплетники с высшим образованием. Но все равно в их черепной коробке помещается на одно-два реле больше, чем в голове обычного человека - скажем, рядового инженера или военного. Особенно военного... Приходит день, реле щелкает, и человек выкидывает какое-нибудь коленце, абсолютно непонятное для окружающих, но вполне объяснимое, логичное и даже закономерное с его собственной точки зрения. Скажем, начинает ни с того ни с сего ревновать свою невесту к водителю редакционного микроавтобуса." Юрий покачал головой и включил радио. Немного повозившись с настройкой, он нашел какой-то рок-н-ролл: судя по звучанию, записанный либо ещё до его появления на свет, либо сразу же после, - закурил и, выбросив из головы посторонние мысли, повел машину к месту встречи со Светловым.

Глава 7

Вадим Александрович Севрук загнал на стоянку свой мощный японский джип, вышел из машины и потянулся, с удовольствием ощущая, какое большое, упругое, мускулистое и ловкое у него тело. Он вдохнул полной грудью попахивающий выхлопными газами утренний воздух, сощурился на солнышко, показавшее свой сверкающий краешек из-за крыши соседнего здания, прислушался к чириканью воробьев на газоне и улыбнулся: жизнь была чертовски хороша, и сам он был чертовски хорош - на погибель бабам и на зависть врагам и вообще всем на свете. Он действительно был хорош - высокий, широкоплечий, черноволосый, уже начавший лысеть, с мощной, синеватой от частого бритья нижней челюстью, прямым коротким носом и открытой белозубой улыбкой. Севрук знал, что производит на незнакомых людей самое благоприятное впечатление, и широко пользовался своим обаянием, проворачивая разнообразные делишки разной степени Сомнительности. Чаще всего это было просто: некоторые люди буквально напрашивались на то, чтобы их облапошили, и Вадим Севрук охотно шел им навстречу. Некоторое время он кантовался дома, во Владивостоке, занимаясь перепродажей старых японских автомобилей, по большей части краденых, с перебитыми номерами, или аварийных, наскоро приведенных в более или менее товарный вид. Ему нравился сам процесс - нравилось "разгонять" покупателя, всучивая ему дышащий на ладан хлам по цене вполне приличной, нравилось с шиком прогуливать вырученные деньги, вместе с коллегами свысока поглядывать на суетящихся вокруг лохов. Разумеется, подобный образ жизни не мог не привести к неприятным последствиям, и в конце концов Севруку пришлось в спешном порядке покинуть родные края. Перед самым отъездом он похоронил мать, испытав при этом немалое облегчение: раковый больной дома это, знаете ли, не подарок. К тому же мать в последние годы все время плакала, глядя на него, как будто он был какимто чудищем болотным или закоренелым убийцей. Короче говоря, к моменту своего бегства в Москву Вадим основательно устал от жизни и был рад сменить обстановку, тем более что в Москве, как выяснилось, у него имелся богатый родственник. Поначалу Вадим вел себя тише воды, ниже травы: к родственничку нужно было как следует присмотреться. Владислав Андреевич Школьников не производил впечатления растяпы, которого легко обвести вокруг пальца. К тому же возле него все время крутился этот страшноватый Караваев. У Вадима на таких людей было чутье, да к тому же Караваев и не скрывал своей роли при всемогущем Владике. Это был серый кардинал или, если угодно, шеф тайной полиции - всезнающий, хитрый, холодный и очень опасный. Севрук долго искал к нему подход: прежде чем затевать какие-то дела за спиной у богатого дядюшки, необходимо было перетянуть на свою сторону Караваева. В конце концов он, казалось, приручил опасного Максика - не нашел к нему подход, не подобрал ключик, а именно постепенно приручил, как приручают хищного зверя. На это ушел целый год, но игра стоила свеч. В голове у Вадима роились планы, один смелее другого, и ему было необходимо развязать себе руки, чтобы не оглядываться каждую минуту через плечо: не стоит ли за спиной Караваев, держа пистолет с глушителем? Теперь цель, казалось, была достигнута. Во всяком случае, в деле с архитектором Голобородько Караваев проявил себя самым достойным образом, сработав чисто и эффективно и, что было ценнее всего, ни разу с тех пор не обмолвившись и словом о той истории. Поскольку дядюшка Владислав Андреевич тоже помалкивал, Вадим вполне резонно рассудил, что ему ничего не известно об этом деле, и решил, что дело теперь в шляпе. Собственно, так оно и было. Украденная Севруком часть выделенного на строительство кредита давным-давно лежала на номерных счетах в швейцарских банках и уже, наверное, начала потихонечку обрастать процентами. Теперь оставалось лишь довести строительство до конца, чтобы более или менее сохранить лицо, получить деньги с заказчиков и тихо исчезнуть, предоставив дядюшке расхлебывать последствия, а может быть, наоборот, пожинать лавры, - это уж как повезет. Вадим Севрук вовсе не собирался сидеть на виду у всех, в Москве, и трястись от страха, гадая, вскроется его афера или так и останется тайной для всех, кроме него и, может быть, Караваева. Караваев его беспокоил. Вадим не посвящал его в подробности своей затеи, ограничившись тем, что попросил убрать Голобородько и отправить вместо него в Америку двойника, и отставной разведчик не задавал вопросов. Возможно, он был нелюбопытен, а может быть, имел собственные пути и методы добывания информации. Вадим склонялся к последнему предположению, и это заставляло его поглядывать на Караваева с опаской. "Ну а чего же ты хотел? - спрашивал он иногда у себя. - Не думал же ты, в самом деле, что сможешь провернуть такую махинацию и при этом ничего не бояться? Так не бывает, дружок." Порой ему в голову приходила мысль избавиться от Караваева так же, как и от Голобородько. Севрук гнал от себя эту навязчивую идею, понимая, что его денег и связей не хватит, чтобы застать врасплох и без лишнего шума спровадить на тот свет бывшего подполковника. Этот человек был сделан из самой прочной стали, и порой Вадиму казалось, что даже выпущенная в упор пуля крупного калибра в лучшем случае оставит на теле подполковника лишь неглубокую царапину, а в худшем - просто отскочит и свалит самого стрелка... Нет, с Караваевым нужно дружить, тем более что время от времени эта дружба оказывалась весьма полезной, как в случае с Голобородько, например. И потом, был ведь ещё дядюшка, многоуважаемый Владислав Андреевич. Вадим знал о его неладах с бывшей женой и понимал, что Школьников скорее раздаст свое состояние бомжам, чем оставит его этой крашеной пиявке. Ну а теперь, когда у него появился хоть и дальний, но все-таки родственник". В общем, в последнее время Вадим Севрук прилагал огромные усилия к тому, чтобы выведать, есть ли у Школьникова завещание и если да, то в чью пользу оно составлено. А потом Караваев - отличный специалист по организации несчастных случаев, этого у него не отнимешь. Взять, к примеру, Смыка. Севрук не просил Караваева "позаботиться" о водителе, но Смык все равно умер - сгорел в собственной постели из-за непотушенной сигареты на следующий день после смерти Голобородько. Вадим специально поинтересовался, и в милиции ему ответили, что никаких сомнений данное дело не вызывает. Напился до бесчувствия с вечера, утром проснулся, выпил пивка, окосел, завалился в постель с сигаретой, заснул и больше не проснулся. "Такое бывает чаще, чем можно себе вообразить", - сказали ему в милиции. В это было бы очень легко поверить, если бы смерть Смыка не пришлась так кстати. Именно тогда Вадим впервые задумался, не ведет ли Караваев двойную игру. Он, Вадим, не платил подполковнику за Смыка, но Смык все равно умер. Кто же в таком случае был заказчиком и был ли заказчик вообще? Вряд ли Караваев шлепнул водителя по собственной инициативе, из любви к искусству, а в случайную смерть Смыка Вадим все-таки не верил. Но Караваев молчал, и Школьников тоже вел себя как обычно, разыгрывая из себя строгого, но любящего дядюшку; Вадим чувствовал себя как человек, который бродит в потемках по минному полю. Теперь ему нужна особая осторожность, а как, скажите на милость, осторожничать, когда дело раскрутилось на всю катушку и остановить его уже невозможно? Здание центра росло на глазах, и иногда по ночам Вадим просыпался в холодном поту, увидев кошмар, в котором очкастый гражданин с неопределенными чертами лица ползал по новостройке с рулеткой в руках, скрупулезно обмеряя каждую стену и находя все больше отклонений от первоначального проекта... И тем не менее настроение Вадима Севрука было превосходным, особенно при свете дня, когда ночные страхи сами собой рассеивались в прозрачном голубоватом воздухе. Днем ему переставали мерещиться затаившиеся в каждом углу киллеры и милиционеры, и он почти забывал о своих подозрениях.., до вечера, когда тревоги и страхи наваливались на него с новой силой. Севрук покачал головой, отгоняя дурные мысли, ещё раз улыбнулся - широко, радостно, как человек с кристально чистой совестью, запер машину и, с усилием отворив тяжеленную дубовую дверь трехметровой высоты, окованную понизу красной медью, вошел в просторный мраморный вестибюль. Здание, в котором размещался офис его фирмы, было старым, построенным ещё в середине тридцатых годов с присущим тому времени размахом. Это был так называемый "сталинский ампир" в чистом виде - высоченные лепные потолки, мраморные колонны и полы, роскошные двери, открывать которые было сущим мучением, какие-то шахтеры с отбойными молотками и крестьянки с корзинами фруктов и снопами на фронтоне и, разумеется, голуби, которые вили гнезда в укромных уголках между этими каменными болванами и обильно гадили им на плечи и макушки. В кабинетах, занятых фирмой, которую в данный момент возглавлял Севрук, ещё до его появления был проведен евроремонт, но никакие импортные стройматериалы не смогли справиться с чванливым имперским духом, навеки пропитавшим эти стены. Впрочем, Вадим Александрович ничего не имел против. Здесь он чувствовал себя человеком с большой буквы, а такие подробности собственной биографии, как торговля ворованными машинами на автомобильных рынках Дальнего Востока, начинали казаться ему обыкновенной выдумкой или дурным сном. Он поднялся на последний, восьмой этаж здания в старом, отделанном натуральными панелями красного дерева лифте с дверями, которые надо было открывать вручную, и, придав лицу приличествующее случаю солидное выражение, ступил в длинный коридор с высоким лепным потолком и уже начавшим рассыхаться паркетным полом. Под ноги ему легла вытертая винно-красная ковровая дорожка, вокруг забурлила знакомая суета. Севрук поправил галстук и, придерживая у бедра кожаную папку на "молнии", двинулся к своему кабинету. С ним здоровались, и он отвечал на приветствия в демократичной манере, являвшейся, по сути дела, карикатурой на поведение Владислава Андреевича Школьникова: не спеша кивал, улыбался, жал протянутые руки и между делом осведомлялся, как дела, никогда, впрочем, не дожидаясь ответа. В приемной навстречу ему поднялась молодая холеная секретарша. Девочка была дрессированная; Севрук позаботился об этом лично, сначала сделав вид, что растаял в лучах очаровательной улыбки этой охотницы за женихами, а потом спокойно и расчетливо поставив её на место. Это было сделано немного грубовато, но никто не мешал секретарше уволиться на следующий же день. Она этого не сделала, приняв тем самым его правила игры, и теперь Вадим Александрович был в своем кабинете полновластным хозяином, самолично задавая удобный ему в той или иной ситуации тон общения. - Ну, - притормозив на секунду возле стола секретарши, снисходительно осведомился он, - есть что-нибудь важное? Я имею в виду по почте. Звонил ктонибудь? Приходил? - Почта обычная, - ответила секретарша. - Звонил Аксютин насчет продления трудового соглашения... - Ладно, - перебил её Севрук. - Почта где? - У вас на столе. - Угу... Тогда принеси мне кофе и ни с кем не соединяй хотя бы в течение получаса. Кроме Владислава Андреевича, разумеется. Он закрыл за собой высокую, старомодно обитую натуральной кожей дверь кабинета и прошествовал на свое рабочее место во главе Т-образного стола для заседаний. Справа от него оказалось забранное вертикальными жалюзи большое полуциркульное окно, начинавшееся от самого пола, а слева - гладкая, до половины обшитая темными деревянными панелями кремовая стена, слегка оживленная двумятремя абстрактными картинами под стеклом, обошедшимися фирме в сумасшедшую сумму и до сих пор вызывавшими у Севрука легкое недоумение: он никак не мог понять, что на этих картинах изображено. А если ничего не изображено, то какого черта было переводить бумагу, краску, стекло и что там ещё было использовано при создании этих шедевров? А главное, зачем было тратить такие деньги, покупая картины, на которых ничего не нарисовано или, как выражаются люди культурные, не "написано"? Да такую картину совершенно бесплатно намалюет двухлетний ребенок! Он сам, Вадим Севрук, нарисовал бы не хуже - по крайней мере, было бы понятно, где баба, где мужик а где гора Монблан... Впрочем, изредка забредавшие в этот кабинет знатоки (или те, кто выдавал себя за знатоков для пущей важности) картины хвалили, и Севрук не спешил расставаться с так раздражавшими его произведениями современного искусства. Да какая ему была разница? Он ведь все равно не собирался здесь засиживаться, так что на картины ему было плевать. Почта лежала на столе по правую руку от бронзового письменного прибора, который, казалось, был ровесником здания. Прибор подарил Вадиму лично Владислав Андреевич, так что эту неудобную и тяжеленную хреновину приходилось терпеть, хотя иногда Вадиму хотелось схватить её и запустить в окошко, а ещё лучше - огреть ею кого-нибудь прямо по кумполу, да так, чтобы уши отклеились. В этом смысле письменный прибор был, конечно, незаменим: при желании им можно было укокошить бешеного слона. Севрук развалился в глубоком вращающемся кресле, покосился на темный экран компьютерного монитора и небрежным жестом придвинул к себе почту. Ворох служебной переписки и газет, которые он имел обыкновение бегло просматривать перед началом рабочего дня, на сей раз поехал по гладкой поверхности стола както не так - криво, тяжело, разваливаясь на ходу. Бумаги рассыпались по столу перед Севруком, обнажив прятавшуюся под ними увесистую бандероль размером с туго набитую редакторскую папку, по старинке обернутую коричневой вощеной бумагой, перехваченную бечевкой и украшенную темными лепешками сургучных печатей. Севрук подозрительно уставился на бандероль. Это ещё что за фокусы? Кто мог прислать ему эту штуковину, зачем и, главное, что там, внутри? А вдруг бомба? Дерни, деточка, за веревочку, дверь и откроется... Еще бы ей не открыться! В таком вот пакетике может лежать до черта пластита - килограммов пять.., ну, минимум, три. Да пусть даже два, все равно взрывная волна получится такая, что дверь кабинета не откроется, а просто вылетит вон сквозь противоположную стену приемной... Да что дверь! Такой хреновиной половину здания можно снести! Потом он взял себя в руки, тряхнул головой, облизал губы и нервно засмеялся. Что это со мной, подумал он с легким смущением. Какие еще, к дьяволу, бомбы? С какой стати? Не было ни угроз, ни наездов, ни подозрительных телефонных звонков... Да будь там, внутри, взрывчатка, на ней ведь мог подорваться кто угодно! Та же секретарша, к примеру. Стала бы вскрывать бандероль и - тю-тю! - вознеслась... А кстати, почему не вскрыла? Что за свинство, в самом деле - заставлять своего шефа возиться в рабочее время с сургучными печатями и оберточной бумагой, как будто у меня других дел нету?! А может, её того.., купили? Я тут сижу, пялюсь на готовую шандарахнуть бомбу и жду своего кофе, а эта сучка уже спустилась на лифте в вестибюль и сейчас семенит себе на каблучках от греха подальше... Дверь кабинета тихо отворилась, впуская секретаршу с подносом, на котором стоял прозрачный кофейник, тонкостенная фарфоровая чашечка и сахарница. Севрук незаметно перевел дыхание. Что ж, если в бандероли и была бомба, то секретарша ничего про это не знала. Он подался вперед и, не касаясь бандероли руками, прочел адрес. Бандероль была на его имя, и кто-то для надежности написал на оберточной бумаге кривыми печатными буквами: "ЛИЧНО!". Обратного адреса не было, но выглядела бандероль именно так, как должно выглядеть упакованное почтовыми служащими отправление: хрустящая бумага, аккуратно подогнутые со всех сторон уголки, бечевка, сургучные блямбы с печатями, черные штемпели... Погруженный в собственные мысли, он совсем забыл о том, что секретаршу нужно дрессировать, и безотчетным жестом подвинул разбросанные по столу бумаги, расчищая место для подноса. Секретарша, не двинув ни единым мускулом лица, поставила поднос на край стола, разгрузила его, налила в чашку кофе, выпрямилась и лишь после этого улыбнулась заученной улыбкой белозубого манекена. Севрук кивнул ей в ответ и спросил, указав подбородком на бандероль: - Это что? Трогать бандероль он не спешил, так же как и брать со стола чашку с кофе: он подозревал, что у него заметно дрожат руки. - Бандероль, - чистым голоском прозвенела секретарша. - Пришла с сегодняшней почтой. Здесь написано: "Лично", но вас не было, и я расписалась... - А принес её точно почтальон? - Точно, я сама расписывалась. Вскрывать вашу личную корреспонденцию вы запретили, поэтому я... - Да-да, спасибо, я помню. Давай-ка, распатронь эту штуковину, пока я тут кофейку выпью... Да нет, у себя, в приемной. Не хватало мне этого мусора в кабинете. Распечатай, и сразу неси сюда. Действуй! Секретарша с профессиональной невозмутимостью подхватила со стола бандероль (Севрук внутренне сжался в комок и с трудом удержался от жгучего желания зажмурить глаза) и вышла, бесшумно притворив за собой дверь. По тому, как она несла пакет, Севрук понял, что тот действительно весит порядочно - пять не пять, но три килограмма наверняка. Он закурил, взял со стола чашку с кофе и сделал большой глоток. К нему понемногу возвращалось спокойствие. Теперь идея, что в бандероли бомба, казалась ему абсолютно бредовой. Нет, ну кто, в самом деле, посылает взрывчатку по почте? До этого у нас пока, слава Богу, не додумались. Точнее, додумались бы давнымдавно, но ведь при отправке все посылки проверяют на предмет запрещенных вложений... И вообще, кому могло понадобиться взрывать Вадима Александровича Севрука? "Береженого Бог бережет", - решил Севрук и покосился на дверь. Дверь была крепкая, дубовая, и открывалась наружу, в приемную. Выдержит или нет? Это понятно, что никакого взрыва не будет, ну а если?.. Внезапно он снова похолодел. Пять кило пластита - это же.., это... Да это же никакая дверь не устоит! Плевать, что она наружу открывается - влетит вовнутрь как миленькая и размажет его по стенке... Дверь снова распахнулась, и в кабинет, постукивая каблучками и по привычке покачивая стройными бедрами, вплыла секретарша. Она была цела и невредима и несла перед собой толстенную картонную папку, из которой так и перла во все стороны какая-то макулатура. Приглядевшись, Севрук разобрал, что папок две и обе набиты так, что завязки на них едва сходились. Судя по всему, это и было содержимое пресловутой бандероли. Больше всего оно напоминало титанический литературный труд, которому некий неведомый графоман посвятил лучшие годы своей жизни. А может быть, подумал Севрук, ему, бедняге, пришлось прихватить и худшие - лучших на эту писанину могло просто не хватить... - Что-то я не понял, - растерянно сказал он, когда секретарша с бесстрастным выражением лица водрузила свою ношу на его стол, - мы что, занялись издательской деятельностью? Секретарша молча и дерзко пожала красивым плечиком - в знак протеста, надо полагать. - Гуляй, - рассеянно сказал ей Севрук, не обратив на протест никакого внимания. Секретарша вышла, немного громче обычного стуча каблуками. Севрук придвинул к себе связанные ботиночным шнурком папки, осторожно провел ладонью по гладкой поверхности верхней и развязал шнурок. Папки были безымянными. Ни названия, ни надписи, ни фамилии автора, ни пятна, ни загогулинки - ровным счетом ничего не нарушало девственную белизну картонных корочек. Севрук озадаченно подвигал тяжелым подбородком, несколько раз выпятил и снова вернул на место нижнюю челюсть, а потом, решившись, потянул за конец завязанной "на бантик" тесемки, которая не давала содержимому верхней папки расползтись по всему столу. В папке оказалась скверная ксерокопия какого-то довольно пространного документа - кажется, архитектурного проекта. Севрук с недовольным видом копался в бумажном сугробе, кляня тупоумного отправителя, который прислал ему черт знает что - копию с копии, глаза сломать можно! Он разворачивал длинные гармошки абсолютно непонятных ему чертежей, наискосок пробегал глазами какие-то сметы, расчеты нагрузки на несущие конструкции, бесконечные спецификации, и впервые мысль о том, что он сидит не на своем месте, начала закрадываться в его голову. До сих пор ему казалось, что для того, чтобы руководить фирмой - любой фирмой, и строительной в том числе, - достаточно обыкновенного здравого смысла, умения вести дела и некоторой доли изворотливости. И вот теперь - это. Кто-то прислал ему эту филькину грамоту, позаботившись о конфиденциальности и явно рассчитывая на то, что он, глава строительной фирмы, с первого взгляда поймет, где тут собака зарыта, а он так же не способен разобраться в этих каракулях, как если бы они были написаны на китайском языке... Начиная злиться, он потянул за край очередную бумажную гармошку. Какого черта, в самом деле! У него под началом работают десятки грамотных инженеровстроителей, так почему он должен лично копаться в этой макулатуре, теряя свое драгоценное время?! Но если бы таинственный отправитель считал, что содержимое этих папок можно показывать кому угодно, он не стал бы обращаться лично к Севруку. Да ещё и анонимно... А вдруг это какой-нибудь чокнутый, подумал Севрук с тоской. Маньяк, изобретатель-одиночка, выживший из ума архитектор, полагающий себя непризнанным гением... Что тогда? В голове у него что-то отчетливо щелкнуло. Сев-рук готов был поклясться, что слышал металлический щелчок, с которым становится на место соскочившая пружина. Он зажмурился. Архитектор... Одиночка... Архитектор-одиночка, непризнанный гений... Он осторожно открыл глаза и опустил их на склейку, которую только что развернул. Здесь, по крайней мере, было что-то более или менее понятное. Тонкие линии чертежа складывались в нечто вроде рисунка, эскиза или как это там у них называется - короче, во что-то осмысленное и, более того, смутно знакомое. Стиснув зубы, чтобы прогнать ощущение стремительного падения в бездонную пропасть, Севрук перевел взгляд в правый нижний угол чертежа - туда, где размещался обведенный чем-то вроде рамочки скудный текст, который, как он помнил ещё со школьной скамьи, у инженеров и архитекторов называется легендой. Сделанная аккуратным чертежным шрифтом надпись развеяла последние сомнения. Севрук понял, что погиб, причем так же верно, как если бы в бандероли действительно оказался пластит, тротил или даже ядерное взрывное устройство. На столе перед ним лежала копия конкурсного проекта торгового центра - того самого, который сейчас возводился на берегу Москвы-реки под его руководством. И не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что находится во второй папке... Трясущимся пальцем он изо всех сил вдавил клавишу селектора и сказал в микрофон сдавленным от сдерживаемой ярости голосом: - Катя... Найди мне эту сволочь. Что? Караваева, я сказал! Срочно! Пусть бросает все и едет сюда! Да, прямо ко мне. И никого сюда не пускай. Отмени все совещания, все встречи - все, ты меня поняла? И найди мне Караваева! Он отключил селектор, залпом допил остывший кофе, закурил ещё одну сигарету и стал мрачно смотреть на лежавший на столе проект.

* * *
- Ну, - сказал пожилой хирург, хищно блестя стеклами очков в беспощадном свете мощной бестеневой лампы, - и как же вас угораздило, позвольте узнать? Вы хотя бы понимаете, что о ранениях, подобных вашему, я обязан сообщать в милицию? - Вот еще, - проворчал Юрий. - Милиции, наверное, больше делать нечего. Я же вам говорю - случайно. Оступился, потерял равновесие и въехал спиной в застекленную дверь. Глупо получилось, конечно, но что же теперь поделаешь? - Тц-тц-тц, - поцокал языком хирург. - Действительно, что поделаешь? Со своей стороны я могу только обработать и зашить порез, а вы.., вы могли потверже держаться на ногах. Судя по обилию отметин на вашей спине и груди, вы очень часто.., гм.., оступаетесь. - Бывает, - не вдаваясь в подробности, согласился Юрий. Ему очень хотелось, чтобы все это поскорее закончилось и можно было бы наконец пойти спать. Ему казалось, что он не спал, по меньшей мере, неделю. Старею, наверное, подумал он и вздрогнул, когда длинного и глубокого пореза на правой лопатке коснулось что-то мокрое и холодное. - Но-но! - как на лошадь, прикрикнул на него хирург. - Не дергайтесь! Это только перекись. Интересно, что вы запоете, когда я начну шить. - Это черт знает что, - доверительно сказал ему Юрий, стараясь не смотреть по сторонам. - Двадцать первый век на дворе, а у вас все вручную - и режете вручную, и шьете... Нашли бы себе спонсора, он бы вам швейную машинку купил - "Зингер" или хотя бы "Чайку"... С ножным приводом. Врач вдруг зашел к нему спереди, оттянул пальцем в резиновой перчатке край марлевой маски, подозрительно потянул носом, а потом бесцеремонно осмотрел руки Юрия - сначала правую, потом левую, обращая особое внимание на локтевые сгибы и запястья. - Зря теряете время, - сказал ему Юрий, сообразив, в чем дело. - Я ширяюсь в пах и в бедренную артерию. И насчет шрамов вы правильно подметили. Я нарочно себя режу, а потом посыпаю порезы кокаином - чтобы, значит, сразу в кровь... - Трепач, - успокаиваясь буквально на глазах, проворчал хирург. - Только вы напрасно стараетесь: тратить на вас наркоз я не намерен. Бывают, знаете ли, люди, которым он нужнее, чем вам. Так что я не стану затыкать ваш фонтан с помощью общей анестезии, как бы мне этого ни хотелось. Придется нам обоим потерпеть. Молоденькая сестричка, которая возилась в углу у стола с инструментами, громко хихикнула. Врач строго сверкнул в её сторону очками, но промолчал. Юрий покосился на него через плечо, увидел в обтянутой резиновой перчаткой руке кривую хирургическую иглу и отвернулся. Ничего нового и занимательного ему не предстояло. ...Светлов встретил его на условленном месте и с ходу запрыгнул на переднее сиденье. Юрий чуть было не выкинул его обратно на дорогу, приняв за уличного наркомана: журналист был одет и причесан соответствующим образом. На плечах у него, как на вешалке, болталась слишком просторная для него кожаная куртка"косуха", тяжелая от заклепок, "молний" и прочего железа, из-под джинсового кепи с длинным козырьком во все стороны торчали засаленные пряди волос, таких грязных, что они почти утратили природную кучерявость; знакомый Юрию растянутый свитер сейчас казался растянутым ещё больше, а джинсы, в которых щеголял журналист, наводили на мысль о городской свалке. Симпатичное, ещё не утратившее юношескую округлость лицо Светлова поразило Юрия ненормальной бледностью, под глазами темнели большие круги неприятного коричневато-фиолетового оттенка, а в зубах дымилась неплотно набитая папироса, распространявшая непривычный запах, памятный Юрию ещё с Афганистана: папиросная гильза явно была заряжена анашой. - Что это с тобой? - спросил Юрий, когда первый шок прошел и желание вышибить из машины обкурившегося наркомана сменилось естественным удивлением. - Вхожу в образ, чувак, - заявил Светлов, мастерски затягиваясь косяком. - Мы с тобой сегодня двинемся по следам наркомафии. - А ты не боишься, что, идя по этому следу, окажешься на кладбище? - спросил Юрий. - И потом, приобретение и хранение без цели сбыта - это тоже статья. - Грамотный, - уважительно сказал Светлов и с отвращением выбросил косяк в окошко. - Никак не могу привыкнуть, - пожаловался он. - С души воротит, и никакого кайфа. А что касается статьи, то я тоже грамотный. Максимум, что мне могут припаять, это солидный штраф. С этим родная редакция как-нибудь справится. И потом, я ведь просто провожу журналистское расследование. - Знаешь, что тебе скажут в милиции? Что одно другому не мешает. - У тебя двигатель работает, - напомнил Светлов. - Или поехали, или глуши его к чертовой матери и кончай жечь казенную солярку. Юрий в последний раз неодобрительно покосился на журналиста и тронул машину с места. Затея Светлова ему не нравилась: и потому, что была опасной, и потому, что Юрий не видел, каким образом можно вытянуть что-то новое из избитой темы торговли наркотиками на московских улицах. Ясно же, что раз есть наркоманы, то есть и толкачи наркотиков; ясно также, что милиция с последними не справляется, а если справляется, то из рук вон плохо; и, опять же, ясно как день, что толкачи - люди тертые, опытные и очень осторожные. Вряд ли они станут давать Светлову интервью. Они работают за деньги, а вовсе не ради славы и личной популярности. В определенных кругах, кстати, популярности у них хоть отбавляй, но вот именно и только в строго определенных кругах - в тех самых, куда журналистов пускать не принято... По просьбе Светлова он остановил машину в полусотне метров от стоянки такси. Юрий остался за рулем, а журналист нетвердой походкой человека, который не соображает, где он и что с ним происходит, направился к стоявшей в хвосте очереди "Волге". Юрий закурил и подумал, что парень знает, с какого конца взяться за дело: сами таксисты, за очень редким исключением, "дурью" не торгуют, но очень многие из них в курсе, где её можно достать. Таксист, особенно в Москве, это настоящее справочное бюро, где можно за определенную мзду получить практически любую информацию, кроме разве что стратегических оборонных секретов. Сквозь широкий, идеально чистый лобовик "каравеллы" Юрию было хорошо видно, как Светлов, похожий в своем гриме на правнука графа Дракулы, наклонился над дверцей заднего такси и повел переговоры с водителем. "А ведь грим-то он, наверное, у Лидочки выпросил, - ни к селу ни к городу подумал Юрий. - Пудру, тени... А может, и у мамы. Такой мальчишка наверняка живет с мамой, и мама у него скорее всего ещё не старая - лет сорока пяти, пятидесяти, никак не больше. Воображаю, как она за него волнуется. Еще бы не волноваться! Он ведь в таком возрасте, когда человек уверен, что ничего плохого с ним случиться просто не может, и все время лезет на рожон, чтобы доказать себе и окружающим, какой он классный парень и до какой степени ничего на свете не боится..." Переговорив с таксистом, Светлов разочарованно махнул рукой и слегка заплетающейся походкой направился к следующей машине. Юрий подумал, что парень слегка переигрывает. Таксисты - народ дошлый, и обмануть их не так просто, как может показаться. Они могут не захотеть связываться с совершенно окосевшим от травки пассажиром, а могут, чего доброго, и заподозрить в нем подсадного. Разумеется, убивать и увечить его они не станут: зачем им неприятности с законом? Они просто сделают вид, что не понимают, чего он хочет. Какие наркотики, парень? О чем ты говоришь? Я работаю в таксопарке, а не в онкологическом центре... Третий по счету таксист оказался сговорчивее остальных. Светлов небрежным жестом распахнул заднюю дверцу желтой "Волги" и повалился на сиденье так, что машину заметно качнуло на амортизаторах. "Переигрывает, - снова подумал Юрий, запуская двигатель "каравеллы". - Или его действительно наконец разобрало?" Желтая таксопарковская "Волга", два раза мигнув указателем левого поворота, сорвалась с места, как торпеда, выпущенная из пусковой установки. Юрий тронулся с места, гадая, сидит за рулем такси обыкновенный лихач или водитель "Волги" пытается таким образом избавиться от возможной слежки. История, в которую втянул его Светлов, нравилась Юрию все меньше. Проезжая мимо замерших у тротуара такси, он подумал, что кто-нибудь из сидевших в темных салонах водителей в эту самую минуту может держать микрофон рации, сообщая своему коллеге, что за ним увязалась черная "каравелла", в которой может быть полным-полно оперативников. Все получалось довольно бездарно, но другого пути не было. Отпустить Светлова одного Юрий не мог, точно так же как не мог сделать невидимым свой микроавтобус. Свернуть в переулок, чтобы перехватить такси где-нибудь подальше, тоже не представлялось возможным: Юрий не знал, куда направляется "Волга", и был уверен, что потеряет её из виду, как только отведет от неё взгляд. Таксист гнал машину на очень приличной скорости, и Юрию стоило немалых усилий держать её в поле зрения, не слишком откровенно вися при этом у неё на хвосте. Тревога Юрия возросла, когда шедшее впереди такси сделало несколько ненужных петель, а потом и вовсе на большой скорости свернуло налево из крайнего правого ряда, показав при этом правый поворот. Таксист заметил слежку и пытался сбросить хвост, действуя при этом весьма ловко. Юрий увеличил скорость и повторил его маневр, одновременно с лихорадочной скоростью прокручивая в голове варианты возможного развития событий. Теперь, увы, все зависело от таксиста, точнее, от того, насколько глубоко он увяз в наркобизнесе, да еще, может быть, от крепости его нервов. Проще всего ему сейчас было бы остановиться и высадить подозрительного пассажира: даже если бы тот и оказался сотрудником отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, таксист мог бы на допросах разводить руками и от всего отказываться. Пока что в его действиях не было состава преступления, но кто знает, какими они были на самом деле, эти его действия? Возможно, он уже продал Светлову понюшку кокаина или коробок "травы", а теперь по его требованию вез журналиста за чем-нибудь позабористее. Тогда, заметив за собой слежку, он мог ради спасения собственной шкуры пойти на самые крайние меры, что, судя по его маневрам, как раз и происходило на глазах у Юрия. Юрий вдавил педаль акселератора в пол кабины, заставив двигатель отозваться бархатистым ревом. Он представил себе, как станет кричать и плеваться Светлов, утверждая, что все шло по плану и что Юрий сорвал ему гениальный репортаж. "Пусть плюется, - подумал Юрий. - Сейчас главное - сделать так, чтобы этот юный гений остался в живых..." Он очень жалел, что в машине нет рации, которая работала бы на волне таксистов. Тогда он знал бы, на что рассчитывать: как говорится, что было, что сбудется, чем сердце успокоится. Наверняка в этот самый момент в эфире велись весьма оживленные переговоры, закодированные таким образом, чтобы для постороннего слуха они казались пустой невинной болтовней. Можно было, конечно, надеяться, что Светлов сам сообразит, откуда ветер дует, и попытается заставить таксиста остановить машину. "Как же, - подумал Юрий, вписываясь в очередной поворот и выравнивая машину, которая норовила завалиться на бок на слишком крутом для неё вираже - разбежался! Он-то небось радуется: ах, какой будет репортаж! Погоня, опасность, мрачные наркоторговцы и наш корреспондент - герой, гроза столичного криминала и борец за правду... Чертов сопляк! Останется цел - надеру уши при всем честном народе. При Лидочке надеру, чтоб неповадно было..." Шедшее впереди него такси ещё раз круто свернуло направо и, набирая скорость, стрелой понеслось по Рублевскому шоссе. Таксист перестал петлять по городу, видимо, приняв какое-то решение. На секунду Юрий поверил, что его противник решил, будто избавился от хвоста, но тут же отбросил эту мысль: чтобы не заметить его черную "каравеллу", нужно быть совершенно слепым. А может быть, он её действительно не заметил, а по городу колесил, просто выполняя обязательную в таких случаях программу? Юрий посмотрел на спидометр, прикинул, сколько бензина спалил впустую "продавец скорости", петляя по городу на прожорливой "Волге", и огорченно покачал головой: при всей своей привлекательности его идея никуда не годилась. Такси проскочило мимо поста ГИБДД, почти не сбавляя скорости. Юрий стиснул зубы и последовал его примеру, во всех подробностях представляя себе, что будет, если его сейчас задержат. Пытаться уйти на громоздком и вовсе не предназначенном для гонок микроавтобусе от мощного милицейского "форда" или "мерседеса" - дело гиблое и к тому же смертельно опасное. Мент нынче пошел пуганый, нервный, чуть что - начинает палить на поражение, и в девяти случаях из десяти пальба ведется из автомата Калашникова - как известно, не самого красивого, но самого надежного и убойного в мире... Впрочем, обошлось без пальбы. Сине-белая милицейская машина - на сей раз это оказалась "БМВ" - стояла на асфальтированной площадке перед кирпичным зданием поста, но ни в машине, ни около неё не оказалось ни одного милиционера. Шлагбаум был открыт, и Юрий проскочил мимо, выжимая из "фольксвагена" все, на что тот был способен. Вслед за такси он миновал развязку на кольцевой. Теперь не оставалось никаких сомнений в том, что таксист везет Дмитрия в Рублево, а вскоре сделалось очевидным, что конечным пунктом этой поездки является Рублевское кладбище. "У парня нюх на сенсации и скандалы, - подумал Юрий о Светлове. - Это ж надо было из всех московских таксистов выбрать именно того, который тесно связан с торговцами наркотой! Действительно, гений. А гениям часто свойственно умирать молодыми." Откуда-то справа - Юрий даже не заметил, откуда именно, - вывернулись светлые "Жигули" пятой модели и попытались подрезать "каравеллу", преградив ей путь. Юрий, нервы которого были на взводе, отреагировал мгновенно и, пожалуй, немного резче, чем следовало. Раздался жестяной лязг, словно столкнулись два молочных бидона, и более легкие "Жигули", беспомощно завиляв и подняв с обочины облако пыли, отстали. Красные габаритные огни таксопарковской "Волги" мигнули впереди и скрылись за поворотом. Юрий прибавил газу, лихо тормознул на перекрестке и вывернул руль, вписываясь в закругление дороги. Сразу за поворотом, почти целиком перегородив проезжую часть, стоял длинный, как товарный вагон, старый грязно-зеленый "лендровер". Он стоял поперек дороги, но вид при этом имел такой, словно его поставили здесь лет десять назад и с тех пор ни разу не трогали. Юрий снова ударил по педали тормоза и ещё круче вывернул руль, надеясь проскочить по обочине, к которой вплотную подступал какой-то кустарник. Машину занесло, она с треском вломилась в черные кусты и там застряла - как понял Юрий, надолго, если не навсегда. Двигатель возмущенно рыкнул в последний раз и заглох. Не теряя времени, Юрий пинком распахнул дверцу и выпрыгнул на дорогу, ожидая чего угодно: от сердитого окрика до автоматной очереди включительно. Фары "лендровера" мгновенно вспыхнули, высветив его как на ладони. Щурясь от их режущего света, Юрий разглядел четыре темные фигуры, которые со всех ног бежали к нему, заранее приседая и разводя в стороны руки, словно собрались ловить, курицу. Юрий встретил переднего прямым ударом в челюсть. Из-за того, что свет фар слепил глаза, удар вышел не точным, и Юрий больно ушиб костяшки пальцев обо чтото твердое и влажное. Судя по хрусту и последовавшему за ним невнятному мычанию, это были оскаленные зубы преследователя. Юрий отклонился вправо, убирая голову от просвистевшего в воздухе железного прута, и возвратным движением врезал любителю драться железками локтем по кадыку. Тот выронил свое импровизированное оружие, страшно захрипел и повалился на Дорогу. Чей-то кулак мазнул его по левой щеке, нацеленный в пах пыльный ботинок угодил в бедро. Толкая одного из противников плечом и делая подсечку, Юрий поразился избирательности восприятия: в драке, в слепящем, режущем глаза свете фар, в хриплом пыхтенье и облаке чужого зловонного дыхания он ухитрился заметить, что ботинок, которым его ударили, был, видите ли, пыльным, нечищенным... Его кроссовок - тоже, кстати, изрядно запыленный и поношенный - с размаху врезался в живот человека, которого Юрий только что опрокинул подсечкой. Юрий бил не жалея, как будто перед ним лежал футбольный мяч, который нужно было пробить в другой конец поля, и лежавший на земле человек издал звук, какой мог бы, наверное, издать футбольный мяч, если бы обладал даром речи. После этого он затих и оставил попытки подняться на ноги. Юрию показалось, что он похож на цыгана, но утверждать что бы то ни было наверняка в этом чередовавшемся с чернильной тьмой слепящем свете было просто невозможно. "Черт их знает, - подумал он, - что это за народ. Может быть, они просто хотели посмотреть, что у меня в карманах: ведь бывают же на свете совпадения! А пока я им тут морды ломаю, моего журналюгу увезут туда, где я его уже не найду, и спокойно закопают - с толком, с чувством, с расстановкой... Но будем надеяться, что это никакое не совпадение: уж очень вовремя они тут оказались, эти архаровцы. Да и насели они на меня без разговоров. Никто ведь не спрашивал, что мне дороже - кошелек или жизнь. Значит, все правильно..." Он сделал шаг вперед, намереваясь отобрать у противника нож и потолковать с ним по душам, но тот его разочаровал: повернулся кругом и задал стрекача, норовя, судя по всему, запрыгнуть в машину и рвануть на все четыре стороны. Это была ошибка. Юрий настиг беглеца раньше, чем тот успел до конца открыть дверцу, схватил за шиворот и слегка стукнул лбом о стойку кузова. Беглец выронил нож и затих. - Умница, - сказал ему Юрий. - А теперь ты мне расскажешь, куда поехало такси. - Какое такси? Ничего не знаю! Пусти, ментяра, мусор тротуарный... - Тихо! - раздельно произнес Юрий и для верности ещё раз тюкнул своего пленника головой о стойку кузова. Звук получился глухой, как в бочку. - Тихо, дурак. Я не мент, так что никаких допросов, очных ставок и прочей волокиты у нас с тобой не будет, а будет у нас все просто: либо ты говоришь, что у тебя спрашивают, и идешь домой лечить шишку на лбу, либо не говоришь, и тогда лечить тебе придется не только шишку.., а может, и вообще не придется лечиться. - Что тебе надо, не пойму? - уже тоном ниже, постепенно сбиваясь на нытье типа "дяденька, отпусти сиротку", пробормотал пленник. - Чего пристал, а? - Объясняю популярно: в такси был мой приятель. Его мама поручила мне за ним наблюдать, а он смылся, да ещё с маминой пенсией в кармане. Нехорошо обирать старушку, как ты полагаешь? Так что говори, урод, пока я добрый. Иначе оторву ногу и буду бить тебя ею по башке, пока не заговоришь. Последние слова сопровождались очередным ударом о многострадальную стойку кузова. Беседа продолжалась ещё минут десять. За это время один из лежавших на дороге людей медленно, с трудом поднялся на четвереньки, потом оторвал от земли руки, сделал несколько заплетающихся шагов в сторону обочины и с треском повалился в кусты. Время от времени Юрий бросал в ту сторону взгляд и всякий раз обнаруживал торчащие из кустов ноги в пыльных ботинках. Один раз ноги шевельнулись, немного поскребли по пыльной обочине, словно их обладатель пытался ползти, и снова затихли. Вероятно, вид этих освещенных фарами "лендровера" ног убедил захваченного Юрием "языка" даже лучше, чем это могли бы сделать любые побои. На исходе десятой минуты разговора Юрий получил всю информацию, которая могла его заинтересовать. Светлов совершенно случайно нарвался на золотую жилу, вернее, так было бы, если бы его действительно интересовал дешевый героин. Со слов своего пленника Юрий понял, что верно предугадал действия таксистов: заметив, что за Машиной, которая повезла "клиента", увязался черный "фольксваген", они сообщили об этом своему приятелю, воспользовавшись для этого кодовой фразой. Тот не стал рисковать, высаживая опасного свидетеля, а повез его сюда, где уже была подготовлена торжественная встреча. Засада на "лендровере" должна была остановить погоню, давая таксисту время оторваться, а потом просто рассеяться, оставив преследователей на темной дороге разводить руками и подсчитывать синяки и порезы. "Лендровер", конечно же, был угнан, а Светлова должны были содержать под стражей, регулярно вкалывая ему дозу до тех пор, пока он не превратится в законченного наркомана. Схема была старая и примитивная. - Детектив, блин, - прокомментировал полученные сведения Юрий, за шиворот волоча пленника к своей машине. - Триллер, ядрена вошь. Ты как, браток, книжки читать любишь? Про Дерсу Узала читал? Это был такой, знаешь, проводник... Вот сейчас ты у меня побудешь немного Дерсу Узала. Только не Иваном Сусаниным, понял? Помнишь, что поляки с Сусаниным сделали? Вот и я с тобой то же самое сделаю, только оперу про тебя никто не напишет. Он затолкал "Дерсу Узала" на переднее сиденье, сел рядом и включил зажигание. Вопреки его опасениям, микроавтобус легко выбрался из кустов задним ходом и без проблем объехал стоявший поперек дороги "лендровер". Пленник, сгорбившись и втянув голову в плечи, сидел рядом, как можно дальше отодвинувшись от Юрия. Его лицо в тусклом свете приборного щитка трудно было разглядеть. Юрий видел только темную массу на соседнем сиденье, слышал неровное, с присвистом, дыхание заядлого курильщика и острый смешанный аромат застарелого пота, табачного дыма, водочного перегара и чеснока, исходивший от пассажира. Изредка пленник нарушал молчание, говоря, куда свернуть. Он вел себя вполне прилично, но Юрий не расслаблялся, понимая, что его попутчик только и ждет случая, чтобы улизнуть. Наконец они остановились возле одноэтажного кирпичного дома с деревянной мансардой, который выглядел нежилым из-за выбитых оконных стекол и завалившегося забора. Желтой "Волги" нигде не было видно. - А где такси? - спросил Юрий. - Ты куда меня привез? - Куда надо, туда и привез, - огрызнулся пленник. - Ты что, думал, таксист будет здесь дожидаться? Его пассажир не скоро обратно в Москву соберется. - Скоро, - возразил Юрий. - Буквально через пару минут. - Это уж как получится, - многообещающе заметил пленник. - Ты-то чего каркаешь? - удивился Юрий. - Если я твоих корешей не раскатаю, тебе же первому дырка будет. Что, не так? Как ни крути, а ты их сдал с потрохами. - Посмотрим, - упрямо держал марку пленник. - Я тебе посмотрю, - с угрозой сказал Юрий. - Охрана во дворе есть? Как у вас тут дело поставлено - пароль надо называть или вы в лицо друг дружку знаете? В общем, это твое дело, но мимо охраны мы должны пройти, понял? Сколько их там? - Один, - с неохотой ответил пленник. Юрий некоторое время разглядывал его, не скрывая сомнений, так ничего и не разглядел в темноте и наконец сказал: - Смотри у меня. Я буду рядом, а мне человека голыми руками убить все равно что плюнуть. Если повезет, останешься калекой на всю жизнь. Но это если вякнешь не по нотам. Будь паинькой, и ничего с тобой не случится. Ну, пошел. Охранник во дворе вышел им навстречу, не скрывая ни своих агрессивных намерений, ни пистолета, который поблескивал у него в руке, отражая свет луны. Узнав своего, он опустил оружие, и тогда Юрий, заранее морщась от боли в разбитом кулаке, врезал ему по челюсти. В свое время, выступая на ринге, он выиграл пятьдесят три боя нокаутом, но там были боксеры, которые умели держать удар и бить в ответ, а здесь - шпана, считавшая себя неуязвимой только потому, что их больше и в карманах у них ножи и пистолеты. Охранник молча повалился в какие-то темные заросли, достававшие ему до пояса. Юрию показалось, что это был чертополох, но он знал, что мог ошибиться: крапива в наших широтах встречается даже чаще. "Дерсу Узала" все-таки подвел Юрия, заорав благим матом в самом начале спуска в подвал. Юрий обозвал его идиотом и от души врезал ему по шее, отправив пленника в объятия его коллег, которые, толкаясь и сопя, уже перли навстречу по крутой подвальной лестнице. На первый взгляд их было больше, чем опарышей в нужнике в жаркую погоду, но Юрий по опыту знал, что у страха глаза велики, и без раздумий прыгнул следом, обрушившись на врага своим немалым весом. Он бешено работал всеми четырьмя конечностями, пробивая себе дорогу из узкого тамбура, где столпилось, казалось, не меньше сотни крепких, грубых мужчин, в тускло освещенное одинокой лампочкой помещение с сырыми стенами, сложенными из фундаментных блоков. Вырвавшись наконец на простор, Юрий получил возможность слегка перевести дух и трезво оценить ситуацию. Противников оказалось пятеро, не считая "Дерсу Узала", и двое из них уже выбыли из игры. Юрию, к его немалому удивлению, досталось гораздо меньше, чем можно было ожидать: ему оцарапали щеку, и какой-то идиот сильно укусил его за кисть левой руки. Светлов лежал на железной кровати без матраса, привязанный к ней разрезанной на куски бельевой веревкой. Помимо кровати, в помещении имелся сколоченный из потемневших некрашеных досок стол и пара табуретов. На столе Юрий заметил наполненный какой-то коричневатой дрянью одноразовый шприц, а на правой руке Светлова - резиновый жгут. Судя по всему, операция была прервана в самый ответственный момент. Спустя секунду противники наконец осознали, что на них напало не отделение ОМОНА, а один-единственный человек, и свалка возобновилась. Юрий вывернул из чьей-то потной ладони складной нож со сточенным до узкой полоски лезвием, описал им стремительную дугу параллельно полу, заставив нападавших отпрыгнуть, и начал расчетливо пятиться к кровати, моля Бога, чтобы никому не взбрело в голову устроить здесь пальбу. Он полоснул ножом по веревке, которая удерживала правое запястье Светлова, и сунул нож ему в руку, заняв оборону в центре помещения. Заметив краем глаза, что журналист, стоя рядом с кроватью, с отвращением сдирает с руки резиновый жгут, он схватил табуретку, швырнул её в лампу и в наступившей темноте толкнул Дмитрия в сторону светлого дверного проема. Драться в потемках - дело трудное и неблагодарное. Юрий сосредоточился на том, чтобы как можно скорее протолкаться к двери, и вздохнул с облегчением, очутившись наконец на лестнице. Он медленно поднимался спиной вперед, сдерживая напор наседавших снизу хозяев, уверенный, что сзади его надежно прикрывает Светлов: парень, хоть и неопытный, но крепкий, спортивный и не робкого десятка. Именно эта уверенность заставила его удивиться, когда правую лопатку вдруг, без предупреждения, обожгло острой болью. Он оглянулся через плечо, но вместо Светлова увидел ещё две оскаленные рожи, а в следующее мгновение наверху послышался сердитый рык мотора, на который подали слишком много мощности, и шорох шин отъезжающего автомобиля. Прорвавшись наконец наверх, под черное небо, утыканное звездами, как шляпками гвоздей, Юрий увидел, что его "каравелла" исчезла без следа - отплыла, надо думать, к родным берегам, подальше от этого пиратского гнезда...

* * *
...Хирург со звоном бросил кривую иглу в металлический лоток и начал стаскивать с рук резиновые перчатки. Он обошел Юрия вокруг, наклонился и обеспокоенно заглянул ему в лицо: на протяжении всей процедуры пациент не издал ни звука и даже ни разу не дернулся, так что врач начал подозревать, что тот потерял сознание. - Доктор, - проникновенно сказал ему Юрий, - спиртику бы, а? В качестве стимулирующего... - М-да? - с самым скептическим видом промолвил хирург. - Что, скажите на милость, будет с нашей медициной, если я начну стимулировать спиртом каждого дебошира, который попортил себе шкуру? - Ваша.., простите, наша медицина станет самой уважаемой и, не побоюсь этого слова, любимой медициной в мире, - ответил Юрий на этот риторический вопрос. - Нахал, - фыркнул хирург. - Марина, плесните ему двадцать... А что это вы так скривились, молодой человек? Ладно, пятьдесят граммов. Не часто встретишь человека, который умел бы с таким спокойствием переносить боль. - Ерунда, - сказал Юрий, принимая у смешливой Марины пластмассовый мерный стаканчик. - Боль - это далеко не самое страшное. - Ваша правда, - согласился хирург и вдруг загрустил, вспомнив, как видно, что-то свое. - Марина, детка, плесните заодно и мне. И себе тоже - гулять так гулять...

Глава 8

Проехав с километр по дороге, которая вела от шоссе к даче Школьникова, Максим Владимирович Караваев остановил машину на обочине, заглушил двигатель и до самого конца опустил боковое стекло, впуская в салон легкий теплый ветерок, пахнущий разогретой березовой листвой, горячей пылью и свежим сеном. Бывшему подполковнику внешней разведки Караваеву было о чем подумать. Собственно, мыслительный процесс у него продолжался круглые сутки независимо от того, чем в тот или иной момент было занято тело: спало, работало, вело машину, принимало пищу, произносило витиеватый и не совсем приличный тост на банкете или кого-нибудь убивало. Максим Владимирович полагал это само собой разумеющимся - естественно, если речь шла о человеке, наделенном хотя бы зачатками интеллекта. К сожалению, а может быть, и к счастью, большинство соотечественников бывшего подполковника не обладали этим драгоценным даром. Впрочем, что соотечественники! На обитателей так называемых цивилизованных стран подполковник Караваев в свое время насмотрелся до тошноты и считал их стадом тупых, разжиревших свиней, самые умные из которых были способны в лучшем случае на примитивную звериную хитрость и мелкие закулисные интриги, разгадать которые порой было тяжело именно из-за их незатейливости. Короче говоря, особой нужды останавливать машину в березовом перелеске и предаваться размышлениям под шелест молодой листвы у Караваева не было. Просто вспомнилось вдруг, что он уже сто лет не сидел просто так, никуда не торопясь, не смотрел, как играет на пятнистых белых стволах прозрачная голубоватая тень, не слушал шум ветра и жужжание насекомых... Подполковник звонко припечатал спикировавшего на левую щеку комара и криво усмехнулся уголком тонкогубого рта. "Кстати, о насекомых, - подумал он с иронией. - Для полноты счастья остается только заскочить в ближайшую деревню, найти в ней самый загаженный нужник, подойти поближе и полной грудью вдохнуть незабываемый дух отечества..." Слушая, как тикает, постепенно остывая, горячий движок, Караваев думал о Севруке и Школьникове - о каждом в отдельности и об обоих сразу, - вспоминая старую итальянскую комедию, которая называлась "Слуга двух господ". По ней, помнится, в начале восьмидесятых сняли неплохой музыкальный фильм. Тот веселый итальянец - автор комедии - очень верно ухватил самую суть. Умный и расторопный человек при желании может водить за нос целую толпу ослов, каждый из которых мнит себя его единовластным хозяином и рассчитывает, дурак этакий, на его полную и безоговорочную преданность. Ну-ну, господа. Блажен, кто верует... Впрочем, ни Севрук, ни Школьников полными дураками не были, а Владислав Андреевич и вовсе казался Караваеву опасным, как дремлющий в берлоге медведь. Разбуди его неосторожным движением - задерет, даже не проснувшись до конца. Обычный, среднестатистический болван, дожив до его лет и достигнув его положения, наверняка вообразил бы себя всезнающим и непогрешимым, как сам Господь Бог, и взирал бы на суетящихся вокруг людишек-муравьишек свысока, с благожелательной и немного презрительной улыбочкой. Школьников в свои пятьдесят с гаком, как ни странно, не утратил звериной чуткости и настороженности. Он расколол бы своего племяша Севрука, затеявшего архитектурную аферу у него за спиной, ещё в самом начале, если бы Максим Караваев не помог Вадику, приложив руку к этому делу. Ему, Караваеву, ещё тогда почудилась в этом деле недурная перспектива, и он решил рискнуть. Караваев не лгал, когда говорил Школьникову, что не создан для ведения собственного бизнеса. Не то чтобы у него не хватало на это ума или хитрости - и того, и другого у Макса Караваева было хоть отбавляй. Просто бизнес казался ему делом скучным и не стоящим тех нервов, которые необходимо затрачивать ежедневно только для того, чтобы оставаться на плаву. Ну что это за жизнь, в самом деле: поставщики, подрядчики, бумажки, налоговые инспектора, бухгалтерия, офисы, секретарши... Удавиться можно от такой жизни. Деньги нужны, чтобы о них не думать, а где вы видели бизнесмена, который не думал бы о деньгах круглые сутки? Такая жизнь была Максу Караваеву не по нутру. Что ему действительно требовалось, так это просторный и красивый дом на берегу теплого моря, кругленький счет в банке и полная свобода. Говорят, что праздная жизнь скучна, но те, кто так говорит, просто недоумки, не умеющие ничем себя занять, если у них вдруг поломался телевизор. Есть детишки, которые могут часами сидеть на ковре или в песочнице, играя в ими самими придуманные игры, что-то бормоча на разные голоса и катая из стороны в сторону игрушечные машинки; и есть другие дети, которых нужно все время развлекать, если не хочешь, чтобы они надсадно орали двадцать четыре часа в сутки. Максим Караваев относился к первой категории: он всегда знал, как использовать свободное время. Чего он не знал, так это где его, это свободное время, взять... Не лгал он и когда говорил, что не хочет всю жизнь бегать по миру с чемоданом долларов в одной руке и пистолетом в другой, скрываясь от бывших хозяев. Украсть деньги не проблема. Труднее остаться после этого живым и свободным, а уж о покое и досуге в такой ситуации, как правило, не приходится даже мечтать. Именно поэтому бывший подполковник внешней разведки не торопился присваивать деньги, которые, откровенно говоря, только и ждали, чтобы их ктонибудь присвоил. Он выжидал, укрепляя свои позиции, и между делом готовился нанести удар. Теперь, когда настало время действовать, у него все было продумано на десять ходов вперед. Он знал, что с переводом денег Севрука на собственный секретный счет проблем не возникнет. Операция по выкачиванию принадлежавших Школьникову и его фирме капиталов тоже была давным-давно подготовлена: оставалось, что называется, нажать кнопку. Ту самую кнопку, на которой Караваев держал палец уже целый год, давая людям, которые считали себя его хозяевами, покрепче запутаться в сплетенной им паутине. Кнопкой был тот самый двойной проект торгового центра, который так мастерски выполнил убитый архитектор. Нужно было сделать так, чтобы дядюшка и племянник передрались насмерть из-за этого проекта, и несколько дней назад Караваев начал весьма успешно действовать в этом направлении. Разумеется, он и не думал уничтожать обнаруженные в чемодане Голобородько копии обоих проектов: для этого нужно было уж совсем лишиться рассудка. В точно рассчитанный момент Караваев сдал Севрука Школьникову, а позавчера бандеролью отправил племянничку ксерокопии обоих проектов - пусть почешется, пытаясь понять, кто из его окружения держит его на крючке. Единственный практический вывод, к которому он придет в результате своих размышлений, это то, что любимый дядюшка стал для него слишком опасен и его пора убирать. С таким поручением он обратится конечно же к Караваеву, а уж Максим Владимирович позаботится, чтобы покушение вышло не слишком удачным - ровно настолько, чтобы Школьников остался жив и понял, откуда дует ветер. И тогда выйдет прямо по Корнею Чуковскому: волки от испуга скушали друг друга. А после этого оставшийся без хозяев Макс Караваев спокойно, ни на кого не оглядываясь, очистит счета, номера которых известны только Школьникову, Севруку и ему, грешному... Он посмотрел на часы, закурил и откинулся на спинку сиденья, уперевшись стриженным по-военному затылком в подголовник. "Хорошо, - подумал он. - Ах, как славно все складывается! Конечно, эта операция не может служить образцом изысканности, но к чему лишние навороты? Когда хочешь оттяпать кому-нибудь голову, проще взять топор, чем изобретать какую-нибудь невиданную лазерную пушку. И в чужой карман проще залезть рукой, чем промышленным манипулятором с дистанционным управлением. Сколько бы ни ныли разные моралисты о том, что воровать грешно, только таким путем можно выбраться из дерьма, в которое нас втоптали восемьдесят с лишним лет назад. Да и тогда, до революции, все было точно так же: кто смел, тот и съел. Покажите мне, в самом деле, хоть одно крупное состояние, нажитое безупречно честным путем. Да хотя бы и мелкое... Больше риск - крупнее куш, вот и все. А у кого не хватает ума и решительности на то, чтобы украсть, тот всю жизнь ходит с дырками в карманах и кичится своей честностью: больше-то ему, бедолаге, гордиться нечем." "Не о том думаю", - решил он, выбрасывая недокуренную сигарету в окно. Окурок запрыгал по пыльному асфальту, рассыпая короткие, сразу же гаснущие искры, откатился в сторону, упал в неглубокую выбоину и остался там, дымя, как потерпевший крушение "боинг". "Отвлеченные размышления - это хорошо, - размышлял Караваев, энергично крутя ручку стеклоподъемника. - Но мы их оставим на потом, чтобы было чем заняться, сидя на мраморной террасе с видом на теплое ласковое море. А пока что есть конкретные вопросы, требующие принятия конкретных решений. Работать надо, господа. Надо шевелить фигурой, пока кто-нибудь пошустрее не сожрал кусок, который мы с вами только-только нацелились положить в свою миску..." Он повернул ключ, и двигатель послушно ожил, сразу превратив сделанную из железа, стекла и пластика коробку автомобиля в нечто одушевленное и отдельное от всего остального мира. Это ощущение усилилось, когда машина тронулась с места и, плавно набирая скорость, двинулась вперед. "Так и должно быть, - подумал Караваев. - Ты - отдельно, а весь остальной мир - отдельно. И не просто отдельно, а против тебя, и ты должен, обязан держать оборону и побеждать - один против всех, без отдыха и без пощады. Иначе сомнут, раздавят и положат под двери вместо половичка - ноги вытирать..." Когда до загородного дома Владислава Андреевича оставалось не более полукилометра, Караваев расслышал едва различимый из-за шума работающего двигателя звук отдаленного выстрела. За первым выстрелом прозвучал ещё один, а потом целая серия: бах!., бах!., бах!., бах! По мере приближения к дому пальба звучала все отчетливее, и вскоре у Караваева не осталось никаких сомнений: стреляли на усадьбе Школьникова. Караваев вслушался в возобновившуюся стрельбу, которую на таком расстоянии можно было с легкостью принять за что-нибудь другое - за удары выбивалкой по ковру или молотком по доске, например. Но Максим Владимирович был человеком опытным и никогда не путал божий дар с яичницей. На даче Караваева именно стреляли, причем не из чего попало, а из двенадцатизарядного винчестера, который обычно висел у Владислава Андреевича над камином на специальных крючьях и выглядел как более или менее правдоподобный муляж. О том, что это вовсе не муляж, знали немногие, и Караваев, естественно, относился к числу этих посвященных. Однажды он даже сподобился пострелять из этой штуковины: хозяин предложил, и он из вежливости не стал отказываться, хотя, в отличие от многих особей мужского пола, не испытывал болезненной тяги к оружию. Оружие было для него просто инструментом, предназначенным не для получения удовольствия, а для решения конкретных задач. Молоток существует для забивания гвоздей, а оружие - для убийства и ни для чего более. Караваев был в этом твердо убежден и никогда не обнажал оружие просто так. Он даже никого никогда не пугал оружием - а зачем? Зачем тыкать в человека стволом и зловеще шипеть: "Сиди тихо, а то убью!", когда быстрее, проще и надежнее на самом деле убить того, кто тебе мешает? Дубовые ворота неожиданно показались впереди. Тут был какой-то секрет: казалось бы, и дорога знакомая, ровная, и поворотов никаких, и местоположение дома известно, а вот поди ж ты, каждый раз эти ворота словно из-под земли выныривают! Караваев плавно затормозил. Канонада во дворе стихла на какое-то время, чтобы тут же возобновиться с новой силой. "Бедные соседи, - подумал подполковник. - Не хотел бы я иметь загородный дом через забор от этой линии фронта..." Впрочем, до соседнего дома отсюда было метров двести лесом, так что канонада хоть и доносилась до соседей, но все-таки не оглушала.., наверное. И вообще, Школьников, как человек неглупый и, в общем-то, неплохо воспитанный, наверняка выбирал для своих экзерсисов время, когда в соседних коттеджах никого не было. Караваев вышел из машины и толкнул калитку. Та открылась легко и беззвучно. Школьников стоял спиной к воротам в самом дальнем углу двора и перезаряжал винчестер. Напротив него располагалась сложенная из просмоленных железнодорожных шпал стенка размером примерно три на три метра, вся исклеванная пулями. Перед ней была ещё одна стенка, совсем невысокая, и на её верхнем краю, как на витрине, были выставлены разнокалиберные жестянки из-под пива, кока-колы, томатной пасты, оливок и водоэмульсионной краски. Жестянки были мятые, кое-где простреленные навылет, а те, что покрупнее, и вовсе напоминали решето. "Старый козел, - подумал Караваев о хозяине. - Развлекается!.. Хоть бы калитку запер, что ли. Милое дело - засадить ему промеж лопаток под эту канонаду. Даже прятаться не нужно. Открывай калитку, наводи ствол и шмаляй. А если подобрать такой же калибр, как у старика, то местные пинкертоны, глядишь, спишут все на несчастный случай. Баловался, дескать, с оружием, и нечаянно застрелился... Интересно, давно он патроны тратит? Патрончики к этому ружьецу, между прочим, стоят не так уж мало. Доллара по два, а то и по три штучка. Не жалеет денег наш старикашечка, ох не жалеет! Надо бы сказать ему, что ли: ты, дескать, поэкономнее, приятель, потому как твои денежки скоро станут моими, и нечего их на ветер пускать..." Школьников закончил набивать патронами магазин винтовки, небрежным жестом передернул скобу затвора и плавно вскинул винчестер к плечу. В этот момент Караваев в чисто экспериментальных целях кашлянул в кулак. Он стоял у самой калитки, метрах в пятидесяти от старика, у которого к тому же наверняка до сих пор звенело в ушах после предыдущей серии выстрелов, и был уверен, что Школьников его не услышит. Владислав Андреевич тем не менее услышал. Не опуская ружья, он стремительно повернулся на каблуках. Вороненый ствол винчестера уставился на Караваева, и, несмотря на расстояние, подполковник был уверен, что заряженное ружье смотрит ему точно между глаз. Все-таки старик был железный, и Караваев подумал, как жаль, что у этого железного человека нет и теперь никогда уже не будет детей. Бедный генофонд нации, подумал Караваев и ещё раз кашлянул в кулак. - Нихт шиссен! - жалобно крикнул он. - Их бин капитулирен! Гитлер капут! Школьников медленно опустил винтовку. Подполковнику показалось, что старик сделал это с неохотой, словно раздумывая, не пальнуть ли ему все-таки в своего дорогого Максика. Он тут же решил, что дело пора форсировать, пока у него не развилась полновесная мания преследования. Собственно, за этим он сюда и приехал - сдвинуть наконец дело с мертвой точки. - Все шутишь, Максик, - подходя с ружьем под мышкой, с легкой укоризной произнес Школьников. - Все шалишь. А я - пожилой человек. Нервишки у меня уже не те, что прежде, да и сердце пошаливает. Не ровен час, шандарахну промеж глаз вот из этой штуки, - он любовно похлопал ладонью по красному дереву приклада, - или самого с перепугу кондратий хватит... Что тогда делать-то будешь? На Вадика работать? - На Вадика работать - себя не уважать, - сдержанно ответил Караваев, пожимая огромную и обманчиво мягкую ладонь своего босса. - Я по тюрьме не скучаю, Владислав Андреевич, а ваш Вадик как раз из тех, по ком она плачет. А если он завалится, то многих за собой утянет. - И тебя? - не скрывая иронии, спросил Школьников. - Ну, меня утянуть не так-то просто, - скромно улыбнулся Караваев. - Вы же знаете. И почему - вы тоже знаете. Потому-то я предпочитаю работать не с Вадиком, а с вами. - Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна, да все не впрок, - со вздохом процитировал Школьников. - Ив сердце льстец всегда отыщет уголок, - закончил цитату подполковник. - Право, Владислав Андреевич, я даже не знаю, что вам на это ответить. Если вы обо мне такого мнения... - Ладно, ладно, - проворчал Школьников. - Давай отбросим эти реверансы и поговорим о деле. Или ты сначала хочешь пострелять? - Благодарю, - вежливо, но твердо отказался Караваев. - Я действительно приехал по делу. Видите ли, до сдачи объекта остается не так уж много времени... - Ну, это ты, положим, слегка загнул, - беря его под локоть свободной рукой и ненавязчиво увлекая к огневому рубежу, добродушно проговорил Владислав Андреевич. - Раньше осени с этим никому не управиться. Тем более Вадику. - Мне кажется, он что-то учуял, - сказал Караваев. (Это была чистая правда: не учуять опасности после получения той бандероли мог разве что мертвец.) - Во всяком случае, он начал форсировать работы. Боюсь, что второпях этот парень наделает ошибок, последствия которых придется расхлебывать нам с вами.., точнее, вам. Я, конечно, помогу, чем смогу, но швыряться калом будут в вас, Владислав Андреевич. - Гм, - сказал Школьников, останавливаясь у огневого рубежа, обозначенного вытоптанной проплешиной посреди травянистой лужайки. - Извини за дотошность, но в чем выражается эта его спешка? - Он слишком прямолинеен, - отходя немного в сторону, чтобы не мешать стрельбе, сказал Караваев. - Сует взятки направо и налево, хлопает людей по плечам... Ну вы знаете эту плебейскую манеру: мы же свои люди, друг друга понимаем, ты мне, я тебе... Однажды он хлопнет по плечу не того, кого следует, и его возьмут в работу. Я изворачиваюсь, как карась на сковородке, но вечно это продолжаться не может. Он слишком активен. Я боюсь, что за ним не услежу, и не вижу способа его притормозить. - А говорить ты с ним не пробовал? - поинтересовался Школьников, зачем-то осматривая затвор винтовки, словно за время их разговора там могло что-то испортиться. - Говорить? Пробовал. - Ну и что он?.. - Что он отвечает? Именно то, что должен отвечать: ты, старик, занимайся своим делом, а я буду заниматься своим. Смотри, чтобы под меня никто не копал, а уж бизнесом я буду заниматься сам... Вы же его знаете. - Да, - сказал Школьников, наводя винтовку в цель, - я его знаю. Он спустил курок, целясь в основание банки из-под консервированных персиков. Подброшенная пулей жестянка взлетела высоко в воздух. Школьников быстро передернул затвор и успел проделать в ней ещё одну дырку как раз в тот момент, когда она зависла в высшей точке своей траектории. Жестянка дернулась, как живая, и резко изменила направление полета. Владислав Андреевич проводил её стволом винчестера и всадил в неё пулю за миг до того, как она коснулась земли. Все это произошло за считанные мгновения, и Караваев вполне искренне похлопал в ладоши. Он знал не так уж много людей, способных повторить этот трюк даже с автоматическим оружием, не говоря уже о винтовке, перезаряжавшейся вручную после каждого выстрела. - Однако, - сказал он. - Губите вы свой талант, Владислав Андреевич. Из вас бы такой киллер вышел - загляденье! А вы по банкам стреляете. - Ты говорил мне, что не любишь дилетантов, - ответил Школьников. - Я тоже. Я их терпеть не могу, если хочешь знать. Нет, я не говорю, что не способен убить человека. Каждый из нас на это способен при определенных обстоятельствах. Ревность, злоба, аффект.., угроза жизни, наконец. Но это все не то! При определенных обстоятельствах я мог бы, наверное, разобраться, почему барахлит двигатель моей машины, и устранить неисправность, но зачем мне это надо, когда есть сервисные центры и деньги на оплату их услуг? Если я начну сам убирать своих врагов, что будешь делать ты? - Подаяние просить, - рассмеялся Караваев. - И все-таки, Владислав Андреевич, что мы будем делать с вашим племянником? Он меня действительно беспокоит, потому что... - Я тебя понял, - перебил его Школьников. - Реальной угрозы пока нет, правда? То есть я имею в виду, что ты не можешь назвать мне имя и должность человека, который копает под Вадика, так? Так, так, не спорь. Если бы было подругому, ты бы сразу сказал, а не разводил бы здесь теории, предположения всякие... Короче, если я тебя правильно понял, ты говоришь о необходимости принять кое-какие.., э.., профилактические меры. Так? - Так, - согласился Караваев. На профилактические меры ему было плевать, но своей цели он достиг: старик забеспокоился. Сейчас он начнет волноваться, думать, предпринимать какие-то шаги и с каждым днем, с каждой минутой все сильнее раздражаться по поводу своего племянника. А тот, в свою очередь, заметив некоторые из предпринятых дядюшкой шагов, тоже начнет понемногу приходить в бешенство... А закончится все это вполне предсказуемо - именно так, как нужно Максу Караваеву. - А раз так, - подытожил Школьников, - то можешь быть спокоен. Меры я приму. Ситуация пока что складывается такая, что меры нужно принимать не тебе, а мне. Ты согласен? - Именно об этом я и хотел вас попросить, - сказал Караваев. Школьников кивнул, поднял винчестер к плечу и припал щекой к прикладу. Быстро работая затвором, он один за другим расстрелял все оставшиеся в магазине винтовки патроны. Временно оглохнув, Караваев наблюдал за тем, как кувыркались в воздухе консервные банки. Крупнокалиберные пули выбивали длинные щепки из просмоленных шпал, оставляя продолговатые белые следы на темной, почти черной поверхности стены. - Вот так, - сказал Школьников, кладя на сгиб руки дымящийся винчестер. На кирпичной стенке не осталось ни одной жестянки. - Поставить? - спросил Караваев, кивая в ту сторону. - Будете ещё стрелять? - Хватит, пожалуй, - отказался Владислав Андреевич. - И вообще, Максик, тебе такая работа - мишени для меня устанавливать - не в уровень, как говорят наши меньшие братья. С этим, дружок, я уж как-нибудь сам справлюсь. Пойдем-ка в дом. Водки не предлагаю, поскольку ты за рулем, но квас у меня отменный. Хочешь квасу? Пошли, пошли. Отказа не приму. Отдохни, расслабься, тебе это не повредит. Караваев не стал спорить. На ступеньках крыльца он остановился, обернулся и бросил долгий взгляд на испещренную следами пуль черную стену в дальнем углу двора.

* * *
В ванной Юрий первым делом стащил с себя заскорузлую от крови футболку, посмотрел на свет лампочки сквозь длинный разрез на спине и, огорченно вздохнув, комом швырнул футболку под раковину - отстирается, будет половая тряпка. Джинсы у пояса тоже основательно пропитались кровью, но выкидывать их Юрий не стал, а замочил в холодной воде и оставил отмокать - авось не пропадут. После этого, кряхтя, шипя и неловко изгибаясь, он кое-как ополоснулся под краном, смыв с себя кровь, пот и грязь. Вода в тазу, где плавали джинсы, уже сделалась темнокрасной, как вино, и Юрий подумал, что потерял чертовски много крови. Собственно, это и так было ясно: голова у него неприятно кружилась, а в глазах при каждом резком движении нехорошо темнело. "Поспать бы сейчас, - подумал он. - Собственно, я ведь и собирался завалиться спать. Поесть поплотнее и завалиться, чтобы минуток этак через шестьсот проснуться нормальным человеком, а не доходягой, у которого темнеет в глазах при одной мысли о том, чтобы нагнуться. Чертов Айболит, разбередил душу со своей милицией..." Юрий проработал в редакции уже достаточно долго для того, чтобы вникнуть в суть заключенного между всеми сотрудниками негласного договора: к милиции обращаться в самую последнюю очередь, когда станет очевидно, что иного выхода не существует. Это было соглашение банды самоубийц, но журналистов можно было понять. Во всяком случае, Юрий понимал их отлично. Когда ситуация складывается по-настоящему острая, толку от милиции чаще всего никакого, зато помешать в сложном журналистском расследовании милиция может в любой момент. Кроме того, в ходе этих расследований журналисты сами частенько переходили черту, отделяющую обыкновенное сумасбродство от уголовно наказуемых деяний. Раздумывая о том, обращаться ему в милицию по поводу исчезновения Светлова или нет, Юрий представил свой разговор с дежурным офицером. Понимаете, скажет он дежурному, мы с журналистом Дмитрием Светловым поехали покупать наркотики... "Чточто вы поехали делать?" - спросит дежурный и полезет в стол за бланком протокола... Была ещё одна деталь, которая не позволяла Юрию сию минуту обратиться в милицию с заявлением о похищении Светлова: он не видел похищения, не видел, как угоняли редакционную машину. Он только предполагал, что на лестнице Светлова скрутили и увезли в неизвестном направлении на черной редакционной "каравелле". Это предположение казалось ему наиболее соответствующим действительности, но ведь все могло случиться и по-другому, правда? Пусть с меньшей долей вероятности, но ведь могло же! Юрий с кряхтеньем нагнулся, выдвинул нижний ящик шкафа и вынул оттуда чистые джинсы. О том, чтобы лечь спать, конечно же не могло быть и речи. "Видно, я и в самом деле потерял слишком много крови, - подумал Юрий, с трудом натягивая на себя джинсы. - Мне нужно было искать Светлова, а меня каким-то ветром занесло в травмопункт... И что, спрашивается, я теперь скажу Лидочке? Ну, оправдание-то у меня найдется: ранен, избит, безоружен и все такое. Но оправдание - оно и есть оправдание. Последнее оружие побежденных и тех, кто облажался. Победить меня не победили, но облажался я по полной программе. Ни Светлова, ни машины... Впрочем, есть ещё таксист, который привез Дмитрия в этот притон. Номер его тачки я помню, а значит, обращаться в милицию рано. Я с ним сам поговорю, только сначала надо сообщить обо всем Мирону..." Мироном сотрудники редакции за глаза называли главного редактора Игоря Миронова - того самого, который так поразил Юрия своей проницательностью при первом знакомстве. Мысль рассказать все Мирону, прежде чем предпринимать какие-то действия, была весьма здравой - пожалуй, первой здравой мыслью за все сегодняшнее утро. Мирон обладал великим даром как-то незаметно для окружающих улаживать конфликты, утрясать разнообразные острые ситуации и вообще выручать своих сотрудников из самых неожиданных бед. У него были обширнейшие связи, и Юрий - да и не он один, коли уж на то пошло, - не без оснований подозревал, что эти связи распространяются не только, что называется, вверх, в официальные круги, но и "вниз", в круги не столь официальные, но не менее могущественные. Мирон мог помочь если не делом, то хотя бы советом, так что начинать, пожалуй, действительно следовало с него. Юрий с сомнением покосился на телефон, глянул на часы - было без чего-то восемь - и решил, что придется ехать. Мирона наверняка ещё нет в редакции, он прибудет на место минут через тридцать-сорок, а за это время Юрий и сам успеет туда добраться. Если же сидеть дома и ждать, чтобы переговорить с главным редактором по телефону, это будет пустой тратой времени: разговор-то все равно не телефонный, и Мирон непременно велит Юрию гнать в редакцию. Или приедет сюда сам, войдя в положение раненого... Стараясь поменьше двигать плечом, Юрий натянул чистую рубашку, застегнулся и кое-как затолкал подол в джинсы. Порезанная лопатка ныла, как больной зуб. Действие медицинского спирта, который отжалел сердобольный хирург, потихоньку проходило, и Юрий никак не мог отделаться от мысли о начатой бутылке водки, что стояла на нижней полке холодильника. Анальгина в доме не водилось с тех пор, как умерла мама. Какое-то время Юрий ещё хранил коробку с её лекарствами, суеверно побаиваясь выбрасывать этот ненужный хлам, но потом все-таки решился. Таблетки пожелтели, срок годности истек уже пару лет назад, и потом, что это за реликвия такая - старые таблетки? В общем, никаких таблеток в квартире не было уже давно, а в тех редких случаях, когда Юрию требовалось обезболивающее или, скажем, лекарство от простуды, он прибегал к помощи "народной медицины", излечиваясь от всех своих хворей стаканом водки, куда в исключительных случаях добавлял чайную ложку молотого перца. Сейчас это лекарство не годилось. Разумеется, Мирон не поставил бы Юрию в вину то, что наутро после столь бурно проведенной ночи от него попахивает водкой, но лучше все-таки потерпеть. Человек, от которого в восемь утра разит свежим перегаром, - зрелище не из приятных. При виде подобных персонажей Юрию на ум всегда приходило слово "неудачник", и ему очень не хотелось выглядеть таковым. "Хотя, - подумал он, - форма должна соответствовать содержанию. Сегодня я и вправду неудачник, так что нечего корчить из себя героя: все равно никто не поверит." Труднее всего оказалось для него обуваться. В конце концов Юрий решил эту проблему, попросту засунув незавязанные шнурки внутрь кроссовок и кое-как загнав туда ноги. Покончив с этой трудоемкой операцией, он двинулся к дверям, но с полдороги вернулся, взял со стола бумажник, сигареты и зажигалку, рассовал это хозяйство по карманам и вышел наконец из квартиры. По дороге к троллейбусной остановке у него сильно закружилась голова. Народ вокруг торопился на работу. Юрий представил себе, каково ему придется в переполненном троллейбусе, и стал ловить такси. Ему повезло: уже через пару минут он ухитрился схватить частника, который подбросил его до самой редакции, содрав, правда, с него три шкуры. Выбравшись из салона старенького "форда", Юрий со смутной надеждой оглядел стоянку перед подъездом редакции. Разумеется, черной "каравеллы" он здесь не обнаружил. Да и откуда ей было взяться? - Надежда умирает последней, - пробормотал Юрий и вошел в подъезд. Стоило ему выйти из лифта на шестом этаже, как на него коршуном спикировал Дергунов, которому, как всегда, необходимо было срочно куда-то ехать. Он вцепился Юрию в рукав - разумеется, в правый, раз уж у Юрия было повреждено именно правое плечо! - и дернул с такой силой, словно намеревался сделать из рубашки безрукавку. "Одно слово - Дергунов", - подумал Юрий, стараясь не морщиться. Не морщиться оказалось трудно - боль была довольно сильной, и Юрию стоило больших усилий не навесить уважаемому Александру Федоровичу. Вместо этого он вежливо высвободил рукав из цепких пальцев журналиста, пробормотал слова извинения и, отодвинув Дергунова с дороги, постучал в дверь шестьсот тринадцатой комнаты. К счастью, Мирон уже был на месте. Он рявкнул "Войдите!" таким тоном, что Юрию стало ясно: несмотря на ранний час, главного редактора уже крепко достали. "Чудак, - подумал Юрий, толкая дверь, - ему кажется, что у него неприятности. Интересно, как он будет себя чувствовать после разговора со мной?" В кабинете было полно народу - человек шесть или семь. Сосчитать их точнее Юрий не сумел: они все время перемещались, стараясь прорваться поближе к столу Мирона со своими неотложными делами, размахивали руками и адски шумели. При этом почти все курили, даже женщины. От всего этого гама, мельтешения и вони у Юрия основательно помутилось в голове, и он прислонился к дверному косяку. В его рукав немедленно вцепился неотвязный Дергунов. Рукав был левый, и Юрий решил до поры до времени не обращать на Дергунова внимания. Утренняя запарка была в самом разгаре. Юрий только сейчас вспомнил, что сегодня день выхода газеты, и от души пожалел Мирона, у которого и без него хватало забот. Тем не менее главный редактор счел возможным уделить ему внимание. - О! - воскликнул он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. - Юрий свет Алексеевич! Опаздываете, мой друг, опаздываете! Дергунов из меня уже душу вынул. - При всем моем уважении к твоей душе я должен напомнить, что меня ждут в Измайлово, - сварливо заявил Дергунов из-за плеча Юрия. - А, вы уже встретились! - воскликнул Мирон, ни капельки не смутившись. - Ну так чего вы ждете? Отправляйтесь в свое Измайлово и возвращайтесь поскорее. Все, свободны! - Минуточку, - сказал Юрий. - Игорь, надо поговорить. - Что? - Мирон посмотрел на него отсутствующим взглядом. - Полюбуйся, - он обвел присутствующих широким жестом руки, в которой была зажата какая-то бумага, - полюбуйся на них. Все они хотят со мной поговорить, и никто не спрашивает, хочу ли я разговаривать с ними. Так что тебе придется занять очередь. А чтобы не терять даром времени и не присутствовать при серии скандалов в среде творческой интеллигенции, тебе лучше всего съездить с Сашей в Измайлово. О'кей? - О'кей, - ответил за него Дергунов. - Игорь, - с нажимом повторил Юрий, - нам надо поговорить. Миронов поморщился, но в следующее мгновение в его глазах что-то мигнуло: он понял. Внимательно оглядев бледное, со свежей царапиной на щеке лицо Юрия, пластырь на правой руке и даже незашнурованные кроссовки, он тяжело вздохнул и сказал: - Так... Прошу очистить помещение. - А как же... - начал кто-то. - Брысь, - непререкаемым тоном сказал Мирон. Журналисты стали неохотно покидать кабинет, слегка толкаясь, как овцы в загоне, и бросая на Юрия откровенно любопытные взгляды. Когда за последним из них закрылась дверь, Юрий отцепил от себя Дергунова - именно отцепил, как отцепляют приставший к одежде репей, - подошел к столу редактора и без приглашения опустился в кресло для посетителей. Мирон не спешил начинать разговор, и только спустя несколько долгих секунд Юрий понял, в чем дело: у дверей все ещё стоял Дергунов. - Александр Федорович, - подозрительно мягко сказал Мирон, - в чем дело? - Дело в том, что меня ждут в Измайлово, - все так же сварливо ответил Дергунов. - У меня там назначена встреча, на которую я опаздываю. Мне нужен автомобиль и, естественно, водитель. - Черт, - огорченно сказал Мирон. - Что-то у меня в последнее время стало возникать много проблем с общением. Прямо косноязычие какое-то. К кому ни обращусь, никто меня не понимает. Саша, читай по губам: ВОН ОТСЮДА! Последние слова были произнесены негромко, но с таким нажимом, что Дергунов молча исчез, обиженно поджав губы. - Так, - сказал Мирон, обессиленно падая в кресло. - Утро, как всегда, начинается весело. Ну а ты чем обрадуешь? Только давай, если можно, покороче, а то сам видишь, что творится. - Покороче так покороче, - не стал спорить Юрий. - Если в двух словах, то Светлова похитили, а машину угнали. Мирон бросил на него озадаченный взгляд исподлобья, повернулся на сто восемьдесят градусов вместе с креслом и некоторое время смотрел из окна вниз, на автомобильную стоянку, словно хотел убедиться, что Юрий не врет. - Оч хор, - убитым голосом сказал он, принимая исходное положение. - Господи, как я ненавижу эту работу! Ну хорошо. Я вижу, что покороче у нас не получится. Давай-ка подробненько: что, где, как и почему. Юрий тряхнул головой, отгоняя тошноту, и рассказал все "подробненько", стараясь не увлекаться деталями и предположениями. Изложив факты, он замолчал и устало прикрыл глаза. Мирон молчал. Юрий немного подождал, сидя с закрытыми глазами, ничего не дождался и с усилием разлепил тяжелые, словно налитые свинцом веки. Главный редактор сидел напротив него, сильно подавшись вперед, и, часто моргая, разглядывал Юрия с выражением какого-то болезненного любопытства на лице. "Плохи мои дела, - подумал Юрий. - Сейчас он спросит, какого черта я приперся к нему, когда мое место на нарах, и будет совершенно прав." - Обалдеть можно, - выдержав длинную паузу, сказал Мирон. - Значит, говоришь, ни Светлова, ни машины... И ты решил, что его насильно увезли на нашем микроавтобусе, так? - Так. - А тебе не приходило в голову, что все могло быть по-другому? - Мне много чего приходило в голову, - устало сказал Юрий. - У меня сейчас не мозги, а салат оливье. - Знакомое состояние, - сказал Мирон, снимая трубку с телефонного аппарата. - Ничего, это только первые сто лет тяжело, а потом привыкнешь... Я только не пойму, почему из всех возможных вариантов ты выбрал наименее вероятный. - Мне он как раз показался наиболее вероятным, - ответил Юрий. Он не понимал, к чему этот спор о вариантах и вероятностях. Нужно было что-то срочно предпринимать, а Мирон вел себя так, словно ничего не произошло. - Хороший ты парень, Юрий Алексеевич, - после очередной паузы сказал Мирон и быстро настучал на телефонном аппарате какой-то номер. Конец произнесенной им фразы подчеркнуто повис в воздухе, как жирное многоточие. Юрий знал продолжение. С тех пор как он вернулся домой с войны и пытался наладить свою жизнь, ему приходилось слышать это буквально на каждом шагу. "Хороший ты парень, но дурак." Он давно ждал, когда кто-нибудь из сотрудников редакции скажет ему это, и вот наконец дождался. А то, что Мирон не закончил фразу, ровным счетом ничего не значило: его тон был красноречивее любых слов. Мирон молчал, слушая гудки в трубке. Потом лицо его ожило, он поднял кверху указательный палец и многозначительно уставился на Юрия. Левый угол его рта неудержимо полз кверху, перекашивая благообразную физиономию какой-то неопределенной ухмылкой. Потом, словно спохватившись, он торопливо ткнул пальцем в какую-то клавишу на телефонном аппарате. Безуспешно боровшийся с вызванной потерей крови дремотой Юрий вздрогнул от неожиданности, когда включилась селекторная связь. - Слушаю, - раздался в кабинете знакомый голос. Юрий сел ровнее. Дремоту как рукой сняло, глаза непроизвольно сузились, ладони мертвой хваткой вцепились в подлокотники кресла. Он даже забыл о боли в плече, пытаясь понять, что за чертовщина здесь творится. Перед тем как начать звонить, Мирон намекал на что-то, по его мнению, совершенно очевидное, но вот на что именно? - Нет, это я тебя слушаю, Лжедмитрий, - обычным шутливым тоном сказал Мирон, глядя при этом на Юрия. - Ты куда пропал? Номер сегодня выходит, ты об этом помнишь? И кстати, ты не в курсе, куда подевался наш водитель вместе с машиной? Вы ведь, помнится, что-то такое вечером затевали... - Ну, затевали, - с явной неохотой ответил Светлов. - Накрылась наша затея одним интересным местом... Я тебе потом расскажу. В общем, где Филатов, я не знаю, а машина стоит у меня под окнами. Он вчера ночью куда-то подался, а меня попросил позаботиться о машине. Юрий, который уже в течение нескольких секунд смотрел в стол, заставил себя поднять глаза и увидел, что Мирон по-прежнему разглядывает его в упор, ухмыляясь теперь уже во весь рот, словно репетируя главную роль в ролике, рекламирующем зубную пасту. Веселья в этой ухмылке не было ни на грош, но она становилась все шире с каждым произнесенным Светловым словом. - Ты машину-то пригони, - сказал Мирон. Было совершенно непонятно, как он ухитряется разговаривать, сохраняя на лице этот мертвенный оскал, но он ухитрялся, и голос его при этом звучал вполне естественно. - Меня Дергунов уже достал до самой селезенки: вынь да положь ему машину. Ну как всегда, в общем. Так что поспеши. - Да пошел он на хер, твой Дергунов, - в совершенно несвойственной ему манере огрызнулся Дмитрий. - На такси пускай ездит, если его метро не устраивает. Слушай, Игорь, я устал как собака. Дай мне хотя бы пару часов на отдых, ладно? Потом поговорим, о'кей? Я тебе все объясню, только дай мне, Христа ради, выспаться. В динамике громыхнуло, и пошли короткие гудки. Продолжая скалиться, как лошадиный череп, Мирон выключил селектор. - О'кей, - сказал он, хотя Светлов уже не мог его слышать. - Обязательно поговорим, и ты мне обязательно все расскажешь... Ну, - повернулся он к Юрию, - так как же, Юрий ты мой Алексеевич? Я не спрашиваю, кто из вас врет, это и так ясно. Я спрашиваю, почему ты решил, что этого... - Он помолчал, подыскивая слово. - Почему ты решил, что его похитили? Он просто навалил полные штаны и дал деру. Вот как это звучит, если называть вещи своими именами. Я понимаю, что в воздушно-десантных войсках отношения между людьми строятся немного по-иному, но мы не десантники, а самые что ни на есть мирные люди, и у нас, к сожалению, бывает и такое... Он с отвращением кивнул на телефон. Юрий тяжело встал, придерживаясь за ручки кресла. - Ну, значит, все в порядке, - сказал он. - Если можно так выразиться, - откликнулся Миронов. Он наконец перестал скалиться, но продолжал разглядывать Юрия, словно тот был амебой, занимающейся непотребством под микроскопом. - Тогда я пошел, - продолжал Юрий. - Куда? - с искренним интересом спросил Миронов. - За машиной конечно. - Э, нет. Так дело не пойдет. Машину наш Димочка сам пригонит, а ты пока остынь. А то ещё наломаешь дров. - Не наломаю. Мне сейчас только дрова и ломать... - Да, выглядишь ты бледновато... А ну, повернись спиной! - Зачем это? - Затем, что я твой начальник и отдаю тебе прямой приказ. Повернись спиной! Ну вот, я так и знал. У тебя на рубашке пятно. Знаешь, на что оно похоже? - Знаю, - вздохнул Юрий. - Наверное, повязка сбилась. Это Дергунов, дурак, чуть руку мне не оторвал. - Дергунов не дурак, у него высшее образование, полученное, между прочим, на дневном отделении экурфака МГУ. Я знаю здесь одного дурака, но это не Дергунов. Крови много потерял? - Граф Дракула был бы доволен, - сказал Юрий. - Так я пойду? - Куда? - Опять двадцать пять... Домой. Спать. - Ответ правильный, - обрадовался главный редактор. - Знаешь, как у нас в универе говорили: если хочешь поработать, ляг, поспи, и все пройдет. Погоди-ка... Он нырнул куда-то под стол, постучал там ящиками и вынырнул с бутылкой коньяку и двумя рюмками. - Говорят, восстанавливает кровь, - пояснил он, разливая коньяк по рюмкам. - А тебе-то зачем? - удивился Юрий, возвращаясь к столу. - Как зачем? - ещё больше удивился Мирон. - Кругом одни кровопийцы, на вас никакой крови не напасешься... В коридоре Юрию повстречалась Лидочка. Она взглянула на него своими большими испуганными глазами и слегка приоткрыла рот, явно намереваясь что-то спросить. Юрий торопливо с ней поздоровался и нырнул в лифт раньше, чем Лидочка успела сформулировать свой вопрос.

Глава 9

Возглавлять газету, да ещё в Москве, дело хлопотное, и должность главного редактора - собачья должность. Игорь Миронов давно свыкся с этой мыслью и даже научился получать какое-то удовольствие от своей неблагодарной работы. Временами это было действительно приятно - приходить на работу и заставлять вертеться то, что без тебя не вертелось. Колесики в колесиках, сказал один из героев Дэшила Хэммета, и это бессмысленное на первый взгляд выражение, по мнению Игоря Миронова, как нельзя лучше описывало самую сокровенную сущность того, чем ему приходилось заниматься на работе. Он не столько руководил, сколько служил смазкой между бешено вращающимися зубчатыми колесиками сложного механизма, который назывался газетой. В тот сумасшедший день даже он, убеленный невидимыми миру сединами ветеран газетного фронта, начал понимать, что бывают ситуации, когда любая, самая качественная и дорогая смазка начинает перегреваться и гореть. Утро началось, как обычно, со всеобщей ругани в его кабинете: народ делил газетную площадь, поскольку здесь собрались сплошные Писаревы и Белинские, а количество полос в газете, увы, всегда было ограниченным. По своей напряженности эти еженедельные словесные перепалки уступали, пожалуй, только тому содому, который творился в кабинете ответственного секретаря в день выплаты авторских гонораров. Миронов давно заметил, что люди творческие, особенно те, кто творит индивидуально - художники, литераторы всех жанров, некоторые музыканты, народ, мягко говоря, не такой хороший, каким его принято выставлять в глазах общественного мнения. Все они причисляли себя к когорте гениев, каждый был единственным и неповторимым пупом земли и носился с каждой своей строчкой, с каждым карандашным наброском, с каждой завалящей рифмой как с писаной торбой. А уж когда дело доходило до дележа денег и высказывания претензий по этому поводу, Игорь Миронов старался найти себе какое-нибудь не терпящее отлагательств дело где-нибудь подальше от редакции - на другом конце города, а ещё лучше за его пределами. Впрочем, в тот день привычный ход вещей был нарушен в самом начале появлением редакционного водителя Юрия Филатова. Выглядел этот здоровенный черт сегодня так, что краше в гроб кладут, а когда он выразил недвусмысленное желание пообщаться наедине, Миронов понял, что обещанного Светловым репортажа о наркоманах скорее всего не дождешься. Когда недоразумение ("Какое чудесное словечко - "недоразумение", - между делом подумал Миронов. - Им можно обозвать любое дерьмо, и все будет выглядеть вполне интеллигентно. Кто нагадил вам в карман, я? Ах, простите, это недоразумение...") благополучно разрешилось, Миронов поначалу нашел происшествие довольно забавным - не веселым, нет, а именно забавным. Филатов и Светлов сейчас напоминали ему два полюса одного магнита. Один бежал без памяти, даже не подумав обернуться и посмотреть, что стало с человеком, который спас его от смерти, а то и от чего-нибудь похуже, а другой в то же самое время вопреки бьющей в глаза очевидности был уверен, что таких негодяев на свете просто не бывает, а если и бывают, то у них обязательно рога на лбу, заячья губа и кастет на волосатой лапе... Потом ему сделалось тошно, а после ухода Филатова он почувствовал нарастающее раздражение. Интереснее всего было то, что раздражение у него вызвал не Светлов, а Филатов, который, если разобраться, показал себя в этой истории настоящим героем. "Герой, - саркастически подумал Миронов. - Кверху дырой... В том-то и беда, что каждый, кто ведет себя по-человечески, кажется нам каким-то юродивым и в таком качестве, естественно, не может вызывать ничего, кроме здорового раздражения: чего он лезет-то? Больше всех ему надо, что ли? Нормальный человек на его месте сразу побежал бы жаловаться в ментовку. Ну, пусть не сразу, но после того, как отбился от тех бандюков на "лендровере", - наверняка. А пока он бегал, пока менты выясняли бы, что к чему, и чесали под фуражками, Светлова благополучно посадили бы на иглу, а то и просто пришили, чтобы не возиться. Зато гражданский долг Филатова был бы выполнен в полном объеме, и никто не считал бы его юродивым..." Про Светлова он не думал, решив дать себе остыть. "Приедет Димочка в редакцию, вот тогда и буду думать, что ему сказать, - решил он. - И я ему скажу, будьте уверены. Он мои слова надолго запомнит, экспериментатор хренов, охотник за сенсациями..." Хуже всего было то, что Светлов нагло врал по телефону, даже не зная, жив Филатов или уже умер. Впрочем, он был на сто процентов уверен в последнем. Решил небось, что вырвался из того подвала только благодаря чуду. Так оно, в общем-то, и было, только чудо звали Юрием Филатовым, а Димочка, наш талантливый сопляк, с перепугу этого не понял. Ну и черт с ним, решил Миронов. Вернемся к нашим баранам. Как говорят американцы, шоу маст гоу - представление должно продолжаться. Однако заниматься делами ему не дали. Стоило ему вернуться к работе, как на столе зазвонил телефон. Миронов оскалил зубы, скорчил страшную рожу, произнес короткое неприличное слово и только после этого снял трубку. Его "слушаю" прозвучало безупречно вежливо и даже приветливо: позвонивший в редакцию читатель должен был чувствовать расположение к тем, кто делает его любимую газету. Впрочем, звонил вовсе не читатель, а Владислав Андреевич Школьников, который, по мнению Миронова, редко снисходил до того, чтобы читать выпускаемую на его денежки газету. Официально учредителем газеты "Московский полдень" считался трудовой коллектив, а владельцем контрольного пакета акций - главный редактор Игорь Миронов. Когда-то так и было, но в недоброй памяти дни кризиса Миронов так основательно запутался в долгах, что начал всерьез подумывать о закрытии газеты. Вот тогда на горизонте и появился седовласый и величественный Владислав Андреевич. Он выкупил у Миронова контрольный пакет, настояв при этом на сохранении тайны сделки. О том, что газетой вот уже два года владеет Школьников, знал только главный редактор. Он терялся в догадках, зачем этому крупному бизнесмену понадобилось иметь собственную газету: в политику Школьников, судя по всему, не лез, в дела газеты не вмешивался и, вообще, старательно делал вид, что не имеет к еженедельнику никакого отношения. Видимо, решил Миронов, газета понадобилась ему просто на всякий пожарный случай. В конце концов, это было неплохое вложение капитала, да и держать руку на пульсе источника массовой информации, как ни крути, было приятно. Буквально после пары фраз, которой они обменялись с Владиславом Андреевичем, Миронов понял, что "пожарный случай" настал. Ничего конкретного Школьников ему не сказал, но назначил встречу через час, и тон у него при этом был такой, что Игорю Миронову даже не пришло в голову отказываться, ссылаясь на запарку. Он разогнал бунтующих сотрудников, спровадив самых заядлых качать права в кабинете у ответственного секретаря, придирчиво проинспектировал свою внешность перед большим зеркалом в умывальной комнате, сунул в рот подушечку жевательной резинки, чтобы отбить запах выпитого с Филатовым коньяка, и отбыл на встречу со своим, как это ни прискорбно, хозяином. Вернулся он оттуда почти через три часа, сильно хмурясь и кусая губы, что всегда служило у него признаком свирепого расположения духа. Когда он пребывал в таком настроении, даже не отличавшийся излишним умом и чуткостью Александр Федорович Дергунов старательно обходил его десятой дорогой, а мелкая редакционная шушера веером разлеталась у него из-под ног, как застигнутые врасплох на теплой отмели мальки. Плохое настроение Миронова объяснялось просто: впервые за два последних года ему дали понять, кто является хозяином газеты. Он знал это и раньше, поскольку продавал Школьникову контрольный пакет, находясь в здравом уме и твердой памяти. Он знал, что после долгих лет полной свободы снова нацепил себе на горло ошейник, но за два с лишним года хозяин ни разу не потянул за поводок, и Миронов постепенно привык к мысли, что так будет всегда. Сегодня его дернули так, что едва не оторвали голову. Ощущение было не из приятных, и, вернувшись на работу, он совершил поступок, который потом долго не мог объяснить самому себе: грубо облаял Лидочку Маланьину, не успевшую вовремя убраться у него из-под ног. Совершив этот сомнительный подвиг, он гордо удалился к себе в кабинет, так грохнув дверью, что в коридоре рядом с косяком отвалился приличный кусок штукатурки. - С-с-сволочь, - прошипел он, рухнув в кресло и трясущимися от ярости и унижения пальцами выковыривая из пачки сигарету. - С-с-сук-кин кот! Тварь толстомордая, коз-з-зел... Он долго чиркал колесиком зажигалки, а потом ещё дольше ловил прыгающим кончиком сигареты дрожащее голубоватое пламя. Когда сигарета наконец задымилась, он с лязгом захлопнул крышку зажигалки и швырнул её на стол, разметав лежавшие там бумаги. И тут, словно в ответ на его молитвы, в кабинет без стука ворвался Светлов. - Я встретил в коридоре Лиду, - металлическим голосом произнес он прямо с порога. - Она плачет. Миронов на секунду прикрыл глаза, глубоко затянулся сигаретой и с шипением выпустил дым сквозь стиснутые зубы. Приход Светлова, да ещё нарывающегося на ссору, был настоящим подарком судьбы. Миронов когда-то неплохо боксировал, и сейчас он как никогда нуждался в ком-нибудь, кого можно было бы использовать в качестве боксерской груши - если не в буквальном смысле, то хотя бы в переносном. - Какая чепуха, - сдавленным от злости голосом произнес он. - Наша Лида громко плачет... Поверь, она плакала бы гораздо громче.., черт, она бы выла, как сирена гражданской обороны, если бы знала, за кого собирается выйти замуж! Светлов быстро оглянулся на дверь, проверяя, достаточно ли плотно она закрыта, и это невольное движение доставило Миронову массу удовольствия. - Я тебя не понимаю, - гораздо тише, чем в начале, заявил Дмитрий. - Брось, старик, ты меня отлично понимаешь, - отмахнулся Миронов. - То, что ты трус, простительно - в конце концов, не всем же быть героями! Но ты ведь даже не сказал мне, что произошло. Ты был так уверен, что... А, да пошел ты в задницу, сопляк! И теперь ты приходишь ко мне, как.., как.., как какой-то Айвенго недоделанный, и требуешь, чтобы я был галантным с твоей дамой! Дама, конечно, ни в чем не виновата, и я перед ней непременно извинюсь.., когда немного остыну и разберусь с тобой.., но как ты поступишь, если я этого не сделаю? На дуэль меня позовешь, сморчок кудрявый? Учти, я на пятнадцать кило тяжелее тебя и знаю бокс. Я из тебя котлету сделаю, а Филатов вообще раздробит то, что от тебя останется, на молекулы. Ты хорошо меня понял? - Мне кажется, да, - тихо ответил уничтоженный этим бешеным напором Светлов. - И что же ты понял? Ты - говно, вот что ты должен был понять! Таков, в общих чертах, основной тезис моего выступления. А если ты не согласен с этим тезисом, я могу вынести его на широкое обсуждение - хоть в трудовом коллективе, хоть по всей Москве. Ясно? - Ясно. - Что тебе ясно?! - продолжал напирать Миронов. Ему было немного жаль Светлова, но другого выхода он не видел, да и на душе было чересчур погано, чтобы позволить себе кого-то жалеть. Его, Игоря Миронова, никто ведь не пожалел... - Ты хочешь, чтобы я это сказал? - словно не веря собственным ушам, спросил Светлов. - Не ты, а вы, - резко ответил Миронов. - Да, я хочу, чтобы ты это сказал. Произнес вслух. Одного раза будет достаточно, хотя лучше было бы три." или пять. Ну, давай. - Я - говно, - послушно сказал Светлов. "Все правильно, - подумал Миронов, избегая смотреть на иссиня-бледное лицо журналиста. - Когда человек уже дал трещину, доламывать его - одно удовольствие. Гни в любую сторону, хоть узлом завязывай - никакого сопротивления, как будто у него хребта сроду не было... Кстати, если бы парень был законченной мразью, эта история с Филатовым была бы ему, что называется, до фонаря. Наплевать и растереть и снова наплевать. А он переживает и, кажется, искренне верит в то, что он и в самом деле полное дерьмо.., что, кстати, не так уж далеко от истины." Он затянулся сигаретой, обжег губы и лишь теперь обнаружил, что, пока он вытирал об Светлова ноги, сигарета истлела до самого фильтра. Миронов раздраженно ткнул окурок в пепельницу и сейчас же снова закурил, стараясь не смотреть на своего собеседника. - Ну ладно, - произнес он после долгой и тягостной паузы. - Будем считать, что этот вопрос закрыт. Все мы люди, и ничто животное нам не чуждо. Поговорим лучше о деле. У меня есть для тебя срочная работа. Светлов удивленно вздернул брови. Это получилось у него не слишком убедительно - он с трудом владел лицом, и Миронов отлично видел, что никакого удивления Димочка не испытывает, а испытывает он детскую обиду и раздражение против своего начальника, который обрушился на него, как вываленный из самосвала бетон. Он напоминал Миронову маленького избалованного мальчика, который мечтает, чтобы его мама попала под машину, после того как получил трепку за разбитую вазу. - Я ещё не уволен? - спросил Светлов. Похоже, он хотел, чтобы это прозвучало независимо и высокомерно, но с голосом у него тоже творилось что-то неладное - он дрожал и срывался, опять же, как у карапуза, который пытается скрыть обиду, но ничего не может с собой поделать. - А вот это решать тебе, - жестко ответил Миронов и, немного помедлив, добавил: - Пока. Видишь ли, я заинтересован в том, чтобы ты продолжал на меня работать, но, как бы это выразиться.., на моих условиях. - То есть? - То есть... Ну, в общем-то, все останется по-прежнему, но лишь до тех пор, пока твоя работа будет меня устраивать. А уж ты постарайся, чтобы она меня устроила. - А если буду вякать, ты мне перекроешь кислород и вообще ославишь на всю Москву, - закончил за него Светлов. - Звучит грубовато, но суть ты ухватил верно, - похвалил его Миронов. - Ну, так каков будет твой положительный ответ? - Можно подумать, у меня есть выбор, - обреченно сказал Светлов. - Можно подумать, я вербую тебя черпальщиком в ассенизационный обоз при холерных бараках, - сказал Миронов. - Ну чего ты скис? За ошибки приходится платить, и цена, которую я с тебя запрашиваю, не так уж высока. Собственно, это и не цена вовсе, а так.., небольшая перемена в личных отношениях. Но ведь могло быть и хуже, правда? Кроме того, в данный момент я предлагаю тебе неплохой заработок. Есть заказ, Дима, и справиться с ним может только такой талантливый и не обремененный излишней принципиальностью парень, как ты. Услышав про принципиальность, Светлов вспыхнул, но тут же потух. Миронов немного подождал ответа, не дождался и продолжал: - Нужно написать серию статей, посвященных скандалу вокруг строительства МКАД. - Что? - вскинулся Светлов. - Да ведь это же полная тухлятина! Эту утку уже сожрали, все косточки обсосали и выплюнули, и было это, между прочим, ещё зимой. Ведь ясно же, что это полная ерунда. - Тише, тише. Кому это ясно? Кто это доказал? Пошумели и затихли, а почему? - А потому, что этот мыльный пузырь лопнул, - угрюмо проворчал Светлов. - У каждой дезы есть верхний предел, после которого она просто лопается и тихо испускает дух. Вот почему это все затихло. - А может быть, потому, что кто-то кому-то замазал рот? - вкрадчиво предположил Миронов. - Может быть, кто-то сменил место работы, или вдруг получил наследство от американского дедушки, или просто умер при невыясненных обстоятельствах? Поверь, для настоящего журналиста здесь масса интереснейшей работы. Я подчеркиваю - для настоящего журналиста. Ты ведь у нас настоящий, правда? - Кнут и пряник, да? - Светлов криво усмехнулся. - Только вот кнут у тебя очень уж тяжелый, а пряник.., пряник - так себе. По сути дела, его и нет, твоего пряника. - Пряник-то как раз есть, - возразил Миронов. - Две с половиной тысячи за статью - это что, по-твоему, не пряник? - Две с половиной тысячи чего? - Две с половиной тысячи того. Того самого. Это за один материал. А количество материалов на эту тему не ограничено. Сколько напишешь, столько и напечатаем. Вплоть до особого распоряжения. - Чьего распоряжения? - А вот это, дружок, не твое дело. Меньше знаешь - лучше спишь. Со своей стороны могу лишь обещать, что предупрежу тебя заранее, чтобы ты понапрасну не насиловал свою фантазию. - Значит, речь идет все-таки о фантазии? - Ты меня разочаровываешь, Дима. Я считал тебя довольно опытным газетчикам, а теперь вдруг выясняется, что тебе нужно разжевывать самые элементарные вещи. Если ты напишешь, что мэр Москвы воровал со строительства дороги асфальт, набивая им карманы или, скажем, свою знаменитую кепку, над тобой, пожалуй, не станут даже смеяться, а просто притянут к административной ответственности за клевету и сдерут с нас такой штраф, что нам небо с овчинку покажется. Но если ты просто немного порассуждаешь - так, чисто теоретически... Ты же знаешь арифметику. Если свистнуть кусочек дороги шириной всего в один сантиметр, а длиной в километр, то это получится десять квадратных метров высококачественного дорожного покрытия. А если ширину увеличить, скажем, до десяти сантиметров, а длину - до длины МКАД, тогда что? Тогда, дружочек, речь пойдет об астрономических числах. Это же гектары, черт бы их побрал! Согласен, до сих пор не доказано, что на строительстве кольцевой кто-то погрел руки. Но ведь и обратного никто не доказал! Это могло быть, понимаешь? Вот на эту тему тебе и предлагается порассуждать - пространно, динамично и так это, знаешь ли.., ну, в общем, как ты умеешь. Чтобы и остренько, и без судебного процесса. Он замолчал и посмотрел на Светлова. Светлов тоже молчал, глядя себе под ноги. Воспользовавшись этим, Миронов энергично подвигал лицом, разминая его, как задубевшую на морозе резиновую маску. Ему было тошно от себя самого. Вся его речь являлась дословным повторением того, что говорил ему пару часов назад Владислав Андреевич Школьников, а реплики Светлова во многом, если не во всем, совпадали с его собственными. - Признаться, я немного по-иному представлял себе задачи журналистики, - наконец нарушил молчание Светлов. - Ну естественно, - устало откликнулся Миронов. - Правдивая информация обо всем, что происходит вокруг нас, бесстрашное освещение теневых сторон действительности, радение о народном благе путем постоянного гласного контроля за власть и деньги имущими... Ты что, с Луны свалился? Ты действительно веришь, что твоя работа кому-то нужна? Предположим, завтра наша газета закроется. И что? Кто от этого пострадает? Я тебе отвечу, кто пострадает. Ты пострадаешь. Я пострадаю. Лидочка твоя пострадает, и вообще все, кто здесь работает... А те, кого мы привыкли называть своими читателями скорее всего даже не заметят нашего исчезновения. Ну была такая желтоватенькая газетенка, а потом пропала куда-то, ну и что? Так что не пудри мне мозги задачами журналистики.., а главное, не пудри мозги себе. У тебя ещё все впереди, но иллюзии - такая вещь, от которой надо избавляться как можно раньше, если хочешь чего-то достичь в этой сволочной жизни. И потом, я хотел бы напомнить тебе, что ты сейчас не в том положении, чтобы строить из себя девственницу. - Я - говно, - повторил Светлов. - Не волнуйся, я не забыл. Я этого до самой смерти не забуду. - Ну вот! - умело разыгрывая огорчение, воскликнул Миронов. - Уже и обиделся! Как маленький, ей-богу, слова ему не скажи. Конечно говно! Ты говно, я говно, и Филатов наш, я уверен, слеплен из того же теста, если поглубже копнуть... Ты - журналист, так что привыкай. Если останешься в этой сучьей профессии, наслушаешься в свой адрес ещё и не такого, причем от людей, про которых все думают, что они и слов-то таких не знают. И вот что... Поработай-ка ты дома, пока вся эта история с Филатовым не уляжется. Он - парень отходчивый, я таких хорошо знаю. Через недельку-другую кулаки у него чесаться перестанут, а там, глядишь, и ещё что-нибудь произойдет. Народ и так не в курсе, что конкретно между вами произошло, а через пару недель все это и вовсе быльем порастет. Договорились? Светлов пожал плечами. - Когда нужен первый материал? Миронов тоже пожал плечами. - Как всегда, неделю назад, - ответил он. Когда Светлов наконец ушел, главный редактор "Московского полдня" закурил очередную сигарету и выкурил её до самого фильтра, сидя вполоборота к окну и бездумно глазея на медленно проплывавшие над крышей соседнего высотного здания облака. Потом он потушил окурок, поймал в темном экране компьютера бледное отражение своего лица, брезгливо поморщился и, сказав отражению: "У, с-ско-тина!", выбрался из-за стола. Он шел искать Лидочку Маланьину: нужно было извиниться перед ней, и чем скорее, тем лучше.

* * *
Возвращаясь из магазина, Юрий заглянул в почтовый ящик и обнаружил там счет за коммунальные услуги и очередной номер "Московского полдня", который приходил на его адрес бесплатно, как и всем сотрудникам редакции. Юрия в этой газете интересовала в основном программа телепередач. Что же до основного содержания, то "Московский полдень", по мнению Юрия, был обыкновенной "желтушкой" среднего уровня - относительно умеренной, в чем-то даже солидной, но даже не пытающейся стать в один ряд с такими гигантами, как "АиФ" или "Комсомолка". Получая "родную" газету, Юрий обычно бегло перелистывал страницы, выискивая что-нибудь интересное, кое-что читал, что-то просто наискосок пробегал глазами, после чего, вынув вкладыш с телепрограммой, отправлял газету на антресоли, где у него среди прочего хлама лежала пачка макулатуры. Он закрыл почтовый ящик, сунул свернутую газету под мышку и поднялся к себе на третий этаж, неся в левой руке сетку с продуктами. Шрам на его правой лопатке заживал быстро, как и все его раны, но Юрий старался беречь раненое плечо: с момента драки в Рублево прошло чуть больше двух недель. Он поставил на плиту старый эмалированный чайник, нарезал себе бутербродов, присел в угол у окна и развернул газету, которая ещё не утратила запаха свежей типографской краски. Через открытую форточку в кухню тянуло ровным теплым сквознячком, со двора доносился привычный шум - визг ребятни, шарканье подошв по асфальту и неизменное звонкое клацанье костяшек домино о дощатую крышку стола. Чайник на плите начал тихонечко сипеть. Звук был приятный, какойто очень домашний. Под это уютное сипение было очень легко представить себе, что мама сидит в соседней комнате и вяжет очередной шарф или свитер, а может быть, снова, в который уже раз, перечитывает растрепанный сборник рассказов Чехова, изданный ещё до революции. Юрий дернул щекой, отгоняя наваждение. Тешить себя иллюзиями очень приятно, но чем дольше ты этим занимаешься, тем больнее потом возвращаться к действительности. Он закурил - как обычно, натощак - и принялся шелестеть газетой, выискивая, что бы такое почитать, пока не закипел чайник. После пары месяцев работы немного побюллетенить оказалось даже приятно, тем более что Мирон, решив, по всей видимости, продемонстрировать широту своей славянской натуры, презрел формальности и платил Юрию не по больничному, а так, словно тот продолжал ежедневно ходить на работу. Помимо этого, главный редактор выплатил Юрию небольшую премию за, как он выразился, "мужество и героизм при исполнении служебного долга". Правда, Юрию показалось, что заплатили ему скорее за молчание, чем за умение бить морды, но вдаваться в подробности он не стал. Разве это плохо - получить немного денег за то, что ты собирался сделать бесплатно? Естественно, Юрию и в голову не приходило обсуждать с посторонними людьми подробности того памятного вечера, но он не стал говорить об этом Мирону, чтобы тот, чего доброго, не начал сожалеть о впустую потраченных деньгах. На третьей странице газеты Юрий наткнулся на большую, почти на целый разворот, статью Светлова, озаглавленную несколько претенциозно и, на взгляд Юрия, довольно безвкусно: "ЗОЛОТОЕ КОЛЬЦО, или Как некий гад урезал МКАД". Юрий немного пошевелил над этим заголовком бровями, недовольно покрутил носом, но все-таки решил поинтересоваться, какой именно гад так нехорошо поступил с Московской кольцевой автодорогой. Ему казалось, что после шума, поднятого ещё зимой средствами массовой информации, возвращение к избитой теме МКАД - дело гиблое. Мирон и Димочка Светлов, судя по статье, были с этим не согласны, хотя никаких новых фактов Юрий в опусе Светлова не обнаружил. Собственно, ничего конкретного там и не было, зато желчи, сарказма и прозрачных намеков хватило бы на три сатирических романа объемом в пятьсот страниц каждый. Впрочем, приведенные Светловым арифметические выкладки все-таки впечатляли, да и сама идея хищения государственных денежек была настолько очевидной и лежащей на поверхности, что ею грех было не воспользоваться. Основной смысл статьи сводился к тому, что допустимые отклонения от проектных значений, так называемые допуски, - вещь довольно хитрая. Светлов приводил здесь старую, неоднократно слышанную Юрием байку об автомобиле, двигатель которого совершенно случайно был собран с нулевыми допусками - плюс на михус и так далее, - в результате чего его мощность неожиданно для всех возросла в десять раз. Так что, писал Светлов, если не жадничать и оставаться в пределах разрешенных допусков, можно неплохо погреть руки на глазах у пораженной публики, что скорее всего и было сделано при строительстве МКАД. - Черт знает что, - проворчал Юрий, складывая газету и небрежно бросая её на подоконник. Чайник на плите сипло засвистел и выпустил из носика длинный султан белого пара, сигнализируя о том, что пора прекратить забивать себе голову чепухой и заняться чем-нибудь более конструктивным - завариванием чая, например. Юрий был с ним согласен на все сто процентов. Если Светлову хочется выставлять себя на посмешище, а Мирону - рисковать и без того не слишком высокой репутацией газеты, он, Юрий Филатов, не станет им в этом мешать. Это, если разобраться, вообще не его дело. Его дело - крутить баранку, беречь по мере возможности драгоценные журналистские задницы от милицейских дубинок и других неприятностей, ну и, конечно же, помалкивать в тряпочку. Если бы Мирон нуждался в его советах, он бы не постеснялся подойти и прямо попросить. Он вообще не из стеснительных, Мирон... Заваривая чай, Юрий против собственной воли продолжал думать о статье Светлова. Конец её как бы повисал в воздухе, намекая на возможное продолжение, хотя Юрий не понимал, что тут, собственно, продолжать. На ум ему невольно пришли когда-то сказанные Светловым горькие слова о том, что журналист - это зачастую просто фаянсовая посудина в человеческом облике, в которую сначала заливают, а потом в точно рассчитанный момент сливают ту или иную информацию. Неужели как раз теперь этот момент настал и кто-то вознамерился слить через "Московский полдень" очередную порцию компромата? Если так, то Светлов и Мирон подписались на довольно грязное дело. А если не так, значит, "Московский полдень" испытывает огромные трудности, раз уж его журналисты принялись высасывать сенсации из пальца. Он успел допить чай и как раз мыл посуду, когда в дверь позвонили. Юрий закрутил кран, вытер руки кухонным полотенцем и пошел открывать, гадая, кого это принесло. Только бы не Веригин с бутылкой, подумал он. Только его мне сейчас и не хватало... За дверью, без нужды шаркая подошвами по вытертому половичку, стоял Веригин, с торжественным видом прижимая к груди бутылку водки. Юрий подумал, что у него начинает, судя по всему, прорезываться пророческий дар, подавил желание недовольно поморщиться и отступил в глубь своей микроскопической прихожей, давая Веригину войти. - Только не говори, что пить не будешь, - с порога заявил Веригин, с излишней предупредительностью пожимая Юрию не правую, а левую руку, словно тот был ранен не в лопатку, а в кисть. - Дырка у тебя не в желудке, а в плече, и за руль ты ещё долго не сядешь. А спиртное, говорят, помогает при большой потере крови. - Серега, родной, - сказал Юрий, - какая потеря крови? Это было две недели назад - А ты не торопи организм, - заявил Веригин, протискиваясь мимо него и сразу направляясь в кухню. - Организму виднее, сколько времени восстанавливаться и сколько горючего для этого требуется. Вот скажи мне честно: вот смотришь ты на бутылку, и что? Тошнит тебя, с души воротит? Юрий рассмеялся, запирая входную дверь. - Да нет, - сказал он, - не тошнит и не воротит. - Ну вот! - проорал из кухни Веригин. - Значит, организм горючего требует! Значит, может организм! - "Может" и "хочет" - разные вещи, - с улыбкой сказал Юрий, входя в кухню. Веригин уже шуровал здесь, хлопая дверцами шкафчиков и заглядывая во все углы. - А? - переспросил он, поворачивая к Юрию налитое кровью усатое лицо. - Ты мне мозги своим марксизмом-ленинизмом не керосинь - "может, хочет"... Ты мне, ешкин кот, скажи, где у тебя рюмки? - Рюмки у меня там, где всегда, - расплывчато ответил Юрий и, протянув руку, достал две рюмки с верхней полки. - Вот они, рюмки, только их сполоснуть, наверное, надо. - Нечего, нечего, - проворчал Веригин, отнимая у него рюмки и быстро протирая их изнутри подолом полосатой красно-черной футболки. - Споласкивать еще... Водкой сполоснем. Водка - она любую заразу убивает, даже, говорят, радиацию выводит. А то, что у тебя рюмки, главная, можно сказать, посуда, пылью заросли - это, Юрик, непорядок. Значит, редко пользуешься. Сидишь как бирюк, на людях не бываешь, культурно не общаешься и даже, ешкин кот, не пьешь. - Откуда ты знаешь? - вынимая из холодильника колбасу и помидоры, возразил Юрий. - Может, я её стаканами пью. Или из горла. - Непохоже, - скептически сказал Веригин, окинув его критическим взглядом. - Тех, которые квасят в одиночку, да ещё из горла, сразу видать. Такие долго не живут. А ты вон какой бугай, на тебе пахать можно вместо трактора. Ты с закуской-то того.., не особенно. Закуска, она, знаешь, градус крадет. Юрий закончил резать колбасу и опустился на свой любимый табурет у окна, с удивлением обнаружив, что его уже поджидает полная до краев рюмка. - А по какому случаю гуляем? - спросил он. - На работу я устроился, ешкин кот! Автослесарем в этом, как его, черта.., ну, да в автопарке же! Международные перевозки и все такое прочее. Обещали дальнобойщиком взять, когда права обратно получу. Так что нет худа без добра, Юрик, друг ты мой дорогой! У дальнобойщиков знаешь какие зарплаты? - Знаю, - вертя в пальцах рюмку, ответил Юрий. - И как их на дорогах убивают, тоже приходилось слышать. - Все под Богом ходим, - философски сказал Веригин. - Ох, и ядовитый же ты мужик, Юрик! Непростой, с подковыркой... Непременно тебе надо радость человеку испортить. - Да не собирался я тебе радость портить, - возразил Юрий. - Я рад, что ты рад, и вообще... Только пить-то зачем? Права по пьянке отобрали, а если в парке своем пару раз на рогах появишься, то тебе не только баранку - метлу не доверят. - А я, что ли, в рабочее время? - оскорбился Веригии. - Я, что ли, совсем дурак, по-твоему, да? - Тише, тише, - сказал Юрий. - Не дурак. Умный. Давай-ка вот лучше выпьем. За начало новой жизни. - Какой ещё новой жизни? - подозрительно уставившись на него поверх рюмки, спросил Веригин. - Ну.., новая работа и все такое, - Юрий повертел в воздухе свободной рукой. - За радость, в общем. "Черт меня все время тянет за язык, - подумал он, безо всякого удовольствия глотая теплую водку. - Он ведь уже завелся. С ним сейчас лучше не спорить, а то потом его не угомонишь. Пока не подерется с кем-нибудь, не успокоится. Я его, черта усатого, с малолетства знаю, как выпьет, так у него кулаки чешутся. Принесла его нелегкая на мою голову..." Веригин между тем натолкал полный рот колбасы, против которой минуту назад так горячо возражал, и принялся с трудом жевать, выкатив от усердия и без того выпуклые, как у рака, глаза. Его усы при этом хищно шевелились, а туго набитые щеки выглядели так, словно Веригин закусывал бильярдными шарами. Не переставая жевать, он цапнул со стола бутылку и со снайперской точностью наполнил рюмки по второму разу. - Аха, - неразборчиво сказал он, плюясь крошками полупрожеванной колбасы, - кашетка шве-шенькая! - Чего? - не понял Юрий. Веригин начал жевать быстрее, сделал богатырский глоток, скривившись при этом от усилия, прочистил горло и повторил: - Газетка, говорю, свеженькая. Тебе, значит, тоже бесплатно выписали... Уже читал? - Просматривал, - ответил Юрий. - Угу, ясно. Светлов-то молодец, а? Как он их, чертей, поддел! Прямо под ребро, щучий глаз! Такой с виду плюгавенький интеллигентик, а смотри ж ты, ни хрена не боится! Не-е-ет, из него толк будет, это я тебе говорю! - Да кого он поддел-то? - спросил Юрий, который никак не мог понять, говорит Веригин серьезно или пытается таким образом проявить свое чувство юмора. - Как это - кого? Их, умников толстозадых. Лужка нашего и всю его банду, вот кого. Нахапали, наворовали, а теперь сидят и в кулак хихикают. Погоди, дай срок, мы им всем ещё покажем! - Что покажем? - спросил Юрий, хотя и понимал, что лучше будет промолчать. - Голую задницу? - Кузькину мать мы им покажем, вот чего. Построили, называется, дорогу. Слушай, что за жизнь, а? Ведь одно ворье кругом! - Брось, Серега, - сказал Юрий. - Ну нельзя же так вот, без доказательств, в людей пальцем тыкать - вот он, мол, ворюга. Так на любого можно показать. - Вот тебе - на любого! - Веригин сделал неприличный жест. - На тебя нельзя показать, на меня нельзя.., да почти на всех. То, что на работе, по мелочи, это не воровство, а просто компенсация. А вот у кого дворцы вокруг Москвы понастроены, да квартиры по двести метров, да по три иномарки в гараже, на того смело можно показывать - вот он, поганец! Это он у сирот кусок изо рта выхватил! - Да ладно тебе, - попытался урезонить расходившегося Веригина Юрий. - Чего ты распетушился? На этой кухне олигархов нет. - Точно нету? - подозрительно спросил Веригин и, приподняв край скатерти, заглянул под стол. Это уже была шутка, и Юрий немного успокоился. "Однако, - подумал он. - А я-то считал, что статейка Светлова - это так, пустая трата бумаги и типографской краски. Оказывается, ничего подобного! Есть ещё контингент, которому, сколько ни лей ему дерьма на голову, все будет мало." Они выпили ещё по одной. Веригин снова вплотную занялся колбасой. Юрий меланхолично жевал помидор, макая его в соль, и думал о том, что, видимо, уже никогда и ничего не поймет в этой жизни. Раз уж дожил почти до сорока лет и ни в чем не разобрался, то надежды, можно сказать, никакой. Вот Веригин. Какое ему, в сущности, дело до денег, которые то ли украли, то ли не украли во время строительства кольцевой? Разве что завидует тому, кто украл, и злится, что самому ничего не перепало. Так ведь вовсе он не завидует, и злится он не за себя, а - смешно, но правда! - за народное добро. Хотя сам это народное добро тащит домой при первом же удобном случае - в качестве компенсации, как он говорит. И верит, всему верит, любой чепухе, лишь бы её произносили с авторитетным видом... Его размышления были прерваны раздавшимся в прихожей звонком. Веригин замер в нелепой позе, не дотянувшись до бутылки на какой-то сантиметр. - Моя, - произнес он зловещим заговорщицким шепотом. - Юрик, если чего, ты меня сегодня не видел. Не станет же она, зараза, твою хату шмонать... - Да брось, - сказал ему Юрий. - Что ты, в самом деле, как маленький? Откуда ей здесь взяться? Ты же ей, надеюсь, не говорил, куда пошел? - А ей не надо ничего говорить, - все тем же свистящим шепотом ответил Веригин. - У неё нюх, как у добермана, понял? - Не понял, - сказал Юрий. - Но это не имеет значения. Он вышел в прихожую и отпер дверь. На лестничной площадке стояла Людмила Веригина в застиранном домашнем халатике на пуговицах и в шлепанцах на босу ногу. Руки она держала кренделем, уперев кулаки в широкие бедра, отчего тесноватый халатик разошелся на её мощной груди как раз между двумя пуговицами, нескромно выставив на всеобщее обозрение что-то розовое, кружевное и шелковистое на вид. Широкое лицо мадам Веригиной выражало угрюмую решимость, короткий нос был вызывающе задран кверху и алел, как боевое знамя, - может быть, от праведного гнева, а может быть, от кухонной жары, но уж никак не от водки. Первым делом Юрий подумал о том, что семейство Веригиных сегодня, судя по всему, решило довести его до полного обалдения своими неожиданными визитами. Потом он как-то вдруг вспомнил, что до сих пор держит в руке обкусанный помидор, и очень смутился. - Мой у тебя? - без предисловий спросила Людмила Веригина, начиная неторопливое, но уверенное движение вперед, прямиком на стоявшего в дверях Юрия. В ней было что-то от медленно, но неумолимо спускающегося с гор ледника, и Юрию пришлось попятиться, чтобы мадам Веригина не протаранила его своим далеко выдающимся вперед бюстом. - Да как тебе сказать... - замялся Юрий, чувствуя, что от него со страшной силой разит водкой. В узком пространстве его крошечной прихожей не унюхать этот запах было просто невозможно. - А так и скажи, - предложила мадам Веригина, продолжая свое неумолимое поступательное движение. - Да нет его здесь, - развел руками Юрий, предпринимая отчаянную попытку заклиниться в дверях, которые вели из прихожей в комнату. Ему вдруг стало смешно. - Нет, и сегодня не было. Ты ко мне по делу или по любви? - По делу, по делу, - уверила его Людмила. - И по любви тоже. На кухне что-то предательски звякнуло - видимо, ревнивый Веригин не вынес упоминания о любви и не усидел на месте. Величественно сползающий с вершины горы ледник мигом превратился в селевый поток, и даже не в поток, а в атакующий танк. Юрия смели в сторону, как плюшевого мишку, и он глазом моргнуть не успел, как у него на кухне уже бушевал скандал. Ему послышался звук сочной оплеухи, и Юрий готов был спорить на что угодно, что бьют не Людмилу. Спустя несколько секунд из кухни пробкой вылетел Веригин, подгоняемый своей супругой. Несмотря на свое бедственное положение, бутылку он все-таки прихватил, и теперь нес её, как ребенка под обстрелом, прижав к животу обеими руками и защищая собственным телом. Юрию показалось, что он продолжает жевать. Людмила погоняла его, как опытная хозяйка забравшегося в чужой огород хряка. Половина пуговиц на её халате расстегнулась в ходе боевых действий, и то, что маячило в просветах, совершенно не оставляло места для фантазии. Юрий деликатно отвернулся, озабоченный только тем, чтобы не рассмеяться вслух. "Мы им всем покажем кузькину мать!" - вспомнилось ему некстати, и он вынужден был сильно закусить губу, чтобы не разразиться неприличным ржанием. Взашей вытолкав из квартиры своего блудного супруга, Людмила Веригина остановилась на пороге, запахнула халат, обернулась и сказала неожиданно елейным голосом: - До свиданьица, Юрий Алексеевич. Извините, если что не так. Дверь за ней захлопнулась, негромко щелкнув язычком замка. - О черт! - сдавленным голосом сказал Юрий, повалился на диван и начал хохотать. Когда от смеха живот у него сделался твердым, как дубовая доска, и не на шутку разболелась голова, Юрий заставил себя успокоиться и сел на диване. "Пора на работу, - подумал он. - Безделье дурно влияет на психику." Он прибрал на кухне, подержал в руках свежую газету и после недолгих колебаний поступил с ней как обычно: вкладыш с программой телепередач положил на телевизор, а остальное отправил в макулатуру. Он немного посмотрел телевизор, в рекламных паузах одним глазом глядя в купленную по дороге из магазина спортивную газету, а потом зазвонил телефон. Юрий подошел к своему старому черно-белому "Рекорду", вручную приглушил звук и только после этого снял трубку, втайне надеясь, что у звонившего лопнет терпение и он прервет связь. , - Привет симулянту, - своим обычным бодряческим тоном сказал на другом конце провода Миронов. - Как здоровье? - Не жалуюсь, - ответил Юрий. - Час назад один приятель сказал, что на мне можно пахать, а со стороны, как известно, виднее. - Ага... Ну отлично! С чем тебя и поздравляю. Слушай, тут такое дело.., ты себя действительно нормально чувствуешь? - Да сказал же, нормально. Может, в драку лезть мне ещё и рановато, а в остальном все в полном ажуре. - Ну, про драку пока что речь не ведется, хотя... В общем, это все ерунда, не будет никаких драк... - Опыт показывает, что драки чаще всего случаются именно тогда, когда все вокруг клянутся, что никаких драк не будет. Слушай, Игорь, ты можешь прямо сказать мне, в чем дело? - В чем дело? - Мирон помолчал, тяжело сопя в трубку. - Ты статью Светлова в сегодняшнем номере читал? - Ну. - Что "ну"? Читал или нет? - Просматривал. Ну и что? По-моему, полная чепуха. Не понимаю, зачем вы это напечатали. - Ты не понимаешь... Ты, братец, многого не понимаешь, но это ведь не означает, что... Ну ладно, это не важно. - А что важно? - Важно то, что ты мне нужен. Нужен человек с твоими способностями, которому я могу доверять. - Звучит интригующе, - сказал Юрий. - Может быть, ты все-таки объяснишь... - При личной встрече, - перебил его Миронов. - По телефону я тебе ничего объяснять не стану. Если не можешь подъехать, скажи сразу. У меня очень мало времени. - Почему не могу? Могу... Вляпались, господа журналисты? - Ты меня ещё жить поучи, моралист. Развелось умников, плюнуть некуда... Через час в кафе напротив редакции тебя устроит? - Оружие брать? - спросил Юрий, которому очень не нравился заговорщицкий тон главного редактора. - А у тебя есть? - быстро отреагировал Мирон, и Юрий понял, что дело плохо: Игорь перестал понимать шутки. - Нету, - вздохнул он. - Болван, - сказал Мирон. - Юмор у тебя, Юрий Алексеевич... Так ты приедешь? - Уже выезжаю, - ответил Юрий, повесил трубку и пошел обуваться.

Глава 10

Хотя в кафе было навалом свободных столиков, Мирон занял позицию в самом дальнем и темном углу, так что Юрий не сразу отыскал его, войдя с ярко освещенной улицы в сумрачный зал. Он стоял в дверях, озираясь по сторонам, пока не заметил наконец главного редактора, который махал ему рукой из-за своего столика. Выглядел Мирон неважно. Его русая, всегда безукоризненно уложенная шевелюра слегка растрепалась, узел галстука был ослаблен, рубашка расстегнута аж на две пуговицы, открывая треугольник безволосой незагорелой груди, а под глазами набрякли предательские мешки, красноречиво свидетельствовавшие не то о регулярном недосыпании, не то о беспробудном пьянстве. "Или о том и другом", - невольно подумал Юрий, подсаживаясь к столу. Даже выпиравшее между полами расстегнутого пиджака крепкое, как астраханский арбуз, брюшко, казалось, значительно уменьшилось в объеме. Но больше всего Юрию не понравилось беспокойное выражение глаз главного редактора. Уловить это выражение оказалось непросто: глаза все время бегали из стороны в сторону, ни на чем не задерживаясь, словно взгляд Мирона кто-то хорошенько намылил. На столе перед Мироновым остывала одинокая чашка кофе, в фаянсовой пепельнице дымилась забытая сигарета, с которой соседствовали три смятых окурка. Трубка мобильного телефона, пачка сигарет и зажигалка лежали возле правой руки главного редактора, как подготовленные к отражению массированной атаки противника ручные гранаты. - Знаешь, на кого ты сейчас похож? - спросил Юрий, тоже вынимая сигареты и кладя пачку на край стола. - Ты похож на шпиона, который с минуты на минуту ожидает ареста. - Американского? - как-то вяло поинтересовался Мирон. - Да нет, пожалуй, не на американского, а.., ну я не знаю. На белорусского, вот. - Любопытно, - сказал Мирон, доставая сигарету и делая короткую затяжку. - Возможно, ты прав. У меня действительно такое чувство, будто за мной охотятся, чтобы арестовать и отдать под суд. - Нет, - возразил ему Юрий. - Никакого суда. Только депортация на родину. - Это в Белоруссию, что ли? - Мирон немного оживился. - Да, это, пожалуй, будет пострашнее любого суда. Но я, увы, не шпион. Я всего лишь главный редактор захудалой газетенки... - Захудалой ЖЕЛТОЙ газетенки, - поправил Юрий. - И поэтому ты ждешь суда? Честно говоря, меня не удивит, если после вашей со Светловым выходки у когонибудь возникнет желание содрать с вас кругленькую сумму в судебном порядке. - Ты хороший водитель, - со вздохом сказал Миронов и снова сделал коротенькую затяжку. Вид у него при этом был такой, словно он испытывал к своей сигарете сильнейшее отвращение - как и ко всему на свете, впрочем. - Это предложение не соваться не в свое дело? - уточнил Юрий. - Это констатация факта. Водитель ты просто отличный, но в журналистике понимаешь ещё меньше, чем в юриспруденции. И это правильно, поверь. Если бы все водители разбирались в журналистике, на кой черт тогда были бы нужны главные редакторы? Насчет суда ты не прав, Юрий Алексеевич. Какой, к черту, суд? В статье нет ни одной фамилии. Подать на нас в суд - значит признаться в том, что статейка угодила не в бровь, а в глаз. Кто же на это отважится? - Тогда почему у тебя такой похоронный вид? И главное, что здесь делаю я? - Ты? Ты общаешься со своим работодателем в неформальной обстановке. Кстати, кофе не хочешь? Они заказали по чашке кофе, и вскоре заказ был доставлен. Юрий пригубил и слегка поморщился: кофе был отвратительный. - Игорь, - осторожно сказал он, - мне показалось, ты спешил. У тебя как будто был ко мне какой-то важный разговор... Или мне послышалось? - Важный разговор уже происходит, - бесцельно помешивая пластиковой одноразовой ложечкой в чашке, ответил Миронов. - Он идет полным ходом, неужели ты не заметил? А ещё лезешь рассуждать о журналистике... Понимаешь, Юрий Алексеевич, на свете существуют гораздо более простые, быстрые и надежные способы посчитаться с обидчиками, чем суд. Компрене ву? - Пока не очень, - признался Юрий. - То есть я в общих чертах понимаю, о чем ты говоришь. Я не понимаю одного: чего ты хочешь от меня лично? Чтобы я вас охранял? Да с удовольствием, но я же не могу ходить хвостом за вами обоими двадцать четыре часа в сутки! А если бы и мог, тогда что? Пули пробивают меня точно так же, как и всех остальных, а от хорошего профессионального киллера вообще никакая охрана не спасет. - Обо мне речи пока нет, - морщась, сказал Миронов. - Речь идет о Светлове, и никто не заставляет тебя его охранять. Его нужно спрятать на время, чтобы он мог спокойно работать и не вздрагивать от каждого шороха. Если мы спрячем его как следует и пустим слух, что он в командировке или.., или ещё гденибудь, то в охране он нуждаться не будет. - Чтобы это сработало, его нужно спрятать очень хорошо, - сказал Юрий. - Так, чтобы никто не знал, где он находится. - Знать об этом будут только три человека, - ответил Мирон, пригубливая кофе. - Он сам, твой покорный слуга и.., ты. - Я? - Юрий нахмурился. - Уволь. Что угодно, только не это. Я так и понял, что эту дурацкую статью вы затеяли вдвоем, но третьим в вашей компании я быть не хочу. - Юра, - проникновенно сказал Мирон, - ты помнишь старую пословицу: кто старое помянет, тому глаз вон? - Я не вспоминаю старое, - возразил Юрий. - Я просто не хочу ввязываться в новое. Ты можешь считать меня белоручкой и чистоплюем, но мне кажется, что от этой вашей статейки попахивает тухлятиной. Ты можешь меня уволить, но я нанимался к тебе водителем, а не наперсником в ваших с Димочкой сомнительных творческих экспериментах. - Фу-ты ну-ты, - сказал Мирон, давя в пепельнице окурок. - Слова-то какие - наперсником, эксперименты, тухлятина... Вот за что я не люблю Советскую власть, так это за всеобщую грамотность. Понавыучивали словечек, трах-тарарах... - Ясно, - сказал Юрий. - Советскую власть ты не любишь. Ее уже лет пятнадцать модно не любить. Всеобщую грамотность ты не любишь, словечки разные... А что ещё ты не любишь? - Я много чего не люблю, - признался Мирон. - И, в частности, эту чисто русскую привычку чуть что, рвать на себе нательное белье. С треском, со слезой, в охотку... Вот он я, стреляйте, гады! Можете увольнять, можете сажать, можете с живого шкуру драть... Я тебя что, в антиправительственный заговор втягиваю? Я тебя, между прочим, всего-то и прошу, что немного поработать по твоей основной специальности - нынешней специальности, я имею в виду. Светлову надо будет доставлять жратву, прессу, забирать у него готовые материалы... За мной могут следить, понимаешь, голова твоя садовая? Кого же я туда пошлю - Дергунова? - М-да, - сказал Юрий. - Дергунов - это мысль. - Вот именно. - Мирон снова оживился и даже сел ровнее. - Ты не в курсе, как Дергунов с классиками состязался? Хотя, конечно, откуда тебе... Тебя тогда у нас ещё не было. Ну ты же знаешь, он у нас весь из себя - интеллигент в первом поколении и вообще ум, честь и совесть нашей эпохи. Про талант я уже и не говорю... И вот как-то раз распустил он хвост перед нашими редакционными дамами: я такой, да я сякой, да когда я был во Франции, да как я встречался с Вознесенским, да как он стихи мои хвалил... Заврался, в общем. А Димочка Светлов возьми и этак уважительно к нему и подъедь: ах, Александр Федорович, а я ведь тоже иногда стишками балуюсь, так не взглянете ли хоть одним глазком? Ну сам понимаешь, чужие стихи критиковать - это не свои показывать, которых, может, на самом деле и нету. В общем, согласился наш Александр Федорович. А что же, говорит, приносите. Посмотрим, что вы там наковыряли. Димочка наш, не будь дурак, свои стихи ему не понес - он, кстати, очень неплохие вирши кропает, я читал, - а перешерстил свою библиотеку, списал что-то такое малоизвестное у Есенина и приносит Дергунову. Ну тот, натурально, обалдел, а потом очухался и говорит: слабовато, говорит, сыро, но если как следует поработать над собой, то из вас может получиться поэт... А сам буквально назавтра прибегает ко мне и сует листочек: посмотрите, Игорь Валентинович, вы у нас признанный авторитет и вообще главный редактор. Я, говорит, нацарапал между делом. А у самого глаза красные, как у лабораторной крысы, - сразу видно, что всю ночь корпел. Ну стишки, само собой, полный отстой: любовь - кровь, луна - пелена, луга - стога... Ничего, говорю. Жалко, говорю, что у нас поэтической странички нет, а то бы напечатали. Этот дурак обрадовался, а Димочка сидит в уголке, глазки к потолку время от времени закатывает и что-то такое в блокнотике строчит - стихи, значит, рожает в творческих муках. На самом-то деле он Пушкина наизусть шпарил... - Пушкина?! - не поверил Юрий. - И Дергунов не понял? - Не-а, - с довольным видом ответил Мирон. - Даже не заподозрил. Ну, конечно, это было не "Буря мглою небо кроет...", так что Дергунову простительно. В общем, месяца полтора эти два клоуна нас развлекали. Димочка взял привычку эти листочки со "своими" стихами будто бы невзначай повсюду забывать, а Дергунов найдет такой листочек, почитает-почитает и аж синеет весь, как вурдалак. Зубы стиснет, голову вздернет вот этаким манером и поскакал, значит, ответ рожать. Очень может быть, что Димочка таким способом в конце концов и сделал бы из него поэта, да зашел как-то на беду к нам один шибко грамотный посетитель и углядел один из Димочкиных листочков. Кто это, говорит, у вас в редакции так хорошо Пастернака знает? Что было... Я до вечера в кабинете взаперти просидел: Дергунов справедливости требовал, а у меня, как вспомню, ну прямо истерика начинается. Какая уж тут справедливость! - Да, - сказал Юрий, сдерживая улыбку, - справедливостью тут не пахнет. Жалко Дергунова. - А меня тебе не жалко? - возмутился Мирон. - Это ведь ещё не все. Дня через три после скандала звонит мне редактор одного литературного альманаха и, натурально, с претензией: что это за Дергунов у тебя такой? Он, говорит, весь отдел писем с ума свел своими поэтическими экзерсисами и ссылается при этом на тебя - дескать, ты посоветовал дерзать. Потом ещё один позвонил, и еще... В общем, та ещё получилась эпопея. Это сейчас смешно вспоминать, а тогда, помнится, я уже начал подумывать, как бы мне их обоих половчее удавить, рифмоплетов этих недоделанных. - Верю, - сказал Юрий, гадая, к чему бы эта притча. - У меня тоже частенько возникает такое желание. - Ха! У него, видите ли, желание... Ты их просто наблюдаешь время от времени, а мне ими приходится руководить. Впрочем, ты ведь был офицером, так что наверняка знаешь, о чем я толкую. - Разумеется. - Юрий кивнул. - У офицеров даже есть такая поговорка: солдата куда ни целуй, все равно попадешь в задницу. Но это у глупых офицеров. У бездарных, прямо скажем. - Сволочь ты, Юрий Алексеевич, - обиженно сказал Миронов. - Называется, утешил. Но вернемся к нашим баранам. - Да, - согласился Юрий и бросил довольно откровенный взгляд на часы. Раненая лопатка ни с того ни с сего вдруг снова принялась ныть, как гнилой зуб. - Давай вернемся. Помнится, мы говорили о том, что приставлять Дергунова нянькой к Светлову было бы, по меньшей мере, неразумно. По-твоему, разумнее будет поручить эту почетную миссию мне? А ты не боишься, что мне захочется с ним рассчитаться? - Вот этого я как раз и не боюсь, - усмехнулся Мирон. - Ты из тех солдат, которые ребенка не обидят. У тебя это на лбу написано. Большими буквами. Ты его можешь сколько угодно не любить, но это не помешает тебе делать свое дело с максимальной отдачей. Тем более что тебя никто не заставляет с ним целоваться. А я тебе за это деньжат подкину... Ну как, по рукам? - Если ты заговорил про деньги, значит, аргументов у тебя не осталось, - заметил Юрий. - Да, - согласился Миронов, - это был последний козырь в моей колоде. Если бы на твоем месте был кто-то другой, я начал бы именно с денег, и этого бы хватило за глаза. - Вот и обратился бы к кому-нибудь другому. - Знаешь, - внезапно мрачнея, сказал Мирон, - а ведь тобой тоже очень трудно руководить. Даже труднее, чем нашими бумагомараками. Ведешь ты себя, прости ради бога, как старая дева в секс-шопе. Все тебе надо объяснять, и от всего ты приходишь в негодование... Я ведь, знаешь ли, мог бы и приказать. - Мне почему-то кажется, - медленно проговорил Юрий, - что если бы ты мог, давно бы приказал. А раз затеял всю эту болтовню, значит, приказать не можешь, и на то есть какие-то особые причины. - Ну допустим, - процедил сквозь зубы Мирон. - Допустим, причины есть. И что же, ты хочешь, чтобы я тебе их вот так и выложил? Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется? Послать тебя на хер, заняться всем этим самому, а там будь что будет. - Пару часов назад я уже принимал участие в диспуте на тему разницы между "хочется" и "можется", - резко ответил Юрий. - К тому же хочется тебе совсем не того, о чем ты только что сказал. Тебе хочется, чтобы все проблемы решились сами собой, чтобы все враги подохли, а все их деньги достались тебе. - И женщины тоже, - дополнил этот список Мирон. - Только не все, а исключительно те, которые мне понравятся. А то придешь этак домой, а там полная квартира старых грымз в бриллиантах, и всем мужика подавай. - Гм, - сказал Юрий. - У тебя губа не дура. Только почему ты решил, что они обязательно будут в бриллиантах? - Потому что должен же я иметь от них хоть какое-то удовольствие, - мрачно сказал Мирон. - И вообще... Все, что ты говоришь, в целом верно, но я не понимаю, к чему ты клонишь. Оскорбить меня у тебя не получится: кишка тонка. Не такие, как ты, пробовали, а я, как видишь, процветаю. И потом, зачем это тебе надо - оскорблять меня? Мы ведь с тобой жили душа в душу... - Да не хочу я тебя оскорблять, - устало возразил Юрий. - Я вообще ни черта не хочу и не понимаю. И дело даже не в статье, хотя она, повторяю, мне активно не понравилась. Дело в том, что ты все время ходишь кругами, а я этого не люблю. Вот такой я странный человек - не люблю, когда меня подставляют, особенно вслепую. В течение нескольких долгих секунд Мирон в упор разглядывал Юрия припухшими, с нездоровыми красными прожилками глазами. Вид у него при этом был такой, словно он и не видел своего собеседника, неожиданно впав в гипнотический транс. - Да, - медленно и как-то бесцветно сказал он в конце концов, - это резонно. Значит, разговора у нас не вышло. Ладно, попробую по-другому. Маэстро, урежьте марш, как сказал один толстый черный кот... Сейчас один страдающий избыточным весом главный редактор будет исполнять смертельный номер. Внимание... Итак! Что ты скажешь, если я попрошу тебя просто поверить мне на слово и оказать мне - лично мне! - услугу, о которой так долго говорили большевики.., в смысле, мы с тобой? Да, вся эта история сильно смахивает на слоеный пирог, вместо крема промазанный дерьмом, но такова наша жизнь. Так надо, понимаешь? И, кроме тебя, идти мне не к кому. Ну так как? - Ты говорил, что занимался боксом, - сказал Юрий. - Уверен, что тебя дисквалифицировали. - Почему это? - Любишь бить ниже пояса. Хорошо, я согласен. Что я должен делать? - Обожаю хороших людей, - сказал Мирон. - С ними легко управляться. Достаточно просто сделать вид, что ты такой же, как они. - Что я должен делать? - повторил Юрий. , - Все очень просто, - сказал Мирон. Он вынул из кармана блокнот, снял колпачок с подаренного коллегами на день рождения "паркера" и принялся уверенными штрихами набрасывать на чистом листке план, давая по ходу необходимые пояснения. Юрий слушал его, следя за резкими движениями золотого пера, кивал в нужных местах головой и пытался побороть дурное предчувствие, которое начало прорастать в душе, как невиданная сорная трава.

* * *
Дубовые ворота были открыты настежь и, как показалось Караваеву, чем-то подперты, чтобы не захлопнулись от случайного порыва ветра. Он загнал машину во двор и затормозил в метре от заднего бампера стоявшего на мощенной кирпичом подъездной дорожке "мерседеса". Он чувствовал легкое раздражение. В самом деле, что он, мальчик? Если Школьникову так приспичило поговорить, мог бы сделать это по телефону или назначить встречу в Москве. Так нет же! Обязательно нужно было заставить человека сломя голову мчаться в эту глухомань, терять драгоценное время и жечь бензин, и все только потому, что уважаемому Владиславу Андреевичу больше по вкусу подмосковный кислород, чем столичные выхлопные газы. Вот уж, действительно, старый козел... Караваев выбрался из машины, не забыв прихватить лежавшую на соседнем сиденье газету. У него было сильнейшее подозрение, что старик позвал его сюда только затем, чтобы похвастаться, как ловко он отвел подозрения от своего тупоголового племянника. Хороша выдумка, нечего сказать! Да от этой истории с МКАД за версту тянет дохлятиной. Впрочем, есть надежда, что таким образом Школьников заранее дискредитирует все расследования. Что ж, если бы речь шла только об общественном мнении, это, может быть, и сработало бы. Технология проста: сначала пичкаешь народ байками про хищения на строительстве МКАД - до тошноты, до кровавой рвоты, - а потом, когда кто-то другой заикнется, что с торговым центром, который строит Севрук, что-то не так, его хором пошлют подальше - дескать, хватит, слышали мы уже эту песню, надоело... Оно бы и ничего, подумал Караваев, озираясь по сторонам в поисках хозяина. Вот только следственные органы не так легко запутать, как общественное мнение. Они, эти самые органы, при желании очень легко выяснят, кому на самом деле принадлежит "Московский полдень", и сразу же поймут, чьи уши торчат из-за кулис этой истории. Так что это ещё вопрос, отвлекла эта статейка внимание от Севрука или, наоборот, привлекла. Старый козел, мысленно повторил Караваев, похлопывая себя свернутой газетой по раскрытой ладони. Этой бы газетой да по его толстой морде! Справа-слева, слева-справа, а потом сверху, и снова - наотмашь, с треском... Ну и где он, спрашивается? Так хотел поговорить, что не мог дождаться вечера, а теперь куда-то пропал! Школьников словно услышал его мысли. Он вдруг появился из совершенно неожиданного места, а именно из ворот двухместного кирпичного гаража, который скромно прятался в глубине двора. Караваев был уверен, что гараж пуст или, в крайнем случае, завален каким-нибудь хламом. При нем Школьников ни разу не открывал железные ворота этого приземистого строения, а свой "шестисотый" всегда оставлял на подъездной дорожке. Караваев, чья "десятка" зимой и летом ночевала под открытым небом на платной охраняемой стоянке, не раз злился по этому поводу, особенно когда мучился с запуском двигателя морозными зимними утрами. - А, Максик! - приветливо закричал Школьников через весь двор. - Молодец, что приехал. Он двинулся навстречу Караваеву, на ходу вытирая руки какой-то грязной тряпкой. Выглядел он сегодня весьма необычно. На нем были выгоревшие почти добела голубые джинсы с большим масляным пятном повыше правого колена, какие-то старые коричневые башмаки и камуфляжная куртка армейского образца. Покрытую благородной сединой голову Владислава Андреевича сегодня венчала ветхая полотняная шапочка с прозрачным целлулоидным козырьком красного цвета и вылинявшим почти до полной неразличимости изображением пальмы на макушке. Насколько мог припомнить Караваев, такие шапочки носили в начале семидесятых, а потом они как-то вдруг исчезли, и он бы никогда не вспомнил о них до сегодняшнего дня. "Раритет", - подумал Караваев, толком даже не зная, кого имел в виду - шапочку или самого Владислава Андреевича. - Вы сказали, что я вам срочно нужен, - сказал он, маскируя предельно вежливым тоном содержавшийся в его словах упрек, и пожал протянутую руку Школьникова. При этом он постарался не обращать внимания на то, что ладонь Владислава Андреевича перепачкана машинным маслом. - Ну-ну, - добродушно пробасил Школьников, - не ворчи, дружок. Ты мне действительно нужен. Не могу же я наслаждаться всей этой благодатью в одиночку! Он рассмеялся, вызвав у Караваева острый приступ ненависти. Отставной подполковник заметил, что комкает зажатую в кулаке газету, и взял себя в руки. Школьников тоже заметил газету. - А, - сказал он, отбрасывая шутливый тон, - ты уже в курсе. Ну и как тебе это? - Даже не знаю, что сказать, - ответил Караваев. - Что вы хотите услышать - похвалу или правду? - Я хочу услышать твое мнение, Максик, - спокойно сообщил Владислав Андреевич. - А там уж поглядим, правда это или кривда. - На мой взгляд, слабовато, - сказал Караваев. - Чересчур расплывчато и очень незатейливо. Честно говоря, я ожидал от вас большего. - Что ж - сказал Школьников, - по крайней мере, честно. За это я тебя и люблю. Я боялся, что ты начнешь юлить. - Не приучен, - суховато откликнулся Караваев. - И слава Богу, что не приучен. Только зря ты хмуришься, Максик. Это ведь только начало. Ты ведь в шахматы играешь? Даже самый быстрый мат в шахматах можно поставить не меньше чем в три хода. В три, а не в один. А наша игра посложнее шахмат, ты не находишь? Так почему же ты хочешь, чтобы исход партии решился с первого хода? - Я этого не хочу, - сказал Караваев. - Я этого боюсь. Именно этого. - Ах, вот ты о чем. Ну-ну, Максик, не стоит меня недооценивать. И бояться не стоит. Бог ненавидит труса. Кроме того, обратного хода теперь все равно нет. Что написано пером, не вырубишь топором, как говорится. И еще: сняв голову, по волосам не плачут. Знаешь, зачем я тебя позвал? Настало время сделать следующий ход, и мне хотелось, чтобы ты при этом присутствовал. Очень может быть, что тебе скоро придется вступить в игру. Ты у меня ферзь, а сейчас я двигаю пешки, чтобы вывести тебя на оперативный простор. - Ясно, - коротко сказал Караваев, которому уже надоели эти шахматные аллегории. - Ну если тебе все ясно, запри свою машину и помоги мне открыть гараж. Сейчас мы с тобой немного прокатимся. - А на моей нельзя? - Ну если тебе её не жаль, то можно и на твоей. - А если жаль? - А если жаль, делай, как я сказал. Караваев пожал плечами и пошел запирать машину. По дороге он свернул газету и засунул её в карман пиджака. Управившись с замками и для верности подергав дверцы, он помог Школьникову открыть ворота гаража и остолбенел: внутри, тускло отсвечивая темно-оливковыми бортами, стоял широкий и плоский, как невиданная прямоугольная жаба, американский внедорожник "хаммер". - Что, хороша тележка? - спросил Школьников, откровенно наслаждаясь его удивлением. - Черт возьми, - пробормотал Караваев. - Вот это да! Он понятия не имел, что у Школьникова есть второй автомобиль, да ещё такая зверюга. - Купил пару лет назад, чтобы без проблем добираться до своего охотничьего домика, - небрежно пояснил Владислав Андреевич. Караваев кивнул с самым равнодушным видом, но только он один знал, чего ему стоило сохранить непроницаемое выражение лица. "Хаммер"! Охотничий домик! А он-то, чудак, думал, что знает о своем хозяине все до мелочей. На поверку Владислав Андреевич оказался не так прост, и теперь Караваев терялся в догадках, сколько ещё сюрпризов имеется в запасе у его хозяина. Может быть, помимо внедорожника и охотничьего домика, у него в рукаве запрятан ещё и взвод автоматчиков, которые поджидают Максика, затеявшего собственную игру? И если это так, то лучшего места для засады, чем охотничий домик, о котором никто не знает, просто не придумаешь. Если что, буду прикрываться старым боровом, решил Караваев. Плевать, что он здоровенный, не с такими справлялись. И если придется подыхать, то только вместе с ним. - О чем задумался, Максик? - спросил Школьников. Караваев не вздрогнул, а если и вздрогнул, то совсем незаметно, внутри собственной кожи. - Вы меня удивили, - честно признался он. - Я о вас, оказывается, многого не знаю. - Все обо всех звать невозможно, - наставительно сказал Владислав Андреевич. - И слава Богу, потому что это бывает очень вредно для здоровья. Он по-отечески похлопал подполковника по плечу своей похожей на совковую лопату ручищей и полез за руль. "Хаммер" качнуло на амортизаторах, когда Школьников уселся на переднее сиденье. Мощный движок оглушительно взревел в ограниченном пространстве гаража, из открытых ворот лениво поползли синие клубы выхлопных газов. Караваев отступил в сторону, придерживая створку, которая вовсе не собиралась захлопываться, и коричнево-зеленый вездеход плавно выкатился из гаража. Подполковник запер ворота, пересек двор и повторил ту же операцию с наружными воротами. "Хаммер" уже стоял на дороге, мерно клокоча двигателем - широкий, приземистый и одновременно такой высокий, что под ним можно было проползти на четвереньках. Брезентовый тент с задней части кузова был снят, под крыльями виднелись серые комья засохшей грязи с пучками мертвой травы. Бог ненавидит труса, вспомнил Караваев и полез на переднее сиденье, остро жалея о том, что не взял с собой ни пистолета, ни даже ножа. Школьников плавно тронул машину с места. Он управлял этим мощным зверем уверенно и спокойно, словно это был его "шестисотый", идущий по гладкому скоростному шоссе. Все правильно, подумал Караваев. Он уже не в том возрасте, чтобы развлекаться, прыгая с кочки на кочку со скоростью сто пятьдесят камэ в час. Да и сердчишко у него в последнее время пошаливает, так что в каскадеры наш Владик уже не годится... Проехав с километр по знакомой Караваеву асфальтированной дороге, Владислав Андреевич повернул направо. Поначалу им ещё встречались утонувшие в лесу заборы и островерхие крыши чьих-то дач, но вскоре дорогу с обеих сторон обступили густые, в два человеческих роста кусты, забрызганные дорожной грязью. Их чересчур длинные ветки хлестали по ветровому стеклу и с громким шорохом царапали борта вездехода. Машину кренило и швыряло так, что Караваев сразу понял, зачем Владиславу Андреевичу понадобился этот танк на колесах. Попытка проехать здесь на обычной легковушке наверняка закончилась бы долгой пешей прогулкой в ближайшую деревню за трактором и последующим дорогостоящим ремонтом. Караваев отвлекся от наблюдения за дорогой буквально на несколько секунд, пока рылся в карманах, отыскивая сигареты, и как раз в это время "хаммер" с ходу перескочил через лежавшее поперек дороги молодое деревце. Подполковник больно треснулся бровью о стойку кузова и коротко выругался от неожиданности. - А ты пристегнись, - невозмутимо посоветовал ему Школьников. - Дальше дорога ещё хуже. - А разве хуже бывает? - спросил Караваев. Это была шутка: он знал, что бывает. Школьников воспринял это именно как шутку и коротко, совсем по-молодому рассмеялся. Караваев подумал, что, сев за руль вездехода, старик буквально преобразился, будто и впрямь сбросил десяток лет. Сейчас он выглядел так, словно всю жизнь только и делал, что водил по российскому бездорожью мощные американские джипы. После полутора часов немилосердной тряски дорога без предупреждения нырнула в глубокую ложбину. Солнце здесь едва просвечивало сквозь сплошной полог листвы, в сыром воздухе чувствовался отчетливый запах болота и звенела мошкара. Дно ложбины покрывала липкая черная грязь самого зловещего вида. При одном взгляде на это гиблое место в голову начинали лезть мысли о десятках тракторов и грузовых машин, медленно ржавевших прямо здесь, под ногами, вместе со своими не успевшими вовремя выскочить из кабин водителями. Караваев разглядел на две трети проглоченную грязью гать из довольно толстого соснового кругляка и немного успокоился. "Хаммер" козлом проскакал по гати, с ревом вскарабкался по противоположному склону ложбины, и Караваев увидел, как справа от дороги в просвете между ветвями блеснуло широкое зеркало воды. Он мог разглядеть только маленький кусочек водоема, да и тот через мгновение скрылся из виду, но подполковник почему-то был уверен, что видел не реку и не пруд, а довольно большое озеро. Он попытался представить себе карту этих мест, но очень быстро запутался и махнул рукой. Надо будет - выберусь, решил он. Впервой, что ли? За гатью дорога стала ровнее и суше, а вскоре сырой смешанный лес уступил место светлому сосновому бору. Сосны здесь были здоровенные, в два обхвата, прямые и высокие - корабельные. Они стояли с большими промежутками, а земля между ними была покрыта ровным серебристо-рыжим ковром прошлогодней хвои. Все это напоминало какой-то исполинский храм, выстроенный расой гигантов за миллион лет до первого ледникового периода, и Караваев ощутил непривычный дискомфорт. Что-то пыталось проникнуть в его душу, действуя исподволь, незаметно, как кислота, медленно прожигающая стальную плиту. Потом справа опять заблестела вода, и иллюзия развеялась. Показавшееся озеро раздвинуло горизонт до привычных размеров. Это точке было красиво, но сходство леса с храмом пропало, словно они вышли из огромного, но все-таки замкнутого пространства на улицу. Странное ощущение проникновения извне чего-то чужеродного тоже исчезло, и Караваев сразу же забыл о нем, словно его и не было. Озеро было, конечно, не огромным, но все-таки достаточно большим. Противоположный берег едва виднелся, и подернутый дымкой лес на той стороне выглядел просто синеватой щетинистой полоской. Дорога огибала озеро, то подступая вплотную к берегу, то снова убегая в лес. Караваев наконец закурил, опустил окошко, которое перед этим закрыл, спасаясь от мошкары, и с удовольствием подставил лицо теплому ветру. "Хорошо устроился старый черт, - подумал он о Владиславе Андреевиче. - Но как это вышло, что я ничего не знал? Да пропади все пропадом, если я знаю хотя бы название этого растреклятого озера! Вот уж не думал, не гадал..." Потом впереди между медными стволами сосен замелькало что-то грязно-белое, скорее, даже серое, как застиранная до невозможности солдатская портянка, и вскоре Школьников остановил машину перед железными воротами в бетонном заборе. - Да, - правильно истолковав взгляд Караваева, произнес Школьников, - пейзажа эта штука не украшает. Я все думаю, как бы мне его замаскировать, этот чертов забор, чтобы не так резал глаз. Хотел что-нибудь вьющееся посадить, виноград какой-нибудь, что ли, или плющ, так ведь, пока он вырастет, я уже в ящик сыграю... - Можно натянуть маскировочную сеть, - предложил практичный Караваев, - но она за пару лет истреплется и станет похожа черт знает на что... Да что я говорю! Ее же просто сопрут... - Вот это верно, - выбираясь из машины и разминая ноги, сказал Школьников. - Тогда можно покрасить, - нашелся Караваев. - Можно просто зеленым, а можно под камуфляж. Если правильно подобрать цвета и конфигурацию пятен, то забор будет почти незаметен. Правда, это немного накладно. - Ты мне ещё посоветуй нанять живописца, чтобы он весь забор деревьями и цветами разрисовал, - проворчал Владислав Андреевич. - Хотя мысль не так уж и плоха. Это надо обмозговать. Впрочем, здесь почти никого не бывает, так что ныть по поводу испорченного пейзажа некому. Он отпер ворота и слегка приоткрыл одну створку. - Мы ненадолго, - пояснил он Караваеву. - Только ключик под коврик положим, и сразу же обратно. Ну полчасика можем погулять, а потом придется заворачивать оглобли. - Что так? - из вежливости спросил Караваев, который всю жизнь довольно прохладно относился к красотам дикой природы, особенно подмосковной. Какие в ней, к черту, красоты? Деревья, кусты и немного воды. А вы калифорнийские секвойи видали? А Ниагару? А Большой Каньон? Не видали? Вот и молчите. Тоже мне, нашли природу - Подмосковье... - Не надо, чтобы нас здесь видели, - ответил Владислав Андреевич. - Я, видишь ли, жду гостя... - А что за гость? - вслед за хозяином протискиваясь во двор, спросил Караваев. - Гость-то? Пешка. Та самая, которая раньше стояла на е2, а теперь переместилась на е4. Караваев дотронулся до кармана пиджака, в котором лежала сложенная вчетверо газета, и вопросительно посмотрел на Владислава Андреевича. - Да-да, - сказал тот, - ты все правильно понял. Так что, как видишь, не так уж я глуп, как тебе показалось. Показалось, показалось, не возражай! Я уже достаточно стар, чтобы избавиться от тщеславия и понять, что лучше выглядеть глупцом, чем быть им на самом деле. - Какие ваши годы! - попытался успокоить его Караваев. Теперь, когда план Школьникова стал вырисовываться перед ним в самых общих чертах, он успокоился: старик все-таки вел честную игру - по крайней мере, с ним, бывшим подполковником внешней разведки Караваевым.

Глава 11

Миронов предупредил Юрия, что дорога до охотничьего домика оставляет желать лучшего, но, видимо, сам он здесь никогда не бывал, иначе ни за что не отправил бы в это гиблое место редакционную "каравеллу". Уже на первой сотне метров после того, как они свернули с асфальта, Юрий понял, что микроавтобусу здесь делать нечего, а вскоре ему стало ясно, что здесь, пожалуй, пройдет далеко не каждый грузовик. Процесс вождения автомобиля, который всегда служил для Юрия источником невинного удовольствия, на этой дороге автоматически превращался в каторжный труд. Через какое-то время Юрий почувствовал, что у него ноет все тело, и только тогда заметил, что изо всех сил напрягает мускулы, словно это могло облегчить микроавтобусу задачу, которая для него была непосильной. Он попытался расслабиться, но из этого ничего не вышло: обстановка не располагала к расслаблению. Его так и подмывало отвести душу, покрыв Трехэтажным матом и эту дорогу, и Мирона с его затеями, но он сдерживался, физически ощущая ледяные волны отчуждения, распространяемые сидевшим справа от него Светловым. Журналист молчал всю дорогу и старательно смотрел в боковое окошко со своей стороны или, в крайнем случае, прямо перед собой, словно в его глазные мышцы был вмонтирован стопор, не позволявший ему смотреть налево. Юрий подумал, что в некотором роде так и есть: стопор имелся, но не в глазных мышцах, а в голове Димочки Светлова или, если уж быть точным, в том пока не вычисленном наукой месте, где у человека располагается совесть. Впрочем, дело тут было не только в совести и даже не в тех предполагаемых неприятностях, которые могли свалиться на голову Светлова из-за его статьи. Больше всего мы не любим тех, перед кем виноваты и кому должны. Это справедливо для всех, просто одни умеют с этим справляться и вести себя как подобает, а у других - у большинства - это не получается. Видимо, Светлов как раз и относился к большинству, а может быть, просто не знал, как выпутаться из неприятного положения, в котором оказался. Хуже всего было то, что Юрий понятия не имел, как ему помочь. Тема была чересчур щекотливой, чтобы самому заводить разговор, а сделать вид, что ничего не произошло, тоже как-то не получалось. Если бы Светлов хотя бы попытался извиниться, Юрий охотно рассказал бы ему о том, как дико порой ведут себя люди, впервые попавшие под огонь, и какие сцены разыгрываются иногда перед открытым люком военно-транспортного самолета, летящего на двухкилометровой высоте. Далеко не каждому удается с первого раза справиться с собой, а уж о том, чтобы сохранить ясность мышления в такой ситуации, и речи быть не может. Юрий постарался бы убедить сидевшего рядом с ним юнца в том, что непоправимой в этом мире является только смерть, но Светлов молчал так упорно, словно именно у него были основания сердиться на Юрия. В конце концов Юрий разозлился тоже. "Какого черта, - подумал он. - Я что, должен перед ним заискивать? Просить у него прощения за то, что он струсил? Да аллах с ним, на что он мне сдался, этот сопляк? Мое дело - довезти его до места в целости и сохранности, а его переживания меня не касаются. Он для меня просто груз, вроде мешка муки или ящика гвоздей." Ему пришлось остановить машину, когда впереди показалось лежавшее поперек дороги молодое деревце. В какой-то мере это было даже кстати: двигателю микроавтобуса не мешало дать небольшую передышку. Юрий выбрался из кабины и подошел к препятствию. Деревце оказалось осиной. У комля его диаметр достигал примерно двенадцати - пятнадцати сантиметров, негустая крона лежала на дороге, растопырив во все стороны завядшие длинные ветви. Юрий заметил, что по этой кроне совсем недавно кто-то проехал, - кто-то, для кого упавшее на дорогу дерево не являлось непреодолимым препятствием. Многие ветви были обломаны и измочалены, кора со ствола была содрана, обнажив белую древесину, а в твердом грунте под стволом имелось углубление, словно дерево совсем недавно с большой силой вдавили в поверхность дороги. Юрий осмотрелся. Объехать эту штуковину нельзя, перескочить через неё на микроавтобусе тоже не представлялось возможным. Оставалось только оттащить её в сторону. Шов на лопатке немедленно принялся ныть, напоминая о своем существовании и предупреждая о возможных последствиях. "Ну, Мирон, - подумал Юрий. - Погоди, дай только выбраться отсюда, я тебе прочту лекцию о сравнительных характеристиках микроавтобуса "фольксваген" и гусеничного вездехода..." Он протиснулся между ветвями и ухватился за округлый, слегка шероховатый ствол. "Плохо будет, если шов разойдется, - подумал он. - Я ведь даже не знаю, есть ли у меня в аптечке бинт и пластырь..." Дерево пошло неожиданно легко, и, бросив взгляд налево, Юрий увидел Светлова, который, морщась от усилий и упираясь в землю подошвами своих новеньких фирменных "рибоков", молча и упорно, как муравей, тащил осину к обочине, мертвой хваткой вцепившись в верхушку. Потом они забрались обратно в машину и закурили. Курить на ходу было трудновато: машину так швыряло, что существовала реальная возможность попасть кончиком сигареты себе в глаз. Дверцы "каравеллы" были распахнуты, дым ленивыми клубами выплывал наружу, отпугивая комарье. Юрий сидел, расслабленно слушая шорох листвы, пение каких-то невидимых лесных пичуг и мерное тиканье остывающего двигателя. Светлов по-прежнему молчал, но в этом молчании уже не осталось отчужденности. "Совместная работа сближает и примиряет, - подумал Юрий. - А может, это только мне так кажется? Принять желаемое за действительное очень просто, со мной это случалось уже тысячу раз и, наверное, столько же раз случится в будущем..." Светлов звонко прихлопнул на щеке проникшего сквозь дымовую завесу комара, щелчком сбил пепел с сигареты и сказал: - А до черта их здесь, этих кровососов. - Есть такое дело, - осторожно откликнулся Юрий. Интересно, подумал он. Ну и что дальше? у - Впрочем, кровососов повсюду навалом, - продолжал Светлов. - Куда ни глянь, кругом паразиты. Так и норовят из тебя кровь выпить. - Жить за чужой счет проще, чем самому работать, - ответил Юрий. - Но тебе не кажется, что все это довольно банально? К чему это ты, а? - Сам не знаю. - Светлов аккуратно загасил сигарету о грязную подошву кроссовка и бросил скомканный окурок на дорогу. - Настроение такое... Странное, в общем, настроение. Наверное, мне следует перед тобой извиниться... - Но тебе что-то мешает, - закончил за него Юрий. - Значит, не извиняйся. Я это как-нибудь переживу, а ты запомни, что в этой жизни непоправима только смерть. Остальное можно изменить или просто забыть. - Это тоже довольно банально, - заметил Светлов. - И потом, с этим согласны далеко не все. Мирон, например, сказал мне прямо в глаза, что я дерьмо. Точнее, говно. - Работа у него нервная, - сказал Юрий. - Разволновался и наговорил лишнего. Бывает. Главное, чтобы ты сам о себе так не думал. Вернее, думать ты можешь что угодно. Тут важна не твоя самооценка, а выводы, которые ты из неё сделаешь. - Черт, - поморщившись, сказал Светлов, - только вот этого не надо, а? Самооценка, выводы, самоусовершенствование... Мне вся эта болтовня ещё в детстве оскомину набила. У меня мама психологом работает, так что таких словечек я уже наслушался до тошноты. В общем, вся эта ситуация не дает тебе права меня поучать, понял? - Во-первых, дает, - спокойно ответил Юрий, - а во-вторых, чего ты взвился? Ведь это же так и есть на самом деле! При чем здесь те или иные слова и даже твоя тошнота? Вот окурок. - Он поднял повыше сгоревший почти до фильтра бычок и показал его Светлову. - Его можно назвать как угодно и описать любыми словами, но суть от этого не изменится: бычок останется бычком, разве что станет короче или потухнет за то время, которое уйдет у тебя на его описание. Разница между человеком и этой штуковиной заключается в том, что человек может изменить свое будущее по собственной воле, а окурок не может. Человек - штука хитрая. Я назову тебя чистым золотом, а ты в это время сделаешь что-то.., скажем так, нехорошее. Я скажу, что ты дерьмо, но, пока я буду говорить, ты снова превратишься в золото... В общем, я запутался. Не умею я теории разводить. - Это заметно, - ухмыльнулся Светлов. - Теоретик из тебя, как из меня спецназовец. Юрий окинул его внимательным, каким-то очень профессиональным взглядом и удовлетворенно кивнул. - А что, - сказал он, - материал неплохой. Пару месяцев погонять тебя по полосе препятствий, выбить из тебя дурь, как следует натренировать, и получится коммандос хоть куда. Если хочешь знать, когда я впервые прыгал с парашютом, чуть было не вышла некрасивая история. - "Чуть" не считается, - поняв намек, уныло ответил Светлов. - Некрасивой истории не получилось только потому, что инструктор выбросил меня из люка пинком под зад, - сообщил Юрий. - Я даже вякнуть не успел. Только что стоял перед люком и думал, на что бы это мне пожаловаться - на головную боль или на понос, - и вдруг - бац! - надо мной уже купол, а под ногами ни хрена нету... - Да, - сказал Светлов, с лязгом захлопывая дверцу со своей стороны, - наверное, было бы интересно попробовать. Юрий одной длинной затяжкой прикончил окурок, потушил его и бросил в кусты. - За чем же дело стало? - удивился он. - Пойди в аэроклуб и прыгни. Теперь это вполне доступное удовольствие, были бы деньги. - А если некрасивая история? - Тогда возьми с собой меня, и я с удовольствием дам тебе хорошего пинка. - Все-таки моя мама... - начал Светлов, - Психолог, - добавил Юрий. - Да, психолог. Так вот, она была права, когда говорила, что, если перед кем-то провинился, надо сразу же попросить прощения, не откладывая дела в долгий ящик, потому что с каждой минутой сделать это будет все труднее. - Понял, - сказал Юрий, запуская двигатель. - Будем считать, что все формальности соблюдены, все нужные слова сказаны и мир восстановлен. Так? - Да пошел ты к черту, - сказал Светлов. - Только после вас, - ответил Юрий, и оба рассмеялись. Они ехали ещё часа полтора, а то и больше, дважды увязнув в заполненных водой глубоких выбоинах и несколько раз чувствительно ударившись днищем о выступавшие из земли узловатые корни деревьев. После каждого такого удара Юрий выходил из машины, становился на четвереньки и, мучительно выворачивая шею, пытался разглядеть, не капает ли масло из поддона картера. В конце концов ему все же пришлось вооружиться гаечным ключом и лезть под облепленное густым слоем грязи днище микроавтобуса, чтобы поплотнее зажать ослабшую после очередного удара пробку. Горячее масло продолжало потихонечку сочиться из-под нее, но Юрий решил, что теперь его хватит на то, чтобы добраться до места и вернуться в Москву. А там, конечно же, машину придется гнать на станцию техобслуживания, и хорошо еще, если не понадобится менять подвеску... Ну, Мирон, снова подумал он. В следующий раз надо будет взять тебя с собой и посадить за руль. Потом впереди показалась глубокая ложбина, по сравнению с которой все прежние препятствия показались Юрию сущей чепухой. Он затормозил перед спуском, выпрыгнул из машины и спустился на дно ложбины, отмахиваясь от голодной мошкары, которая с радостным звоном набросилась на желанную добычу. Светлов догнал его внизу и торопливо закурил, чтобы хоть немного отпугнуть дымом кровожадных обитателей этого гиблого местечка. - Ты что, собираешься проехать здесь на этой обувной коробке? - спросил он, кивнув в сторону оставшегося наверху микроавтобуса. - Представь себе. - Юрий посмотрел на машину. У "каравеллы" был очень усталый и очень, очень грязный вид. - А что, у тебя есть другие предложения? - По-моему, проще дойти пешком, - сказал Светлов. Юрий вынул из кармана и расправил мятый листок, на котором Мирон нарисовал маршрут. - Если верить этой бумажке, - сказал он, щелкнув по самодельной карте ногтем, - до места ещё километров десять, а то и все двенадцать. Конечно, с масштабом у нашего Мирона проблемы, так что это может быть не десять километров, а два или, скажем, двадцать два. В общем, я бы не стал рисковать. Он присел, внимательно разглядывая следы, оставленные в грязи какой-то тяжелой машиной с широкими покрышками. Отпечатки протектора были глубокими, со сложным непривычным рисунком. - По-моему, здесь кто-то недавно побывал, - сказал он. - Откуда ты знаешь, что это было сегодня? - возразил Светлов. - Земля здесь сырая, и этим отпечаткам может быть и два, и три дня. И вообще, скорее всего эта машина ехала не туда, а оттуда, так что на неё рассчитывать не стоит. - Да? Юрий осмотрел сначала склон, по которому они только что спустились, а потом противоположный. На нем обнаружились комки черной грязи, явно вывалившиеся из впадин того самого протектора, следы которого Юрий нашел на дне ложбины. Эти комки были такими сырыми, что из них ещё сочилась влага. - Видишь? - сказал Юрий. - Он спустился оттуда и поднялся здесь, и было это совсем недавно. Если тебя интересует мое мнение, то я скажу, что это мне активно не нравится. Лучшего места для засады просто не придумаешь. Светлов скривился. - Какая ещё засада? - раздраженно спросил он. - А от кого, в таком случае, ты прячешься?! - возмутился Юрий. - Если исходить из того, что за тобой охотятся, можно вполне логично предположить, что они вышли на Мирона. А если его как следует взяли в оборот, он мог выложить все - и то, что знал, и то, чего не знал. Существуют, знаешь ли, способы воздействия, противостоять которым ни один человек не в силах. Вообрази, что вчера вечером у Мирона побывали "гости" и потолковали с ним "по душам". Тогда у них было навалом времени, чтобы устроить здесь десяток засад. Светлов зябко поежился, быстро огляделся по сторонам и прихлопнул на шее комара. - Все это сказки, - неуверенно сказал он. - Детские страшилки, вот что это такое. Я не думаю, что кто-то настолько на меня зол, чтобы пытать Мирона и кормить комаров, сидя с автоматом в кустах. - Тогда зачем ты прячешься? - повторил свой вопрос Юрий. - Обыкновенная мера предосторожности, - ответил Светлов и почему-то отвел глаза. - Хорошо, - сказал Юрий. - Тогда оставайся тут, а я попробую протащить наш драндулет через эту яму. Весишь ты немного, но в таком деле каждый килограмм имеет значение. Проще всего было бы проскочить ложбину с разгону, но её склоны были чересчур крутыми, а "каравелла" имела слишком длинную для подобных трюков колесную базу. Поэтому Юрию пришлось осторожно спуститься вниз на первой передаче и так же осторожно подняться наверх, плавно нажимая на газ, словно между его ногой и педалью акселератора лежало сырое куриное яйцо. Перед тем как начать спуск, он ещё раз все рассчитал и, к своему удивлению, миновал ложбину почти без сюрпризов. На середине подъема "каравелла" начала буксовать, но сообразительный Светлов подскочил к задним колесам и принялся быстро подсовывать под них какие-то сучья и ветки. Бешено крутящиеся колеса микроавтобуса расшвыривали этот хлам во все стороны вместе с комьями липкой грязи, но в конце концов зацепились за что-то, и машина, глухо ревя движком, выползла на сухое ровное место. Они добрались до места уже в первом часу дня. Железные ворота в бетонном заборе были распахнуты настежь. Юрий остановил машину в метре от них и выбрался из душной кабины. В воздух пахло живицей от раненых сосен, которые молча грелись под лучами полуденного солнца. Юрий вдохнул полной грудью, а потом, спохватившись, посмотрел под ноги. Следы широкого протектора были тут как тут. Судя по ним, чья-то машина остановилась почти на том же месте, где Юрий поставил свою чуть живую "каравеллу", а потом развернулась и укатила в обратном направлении. Юрий почесал затылок, гадая, куда же она могла подеваться, ничего не решил и вслед за Светловым вошел в ворота. Бетонный забор огораживал довольно большой участок соснового бора и кусок спускавшегося к озеру песчаного берега. Над самой водой стоял небольшой, но очень симпатичный и ухоженный домик с островерхой крышей из красной металлочерепицы, к которому через весь участок вела посыпанная гравием дорожка, прихотливо петлявшая между огромными стволами старых корабельных сосен. В нескольких метрах от домика виднелась белая печь для барбекю под навесом из все той же красной черепицы. В озеро вдавался небольшой дощатый причал на бетонных сваях, к одной из которых была привязана пластиковая лодка. Поодаль виднелась игрушечная бревенчатая банька. - Живут же люди, черт бы их подрал! - с невольной завистью воскликнул Юрий. - Повезло тебе, Димыч. Кто бы это на меня наехал, чтобы можно было здесь попрятаться недельку-другую! - Завидовать грешно, - назидательно сказал Светлов. - И потом, не думаю, что совсем одному здесь будет так уж весело. Представляешь: ночь, сосны шумят, озеро плещет, а кругом ни огонька... - Благодать, - сказал Юрий. - Это кому как. Лично я - человек цивилизованный. А здесь, по-моему, даже электричества нет. Не говоря уже о женщинах. - Ну и писал бы хвалебные очерки, - сказал Юрий. - Сидел бы сейчас дома - с головы до ног в электричестве, женщинах и прочих благах цивилизации, включая теплый клозет. - Да! - спохватился Светлов. - Здесь ведь наверняка и сортир на улице. - Факт, - сказал Юрий, указывая на неказистое строение под односкатной крышей, скромно стоявшее в сторонке у самого забора и до половины заслоненное какими-то кустами. - Смотри, как здорово. Малина кругом. Выйдешь ночью по нужде, а в малине медведь. Куснет разок - и ползадницы как не бывало. Думаешь, от кого здесь забор? От воров, думаешь? Ничего подобного. От медведей. А ворота открытыми стояли. А вдруг он уже тут, медведь-то? Затаился в сортире и ждет, когда тебе приспичит. Говоря о затаившемся в нужнике медведе, он не к месту вспомнил о машине, которая побывала здесь до них и куда-то исчезла, словно растворилась в воздухе. Возможно, сюда приезжал хозяин охотничьего домика, чтобы по просьбе Мирона открыть ворота и оставить в условленном месте ключ от входной двери. Но куда же он подевался вместе со своим вездеходом? Ответ был столь же очевиден, сколь и неприятен: этот неизвестный человек затаился где-то поблизости, чтобы не встретиться на дороге, и, возможно, наблюдал за ними в этот самый момент из надежного укрытия. Юрий вдруг ощутил на своей спине какое-то давление, словно кто-то сверлил его недоброжелательным взглядом. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение: сосновый бор отлично просматривался во всех направлениях, а спрятаться здесь было негде, разве что в нужнике. Да, но машина-то в сортир не поместится... "Бред, - решил Юрий. - Машины, киллеры, сортиры.., медведи. Это уже паранойя. Пуганая ворона куста боится, как гласит народная мудрость. Это Мирон заразил меня вчера своим страхом, вот и все. Все ли? Конечно, все, но почему тогда шов на лопатке все ноет и ноет, словно хочет о чем-то предупредить?" Ключ от входной двери висел на вбитом в косяк гвозде. Светлов отпер замок и вошел внутрь. Через минуту он снова появился на крыльце. - Заходи, - сказал он Юрию. - Эта берлога довольно уютная. Отдохни часок. А то, может, заночуешь? С Мироном мы договоримся. У меня мобильник с собой, так что... - Медведя боишься? - спросил Юрий. - Не дрейфь, он сам тебя боится. А с Мироном я и сам договорюсь. Накидаю ему пачек за такие штучки. В общем, спасибо за приглашение, но мне нужно ехать. Как-нибудь в другой раз. Выгружай свое барахло, и я поехал, а то, боюсь, наша тележка больше не заведется, если дать ей целую ночь на раздумья. - Я бы не стал её за это винить, - заметил Светлов, вынимая из салона микроавтобуса тощий рюкзак и потертый футляр с портативной пишущей машинкой. - Елки-палки, - воскликнул он, взвешивая футляр на руке, - сто лет не пользовался этой штукой! Насколько все-таки компьютер удобнее! - Раньше люди писали от руки, - сказал Юрий, - и это давало им время подумать о том, что они пишут. Заработки получались меньше, зато написанное можно было читать без тошноты. - Слушай, Юрик, а ты, часом, не заболел? - участливо спросил Светлов, остановившись в дверях дома с машинкой в одной руке и рюкзаком в другой. - Чтото из тебя сегодня правильность так и прет, как из бочки. - Я здоров, - ответил Юрий. - Просто мне не нравится твоя статья и вся эта карусель вокруг нее. Светлов вздохнул, поморщился и молча ушел в дом. Юрий выкурил сигарету, стоя на посыпанной гравием дорожке, но Дмитрий так и не вышел, чтобы попрощаться. Юрий хотел было плюнуть и уехать, но нервы у него ходили ходуном, и перед его внутренним взором вдруг предстала такая картина: Светлов входит в дом и сразу же получает удар ножом в горло. Убийца спокойно покидает место преступления через заднюю дверь, а дурак-водитель стоит на дорожке и курит, ещё не зная, что остался в этой глуши один на один со свежим трупом. Это была, конечно, чепуха, но Юрий все-таки поднялся по кирпичным ступеням и заглянул в дом. Дмитрий сидел спиной к нему у выходившего на озеро окна в отделанной светлыми сосновыми досками просторной комнате и курил. Футляр с пишущей машинкой стоял на полу рядом со стулом, полупустой рюкзак валялся здесь же. - Счастливо оставаться, - сказал Юрий. Светлов не обернулся. Он лишь кивнул головой и негромко ответил: - Пока. Юрий аккуратно закрыл дверь и пошел к машине, безуспешно пытаясь понять, почему у него так тревожно на душе.

* * *
В четвертом часу дня на стоянку перед старым, выстроенным в пышном и безвкусном стиле середины тридцатых восьмиэтажным административным зданием въехала запыленная "лада" цвета кофе с молоком. Покрытые слоем дорожной пыли борта красноречиво свидетельствовали о том, что машина только что побывала за городом. "Десятка" зарулила на свободное парковочное место и остановилась. Водитель заглушил мотор и выбрался на раскаленный солнцем асфальт стоянки, сразу же нацепив на переносицу старомодные солнцезащитные очки с темно-коричневыми стеклами. Это был высокий сухопарый мужчина средних лет с уже начавшими редеть, аккуратно зачесанными назад светлыми волосами, узким, как лезвие пилы, жестким лицом, глубоко посаженными глазами и тонким, как шрам, бледным ртом. Он был одет в немного старомодный светлый деловой костюм и белоснежную рубашку с однотонным галстуком. Из-за высокого роста он выглядел худым, но, приглядевшись повнимательнее, нельзя было не оценить ширину его прямых, свободно развернутых плеч и уверенную плавность движений, в которой было что-то от непринужденной грации крупного хищника. Заперев машину, высокий блондин двинулся к парадному входу здания упругой спортивной походкой легкоатлета. Руки его были пусты - ни портфеля, ни папки, и тем не менее он не производил впечатления праздношатающегося. Напротив, у него был более деловой вид, чем у большинства обремененных кейсами и туго набитыми папками мужчин и женщин, которые входили в высокие дубовые двери и выходили из них. У Максима Владимировича Караваева всегда был предельно строгий и сосредоточенный вид - как в силу серьезности его характера, так и в результате выработанной многолетними упражнениями привычки внушать доверие деловитым выражением лица при любых обстоятельствах. Он миновал широкий прохладный вестибюль, бросив мимолетный взгляд на свое отражение в огромном, на полстены, слегка искривленном зеркале. Зеркало лишний раз подтвердило то, что он отлично знал и так: длинный и жаркий, полный утомительной тряски по пыльным проселкам день нисколько не отразился на его внешности. Бывший подполковник внешней разведки Караваев, как обычно, выглядел так, словно его только что вынули из хранилища, где он, стерильно чистый и идеально отутюженный, лежал в ожидании назначенного часа. Перед лифтами, переминаясь с ноги на ногу и нетерпеливо поглядывая на светящиеся табло, толпилось целое стадо жаждущих воспользоваться благами цивилизации. Судя по мигавшим на табло цифрам, все три кабины путешествовали где-то в заоблачных высях и пока что не торопились возвращаться на грешную землю. Караваев, не притормаживая, миновал это место, свернул в боковой коридорчик, толкнул дверь, украшенную табличкой с изображением бегущего человека, и стал подниматься по лестнице. Подъем на восьмой этаж был для него делом несложным и, кроме того, давал возможность в последний раз все как следует обдумать. Как уже было сказано, Караваев думал круглосуточно, но размышлять, поднимаясь по пустой лестнице, было все-таки приятнее, чем стоять в набитом до отказа лифте. Караваев думал о Вадиме Севруке, с которым должен был встретиться через несколько минут. Он снова взвешивал все "за" и "против", придирчиво инспектируя свой план в поисках слабых мест и скрытых просчетов. С того момента, как Севрук получил отправленную подполковником бандероль и забил тревогу, прошло уже достаточно много времени. За это время Вадик должен был либо успокоиться, что казалось Караваеву маловероятным, либо окончательно впасть в состояние, близкое к панике. Разумеется, на его месте любой деловой человек напряг бы, во-первых, извилины, а во-вторых, связи в мире бизнеса и криминала, пытаясь выяснить, кто и с какой целью мог отправить ту злосчастную бандероль. И не просто выяснить, а навсегда замазать этому умнику рот. Но все, что мог предпринять в этом направлении Вадим Севрук, сводилось к отданному Караваеву приказу "найти и обезвредить". За два года своей, с позволения сказать, работы в Москве дядюшкин племянничек не успел обрасти по-настоящему полезными знакомствами и связями: до сих пор ему всегда хватало дядюшкиных, а это был как раз тот случай, когда воспользоваться услугами дядюшкиных знакомых он не мог. Все, что ему оставалось, это целиком и полностью положиться на Макса Караваева, которого, как ему казалось, он купил со всеми потрохами. Караваев знал, что, каким бы слабым ни казался противник, недооценивать его опасно. Он изо всех сил старался найти в своей обороне брешь, через которую Севрук мог бы нанести ему ответный удар, но тщетно: Вадик влез в чужую весовую категорию, и нокаут был для него лишь вопросом времени. Теперь это время, судя по всему, настало, и Караваев не спеша, очень обстоятельно занимал позицию для последнего решительного удара. В высоком, с лепным потолком и красной ковровой дорожкой, положенной поверх скрипучего паркета, коридоре восьмого этажа было малолюдно и, как всегда, странно пахло. Это был сладковатый, слегка затхлый запах - не то корица, не то ваниль, не то просто старая бумага, не то обыкновенная пыль. Караваеву всегда казалось, что так должно пахнуть время - отслужившее свое, сложенное в какое-то фантастическое хранилище и благополучно всеми забытое. Он миновал коридор, твердо ступая по вытертой ковровой дорожке, и вошел в приемную. Холеная и стройная, как манекен, секретарша подняла на него свои фарфоровые гляделки и попыталась придать смазливенькой физиономии вопросительное выражение, как будто не знала, кто он такой и зачем сюда вперся. Караваев поздоровался с ней вежливо и даже приветливо, за что был удостоен белозубой дежурной улыбки. - У себя? - спросил он, указывая на обитую черной кожей высокую двустворчатую дверь, которая вела в кабинет Севрука. - Да, - ответила секретарша. - Сейчас узнаю, сможет ли он вас принять. - Сделайте одолжение, - сказал Караваев и, как только секретарша сняла трубку внутреннего телефона, решительно двинулся к дверям кабинета. Секретарша успела только вскочить со стула, подавшись всем телом вперед, и издать какой-то неопределенный писк. Не обратив на неё ни малейшего внимания, Караваев потянул на себя дверную ручку и вошел в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. - Ну, в чем дело? - рыкнул сидевший за столом у полукруглого окна Севрук. - Я занят! - Извините, - с холодной вежливостью произнес Караваев. - Я могу уйти. - А, это ты... Заходи, садись. Рассказывай, где тебя носило. - Но вы же как будто заняты? - Брось, - сказал Севрук. - Перестань ты выкобениваться, только этого мне сейчас не хватало... Нашел время целку из себя строить! - По-русски это будет "девственницу", - как бы между прочим заметил Караваев. - Чего? Ты по делу пришел или, может, русскому языку меня учить? - Просто люблю точность терминологии, - сообщил Караваев. - Должен тебе заметить, Вадим, что ты сейчас не в том положении, чтобы позволять себе неточности в формулировках. Помнишь, как в детской книжке: "казнить, нельзя помиловать" и "казнить нельзя, помиловать". Разница в одну запятую и в целую жизнь. - Все так хреново? - спросил Севрук. - Да не то чтобы очень, - уклончиво ответил Караваев, присаживаясь к Тобразному столу для заседаний и кладя на его полированную поверхность сухие сильные ладони с длинными пальцами. - Бывает и хуже. Но и лучше тоже бывает. Гораздо лучше. - Удалось тебе выяснить, кто это сделал? Кто эта крыса, ты узнал? - Увы, - развел руками Караваев. - Что касается сотрудников фирмы, то никто из них не знал... точнее, не должен был знать о существовании второго проекта. Ты никому не говорил? Тише, тише, это просто вопрос. Понимаю, что никому. Значит, это сделал сам Голобородько. Возможно, просто проболтался по пьяному делу, но тогда непонятно, откуда взялись копии проектов. Хуже, если он сделал это намеренно, на случай своей.., э-э-э.., своего исчезновения. Скажем, у него было некое доверенное лицо, которому он оставил копии обоих проектов с подробными инструкциями, как действовать в ситуации "X". Они могли, например, договориться, что Голобородько сразу же по прибытии на место сделает контрольный звонок из Сан-Франциско: дескать, все нормально, беспокоиться не о чем. Мы этого знать не могли, и Голобородько в силу известных причин условленного звонка, естественно, не сделал... Это, разумеется, только одна из версий. Мне она представляется наиболее перспективной, и я её сейчас активно отрабатываю. Пока, правда, безрезультатно. Севрук грязно выругался и с силой оттянул книзу узел галстука, словно тот его душил. - Будь оно все проклято, - хрипло сказал он. - Надо было отпустить этого ублюдка с миром! Пусть бы летел в свою Америку... - И шантажировал бы тебя оттуда, - закончил за него Караваев. - Помимо ситуации "X", у него наверняка была предусмотрела ситуация "Y", а может быть, и ещё какой-нибудь сюжетик под кодовым обозначением "Z". Мне этот хитроглазый казачок сразу не понравился, и, как видишь, не напрасно. У меня глаз наметанный. Он был проходимцем. Неужели ты не заметил? Из той породы паразитов, которым, сколько ни дай, все мало. - Икс, игрек и ещё одна неизвестная буква латинского алфавита, - тоскливо проговорил Севрук. - Слышишь, Макс, это все понятно. Делать-то что будем? Ты вот что мне скажи: чего мне теперь делать, а? Когти рвать, что ли? - Когти... - Караваев не торопясь вынул сигареты и закурил. Он бросил на Севрука выжидательный взгляд, и тот, явно не успев ни о чем подумать, поспешно пододвинул к нему пепельницу. Караваев благосклонно кивнул и с удовольствием заметил вспыхнувший в глазах Вадика огонек трусливой ненависти. - Когти рвануть всегда успеется. И потом, если попытаться сделать это на данном этапе, может получиться полная чепуха. Пока никто ничего не знает, можно крутиться, принимать какие-то меры. А если ты слиняешь, тут же возникнет вопрос: а где это наш Вадим Александрович? Что это он так поспешно нас покинул? А тут и папочки эти всплывут, и еще, я думаю, много чего интересного... Найдут. Найдут, Вадик, и тогда тебе мало не покажется. Ты не Гусинский, тебе все суды в мире не купить. Да и ему не купить, коли уж на то пошло. Поэтому надо драться до конца, а когти рвать в самом крайнем случае. Сейчас главное что? Сейчас главное - определить, откуда грозит опасность, и бросить на это направление все силы. Вот сам подумай: станет этот наш "доброхот" предавать скандальчик с двойным проектом гласности? Отвечаю: не станет, если мы сами его к этому не вынудим. Какие там ему Голобородько инструкции оставил - дело десятое. Алитета нашего нет, и поверенный его скорее всего решил подзаработать. Бандероль - это первый шаг. Подожди, будет и второй. Надеюсь, на этом втором шаге я его и подсеку. Теперь давай подумаем, как он станет действовать. В смысле, чем он станет тебя пугать. И даже не чем, а кем. Куда он обратится в случае, если вы не сговоритесь? В ментовку? В прокуратуру? В мэрию? А? - Да куда угодно, - буркнул Севрук. Вид у него был совершенно убитый, как будто неизвестный шантажист уже разослал копии обоих проектов по всем перечисленным адресам. Караваев немного помолчал, смакуя сигарету и с ленивым любопытством разглядывая Вадика. "Вот ведь урод, - подумал он. - Куда ж ты лезешь-то, дурачок, если у тебя мозгов с наперсток? Все тебе надо разжевывать да ещё и в глотку протолкнуть, в самую глубину, чтобы не выплюнул. Тоже мне, наследник Школьникова, "продолжатель его дела",.." Сидеть на мягком офисном стуле, который не прыгал, не трясся и не норовил все время сбросить седока на пол, оказалось неожиданно приятно. Караваев с легким удивлением почувствовал, что устал от сегодняшнего путешествия к охотничьему домику на берегу лесного озера. "Черт подери, - подумал он, - неужели я начинаю стареть? Как все-таки незаметно все это происходит! Молодость уходит на цыпочках, по капле, а когда ты начинаешь это замечать, оказывается, что уже поздно: процесс пошел, и его не остановить никакими лекарствами, никакими тренировками, массажами и иглоукалываниями... Курить, что ли, бросить? А также пить, встречаться с женщинами, есть мясо и вообще дышать..." "Пора на покой, - решил он, - ох пора! Вот проверну это дельце, опустошу счета этих двух индюков, куплю себе новые документы и исчезну. Бумаги на имя Максима Караваева найдут на каком-нибудь не поддающемся опознанию трупе, а я буду греться на солнышке и писать мемуары, которые издадут после моей смерти..." - Нет, - продолжал он, с некоторым трудом заставив себя вернуться к действительности, - куда угодно он не побежит. Во всех перечисленных мною местах его, конечно, примут с распростертыми объятиями, но ему-то от этого что за радость? Денег ему там не дадут, это факт. А ему нужны деньги. Если бы это был бескорыстный борец за правду, ты уже давно сидел бы на нарах и кормил вшей. Он пойдет к Владику, к Владиславу Андреевичу, к нашему дорогому дядюшке. Дядюшка либо заплатит, либо, что кажется мне наиболее вероятным, постарается списать этого доброхота в расход. Но для тебя это уже не будет иметь значения, потому что первым делом наш Владислав Андреевич раздавит тебя. Не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Тебе известно, что твой родственник до сих пор свободно ломает пополам лошадиные подковы? - Серьезно? - вяло заинтересовался Севрук. - Легко и просто. Р-р-раз - и надвое! А стреляет он так, что я, признаться, позавидовал черной завистью. Но сам он, конечно, о тебя мараться не станет, а поручит это дело мне. - А ты что же? - гораздо живее, чем прежде, спросил Вадик. "Ага, - подумал Караваев, - умнеет наш мальчик! Прямо на глазах умнеет. Только, увы, недостаточно быстро..." - А я - профессионал, - спокойно ответил он. - И как настоящий профессионал всегда стараюсь быть на стороне победителя. Так, знаешь ли, гораздо полезнее для здоровья. - Спасибо, - совсем сникнув, сказал Севрук, - утешил. Сука ты, Макс. Тварь продажная, крокодил доисторический. - Хотя с другой стороны, - спокойно продолжал Караваев, сделав вид, что ничего не слышал, - мое участие может существенно изменить соотношение сил. - В пользу того, кто больше заплатит, - с горьким сарказмом закончил за него Севрук. - Тут мне с дядюшкой не тягаться, и ты это прекрасно знаешь. - Существует ведь ещё и такая вещь, как перспектива, - добродушно сказал Караваев. - О том, что Владик стар, я не говорю. Во-первых, не так уж он и стар, а во-вторых, я сам не намного моложе. Но, если ты проиграешь, он тоже завалится, и с чем тогда останусь я? Поэтому для меня разумнее было бы поставить на тебя, но при одном непременном условии: ты будешь вести со мной честную игру. Попытаешься меня кинуть - молись. Я таких вещей не прощаю, и плевать мне тогда на деньги. На мой век бабок хватит, а тому, кто меня обманет, они уже не понадобятся. Я достаточно ясно выразился? - Да уж куда яснее, - криво усмехнувшись, ответил Вадим. - Что это ты развоевался? Я тебя пока что не подводил. Пока что, знаешь ли, получается наоборот. Ты все хвастаешься, теории какие-то разводишь, грозишь, а дела нет. Нету дела, Макс! Или я его просто не вижу? Так ты уж, будь добр, покажи мне, слеподырому, не поленись, ткни пальчиком - вот оно, дескать, вот это самое я для тебя, друг мой Вадик, и сделал... - Видишь ли, друг мой Вадик, - спокойно продолжал Караваев, подпустив в голос немного льда, - все, что мы сейчас имеем, - результаты твоих собственных ошибок. Если бы ты привлек меня к операции на стадии планирования, все сложилось бы по-другому. Но ты вспомнил обо мне только тогда, когда понадобилось прибрать за тобой дерьмо, и разве моя вина, что ты нагадил в каждом углу? Я делаю, что могу, и поверь, если бы не я... - Я давно сидел бы на нарах и кормил вшей, - закончил Севрук. - Знаю, знаю, слышал неоднократно! Только ты бы пореже упоминал о нарах, а? Мы ведь с тобой одной веревочкой перевиты. Я на тот свет, и ты следом. Кто Голобородько удавил? Смыка кто уделал? Кто дядюшку за нос водил? Думаешь, он обрадуется, когда про это узнает? - Думаю, он будет сильно огорчен, - ответил Караваев. - Зря ты меня пугаешь, Вадик. Я привык работать не за страх, а за совесть. Точнее, за деньги. И разумеется, беречь при этом собственную шкуру. Ты ещё пешком под стол ходил, когда я свой первый десяток жмуриков в кабаке обмывал. И, как видишь, до сих пор цел и невредим. В общем, это все пустая болтовня, на которую у нас с тобой нет времени. Запомни одно: решения здесь принимаешь ты. Я могу только советовать, подсказывать и выполнять твои указания. Так что я пошел искать нашего анонима, который слишком много знает, а ты пока подумай, как строить свои дальнейшие отношения с дорогим дядюшкой. Хорошенько подумай. Сдается мне, что от этого сейчас зависит многое. Кстати... - Тут он, словно спохватившись, полез в карман пиджака и бросил на стол перед Севруком мятый номер "Московского полдня". - Ты это видел? - А, - сказал Севрук, с брезгливым выражением на лице разворачивая мятую газету, - дядюшкин рупор... Зачем ты притащил сюда эту макулатуру? Я давно вышел из пионерского возраста. - А ты полюбопытствуй, - гася в пепельнице сигарету и легко поднимаясь со стула, сказал Караваев. - Обрати внимание на статейку про МКАД. Это любопытно. Не берусь утверждать, но мне кажется, что тут есть какая-то связь с нашим делом. В общем, почитай, подумай, а когда надумаешь что-то конкретное - позвони. Встретимся, обсудим... В общем, не тушуйся, Вадим Александрович. Все на свете поправимо, кроме смерти. Когда он вышел, уверенно и твердо ступая по пушистому ковру, Севрук первым делом полез в нижний ящик стола, достал хранившийся там коньяк и сделал богатырский глоток прямо из горлышка. Посидел, прислушиваясь к своим ощущениям, подумал, качнул головой и снова припал к бутылке, как к материнской груди. Только после того как в бутылке осталось чуть больше половины содержимого, Вадим Севрук с видимым сожалением заткнул горлышко пробкой и убрал коньяк на место. Он закурил и принялся читать статью Светлова, хмуря густые брови и играя каменными желваками на скулах. Дочитав до конца, он смял газету и отшвырнул её в угол кабинета. Немного посидев неподвижно, Севрук грохнул кулаком по столу и раздраженно ткнул указательным пальцем в клавишу селектора. - Зайди, - бросил он секретарше. Через секунду та вошла, цокая по паркету высокими каблучками и сдержанно сияя дежурной улыбкой. - Запри дверь, - скомандовал Севрук. Она послушно заперла дверь и остановилась возле дальнего от Севрука конца стола для заседаний, ожидая дальнейших приказаний. - Ну, чего стала? - грубо спросил Севрук, выбираясь из-за стола и на ходу расстегивая ремень. - На старт! Секретарша, не проронив ни звука, наклонилась, упершись широко расставленными руками в крышку стола, и опустила голову, так что её светлые волосы мягкой волной рассыпались по полированной поверхности. Севрук недаром занимался её дрессировкой: она четко знала, что подобные процедуры входят в круг её прямых обязанностей, хотя и оплачиваются отдельно. Иногда это бывало не лишено приятности, иногда.., ну, в общем, по-разному. Сегодня это было довольно болезненно и больше всего напоминало зверское изнасилование - пожалуй, даже групповое. Отведя душу и более или менее успокоившись, Севрук издал напоследок низкий горловой звук, похожий на рычание, грубо оттолкнул секретаршу и, бросив на стол рядом с её наполовину скрытым спутанными волосами, испачканным размазавшейся тушью лицом две стодолларовых бумажки, отошел, застегивая брюки и заправляя в них подол рубашки. Его ждали дела.

Глава 12

Вернувшись с озера, Юрий не пошел в редакцию, ограничившись тем, что отогнал "каравеллу" в сервисный центр, где у него работали знакомые ребята, и попросил как следует проверить ходовую часть. Он был чертовски зол на Мирона. Обратная дорога отнюдь не показалась ему легче. Напротив, это был сущий ад, и, выбравшись, наконец, на ровный асфальт, Юрий долго не мог поверить собственной удаче. - Добравшись домой на перекладных, он по дороге с троллейбусной остановки зашел в магазин и купил бутылку "универсального болеутолителя", как называл водку неугомонный Серега Веригин. Юрий чувствовал, что сегодня ему без этого не обойтись: он чересчур устал, был слишком раздражен и встревожен, чтобы провести вечер, мирно таращась в экран телевизора. Поездка к озеру оставила в его душе какой-то мутный осадок. Что-то было не так и с этим озером, и с охотничьим домиком, и с его хозяином, который, затаившись где-то в кустах, ждал, пока Юрий уедет обратно в город, и вообще со всей этой игрой в прятки. Но что именно его встревожило, Юрий не мог понять, как ни старался. Перестать об этом думать у него тоже не получалось. Вот и выходило, что без бутылки тут не обойтись: Юрию вовсе не улыбалось провести всю ночь, ворочаясь в постели и строя предположения одно невероятнее другого. Вернувшись домой, он сунул бутылку в морозилку и отправился в душ, чтобы смыть с себя дорожную грязь и машинное масло. Отмыть последнее оказалось не такто просто, но Юрий не спешил: он терпеть не мог теплую водку, а за то время, что он плескался в душе, его бутылка должна была как следует охладиться. Вместе с грязью и усталостью утекла в канализацию и большая часть раздражения. В конце концов, Мирон мог искренне волноваться за Светлова и скорее всего предпринял эту игру в прятки, чтобы обезопасить журналиста от возможных попыток свести с ним счеты. А что касается дороги к озеру, тут уж главный редактор "Московского полдня" и вовсе был ни при чем: не он же, в конце концов, строил этот танкодром! Да и таинственный хозяин охотничьего домика, чья манера прятаться от гостей в кустах так насторожила Юрия, мог иметь собственные причины для странного поведения. Возможно, он не хотел оказаться замешанным в этой истории или желал сохранить инкогнито, а может быть, действовал так по просьбе Мирона. Юрий расставил на столе нехитрую закуску, торжественно водрузил рядом с тарелкой отмытую до скрипа и протертую насухо рюмку и вдруг обнаружил, что успокоился. "Вот черт, - подумал он. - А у меня ведь "лекарство" в морозилке... Ну да ладно, не пропадать же добру! Тем более что по телевизору наверняка показывают белиберду, которую без бутылки смотреть невозможно. Разве что по одному из местных каналов расскажут про очередного депутата, пойманного на употреблении наркотиков, или всплывет ещё какой-нибудь скандал. Веселый город - Москва! Ни одной недели не обходится бед скандала! А когда ничего подходящего под рукой нет, журналисты почешутся-почешутся, а потом, глядишь, и сами чтонибудь придумают. Вот как Мирон со Светловым, например. Понять-то их можно: рейтинг надо поднимать, тиражи и все такое прочее. Вот только тему они выбрали странную. Неактуальную, прямо скажем, тему. На месте тех, кого они пытаются обличать, я бы даже не почесался. Подумаешь, дорога на десять сантиметров уже! Во-первых, это в пределах допуска, а во-вторых, вон сколько времени прошло. Усохла она, ясно? Скукожилась маленько, поизносилась от трения... Смешно? А шум поднимать из-за десяти сантиметров асфальтового покрытия не смешно? То-то же, господа представители прессы. Утритесь и шагайте искать сенсацию где-нибудь в другом месте..." Он вынул из морозилки холодную, как большой цилиндрический кусок льда, бутылку и наполнил рюмку. Рюмка немедленно запотела, и Юрий с удовольствием потер руки. Эх, хорошо! Или мы не русские люди? Говорят, что в одиночку пьют только законченные алкаши. Ну, положим, с этим можно поспорить. Не желаю я сегодня размышлять на серьезные темы. Желаю быть навеселе и подмигивать хорошеньким дикторшам в телевизоре. Как в песне поется: я была навеселе и летала на метле. Вот так, господа журналисты. Вот интересно: а у Светлова там, на озере, выпивка есть? Плохо, если нету. Он человек общественный, у него от одиночества и избытка кислорода запросто может крыша поехать. Приеду это я к нему через неделю, а он по соснам скачет, за белками гоняется... Жуть! Он выудил из консервной банки сочащуюся прозрачным маслом шпротину и положил её на тарелку. Потом добавил туда же пару кружочков копченой колбасы, украсил все это пушистой веточкой укропа, бросил рядом несколько перышек зеленого лука и, предвкушая удовольствие, потянулся за рюмкой. Выпить ему не дали: в комнате зазвонил телефон. Он звонил требовательно, резко, и Юрий подумал: а, чтоб тебя! Нет, в самом деле, где справедливость? Человек устал и решил отдохнуть, а тут эта штуковина... И ведь наверняка одно из двух: либо это Мирон, не дождавшись моего отчета о проделанной работе, решил лично поинтересоваться, в чем дело, либо кто-то ошибся номером. А не пошли бы вы к черту, ребята! Надоест же вам когда-нибудь трезвонить! А если это Мирон, ему будет полезно немного понервничать. "Это Дергунов, - решил Юрий и едва не рассмеялся вслух от такого предположения. - Точно, он! Звонит, чтобы узнать, когда же в его распоряжение предоставят автомобиль, чтобы он мог проехать на нем пару километров и взять очередное интервью у какого-нибудь художника-неформала, создающего неповторимые панно из наполненных разноцветной масляной краской презервативов, или руководителя областного хора гомосексуалистов и лесбиянок." Телефон звонил долго, но наконец затих, как уставший скандалить капризный ребенок. "Вот и молодец", - мысленно сказал телефону Юрий, но проклятый аппарат немедленно принялся верещать снова. - "Да пропади ты пропадом! - громко сказал Юрий, но тут же его уколола тревожная мысль: а вдруг это Светлов? Мобильник у него в кармане, номер он знает, и если там стряслось что-то серьезное, то вряд ли он станет терять время, дозваниваясь Мирону. Потому что Мирон все равно пошлет туда меня... "Чепуха, - мысленно сказал он себе. - Полная чушь. Я становлюсь мнительным, как беременная женщина. С чего бы это? Это Мирон, больше просто некому..." Он сорвал с телефона трубку, едва не сбив несчастный аппарат на пол. Истеричка, мысленно обругал он себя и почти крикнул в трубку: - Слушаю! - Алло, Юра? Юрий Алексеевич? Голос был женский. "Кто бы это мог быть, - подумал Юрий. - Мирон отпадает: он у нас, помнится, мужчина... Дергунов тоже, и Димочка Светлов, и вообще все мужики, которых я знаю. А женщины сюда не звонили давненько. Может быть, действительно ошиблись номером? Бывают же совпадения. Звонит человек совершенно постороннему Юрию Алексеевичу, а попадает ко мне. Вот такая неудача..." - Да, - сказал он и на всякий случай уточнил: - Филатов слушает. - Наконец-то! - воскликнул женский голос на том конце провода с таким облегчением, что Юрию стало не по себе. "Ай-яй-яй, - подумал он, - как нехорошо получилось. Девушка переживает, а я, поросенок этакий, трубку не беру..." Впрочем, веселое и несколько фривольное настроение, вызванное видом запотевшей рюмки и копченой колбаски с зеленым лучком, как-то незаметно улетучилось, и Юрий снова ощутил нарастающую тревогу. - Добрый вечер, - с легкой запинкой поздоровался женский голос в трубке. - Это Лида вас беспокоит. Вы не... - Подождите, - сказал Юрий, которому было трудновато вот так, с ходу, сообразить, с кем он разговаривает. - Какая Ли... Ах, Лида! Здравствуйте, Лидочка! Что случилось? Он отлично знал, что случилось. Существовала только одна причина, по которой Лидочка Маланьина могла звонить ему домой. Причина эта сейчас торчала на берегу одного лесного озера и, наверное, любовалась закатом, неторопливо покуривая и поплевывая в воду с причала. Лидочкин голос звенел от тревоги, и Юрий подумал, что ему ничего не стоит прямо сейчас взять и успокоить эту девчонку, сказав ей, что с её ненаглядным все в полном порядке. Но он тут же вспомнил Мирона и данное ему обещание помалкивать. "Вот черт", - подумал Юрий. Давая это обещание, он как-то не вспомнил о Лидочке, а вспомнить о ней стоило, пожалуй, в первую очередь. Уж она-то во всей этой истории была абсолютно не виновата - как говорится, ни сном, ни духом. "Трах-тарарах, - подумал он, - врать-то я как раз и не умею! Мне это сто раз говорили самые разные люди, да я и сам в этом неоднократно убеждался. Впрочем, врать по телефону, наверное, все-таки легче, потому что не видно лица того, кому врешь. Вот сейчас и попробуем." - Вы не знаете, куда подевался Дима? - спросила Лидочка. Она старалась говорить спокойно, но голос у неё предательски звенел, как сильно натянутая струна: того и гляди, дзынькнет и порвется пополам. - Его нет ни дома, ни на работе, а тут ходят какие-то странные слухи... - Какие слухи? - Ой, разные. Я даже повторять боюсь - а вдруг сбудется? Я просто подумала: а вдруг вы знаете? Ну, мало ли что... У вас с ним.., как бы это сказать... - Да уж скажите как-нибудь, - предложил Юрий, чтобы выиграть немного времени. Мозг его лихорадочно метался в поисках выхода: что же ей ответить? Что сказать-то? - Ну, он был перед вами... Он был перед вами сильно виноват... - Стоп, - прервал её Юрий. - Это кто же вам такое сказал? - Он сам. Он очень переживал, только виду не показывал. Знаете... - Ясно, - сказал Юрий. - За это с него все грехи долой. Погодите-ка, Лида. Вы что же, решили, что я мог его.., гм.., мог попытаться ему отомстить? - Я не знаю, - растерянно сказала Лидочка. - Правда, не знаю. А что, повашему, я должна была решить, если его нигде нет с самого утра? - Да что угодно, - сказал Юрий, - только не это. Нет, ну в самом деле, обидно же! Да что я вам, Бармалей какой-нибудь, что ли? Это ж надо было до такого додуматься! Он разорялся на эту тему ещё некоторое время - до тех пор, пока не услышал в трубке всхлипывания. - Лидочка, - уже совершенно другим голосом заговорил он в трубку, - ну что вы, в самом деле? Слухи, говорите? Плюньте на слухи! Вы же журналист и должны уметь отделять правду от вымысла. И Дима тоже, между прочим, журналист. Он мог пойти по какому-нибудь следу и так замотаться, что просто забыл позвонить. Вы же его знаете! - В том-то и дело, что знаю! - теперь уже откровенно рыдая в голос, с трудом выговорила Лидочка. - Он никогда так не поступает. Если он опаздывает или вообще не может со мной встретиться, он обязательно найдет минутку, чтобы позвонить. Обязательно, слышите?! А тут такое говорят.., такое... - Да что говорят-то? Перестаньте реветь и объясните толком, в чем дело! Грубость подействовала на Лидочку, как ушат холодной воды. Она действительно перестала рыдать. - А вы включите телевизор, - сказала она сухо, - и сами послушайте. И бросила трубку. "Уж лучше бы она продолжала плакать, - подумал Юрий. - Хотя о чем это я? Пусть уж лучше злится на меня. Тем более что злиться на меня есть за что. Ну, Мирон. Ну, Мирон! Я тебе, змею поганому, этого не забуду. Девчонку-то вы за что мучите? А у него, у Димочки, ещё ведь и мама имеется. Психолог. Неужели они и маме ничего не сказали? Да, так что там у нас такое по телевизору?" Он вернулся на кухню, на всякий случай прихватив с собой телефон, и уселся на свое любимое место в углу окна, нашаривая на подоконнике пульт дистанционного управления. По местному каналу как раз передавали новости. "Как по заказу, - подумал Юрий. - Ну, что у нас там стряслось?" В глубине души он боялся увидеть репортаж, снятый в охотничьем домике на озере - свеженький, с пылу с жару репортаж, до отказа набитый кровавыми подробностями злодейского убийства. Ничего подобного он, однако, не увидел. Вместо знакомой панорамы на экране возникла миловидная дикторша, старательно считывавшая с монитора текст информационного сообщения. - ..журналист Дмитрий Светлов. Коллеги исчезнувшего журналиста подозревают, что к похищению причастны лица, чьи интересы были затронуты в последней публикации Светлова, посвященной предполагаемым злоупотреблениям, которые имели место во время строительства Московской кольцевой автомагистрали... - Чего-чего? - переспросил Юрий, словно надеялся и впрямь получить ответ. - Какое ещё похищение? С ума вы все посходили, что ли? Не отдавая себе отчет в собственных действиях, он протянул руку и рывком выплеснул в рот водку. Никакого вкуса он так и не почувствовал, но зачем-то затолкал в рот пучок зеленого лука и принялся с хрустом жевать. Этот хруст мешал слушать, и Юрий прибавил громкость. - ..главный редактор еженедельника "Московский полдень", где до вчерашнего дня работал Дмитрий Светлов, Игорь Миронов. Вам слово, Игорь. На экране возникло хмуро-озабоченное лицо Мирона. Съемка происходила в его кабинете, и по положению солнца Юрию показалось, что интервью у Мирона брали часа в два пополудни плюс-минус час, то есть фактически почти сразу после того, как Юрий со Светловым покинули Москву. - Во-первых, я должен уточнить, - сказал Мирон, подчеркивая каждое свое слово рубящими жестами руки, в которой дымилась сигарета. - Дима Светлов не работал, а работает в нашей редакции. Мне не хотелось бы говорить о нем в прошедшем времени. - Извините, - сказал корреспондент, плечо которого виднелось в правом углу кадра. - Далее, - продолжал Мирон, придерживаясь все той же угрюмо-мужественной манеры. - О похищении нам стало известно буквально два часа назад. Нам сообщили об этом по телефону. Позвонили сюда, в редакцию, и какой-то подонок.., простите.., какой-то незнакомый голос сказал, что Светлов похищен и искать его бесполезно. Никаких условий освобождения нашего коллеги похитители не выдвигали. Я думаю, что этот акт предпринят с целью устрашения сотрудников нашей редакции, а также всех, кому дороги свобода слова и другие демократические свободы. Полагаю, что это печальное событие связано с одной из последних публикаций Дмитрия.., возможно, самой последней, где он снова поднял благополучно замятый властями вопрос о хищениях на строительстве МКАД. Видимо, кому-то это очень не нравится. Я должен со всей ответственностью заявить, что, если наш коллега Дмитрий Светлов не будет освобожден в течение ближайших суток, мы опубликуем имеющиеся в нашем распоряжении материалы и списки заинтересованных лиц. Мы не позволим... Он продолжал что-то говорить, упоминая фамилии Холодова, Листьева и других мучеников за свободу слова, но Юрий перестал его слушать. Поначалу он даже растерялся: как же так? Кто же это так пошутил над нашим Мироном? Если Светлова похитили, то где же, по мнению Мирона, нахожусь я? Или это я его похитил? Гнусный наймит душителей свободы слова Юрий Филатов, в прошлом офицер воздушнодесантных войск, ветеран позорной Афганской кампании, продажный водитель редакционного микроавтобуса... Так, что ли, получается? С горя он тяпнул ещё одну рюмку водки, и в голове у него немного прояснилось. "Эге, - подумал Юрий, - вот это провокация! Статейка-то вышла слабенькая, вот они, значит, и усилили эффект... Первая заповедь "желтого" журналиста: если сенсации нет, создай её сам. Но каковы стервецы! Интересно, вместе они это придумали или Мирон действует у Светлова за спиной? Ему, Мирону, конечно, было бы проще провернуть это дельце в паре с Димочкой, но тут есть некоторые обстоятельства... Например, мама-психолог. Либо её нужно было посвятить во все, и тогда она бы наверняка не одобрила своего сыночка, либо не говорить ей вообще ничего, что чревато сердечным приступом. А если прибавить сюда перепуганную до обморока Лидочку, то Димочка наш выглядит порядочной сволочью, чего о нем, в общем-то, не скажешь. Но Мирон-то каков! Ах, Мирон, Мирон... А что, если он обстряпал все это сам? Удалил Светлова из города - наплел ему что-нибудь про звонки с угрозами, про меры предосторожности, про черта с рогами - и, стоило нам уехать, устроил бучу. А в этом охотничьем домике, между прочим, нет ни радио, ни телевизора, ни даже электричества, так что новостей про себя Светлов не узнает, пока ему их ктонибудь не расскажет. Телефонная связь с ним есть только у Мирона, а он вряд ли станет раздавать направо и налево Димочкин номерок." Юрий твердой рукой наполнил рюмку и выпил её до дна - на сей раз вполне сознательно, стремясь забить отвратительный привкус какой-то тухлятины, появившийся на языке после выступления Мирона. Этот привкус скорее всего был воображаемым, но от этого он не становился приятнее. Закусив, Юрий придвинул к себе телефон, закатил глаза, припоминая последовательность цифр, и стал накручивать на диске номер домашнего телефона Игоря Миронова.

* * *
Поднимаясь в лифте к себе на двенадцатый этаж, Игорь Миронов устало думал о том, что полный беготни и треволнений день уже, казалось бы, завершился, а конца заботам все равно не видно. Полчаса назад он расстался с последним из охочих до жареных новостей коллег из конкурирующего издания. Расставание получилось несколько натянутым, если не сказать больше. По правде говоря, к концу разговора у Мирона сильно чесались кулаки, но он знал, что шакал, изловивший его у дверей редакции, только и ждет чего-нибудь в этом роде: при отсутствии реальных фактов за новость сошла бы и битая рожа корреспондента. За плечом у шакала маячил долговязый тип, державший наготове фотоаппарат, и Мирон сдержался, отделавшись стандартным: "Без комментариев". Хуже всего было то, что история с якобы имевшим место похищением Светлова нравилась Мирону даже меньше, чем кому бы то ни было. Впрочем, из всех своих коллег он был единственным, кто знал истинную подоплеку событий. Истинную ли? Чем больше Миронов думал об этом, тем сильнее сомневался в своей осведомленности. Впрочем, выбора у него не было. Это ему ясно дал понять Владислав Андреевич Школьников во время исторической встречи, состоявшейся утром этого сумасшедшего дня в отдельном кабинете нового дорогого ресторана, который совсем недавно открылся неподалеку от Крымской набережной. Владислав Андреевич был краток, ограничившись передачей инструкций: что сказать, куда и к кому конкретно обратиться, как себя вести, на что можно и на что нельзя намекать. "Что за бред?!" - попытался вспылить Мирон. "Может быть, и бред, - ответил на это Владислав Андреевич, - но я не советую вам забывать, что это моя газета, и в ней будет печататься то, что я сочту нужным в ней напечатать. А с вами или без вас, решайте сами." Мирон для разнообразия заявил, что контрольный пакет акций вовсе не означает безраздельного права собственности. На это Владислав Андреевич с неподражаемой усмешкой сытого вурдалака посоветовал ему опросить своих сотрудников на предмет наличия у них акций "Московского полдня". "Сколько?" - похолодев, спросил Мирон. "Девяносто три процента, молодой человек, - ласково ответил Школьников. - Так что либо следуйте моим инструкциям, либо прямо сейчас отправляйтесь искать работу. Ваши вещи вам пришлют." Это был полный нокаут, и Мирон как бывший боксер отлично это понимал. Ему оставалось только валяться на ринге свистком кверху и ждать, когда его унесут в раздевалку. Старый крокодил крепко взял его за глотку. А он-то, чудак, все тешил себя пустопорожними мечтами, надеясь как-нибудь потихоньку прикупить у коллег побольше акций, чтобы обеспечить себе тыл... "Да наплевать, - подумал Мирон. - Деньгами старик, судя по всему, не обидит, а Светлов благополучно покормит недельку-другую комаров на озере и вернется к работе отдохнувшим и свежим, в отличие от нас, грешных. Да что там - отдохнувшим! Героем он вернется, главной добычей для всех городских репортеров! И к тому же вернувшись, станет богаче на кругленькую сумму в твердой валюте. Кто же от такого отказывается? Вот только Филатов... Филатову все известно, и это плохо. Другой бы на его месте радовался случаю подзаработать, а этот носится со своей хваленой совестью как с писаной торбой. Ох, будут ещё с ним неприятности! Он из тех недотыкомок, которым надо разжевывать самые очевидные вещи, а они, выслушав все до последнего слова, разводят руками и говорят: "Все равно не понимаю. Это же некрасиво!"." "Только его мне и не хватало, - с досадой подумал Мирон. - А главное, расскажи кому-нибудь - засмеют ведь! Главный редактор популярной столичной газеты грызет от волнения ногти, мучительно придумывая, как бы ему половчее объясниться с водителем редакционной машины! Школьников, например, этого бы просто не понял. Он - Зевс, громовержец, что ему какой-то там водитель? Впрочем, водитель водителю рознь. Мирон некстати припомнил трудовую книжку Филатова и некоторые странные совпадения записей в этом интересном документе с нашумевшими в свое время событиями. Если верить этим записям, Филатов уже не раз имел дело с "громовержцами" различного калибра, и все они горько пожалели о том, что недооценили этого человека. И что это нам доказывает? Это нам доказывает, что мы с вами в глубоком дерьме, уважаемый господин главный редактор. Сидим по уши и с каждой минутой погружаемся все глубже." Впервые с тех пор, как Филатов переступил порог редакции, Игорь Миронов пожалел о том, что взял его на работу. Как все было бы просто, если бы на месте Филатова вдруг снова оказался Веригин! Сунь ему баксов триста, он и заткнется. Ухмыльнется гаденько, словно знает про тебя что-то нехорошее, и пойдет в ближайший шалман пропивать "гонорар"... Лифт конвульсивно содрогнулся, замер и, немного помедлив, неохотно раздвинул створки двери. Выходя на площадку, Миронов заметил, что чертов механизм опять остановился, не дотянув добрых пяти сантиметров до уровня пола. "По пьяной лавочке споткнешься - костей не соберешь, - подумал Мирон. - А скоро этот самоходный гроб вообще начнет останавливаться так, что пол окажется на уровне груди. Стремянку надо будет с собой возить. А ещё набор инструментов и запас продуктов на трое суток..." Вспомнив про запас продуктов, Мирон поморщился. Мысли упрямо вертелись вокруг Светлова, который потихонечку робинзонил в домике у озера, не зная, что его уже ищет вся московская милиция и целая армия доброхотов, готовых грудью встать на защиту свободы слова. "Ой-ей-ей, - подумал Миронов. - Что за кашу я заварил? Школьникову хорошо, он останется за кулисами, а когда все это, не дай бог, откроется, в кого станут швырять камни? Правильно, в Игоря Миронова. А за что? Он ведь нормальный парень, не вор и не бандит, не мошенник даже. Просто бывают, знаете ли, ситуации, когда деньги важнее принципов. Или это только нам кажется, что важнее... Вот Филатову, например, ничего не кажется. Он с детства знает, что такое хорошо и что такое плохо. А кому же, угадайте, придется с ним объясняться? То-то и оно, что не вам..." "Надо бы позвонить ему раньше, чем он сам меня найдет, - подумал Миронов, подходя к своей двери и вынимая из кармана ключи. - Нападение - лучший способ защиты. Кто сказал? Суворов? Да нет как будто... Наполеон какой-нибудь или Юлий Цезарь. Вот ведь незадача! Фраза у всех на языке, а кто её первый родил, вспомнить, хоть убей, не удается. Надо заодно у Филатова про это спросить. Он - человек служивый, должен быть в курсе." Внутри квартиры раздалось истеричное электронное курлыканье телефонного аппарата. - О боги! - с чувством воскликнул Миронов, цитируя любимого писателя. - И ночью, при луне, мне нет покоя! "Достали, сволочи, - подумал он, ковыряя ключом в замочной скважине. - Кому же это приспичило?" Телефон прозвонил дважды, а потом начал громко говорить лишенным интонации низким женским голосом, отчетливо произнося цифры. Этот аппарат с автоматическим определителем номера стоял у Миронова уже давно и начал мало-помалу впадать в маразм - путал номера, неверно показывал время и периодически будил Мирона среди ночи, с нарастающей громкостью гнусаво проигрывая первые такты популярной в свое время песни "Здравствуй, Ленинград". Однако на сей раз номер показался Мирону знакомым, и он заторопился, даже не успев понять, кто именно звонит. Уже добежав до продолжавшего названивать аппарата и даже протянув руку за трубкой, Мирон замер, внезапно вспомнив, чей номер он только что слышал. Звонил Филатов, а это могло означать только одно: он уже вернулся и, наверное, посмотрел новости. "Упс, - подумал Мирон с сожалением. - Не успел, значит. А может быть, Филатов все-таки ничего не знает? А звонит просто, чтобы сообщить, что задание выполнено, что добрались они до места без приключений и что все в порядке..." Мирон посмотрел на часы. Почти восемь, и не утра, конечно, а вечера. Если Филатов не устроил себе долгое купание на озере, что на него, в общем-то, не похоже, он должен был вернуться в город несколько часов назад. Значит, знает... И, если так упорно наяривает по телефону, значит, недоволен. Сильно недоволен, надо полагать. Первым делом заорет в трубку: "Это что за фокусы?! Кого это похитили?!". И что, скажите на милость, ему ответить? Миронов осторожно, на цыпочках, прокрался мимо телефона в гостиную. Он отлично знал, как при этом выглядел, поскольку лет с двенадцати старательно развивал в себе весьма полезное умение видеть себя со стороны, но смехотворность собственного поведения в данный момент его не слишком смущала: во-первых, он был один, а во-вторых, разве можно было относиться к сложившейся ситуации серьезно? Что такого, собственно, произошло? Подумаешь, небольшая мистификация общественного мнения... Общественному мнению это только на пользу, да и Светлову свежий воздух не повредит. А что касается Филатова, то он сам виноват: надо легче воспринимать подобные вещи, это экономит нервные клетки. И потом, два взрослых интеллигентных человека всегда смогут между собой договориться... "М-да, - подумал Миронов, открывая бар. - Кто это у нас тут такой интеллигентный?" Он давно усвоил простую истину, что высшее образование, происхождение и самое что ни на есть хорошее воспитание вовсе не служат гарантией интеллигентности. Внешними признаками - да, но не более того. Настоящих интеллигентов в этой стране выбили в период с семнадцатого по тридцать девятый, а те, что чудом уцелели, давно разбежались по заграницам и там тихо плачут над судьбами России. Современная российская интеллигенция ведет свое происхождение в лучшем случае от так называемой "красной профессуры", пришедшей в университеты от заводских станков и корабельных орудий, чтобы заполнить бреши, образовавшиеся в результате красного - опять красного, черт бы его побрал! - террора... Так что насчет своей и Филатова интеллигентности Миронов нисколько не заблуждался. "Пожалуй, - думал он, - в данном случае мой разряд по боксу может пригодиться гораздо больше, чем моя фальшивая интеллигентность. Морду мне, конечно, разворотят, но, по крайней мере, остается шанс погибнуть с честью." Он вынул из бара начатую бутылку "Тичерз", щедро плеснул себе в квадратный толстостенный стакан и выпил спиртное залпом, как лекарство. "Хорошо!" - сказал он внезапно севшим голосом и вернулся в прихожую. Телефон уже угомонился. Черные цифры на зеленовато-сером дисплее показывали время - пятница, двадцать ноль семь. Задумчиво покачивая в левой руке стакан с новой порцией "Тичерз", Мирон ткнул пальцем в кнопку с изображением восьмиконечной звездочки, похожей на снежинку. На дисплее высветился последний номер, с которого поступил звонок. На всякий случай Мирон сверился с записной книжкой, хотя и без того знал, что это номер домашнего телефона Филатова. "А хорошо, что я поругался с Виолеттой, - подумал он ни с того ни с сего. - Не хватало здесь этой стервы с её куриными истериками по любому поводу..." Он как будто наяву увидел Виолетту в распахнувшемся коротеньком кимоно с драконами и выглядывающей из-под него черной кружевной комбинации. Короткие, крашеные в цвет воронова крыла волосы, как всегда, пребывают в идеальном порядке, огромные, умело подведенные глаза сверкают праведным - а как же, каким же еще! - гневом, красивые губы поджаты... Худые - пожалуй, даже слишком - руки с безупречным маникюром, длинные и стройные - черт, тоже худые! - шершавые от постоянного бритья ноги с выпирающими коленными чашечками и вызывающими острую жалость бедрами, немного длинноватые ступни, неприятно напоминавшие Мирону ласты... Конечно, педикюр - а как же иначе! Ногти на руках и ногах выкрашены черным (иногда синим) лаком, губы - сине-серый перламутр и вдобавок обведены по контуру черным. Женщина-вамп, любительница нетрадиционного секса с элементами садизма, дорогих тряпок и богатых мужчин, паучиха-охотница, обожающая после спаривания подкрепиться собственным партнером... "Господи, какое счастье, что она наконец-то оставила меня в покое, - подумал Мирон, кладя вспотевшую ладонь на телефонную трубку. - Тут и без неё голова кругом идет. Не хватало ещё беседовать с Филатовым, выслушивая её ядовитые комментарии... Интересно, из кого она пьет кровь в данный момент?" "Надо же, - подумал он, снимая трубку с аппарата и поднося её к уху. - Как же это все вышло-то? Я ведь хотел как лучше. Газета была на грани закрытия, людям грозило увольнение, и я бился, как лев, пытаясь хоть что-то спасти. Предложение купить контрольный пакет у большинства собеседников вызывало только горький смех, но я все-таки нашел человека, который помог нам всем остаться на плаву. Вот только способ, которым он это сделал... Великий алхимик все же Владислав Андреевич! Он знает, что самый простой способ сделать что-нибудь непотопляемым заключается в том, чтобы превратить эту самую вещь в дерьмо, которое, как известно, не тонет."" Он выпил то, что было в стакане, слушая доносившееся из трубки гудение работающей линии. "Нет, а что "я сделал-то? - снова подумал он. - Что произошло? Ничего такого. А если Филатову что-то не нравится, пусть обратится в службу психологической помощи. Они там для того и сидят, чтобы помогать вот таким типам, которым все на свете не по нутру." Окончательно овладев собой, он твердой рукой набрал номер Филатова. Тот ответил сразу же, словно караулил у телефона, дожидаясь звонка. - Привет, - самым легким тоном, на какой был способен в данный момент, сказал Мирон. - Ну расскажи, как съездили. Я тут пришел домой, а на определителе твой номер. Дай, думаю, звякну. Давай, рассказывай, не томи. - Да рассказывать особенно нечего, - ответил Филатов. По его тону чувствовалось, что он слегка сбит с толку игривым натиском Мирона. - Дорога, правда." того... В общем, счет за ремонт "каравеллы" тебе пришлют. Ты уж, будь добр, оплати. - И большой счет? - поинтересовался Миронов, которому на самом деле было глубоко наплевать на размеры выставленного автосервисом счета. - Еще не знаю, - честно признался Филатов. - Лично я изо всех сил старался свести его к минимуму, но там такой танкодром... Но это все чепуха. Я тут смотрел телевизор и, знаешь, услышал в новостях довольно странные вещи. Может быть, ты меня просветишь? А то я, честно говоря, ничего не понимаю. Какое ещё похищение? Что за бред? "Слово в слово, - подумал Мирон. - Все-таки большинство людей предсказуемо до тошноты, как будто их ещё при рождении запрограммировали, как компьютеры, на определенный тип поведения в той или иной ситуации. Что за бред... Хотел бы я сам понять, что это за бред!" - Никакого бреда нет, - спокойно соврал он и с досадой посмотрел на пустой стакан в своей левой руке, пытаясь припомнить, когда успел его выхлебать. - Все идет по плану. Это что-то вроде превентивного удара... - То есть, говоря по-русски, сплошное вранье, - уточнил Филатов. - Много ты понимаешь, - подпустив в голос немного высокомерия, возразил Мирон. - Тебя бы на мое место... Это тебе, братец, не баранку крутить и не кулаками махать. В этом деле замешаны большие люди, и обращаться с ними надо как с ядовитыми змеями - быстро, решительно и предельно аккуратно. Политика, в общем. Ну ты же меня понимаешь. - Нет, - сказал Филатов, - не понимаю. "Ну вот, началось! - подумал Мирон. - Не понимает он, видите ли... Точнее, не хочет понять! Он уже разложил все по полочкам, и теперь его с занятых позиций не своротишь..." - Если честно, - сказал он суховато, - тебе и не нужно ничего понимать. Ты сделал то, о чем тебя просили, заработал приличную сумму в твердой валюте и можешь дальше нянчить свое раненое плечо. Что ты на это скажешь? Филатов немного помолчал. - Отлично, - сказал он наконец. - Ну а если я, допустим, прямо сейчас пойду в милицию и сообщу дежурному, что знаю, где находится якобы похищенный журналист Дмитрий Светлов? Что ТЫ на это скажешь? Кстати, мне показалось, Светлов тоже не в курсе, что его.., гм.., похитили. - Старик, - быстро сказал Мирон, - ты, конечно, можешь поступать так, как тебе подсказывает совесть или что там у тебя еще, я не знаю... Честь российского офицера, например. Но зачем? Ты мне можешь объяснить, зачем тебе это нужно? - Мне звонила Лида Маланьина, - сообщил Филатов. - Она ничего не понимает, плачет и, похоже, подозревает меня в том, что я свел с нашим Димочкой счеты... - А ты не сводил? - быстро спросил Мирон. Вопрос был задан с единственной целью: хотя бы на время сбить Филатова с избранного им курса. - А в рыло не хочешь? - грубо отозвался Филатов. - Ты меня не пугай, Мирон... - Игорь Витальевич, - автоматически поправил его Миронов. - Какой я тебе Мирон? - Хреновый ты мне Мирон, это точно, - свирепо констатировал Филатов. - Все твои разговоры о политике, о стратегии и тактике гроша ломаного не стоят, потому что Лидочка Маланьина плачет, а что делает мать Светлова, я вообще не представляю. О них ты не подумал, политик доморощенный? - Лидочка, - с отвращением в голосе повторил Миронов. - Лидочка Маланьина! Ты соображаешь, что ты несешь?! Лидочка плачет! Поплачет и перестанет, тем более что её красавчик через неделю вернется целым и невредимым, разве что слегка покусанным комарами. Речь идет о судьбе газеты.., о жизни и смерти, черт бы тебя побрал! А ты мне тычешь в нос своей Лидочкой... - Это потому, что по телефону я тебе ничем другим ткнуть в нос не могу, - многообещающе заявил Филатов. - В общем, мне все это не нравится, и я хочу, чтобы ты об этом знал. - Ну допустим, я об этом знаю, - устало сказал Миронов. - Ну и что? Что, по-твоему, я должен предпринять? - Ответ очевиден. Опровергнуть всю эту болтовню. Сказать, что Светлов позвонил откуда-то.., из-за границы, скажем. Отпуск он там проводит, например, или лечится после нервного срыва. А сообщение о том, что его похитили, - просто выходка телефонных хулиганов. Не знаю, Мирон, тебе виднее, что сказать. Ты эту кашу заварил, тебе и расхлебывать. "Дурак! - подумал о нем Миронов. - Я заварил кашу... Да я просто ложка, которой эту кашу помешивают!" - Юрик, - сказал он, - давай сделаем вид, что этого дурацкого разговора не было, и начнем с начала. Понимаешь, мне очень надо, чтобы в течение какого-то времени все оставалось так, как оно есть на данный момент. И это нужно не только мне, но и всем нашим ребятам.., и Лидочке Маланьиной в том числе. Сейчас она плачет, потом будет смеяться... Ну согласись, это же не причина, чтобы подвергать риску положение газеты и, между прочим, жизнь Светлова! Я тебя об одном прошу: молчи. Ну ты же военный человек! Неужели трудно недельку подержать язык за зубами? Просто никому ничего не говорить. Да тебя и спрашивать никто не будет. Да, кстати, заскочи завтра утром в редакцию. Я тебе премию выписал, надо в ведомости расписаться, и вообще... - Неделя, Игорь, - твердо сказал Филатов. - В течение недели я буду молчать, а потом... - А потом? - А потом поступлю по собственному усмотрению. Миронов с чувством грохнул трубкой по аппарату, не попал на рычаг, снова поднял трубку и грохнул ещё раз. У него было сильнейшее искушение запустить телефоном в стену, но он поборол это желание: аппарат не был виноват в его проблемах. - Козел! - громко произнес Миронов, имея в виду Филатова. - Сволочь, урод, недоумок... По собственному усмотрению! Откуда оно у тебя, это твое усмотрение, болван?! Он плюнул и направился к бару за новой порцией "Тичерз", моля Бога, чтобы до завтра ему больше никто не звонил.

Глава 13

Максим Владимирович Караваев с самого утра чувствовал себя именинником. День выдался пасмурный, небо заволокло тучами, и, судя по всему, вот-вот должен был начаться дождь. Уже успевшие запылиться кроны лип на аллее, которая была видна из окна караваевской кухни, застыли в мертвой неподвижности, а в воздухе нарастало какое-то непонятное напряжение, как это бывает перед грозой. Все вокруг будто ждало чего-то, и это странное состояние природы было созвучно тому, что чувствовал бывший, подполковник внешней разведки Караваев. Он сидел у стола на кухне, смотрел в окно, курил и пил крепкий чай без сахара. Трубка радиотелефона лежала рядом с пепельницей, а на расстеленной здесь же газете были разложены детали пистолета, который Караваев чистил перед тем, как решил выпить чая. Руки у Караваева были испачканы оружейным маслом, и он ощущал его запах каждый раз, когда подносил чашку ко рту. Этот запах успокаивал, как привет из прошлого. Подполковник любил чистить оружие: эта процедура позволяла занять руки, оставляя голову свободной. Однокомнатная квартира, в которой после развода обитал бывший подполковник, напоминала временное пристанище кочевника, который не намерен оставаться здесь надолго. Она насквозь провоняла табачищем, а её обстановка была подобрана таким образом, чтобы обеспечивать необходимый минимум бытовых удобств и не обременять хозяина при внезапном переезде: её можно было погрузить в машину в течение получаса, а можно было просто бросить, как ненужный хлам, каковым она, в сущности, и являлась. Караваев допил чай, поставил чашку в раковину и, вернувшись за стол, стал не спеша собирать пистолет, протирая каждую деталь кусочком чистой ветоши перед тем, как поставить её на место. При этом он время от времени посматривал то на часы, то на лежавший рядом с пепельницей телефон, гадая, когда же сработает подведенная им мина. Когда он закончил сборку и ладонью загнал на место обойму, за окном пошел дождь. Первые крупные капли упали на сухой серый асфальт, оставив на нем темные расплывающиеся пятна, зашелестели в пыльных кронах лип, застучали по жестяному карнизу окна. Через минуту дождь лупил уже в полную силу, разгоняя запоздалых прохожих. Сквозь открытую форточку в кухню залетала водяная пыль и тянуло мокрой свежестью. Где-то далеко, за видневшимися на горизонте новостройками, полыхнула голубовато-белая зарница, и через основательный промежуток времени до Караваева докатился отдаленный раскат грома: гроза прошла стороной, лишь крылом задев дом подполковника. Лежавшая на столе трубка издала негромкую электронную трель. Караваев усмехнулся углом тонкогубого рта: он ждал этого звонка, и звонок последовал вовремя - ну, может быть, минут на десять-пятнадцать позже, чем он думал. Это время, видимо, понадобилось уважаемому Вадиму Александровичу на то, чтобы хоть немного собраться с мыслями. - Караваев слушает, - негромко сказал он в трубку. - Ты! - заорала трубка голосом Севрука. Этот вопль был таким громким, что Караваев вынужден был отвести трубку от уха на несколько сантиметров. - Ты, урод! Ты говорил мне, что все под контролем! И что теперь?! - Доброе утро, Вадик, - сказал Караваев. - Я что-то не пойму, о чем, собственно, речь? Что-то случилось? - Что-то случилось! - передразнил его Сев-рук. - Все случилось, понял? Все, что могло произойти, произошло! И даже больше! "Как тебя разбирает, - подумал Караваев. - Припекло, значит. Ничего, ещё не так припечет, дай только срок." - Подожди, - сказал он, - не ори. Постарайся успокоиться и объясни толком, в чем дело. - Ты мне ещё будешь указывать, когда орать, а когда не орать?! Посмотрел бы я, как бы ты запел на моем месте! Я получил повестку, ясно? - Повестку? - очень натурально удивился Караваев. - Какую ещё повестку? Куда? - В армию, болван! - рявкнул Севрук. - В прокуратуру, мать твою, к следователю, вот куда! - Так, - озабоченно сказал Караваев. - А вот это мне уже не нравится. Там не написано, по какому вопросу? - Там написано коротко и ясно: явиться для допроса. Вот как там написано. Вот тебе и шантаж, вот тебе и... - Тише, тише, - перебил его Караваев. - Возьми себя в руки. Все и без того паршиво, не надо усугублять... - Усугублять! Тут нечего усугублять. Хуже того, что уже есть, все равно не будет. Ты хоть знаешь, что какая-то сволочь очистила все мои счета, кроме разве что текущего счета фирмы? Я нищий, на меня положила глаз прокуратура, а ты мне советуешь не усугублять! Караваев помолчал несколько секунд, делая вид, что думает. На самом деле думать ему было не о чем: все шло именно так, как он спланировал, без единого отклонения. Даже реплики Севрука звучали так, будто он читал их по бумажке, написанной Караваевым. - Ты говоришь, счета оголены? - глубокомысленно переспросил подполковник, подпустив в голос немного озабоченности и тревоги. - Выкачаны досуха. От них остались только номера, и ничего больше. С меня сняли штаны, а я и не заметил. - М-да... Это мог сделать только один человек. Ты знаешь, о ком я говорю. Думаю, что повестка - тоже его рук дело. - Но зачем, черт подери?! Какой во всем этом смысл? - Это же очевидно. - Караваев заговорил нарочито размеренно и сухо, будто доказывая теорему. - Доброхот, который прислал тебе ту бандероль, по всей видимости, решил не связываться с тобой и обратился напрямую к дядюшке. Ну а остальное элементарно. Заплатил наш Владик или нет, для тебя не имеет значения. Главное, что он оперативно выкачал из тебя денежки и сдал тебя прокуратуре. Таким образом, он и при деньгах и, как говорится, весь в белом: выявил злоупотребление и пресек его, передав виновного в руки закона. Кстати, то, что произошло с твоими счетами, может означать только одно: в твоем ближайшем окружении сидит человек Владика. Впрочем, это уже не важно. Когда ты должен явиться в прокуратуру? - В понедельник, к десяти ноль-ноль. - Сегодня у нас суббота... Что ж, до понедельника ты успеешь убежать на край света и даже дальше. Извини, но другого выхода я не вижу. - Ты что, не понял? У меня нет денег, и все визы в паспорте просрочены. - Ну, это поправимо, - сказал Караваев. Голос его по-прежнему звучал озабоченно, но тонкие губы кривила холодная усмешка. - Поправимо... Черт, надо было давно убрать этого старого борова! - Я тебя предупреждал, что с ним шутки плохи. Впрочем, теперь это уже не имеет значения. - Еще как имеет! Ты что же думаешь, я ему это так оставлю? Ладно, пускай я в заднице, но и он не будет на мои денежки жировать! Если ты не захочешь мне помочь, я сделаю это сам. - И сядешь годиков этак на двадцать. Не думаю, что это разумно. Но, если хочешь, я мог бы это организовать. - Ха! А зачем это ТЕБЕ? - Затем, что он мне надоел. Затем, что я к тебе неплохо отношусь. И наконец, затем, что ты сейчас в таком положении, когда люди платят, не торгуясь. Все эти банковские счета на предъявителя - скользкая штука. Очистив один счет, можно очистить и другой. Главное - узнать номер. Это я возьму на себя. А ты... - Ну? - А ты затаись, ляг на дно и жди. Севрук помолчал. Караваеву казалось, что он слышит, как скрипят от напряженной работы заплывшие жиром извилины этого проходимца. - Допустим, - выдавил он наконец из себя. - И сколько это будет мне стоить? - Пятьдесят процентов, - сказал Караваев. - Что?! - Пятьдесят процентов всей суммы, - спокойно повторил подполковник. - Согласись, половина все-таки лучше, чем ничего. И уж наверняка лучше тюремной баланды. У тебя нет выбора, Вадик. Думаю, ты это понимаешь. Если дело выгорит, то половины этой суммы тебе хватит на всю оставшуюся жизнь. Купишь себе новые документы, откроешь дело где-нибудь за границей и забудешь все это, как страшный сон. Ну как, по рукам? - Кровосос, - с отвращением сказал Севрук. - Стервятник... Ладно, договорились. - Тогда исчезни, - уже другим, напористым тоном проговорил Караваев. - Ничего не делай, никому не звони - просто бери ноги в руки и убирайся из города. Прямо сейчас, сию минуту. Мне очень не нравится, что Владислав Андреевич не поставил меня в известность о своих намерениях. Похоже, он перестает мне доверять, а в такой ситуации от него можно ждать чего угодно. Будь осторожен и проверь, нет ли за тобой хвоста. Желаю удачи. Прервав связь, он немедленно набрал номер мобильного телефона Школьникова и, пока в трубке тянулись длинные гудки, прикурил сигарету от окурка предыдущей. - Владислав Андреевич, - быстро заговорил он, когда Школьников ответил, - ситуация выходит из-под контроля. Севрук узнал, что кто-то выкачал все деньги с его секретных счетов. Он рвет и мечет. Мне стало известно, что он ищет специалиста для выполнения какой-то грязной работы. Он хочет вас убрать, Владислав Андреевич. - Как ты это узнал? - спокойно спросил Школьников. "Да, - подумал Караваев, - это тебе не Вадик. - Ни паники, ни крика... И вопрос хорош. Не в бровь, а в глаз. Старик смотрит прямо в корень, надо отдать ему должное." - По своим каналам, - ответил он. - Да? Уж не ты ли тот специалист, которого собирается нанять мой племянничек? - Увы, нет. По-моему, он мне больше не доверяет. Мне кажется, он подозревает, что я приложил руку к истории со счетами. Не удивлюсь, если он закажет и меня. Школьников вздохнул - протяжно, совсем по-стариковски. "Чертов клоун, - подумал Караваев, услышав этот вздох. - Кого ты собрался провести? Уж я-то тебя знаю как облупленного! Ты молодым ещё фору дашь, и нечего вздыхать. Давай, давай, высказывайся по делу!" - Что ж, - помедлив, сказал Владислав Андреевич, - чего-то в этом роде следовало ожидать. По-моему, вывод очевиден. Нужно как-то уладить эту неприятную историю, Максик, и я вижу только один способ это сделать. Думаю, ввиду чрезвычайных обстоятельств следует увеличить твой обычный гонорар - ну, скажем, на сто процентов. Тебя устраивает такое предложение? - Вполне, - ответил Караваев. - Детали, как всегда, на мое усмотрение? - Разумеется, - сказал Школьников таким тоном, словно речь шла о том, чтобы накопать червей для предстоящей рыбалки. - Да, и ещё одно... Ты новости смотрел? Репортаж о похищении журналиста видел? Понял, о ком речь? - Думаю, да, - сказал Караваев. - Не повезло парню. Похитители редко оставляют своих пленников в живых. Особенно когда речь идет о политике и больших деньгах. - Вот именно. Думаю, он больше не жилец, как это ни прискорбно. - Мне тоже так кажется, - с притворным вздохом согласился Караваев. - Жаль парня, но после его разоблачительной статьи этого следовало ожидать. - Увы. Дразнить сильных мира сего - опасное занятие. Печально это все, Максик. Грустно... В общем, действуй. И не тяни, пожалуйста, дело срочное. - Естественно, - сказал Караваев. Он с удовольствием докурил сигарету, стоя у окна и глядя на дождь, который уже пошел на убыль. Вон и прохожие появились - натянутые на головы плащи, раскрытые мокрые зонтики, забрызганные грязью ноги... "Все по плану, - размышлял Караваев. - Все идет как надо. Так, как должно быть. Нужно ещё немного поработать, а потом станет по-настоящему хорошо - там, у теплого моря, на мраморной террасе, где почти не бывает дождей и круглый год светит солнце. С повесткой я здорово придумал. Бумажка получилась лучше настоящей, ей-богу. Теперь Вадик минуты лишней в Москве не задержится. Небось уже гонит из города во весь дух, недоумок. Пускай себе гонит, все равно далеко не уйдет. И старик тоже молодец. Акцию с журналистом он спланировал профессионально, остается лишь довести дело до конца. И мы его доведем, вот только внесем некоторые коррективы в разработанный Владиком план. Коррективы мелкие, но это как при стрельбе на большую дистанцию: отклонение ствола на долю миллиметра дает погрешность в десятки сантиметров, а то и метров. Или как у Рея Брэдбери: раздавил путешественник во времени какую-то доисторическую козявку, вернулся домой, а там - фашистская диктатура..." Он сунул окурок в пепельницу, посмотрел на часы и подошел к высоченному, сиявшему первозданной белизной холодильнику "Стинол" - единственной красивой и дорогой вещи во всем доме, если не считать японского телевизора, который украшал собой гостиную. Там, в холодильнике, в самой глубине, за батареей пивных жестянок и банок с рыбными консервами, лежала пластиковая коробочка, которую Караваев именовал своей аптечкой. В аптечке хранился набор препаратов в ампулах и таблетках, которым при желании можно было отправить на тот свет или усыпить на долгое время человек сорок. Подполковник поковырялся в аптечке согнутым пальцем, что-то бормоча себе под нос, выбрал ампулу с бесцветной жидкостью, положил её в нагрудный карман рубашки и спрятал аптечку на место. Закрыв холодильник, он убрал в тайник лежавший на столе пистолет, снова бросил озабоченный взгляд на часы и стал искать ключи от машины. Сегодня была суббота, и через несколько часов Школьников, по обыкновению, должен отправиться на дачу. Максиму Караваеву было просто необходимо побывать там до появления хозяина, чтобы задуманный им план удался.

* * *
С утра погода испортилась, и, как назло, снова разболелось плечо. Юрий лежал в постели до последнего, но в конце концов все-таки встал, выпил кофе, умылся и, посмотрев в окно, твердо решил, что проведет этот день, валяясь на диване перед телевизором. Идти никуда не хотелось, плечо ныло, в голову все время лезли неприятные мысли о Светлове. Мирон вел какую-то странную игру, и Юрий с тоской подумал, что его работа в редакции, судя по всему, близится к концу. Даже если он не станет больше высказывать свое мнение по поводу затеянных Мироном махинаций, тот вряд ли забудет имевшую место размолвку. Отношения будут ухудшаться, пока окончательно не испортятся. А если водитель редакционной машины не уживается с главным редактором, не надо долго гадать, кому из двоих придется искать себе новое рабочее место. "Ну и черт с ним, - решил он. - Подумаешь, потеря! Видно, мне на роду написано мотаться с места на место, нигде подолгу не задерживаясь. Кончатся листки в трудовой книжке, тогда и подумаем о том, чтобы сменить образ жизни. Непрерывный трудовой стаж - не такая важная штука, чтобы из-за неё всю жизнь жрать дерьмо и улыбаться. Кто-то считает иначе, а я к такой "диете" не приучен... Напиться, что ли? Так ведь неловко как-то - прямо с утра, не успев глаза как следует продрать. И потом, пьянствовать только потому, что тебя не устраивает поведение твоего начальника, - очень скользкий путь. Оглянуться не успеешь, как загремишь на принудительное лечение. Да я ведь принял твердое решение никуда сегодня не выходить." "Нет худа без добра, - решил он. - Что там по телевизору?" По телевизору показывали очередной бразильский сериал. Юрий быстро переключил программу и стал смотреть какой-то вестерн. После вестерна он соорудил себе гигантский бутерброд с ветчиной, нашел боевик с Арнольдом Шварценеггером и стал бездельничать дальше. Это оказалось увлекательным занятием, и Юрий не заметил, как прикончил купленный два дня назад килограмм ветчины и три четверти буханки бородинского хлеба. Потом начались новости, и Юрий снова переключил канал, чтобы не слушать отчета о ходе поисков похищенного какими-то негодяями журналиста Светлова. У него мелькнула мысль выключить телефон, но он не отважился на такой решительный поступок: что-то подсказывало ему, что ситуация может измениться, и он не хотел упустить момент. Но телефон молчал, как кусок полированного камня. Юрий подумал, что неделя, данная им Мирону, пожалуй, слишком большой срок. А впрочем, решил он, мне-то какое дело? Ну посидит Дима недельку на свежем воздухе, поправится, отдохнет. Да и Лидочка Маланьина неделю как-нибудь выдержит. Зато сколько будет радости, когда её ненаглядный вернется! И потом, Мирон наверняка что-нибудь придумает, чтобы она не убивалась. Может быть, даже шепнет ей на ушко пару слов. В конце концов, не такая уж это тайна. Что он там плел насчет угрозы жизни Светлова и существованию газеты, пусть остается на его совести. Как-то с трудом в это верится, если честно. Какая там, к черту, угроза? Кому они нужны, эти борзописцы? Тоже мне, потрясатели умов, непримиримые борцы за свободу слова и соблюдение прав человека... Юрий выбросил из головы редакционные дела и сосредоточился на телевизоре. Результат не замедлил сказаться: через час Юрий почувствовал, что у него слипаются глаза. Боль в плече к этому времени утихла, на диване было мягко и уютно. Юрий перестал сопротивляться и задремал под убаюкивающее бормотание включенного телевизора, успев подумать, что денек получился ещё тот - пустой и совершенно никчемный. Видимо, под влиянием недавнего разговора со Светловым ему приснилась какая-то чепуха: будто бы он снова курсант и должен совершить ночной прыжок с парашютом на лес, а вместо парашюта у него на плечах легкомысленный туристский рюкзачок ярко-оранжевого цвета, набитый почему-то тугими пачками газет. Но это бы ещё полбеды; опустив глаза, Юрий замечает, что на груди у него вместо привычного "Калашникова" болтается на узеньком ремешке пластмассовый игрушечный автомат с лампочкой в стволе и надписью "Огонек" на голубом корпусе. "Обалдели вы все, что ли? - с обидой говорит он инструктору. - Я вам не клоун, чтобы в таком виде прыгать." Инструктор поворачивает голову, и Юрий видит лицо Мирона. "Ничего, старик, - говорит Мирон, - положись на меня. Так надо, понял? Главное, когда приземлишься, не забудь раздать газеты. Это экстренный выпуск. И хватит болтать. Приготовиться!" Над люком вспыхивает и начинает ритмично мигать световое табло, сигнализирующее о том, что самолет вошел в район выброса десанта. Одновременно с табло включается звуковая сигнализация. Юрий пытается спорить с Мироном, доказывая, что прыгать с такой экипировкой несерьезно, но проклятый звонок дребезжит так громко, что он не слышит собственного голоса, а Мирон хватает его за плечо и тащит к открытому люку, норовя выбросить строптивого курсанта из самолета пинком под зад-Юрий проснулся, но звонок не замолчал. Пронзительные трели казались продолжением дурацкого сна, и прошло несколько секунд, прежде чем до Юрия дошло, что он уже не спит. Он скатился с дивана и бросился в прихожую, но на полпути затормозил и снял телефонную трубку. В голове у него ещё изрядно шумело, и спросонья он не сразу разобрал, кто звонит. Голос был знакомый, но вот чей? - Пардон, - пробормотал Юрий в трубку. - Это кто, собственно? - Светлов, - ответила трубка. - А, - сказал Юрий, - похищенный... Привет. - Кто, кто? - удивился Светлов. - Какой ещё похищенный? - А ты не в курсе, что ли? Тебя же враги гласности похитили. Тебе Мирон разве ничего про это не говорил? - На что-то в этом роде он намекал, но я решил, что он просто демонстрирует образность мышления... Черт, ты серьезно? - Да уж куда серьезнее. Ищут пожарные, ищет милиция, ищут прохожие в нашей столице... Тут такой содом творится, что у меня голова кругом идет. Удивляюсь, как это Мирон разрешил тебе взять с собой телефон. - Можно подумать, его кто-то спрашивал. Слушай, это чушь какая-то. А за каким чертом я тогда тащил с собой машинку? Он же велел мне над статьей работать, а какая может быть статья, если меня похитили? - Ну как это "какая"? - возразил Юрий. - "Репортаж с петлей на шее", чтонибудь в этом роде. - Вот козел, - сказал Светлов, имея в виду Мирона. - Ну и что я теперь должен делать? Слушай, мама же, наверное, с ума сходит! - Насчет мамы не знаю, а вот Лидочка действительно.., гм... - Черт, надо им позвонить! Хотя... Мирон с меня за это голову снимет. Если я позвоню Лидочке, он сразу догадается. Она же притворяться не умеет, у неё на лице все написано. А мама, чего доброго, помчится в редакцию отношения выяснять... Вот гад! - Да, - сказал Юрий, - положеньице. Ты, собственно, зачем звонишь? Уже соскучился? - Соскучился - не то слово. Тихо тут как в могиле, только сосны шумят да вода плещет. Как там у вас с погодой? - Дождик, - сказал Юрий. - Даже, кажется, гроза, но где-то в стороне. - И у меня дождик, - со вздохом сообщил Светлов. - Скука смертная! Слушай, ты когда здесь будешь? - Не знаю, - честно ответил Юрий. - От Мирона на этот счет никаких распоряжений не поступало. А что, у тебя уже жратва кончилась? - С провиантом полный порядок, - с деланной бодростью отрапортовал Светлов. - Тут, понимаешь, такая странная штука... Хотел я вечером камин затопить - сыро тут, промозгло... Камин - зверюга, быка можно зажарить, дров завались, а колоть их нечем. Все облазил, а топора не нашел. Ножей, кстати, тоже нет - ни одного. Ну, нож-то у меня с собой. Плохонький, перочинный, но все-таки... Однако дрова им колоть как-то.., несподручно, в общем. Странный какой-то дом. Посуда вся на местах, в шкафу, как положено, крупа, консервы, макароны, вилки-ложки тоже тут.., даже водка есть, целый ящик. А топора нету. Дичь какая-то. - Действительно, дичь, - задумчиво сказал Юрий. Он ещё не понимал, в чем дело, но остатки сна как рукой сняло, и знакомая тревога снова начала подниматься со дна души, как потревоженный неосторожным движением мутный осадок. - Значит, говоришь, топор тебе нужен... - Да ладно, - сказал Светлов. - Не поедешь же ты на ночь глядя в эту чертову глухомань из-за какого-то топора. Это я так, на всякий случай. Вдруг, думаю, визит намечается, так пускай бы заодно и топор... - Ясно, - сказал Юрий. - Подумаем, чем тебе помочь. У меня, по-моему, гдето был туристский топорик. Много дров им не наколешь, так ведь тебе там не зимовать. - Надеюсь, - сказал Светлов. - Слушай, а что Мирон говорит? Долго мне числиться в похищенных? - Он взял с меня слово, что я буду молчать ровно неделю, - сказал Юрий. - Но мне почему-то показалось, что он сам толком не знает, как будет выпутываться из своего вранья. - Козел, - повторил Светлов. - Ну ладно, будь здоров. - Не вешай нос, робинзон, - сказал Юрий. - Звони, если что. - Договорились, - сказал Светлов и отключился. "Бред какой-то, - подумал Юрий, кладя трубку. - Если хозяин так боится воров, что увозит с собой топор, то зачем он, в таком случае, оставляет в доме продукты и даже водку? Или все это завезли специально к приезду Светлова, а про топор и ножи просто забыли в спешке? Интересно, о чем они думали, когда ставили в кладовую ящик водки? На кого рассчитывали? Да ну их к черту, надоело..." Он пошел на кухню и, дойдя до холодильника, вспомнил, что ни ветчины, ни хлеба в доме не осталось. Без ветчины он бы как-нибудь обошелся, но вот без хлеба... Есть без хлеба Юрий не привык, из чего следовал вывод, что надо идти в магазин. Юрий поскреб ногтями живот под майкой, зевнул и нерешительно потоптался на месте. Идти или не идти? С одной стороны, как будто лень, а с другой - надо. Не сидеть же до завтра без хлеба только потому, что с утра решил проторчать весь день дома! Правда, до завтра осталось всего ничего, но есть-то хочется уже сегодня! Телевизор в комнате продолжал бормотать - кажется, опять передавали новости. Юрий выглянул из кухни и увидел на экране знакомый подъезд здания, в котором размещалась редакция "Московского полдня". Услышать, о чем шла речь, он не успел: картинка сменилась, и сексапильная брюнетка, приняв соблазнительную позу, принялась нежно водить указкой по метеорологической карте, предсказывая переменную облачность и кратковременные осадки. Юрий подошел к телевизору и вывернул ручку регулятора громкости влево до щелчка. Изображение мигнуло и погасло, оставив после себя яркую звездочку в центре экрана, свидетельствовавшую о том, что кинескоп готовится отдать богу душу. Он присел у стола в кухне, придвинул к себе фарфоровую пепельницу в виде синей рыбины с широко разинутым ртом и золотыми плавниками и закурил. Увы, голод от этого не прошел, а, наоборот, усилился. Смутная тревога не проходила. "А может, это у меня с голодухи, - подумал он рассеянно. - Бывает же так: мечешься, места себе не находишь, а пожевал чего-нибудь - глядишь, и успокоился..." "Странно, - подумал он, - зачем, в самом деле, Мирону понадобилось заказывать статью, которую он заведомо не собирался публиковать? Или собирался? Да нет, если бы собирался, то не стал бы затевать эту мистификацию с похищением. А Светлов продолжает писать, и гонорарчик ему платить придется. Мирон не может этого не понимать. Тогда какого черта он крутит?.." Он представил себе Светлова, который сидит и от нечего делать барабанит на пишущей машинке, а вокруг на десять километров ни одной живой души. Даже топор не у кого попросить... Юрий медленно встал, не донеся до губ сигарету. Так же медленно он затолкал окурок в рот фарфоровой рыбины и вышел из кухни, ступая так осторожно, словно боялся расплескать что-то невидимое. В комнате ему удалось взять себя в руки, и он перестал красться, как идущий по тропе войны индеец. В ванной он пустил из крана холодную воду, поплескал себе в лицо, чтобы окончательно проснуться, и некоторое время стоял, уставившись на свое отражение в старом потемневшем зеркале, которое висело над умывальником. То, что пришло ему в голову, было также чудовищно, как и обыденно. Помнится, не то в конце зимы, не то в начале весны по телевидению много говорили об одном провинциальном тележурналисте, которого якобы похитили герои одного из его острых репортажей. Журналист вскорости обнаружился в номере местной гостиницы, где он жил под чужой фамилией, и долго разводил руками, удивляясь, кому это пришла в голову мысль о том, что его похитили. Давая интервью по этому поводу, министр внутренних дел фактически прямым текстом заявил, что этого дурака спасло только чудо. Следующим шагом в задуманной неизвестно кем провокации должна была стать смерть "похищенного" журналиста - естественно, от рук противников свободы слова... Юрий заметил, что в раковину все ещё хлещет ледяная вода, и закрутил кран. "Глупости, - подумал он. - Во-первых, это уже было. Было, прогремело на всю страну и потухло. Но именно потому прогремело и именно потому потухло, что не удалось. А задумано было с размахом! Сначала статья, потом похищение, а потом в придорожной канаве находят труп с пулей в голове и со связанными за спиной руками, и всей общественности становится ясно, кто и зачем это сделал. Сомнения, которые придут в голову самым умным и подозрительным представителям этой самой общественности, не смогут перевесить груза тщательно подготовленных улик. Сомнительно, конечно, чтобы в результате такой провокации кого-то из сидящих в правительстве Москвы чиновников отдали под суд, но скандал все равно получится грандиозный. И между прочим, очень полезный для рейтинга "Московского полдня" и личного благосостояния Мирона. Хотя это так, мелкий побочный эффект... Не хотелось бы думать, что все это затеял Мирон с целью поднятия рейтинга." "Стоп, - сказал себе Филатов. - Стоп-стоп-стоп! Не гони, приятель, не беги впереди паровоза. Теоретик из тебя сам знаешь какой. Особенно когда время поджимает. Нафантазировать разных ужасов может любой дурак, а вот как, интересно, ты будешь выглядеть, когда вынесешь свои фантазии на суд общественности? Дураком ты будешь выглядеть скорее всего. Истеричным дураком, насмотревшимся телевизора и принявшим все, о чем там лопочут, за чистую монету. Общественность будет по полу кататься, задыхаясь от смеха..." "Хорошо, - сказал он себе. - Бог с ней, с общественностью, забудем о ней. Можно также на время забыть о моих теориях. В конце концов, наилучшим доказательством моей правоты послужил бы труп Светлова, а мне что-то совсем не хочется, чтобы моя правота была доказана подобным образом. Я ведь действительно не теоретик, а грубый практик. Ну-с, а что я могу сделать в данной ситуации именно как практик? Например, поехать к Мирону, поломать немного мебели, набить ему морду и попытаться убедить его в том, что он поступает непорядочно. Так ведь он и сам об этом прекрасно знает, и вряд ли мои аргументы перевесят ту сумму, которую Мирону заплатили за всю эту историю.., если, конечно, я прав и какая-то история была. И потом, Мирон - бывший боксер-тяжеловес, а у меня - чертово порезанное плечо. Так что ещё неизвестно, кто кому набьет морду. Нет, это не выход. Ну а если подругому? Мирону нужно что? Мирону нужно, чтобы никто не знал, где Светлов, а тот, кто знает - в данном случае это я, - помалкивал в тряпочку. А Светлову на озере скучно, и дрова колоть нечем. Рубить, колоть и резать... А вилки и ложки - слабоватое оружие против тех, кто придет в домик на озере, чтобы довести дело до конца. Вот так-то. А теперь предположим, что Светлов оттуда тихо исчезает и поселяется.., где? Да хотя бы прямо вот тут, в этой самой квартире, на диванчике. Что от этого меняется? Да ничего! Никто по-прежнему не знает, куда он подевался, я по-прежнему изображаю из себя глухонемого, и не надо никуда бежать, ломать мебель, бить морды и выставлять себя на посмешище. А если кому-то и вправду интересно выпустить из Димочки кишки, то узнать, где он прячется, можно будет только через меня. И уж тогда-то я точно что-нибудь сломаю!" "Ну и как тебе это? - мысленно обратился он к своему отражению в зеркале. - Довольно изящно. Только надо пошевеливать задницей, пока кто-нибудь меня не обскакал." Выйдя из ванной, он ненадолго остановился возле телефонного аппарата, думая, не позвонить ли для начала Мирону, но потом махнул рукой. "В самом деле, - подумал он, - что я ему скажу? И главное, что он мне ответит? Он в любом случае скажет, что я свихнулся. Если он ничего не знает (что маловероятно), то он решит, что у меня не все дома. А если он действительно в этом замешан, то обозвать меня идиотом и поднять на смех ему сам Бог велел. Так что нечего ему звонить, нечего." Один из двух существовавших в природе ключей от редакционной "каравеллы" висел у Юрия на том же кольце, что и ключи от квартиры. Машина, если на ней никто не колесил по Москве, должна была стоять на стоянке в трех кварталах от редакции. "Бедный драндулет, - подумал Юрий, натягивая кроссовки. - Ночью на той дороге ему достанется даже сильнее, чем днем. Ничего. Машина - не человек, её починить легко. А счет - Мирону, пусть платит. Похоже, скоро ему за многое придется платить."

Глава 14

Сказать, что, готовясь покинуть Москву, Вадим Севрук был совершенно спокоен, значило бы покривить душой. В подобной ситуации спокойным мог оставаться разве что покойник или клинический дебил, - дебил в самом прямом, медицинском смысле слова. Вадим Севрук дебилом не был. Не был он и покойником, по крайней мере пока, и собирался сделать все, чтобы такое положение вещей сохранилось как можно дольше. Разумеется, он был испуган, крайне раздосадован и, прямо скажем, чертовски зол на своего дядюшку, который оказался намного хитрее, чем можно было предположить. Старый боров провел его как мальчишку, отдав с пустыми карманами на растерзание прокуратуре, прессе и вообще всем, кому не лень поупражняться в затаптывании человека в грязь. Но при всех своих недостатках Вадим Александрович Севрук был неглуп и отлично знал, что, пока человек жив, его судьба остается в его собственных руках. Все на свете поправимо, кроме смерти. Бизнес - это азартная игра без правил, в которой нужно уметь проигрывать, но всегда остается шанс отыграться. Помимо всего прочего, ситуация, в которой оказался Вадим Севрук, была для него не нова. Однажды ему уже пришлось бежать через всю страну, спасая даже не деньги, а собственную шкуру. Тогда все обошлось более или менее благополучно, и теперь, когда речь шла о сумме, многократно превышавшей все, о чем он когда-либо мечтал, Вадим Севрук собирался превзойти самого себя в стремлении выжить и вернуть деньги. Поэтому, закончив телефонный разговор с Караваевым, он не стал бушевать, ломать мебель и кричать на секретаршу. Спускать пар подобным образом можно было, когда речь шла о мелких неприятностях, но теперь на кону стояла его собственная жизнь, и Вадим Севрук не собирался терять время. Очень спокойно он открыл сейф и выгреб оттуда всю наличность - что-то около ста тысяч долларов и примерно половину этой суммы рублями. Небрежно свалив деньги в плоский пластмассовый кейс, он защелкнул кодовые замки, закурил и ленивой походочкой человека, которому совершенно некуда спешить, покинул кабинет, чтобы больше никогда туда не вернуться. Дрессированная сучка в приемной лишь молча кивнула в ответ на его небрежное: "Я на объект, вернусь после обеда". Шагая по длинному коридору с лепным потолком в сторону лифта, Севрук так вошел в роль, что чуть было не начал насвистывать, но вовремя спохватился. Джип стоял на стоянке перед зданием - огромный, черный, пупырчатый от осевших на полированном металле мелких капель дождя. Из-за них лобовое стекло казалось матовым, как плафон люстры или окошко в сортире. Где-то далеко громыхнул гром. Севрук подумал, что мокрый асфальт ему сейчас абсолютно ни к чему, но, с другой стороны, дождь в дорогу - хорошая примета. Он сел в машину, завел двигатель и включил "дворники". Под их мерный шорох и постукивание Вадим вывел машину со стоянки и притормозил, решая, куда податься. Здоровенный, вызывающе черный японский джип умнее всего было бы бросить и уехать из города на первом же подвернувшемся под руку поезде. В течение нескольких секунд Севрук обдумывал эту идею и решил, что расстаться с машиной никогда не поздно. До времени, указанного в полученной с утренней почтой повестке, у него оставалось ещё почти двое суток, в течение которых у милиции не возникнет к нему никаких вопросов. На хорошей машине за двое суток можно уехать в места, где ему ничто не будет угрожать. И потом, купленный за двадцать пять тысяч джип можно было по-быстрому толкнуть перекупщикам тысяч за десятьдвенадцать - уж кто-кто, а Вадим Севрук в таких вещах разбирался получше многих. А десять штукарей на дороге не валяются. Попробуй заработай такие бабки! Нет, бросать машину рано, тем более что в данный момент никакой непосредственной угрозы жизни не было. Сидя в мерно вибрирующей машине и задумчиво барабаня пальцами по обтянутому мягкой резиной рулю, Вадим Севрук вдруг ухмыльнулся. Казалось бы, ничего веселого в его жизни в данный момент не происходило, да и перспективы на ближайшее время были, мягко выражаясь, так себе. И тем не менее он уже давно не ощущал себя таким молодым, полным энергии, веселым и бесшабашным, как в эту минуту. У него было почти два дня форы, деньги - все, что удалось унести в клюве, - лежали на соседнем сиденье в плоском пластиковом кейсе, а впереди - полная приключений, совершенно свободная жизнь под новым именем, с новыми документами и новой биографией. Денег было не так уж мало; отправляясь в Москву из Владивостока, он и мечтать не мог о такой сумме. Его тогдашний долг, за который Вадима мечтали закопать кореша, составлял едва ли пятую часть той суммы, которая сейчас была при нем. Смешно, ей-богу! Он тогда драпал без памяти, потратив на железнодорожный билет последние оставшиеся после похорон матери гроши. Теперь у него была отличная машина и добрых полторы сотни тысяч баксов - мало, что ли? Кому мало, пусть пойдет и заработает хотя бы столько... У Вадима было сильнейшее искушение рвануть прочь из этого чокнутого города прямо сейчас, в чем был. Ха, в чем был... Японский джип девяносто девятого года выпуска - совсем не ерунда, если разобраться. Да плюс к тому золотишко - то, что на пальцах и на шее. Его, даже по самым скромным подсчетам, наберется штуки на три - три с половиной. Зеленью, разумеется... Но дома оставалось ещё кое-что. Потом ведь не вернешься, не заберешь. Конечно, возиться с бытовой электроникой, со всякими там телевизорами, микроволновками, лазерными проигрывателями и пылесосами было бы несолидно, да Вадим и не собирался этого делать. Но в тайнике за унитазом у него хранилось около восьми тысяч долларов, немного немецких марок и английских фунтов - запас на черный день. Там же лежал пистолет - не "беретта", конечно, не "магнум" и не кольт, а вполне исправный, безотказный и весьма смертоносный отечественный "ТТ". В сложившейся ситуации Вадим Севрук считал нелишним иметь при себе что-нибудь в этом роде - исключительно для самозащиты, разумеется. Марать руки, самолично вышибая из дядюшки Владика мозги, он не собирался. В конце концов, для этого есть Караваев - дядюшкин любимец Максик, или Сушеный Макс, как зовут его некоторые подчиненные. А вот когда дело будет сделано и денежки снова окажутся в пределах досягаемости, тогда,.. Что ж, тогда Сушеного Макса можно будет немножечко замочить. Ему это не помешает, и плакать о нем никто не станет. "Слушай, - мысленно сказал он себе, трогая машину с места и направляя её в сторону дома, - а на кой ляд тебе весь этот геморрой? Да пусть бы он подавился этими деньгами! В конце концов, это, можно сказать, все-таки его деньги. Зачем рисковать, зачем иметь дело с этим отмороженным подполковником, которому человека размазать - все равно что плюнуть?" "Я тебе отвечу, - произнес другой голос внутри, - ядовитый, насмешливый голос, вечно вылезавший на первый план, когда Вадим пытался пойти по пути наименьшего сопротивления. - Если ты сам не соображаешь, - сказал голос, - то я тебе отвечу. Это дело необходимо довести до конца. Во-первых, из-за дядюшки. Он не успокоится, пока не свалит всю эту тухлую затею с двойным проектом на тебя. Раз есть кто-то, кому известно о существовании второго проекта, дядюшка просто вынужден будет отмазываться, отбрыкиваться и валить все бочки на любимого - ха-ха! - племянника. Во-вторых, это необходимо сделать из-за Караваева. Ему ведь, помнится, была обещана половина суммы, а это такие деньги, которые Сушеному Максу и во сне не снились. За такие деньги он тебя из-под земли достанет и обратно в землю вроет и тогда уж заберет все до последнего цента. Кстати, если дать этому тупоголовому терминатору немного времени на размышления, он и в самом деле сообразит, что денежки можно прикарманить целиком, и уж тогда он наверняка избавится от всех, кто об этих денежках знал. А в-третьих, просто взять и без боя отдать такие бабки - это... Западло это, вот. После такого финта сам себя уважать перестанешь, по утрам в зеркало смотреть не сможешь. Так и будешь ходить с небритой заплеванной рожей, как последний лох. Значит, надо доводить дело до конца. Рисковать шкурой и ходить по самому краешку, конечно, страшно. Водку жрать и баб портить - легче и приятнее, да только кончается это обычно очень плохо. Не так быстро, как может закончиться, если сейчас оступиться... Тут - либо грудь в крестах, либо голова в кустах." - Иго-го. - весело крикнул Севрук, прибавляя газу. - В смысле, ура. За Родину, за Сталина - полный вперед! На Сущевском валу он впервые почувствовал какой-то дискомфорт. Что-то было не так то ли с ним самим, то ли с машиной, то ли с окружающим миром. Севрук старательно проанализировал свои ощущения. С ним был полный порядок, машина тянула как зверь и, как всегда, великолепно слушалась руля. Тогда он огляделся по сторонам, уделив особенное внимание зеркалу заднего вида. Естественно, причина его беспокойства обнаружилась именно там, в зеркале. Это был красный, как пожарная машина, десятилетний "форд-сьерра", который Севрук впервые заметил ещё на Малой Дмитровке. Спутать эту машину с какой-либо другой невозможно: при своей режущей глаз расцветке она щеголяла красными белорусскими номерами. Конечно, это могло быть обыкновенным совпадением, но Севрук привык доверять интуиции, хотя само это слово приходило ему на ум довольно редко. Обычно Вадим Александрович описывал свои интуитивные догадки следующим образом: "Жопой чувствую". Вот и сейчас где-то в районе вышеупомянутого места у него зашевелилось нехорошее предчувствие, которое упорно подсказывало Севруку, что краснея "сьерра" увязалась за ним неспроста. Севрук прибавил газу, разогнав машину до запрещенных ста двадцати километров в час, и пулей проскочил перекресток на красный свет, едва не угодив под троллейбус. Это был чертовски рискованный маневр, призванный раз и навсегда расставить все точки над "i", а заодно и избавить Вадима Александровича от предполагаемого преследования. Он снова посмотрел в зеркало и громко, с большим чувством выругался: красный "форд" был тут как тут, отставая от его машины корпуса на четыре, никак не больше. Нарушая все мыслимые и немыслимые правила, Севрук повернул налево, под бешеный визг покрышек выровнял машину и рванул по прямому как стрела проспекту Мира, все время наращивая скорость. "Твою мать! - выругался он, наблюдая за тем, как петляет в потоке транспорта красный "седан". - Ни пистолета, ничего! Оперативно дядюшка работает, ничего не скажешь! Неужели офис прослушивается? А почему бы и нет? Если старый, боров что-то заподозрил, принять некоторые меры предосторожности ему сам Бог велел. Ну, стервец! На буксире я его тащу, что ли? Ничего, дай только из города выскочить, там мы с тобой поиграем в догонялки..." Он не сомневался, что без труда уйдет от пожилой ярко-красной тележки на своем мощном полноприводном звере. Собственно, "форд" давно должен был отстать, и тот факт, что он все ещё упрямо маячил в зеркале заднего вида, можно было объяснить только высочайшим мастерством водителя. Этот тип как-то ухитрялся сохранять скорость и при каждом маневре выигрывал у Севрука то секунду, то полсекунды, а то и какую-нибудь сотую её долю, но вот именно выигрывал, а не проигрывал. Вадиму оставалось уповать только на то, что за городом, где нет необходимости маневрировать, это преимущество водителя "форда" потеряет всякое значение, а на первый план выйдут более привычные, конкретные и солидные вещи - мощность двигателя и возраст автомобиля, например. Севрук проскочил по эстакаде над железнодорожными путями и помчался по Ярославскому шоссе. Здесь стало посвободнее, и красный "форд" начал заметно отставать. - Москва - Воронеж, хрен догонишь! - радостно выкрикнул Севрук, глядя в зеркало заднего вида. Он ещё немного прибавил газу, хотя в последние несколько минут его не покидало ощущение, что делать этого не стоит. Купленная за бешеные деньги у белорусских "гонщиков" на рынке машина на ста пятидесяти километрах в час начинала неприятно рыскать, а когда стрелка спидометра подобралась к следующей отметке, Севрук почувствовал, что управлять джипом стало по-настоящему трудно. Ручная лошадка начала проявлять характер, и Севрук боялся, что, разогнавшись ещё немного, может отправиться прямиком на небо. - Суки, - горько прокомментировал эту неприятную ситуацию Севрук, - и тут развели! Кругом жулье, что ты будешь делать! Его огорчение было совершенно искренним. В свое время он продал столько битых, перекрашенных, краденых, ржавых, ни на что не годных автомобилей, после соответствующей обработки выглядевших не хуже новых, что был на сто процентов уверен: с ним такой номер не пройдет. И вот, извольте! Машине два года, движок и подвеска в полном порядке, рулевое тестировал неделю назад, на спидометре какихто жалких полторы сотни, а этот гроб так и норовит соскочить с дороги! Геометрия кузова, подумал Севрук. Все дело в том, что эти козлы нарушили геометрию кузова. Наверное, машина все-таки была битая, и ремонтировали её, что называется, на колене... Есть такие умельцы: берут две битых тачки, отрезают от одной передок, от другой - зад, сваривают, шлифуют, красят, и получается не машина, а звоночек... С виду, разумеется. И выползают все недостатки именно тогда, когда от скорости и управляемости машины зависит твоя жизнь. От всех этих обидных и горьких размышлений его нога словно сама собой ослабила давление на педаль акселератора. Скорость упала до ста тридцати, и машина снова пошла как по ниточке. Настроение у Сев-рука улучшилось, тем более что красная "сьерра" окончательно затерялась где-то позади. Пост ГИБДД он прополз буквально по-пластунски, мертво держа на спидометре положенный сороковник. После бешеной гонки по московским улицам такое движение было сродни езде на инвалидной коляске. Севруку казалось, что его голова оторвалась от тела и стремительно летит впереди машины, время от времени с неохотой возвращаясь назад, чтобы посмотреть, как там дела, и слегка подкорректировать курс. Сразу же за постом он снова разогнал машину, посмотрел в зеркало и выругался: красный "форд" продолжал погоню. Он был тут как тут во всей своей красе, и Севрук окончательно понял, что отделаться от этого подонка будет сложнее, чем ему казалось поначалу. ...Развязка наступила уже на десятом километре Ярославского шоссе, когда Севрук, стремясь объехать тащившегося во втором ряду совка на "москвиче", опрометчиво принял не влево, а вправо. Перед ним вдруг, словно из-под земли, возник косо стоявший на трех колесах грузовик. По глазам ударили ритмичные вспышки аварийной сигнализации, красный жестяной треугольник предупреждающего знака с дребезгом отлетел в кювет, отброшенный бампером джипа. Севрук крутанул руль влево, с опозданием поняв, что сделал это чересчур широко и резко. Его неудержимо несло по мокрому от дождя асфальту на полосу встречного движения, прямо под колеса тревожно гудящей фуры. Севрук крутанул руль в обратную сторону, джип выписал на мокрой дороге немыслимый вензель. Тормозные фонари полыхнули тревожным красным огнем, когда Севрук попытался остановить неудержимо рвущуюся в полет машину. Удержаться на дороге это ему не помогло, но жизнь себе Севрук сохранил - по крайней мере, на какое-то время. Джип юзом прошелся по обочине, вспахивая её протектором широких покрышек, и медленно, устало соскользнул носом в кювет, обиженно задрав к небу высокую черную корму. Севрук, который по многолетней привычке игнорировал ремень безопасности, больно приложился физиономией к верхнему краю рулевого колеса. Рот его наполнился кровью, и, пошуровав внутри языком, Вадим пришел к выводу, что разбил верхнюю губу и сильно расшатал пару передних зубов. Он ещё сидел неподвижно, постепенно приходя в себя и слушая, как по крыше машины барабанит дождь, когда в кармане его пиджака зазвонил мобильный телефон. Севрук вынул трубку из кармана и ответил на вызов, тупо глядя, как от мокрого капота, как от загнанной лошади, поднимается белый пар. - Вадим Саныч, вы целы? - встревоженно спросил смутно знакомый голос в трубке. - Относительно, - буркнул Севрук. - Кто это? - Это Мухин Алексей... Из группы Караваева. Ну, Муха я, неужели не помните? - А, Муха, - все ещё туго соображая, сказал Севрук. Он оглянулся и увидел красный "форд", который медленно подъехал и остановился в нескольких метрах от его завалившегося в кювет джипа. Из "форда" никто не вышел, и это почему-то напугало Вадима больше всего. Он вдруг решил, что красная "сьерра" будет стоять здесь и терпеливо ждать, пока он выберется из кювета, чтобы немедленно возобновить безумную гонку на выживание. - Слушай, Муха, - быстро заговорил он в трубку. - Хорошо, что это ты. Я на Ярославском. На меня тут наехали какие-то... Загнали в кювет, чуть богу душу не отдал... - Загнали, говорите? - каким-то странным тоном переспросил Муха. - Ну, Вадим Саныч, ну, ей-богу! Что вы, в самом деле! Это ж я! Максим Владимирыч велел вас пасти на всякий пожарный случай, чтобы, значит, чего не вышло... Ну, обычный эскорт, елы-палы! А вы как с цепи сорвались. Я думал, у меня движок выскочит и вперед машины побежит. - Чего? - раздельно, по складам, спросил Севрук, не в силах поверить услышанному. - Это я от тебя, что ли, когти рвал? - Ну натурально! - весело ответил Муха. Севрук оглянулся. Передняя дверца "сьерры" со стороны водителя была открыта, и Муха, высунувшись под дождь, весело махал ему рукой с зажатым в ней телефоном. - Ах ты, мразь, - сказал ему Севрук. - А раньше предупредить ты не мог? - Это на такой скорости? Да мы бы с вами оба тогда.., того. - Муха, - с чувством сказал Севрук, - ты знаешь, что ты идиот? Буксир давай, дубина стоеросовая... Домой он добрался только около полудня. Поднимаясь в лифте, Севрук с некоторой натугой думал о том, что, возможно, напрасно сюда приехал. Выделенная Караваевым охрана яснее всяких слов говорила о том, что, во-первых, Сушеный Макс считает ситуацию очень серьезной, а во-вторых, что она, ситуация, настолько серьезна, что Караваев не смог послать к Севруку никого, кроме этого идиота Мухи. Но эти мысли были какими-то отвлеченными, плоскими, словно Севрук думал не о себе, а о герое бездарного детективного фильма. Его усталое тело требовало горячей ванны, плотного обеда и хорошей выпивки. Два дня форы, вяло подумал Севрук. У меня есть два дня, так почему бы не потратить часок на то, чтобы очухаться? Сука Муха, я ему это ещё припомню... Он вошел в квартиру, тщательно запер за собой обе двери и двинулся прямиком в туалет. Там, где коридор под прямым углом поворачивал направо, к кухне, за выступом стены стоял молодой человек непримечательной наружности, одетый скромно и со вкусом. Он стоял прижавшись спиной к стене и держал в вытянутой параллельно полу левой руке обшарпанный черный "ТТ", полчаса назад извлеченный из тайника за унитазом. Ждать в пустой квартире, не имея возможности даже выкурить сигаретку, было неимоверно нудно, и молодой человек не испытывал ничего, кроме нетерпеливого желания поскорее покончить со своей грязной работой и перейти к приятным делам. Все было просто и буднично. Когда деловито шагающий Севрук появился из-за угла, молодой человек слегка подкорректировал прицел и плавно потянул за спусковой крючок. Старый "ТТ" в его руке зло подпрыгнул, больно ударив молодого человека по подушечке между большим и указательным пальцами. Выстрел хлестнул по барабанным перепонкам. Севрука отбросило к дверям спальни, как будто кто-то засветил ему в ухо невидимым, но очень тяжелым кулаком. Он тяжело рухнул на паркет, обильно пачкая его кровью, и так и остался там лежать, глядя в потолок широко открытыми стеклянными глазами. Плоский пластиковый кейс отлетел в сторону и ударился о дверной косяк, но замочки выдержали. Молодой человек быстро, но без лишней спешки подошел к трупу и наклонился над ним. Пуля вошла точно в правый висок, выброс пороховых газов заметно опалил кожу. Удачливый стрелок удовлетворенно кивнул, протер пистолет полой своей спортивной куртки и вложил его в ещё теплые пальцы Севрука. После этого он ещё немного поколдовал над кодовыми замочками кейса, откинул крышку, тихо присвистнул и выгрузил содержимое чемоданчика в свою спортивную сумку. В опустевший кейс молодой человек небрежно бросил две толстые канцелярские папки - те самые, которые вез, но так и не довез до теплого города Сан-Франциско архитектор Голобородько. Напоследок стрелок вынул из кармана Севрука его бумажник, удалил оттуда липовую повестку из прокуратуры и аккуратно вернул бумажник на место, не тронув лежавших там денег и кредитных карточек. Выйдя из подъезда, киллер свернул за угол и уселся на переднее пассажирское сиденье поджидавшей его ярко-красной "сьерры". - Давай заводи, - скомандовал он Мухе, поднося зажигалку к уголку повестки и чиркая колесиком. - Надо отвезти Сушеному вот это. - Он похлопал ладонью по сумке с деньгами. - Слушай, а вот интересно: откуда Сушеный знал, что Севрук как раз в это время домой заявится? - Да ничего он не знал, - ответил Муха, перестраиваясь в левый ряд. - Если б знал, не заставил бы меня за ним по всему городу гоняться. И он показал своему напарнику лежавший в бардачке парабеллум с самодельным глушителем.

* * *
В тот день Максим Владимирович Караваев был занят, как однорукий расклейщик афиш. Он думал, что у него в запасе есть ещё несколько дней, а может быть, и недель, но Школьников фактически сам дал ему сигнал к завершению операции, приказав заодно с Севруком убрать и поселившегося в домике на озере журналиста. Поэтому Караваеву пришлось торопиться изо всех сил и при этом очень точно рассчитывать время, чтобы случайно не выдать себя излишней спешкой. В подобных ситуациях для него всегда самым трудным было ожидание. Ведя машину по направлению к даче Владислава Андреевича, Караваев хмурился: ему казалось, что он напрасно доверил своим подчиненным такое ответственное дело, как устранение Севрука. Они же не умеют ничего, только деньги считать горазды! Усилием воли он заставил себя успокоиться. Все рассчитано на десять ходов вперед, как в столь любимых Владиславом Андреевичем шахматах. Никаких неожиданностей не предвидится, ребятам остается только спустить курок, а этому они уж как-нибудь обучены: сам подбирал, сам натаскивал... Невозможно всегда и все делать самому, это просто непрофессионально. Дело, ради которого он ехал на дачу Школьникова, было, с одной стороны, пустяковым, но пустячок этот был из тех, которые оказывают решающее влияние на исход любой операции. Караваев справился с ним за пятнадцать минут, восемь из которых ушли на возню с замком архаичного потайного сейфа. Школьников по наивности своей полагал, что о существовании этого сейфа не знает ни одна живая душа. Караваев всеми силами поддерживал в нем это в высшей степени полезное для себя убеждение, тем более что один раз старику все-таки удалось его провести - с домиком на озере. А если считать "хаммер", то получалось целых два раза... Но о сейфе Караваев знал, так же как и о том, что именно в этой древней жестянке хранится хваленое досье, в которое Школьников старательно и прилежно заносил каждый его, Максима Караваева, шаг. В какой-то степени существование этого досье было для Караваева полезно: эта куча макулатуры давала Школьникову ощущение безопасности и защищенности от всех бед. Когда держишь на коротком поводке такого профессионала, как Макс Караваев, можно чувствовать себя защищенным! Только" вот не надо забывать, что держать такого человека за горло и вообще трогать его руками - очень нездоровое занятие. А Школьников об этом забыл - надо думать, из-за многолетней привычки во всем полагаться на своего верного Максика... Караваев не стал трогать досье, ограничившись тем, что подобрал комбинацию цифрового замка и, приоткрыв тяжелую стальную дверцу, посмотрел на лежавшую внутри толстую папку. Можно было допустить, что, приехав на дачу, старик первым делом полезет проверять, на месте ли досье. Но вряд ли он сразу после долгого и полного треволнений дня станет менять код замка. Да и вообще, скорее всего этот сейф Владик открывает не чаще раза в месяц, чтобы занести в папочку самые свежие наблюдения за поведением своего домашнего любимца по кличке Максик. Приезжая сюда, старик первым делом прикладывается к бутылочке, а уж потом начинает осматриваться и прикидывать, чем бы ему заняться, так сказать, вдали от шума городского. Вероятнее всего, так же он поступит и сегодня, а после этого за него можно будет не опасаться... "А может, не стоит мудрить? - подумал Караваев, снова запирая сейф и ставя на место декоративную филенку, за которой была спрятана массивная стальная дверца. - Что я, в самом деле, разыгрываю из себя графа Монте-Кристо? Ампула со мной. Если добавить в его любимую бутылку три капли, он будет до утра спать как младенец - из пушки не разбудишь. А если запузырить туда всю ампулу, он вообще никогда не проснется. Я не знаю, какой диагноз поставит коновал, который будет выписывать свидетельство о смерти, но могу ручаться, что слово "отравление" там фигурировать не будет. Так, может, того?.. А?" Он вынул из кармана ампулу, точно зная, что никакого "того" не будет. Караваев умел действовать спонтанно, по наитию, но лишь в тех случаях, когда на него сваливалось что-то непредвиденное и времени на раздумья не оставалось. Имея план, Максим Владимирович всегда придерживался его со скрупулезной точностью, и эта привычка ещё ни разу его не подводила. Все дело в том, считал Караваев, что план должен быть составлен тщательно и с учетом всех возможных последствий: только это может служить надежной гарантией от неожиданностей. А если ты на ходу, повинуясь случайным импульсам, начинаешь вносить в свой план изменения, жди беды: последствия этих изменений просчитать очень трудно, особенно если ты сильно торопишься. Пока Караваев размышлял, его умелые руки действовали сами собой. Они хорошо знали, что нужно делать, да и работа на сей раз действительно была пустяковая. Три капли прозрачной жидкости упали в открытую бутылку коньяка и растворились там без следа, не оказав никакого воздействия ни на цвет, ни на запах, ни - Караваев знал это наверняка - на вкус напитка. Обнаружить в коньяке присутствие постороннего вещества можно было бы лишь при очень тщательном и дорогостоящем химическом анализе, да и то если знать, что ищешь. Покончив с этим делом, Караваев аккуратно запер за собой дверь загодя изготовленным дубликатом ключа, вышел за калитку, запер и её тоже, скорым шагом преодолел расстояние до ближайшего поворота и сел за руль спрятанной в кустах машины. Возвращаясь в город, он боролся с острым желанием позвонить Севруку или, в крайнем случае, своим людям. Никуда звонить он, конечно же, не стал: его звонок мог отвлечь Муху с напарником от дела в самый ключевой момент, а с Севруком ему было не о чем разговаривать. Разве что спросить этак удивленно: "Ты что, до сих пор жив? Безобразие!". Потом ему все-таки позвонил Муха и доложил, что дело в шляпе. Он так и сказал: дело в шляпе, - и Караваев привычно сделал в памяти зарубку, чтобы ненароком не забыть вставить Мухе хороший фитиль за панибратский тон в разговоре с начальством. Потом он вспомнил, что, если дело выгорит, ему будет наплевать и на Муху, и на всех прочих: он их просто больше никогда не увидит. Он сгонял на Белорусский, где встретился со своими людьми и получил от них сумку с деньгами Севрука. Здесь же, не сходя с места, он выплатил исполнителям причитающийся им процент и узнал подробности дела. Подробности эти его полностью устроили: замученный угрызениями совести или, что гораздо вероятнее, какими-то гораздо более земными, не столь возвышенными проблемами, глава строительной фирмы Севрук застрелился из пистолета, который он незаконно хранил у себя в квартире. Улики, помогающие постичь суть проблем предпринимателя Севрука, будут обнаружены в лежащем рядом с ним кейсе. Любому следаку при первом же взгляде на эту картинку все сделается настолько ясно, что он наверняка не станет вдаваться в подробности и поведет дело по пути наименьшего сопротивления... В половине второго пополудни Караваев уже был дома. Он снял пиджак, повалился на продавленный диван с засаленной матерчатой обивкой, нащупал трубку радиотелефона и, закуривая одной рукой, большим пальцем набрал номер рабочего телефона Школьникова. Он специально не стал звонить Владиславу Андреевичу из машины, чтобы аппарат в его офисе определил его домашний номер, а не номер его мобильника. "Что за люди, - подумал Караваев, слушая длинные гудки в трубке. - Что дядюшка, что племянник - оба хороши. Суббота, а они торчат на работе и персонал, между прочим, держат. Самим делать нечего, так они ещё и людей напрягают в выходной день..." Школьников снял трубку после четвертого гудка. "Все правильно, - подумал Караваев. - Два звонка, пока аппарат определяет номер, потом ещё парочка, пока он его проговаривает, и - оп-ля!" - Владислав Андреевич, - сказал он в трубку, - Караваев беспокоит. Я только хотел сообщить, что главная часть нашей проблемы уже решена. - Оперативно, - недрогнувшим голосом похвалил Школьников, как будто речь шла о заключении какой-то незначительной сделки, а не об убийстве его родственника, пускай себе и дальнего. - Есть что-нибудь, что мне необходимо знать? - Только то, что все прошло как по маслу, - сказал Караваев. - Дело в шляпе, - вспомнил он слова Мухи и подумал: нарушаю субординацию. Надо бы взять себя в руки, не то старик забеспокоится: с чего это, скажет, Максик такой веселый? - Так, - медленно сказал Школьников. - А.., где? - На квартире, - доложил Караваев. - Так что лучше всего вам поехать на дачу и узнать обо всем из новостей. Кстати, если все пойдет нормально, случится это нескоро. "К тому времени, когда это случится, у тебя уже будет навалом других забот, - подумал он при этом. - Готовься, старый боров." Закончив разговор со Школьниковым, Максим Владимирович переоделся в домашнее, аккуратно повесил костюм в древний трехстворчатый шкаф, на всякий случай завел будильник на восемь часов вечера и завалился вздремнуть перед предстоящим ночным приключением. Набитая деньгами спортивная сумка стояла на замусоренном полу рядом с диваном, и, вытянув руку. Караваев мог легко коснуться её матерчатого бока. "Вот странно, - подумал он, уже начиная засыпать. - Интересно все-таки устроен человек. За ту сумму, что лежит сейчас у меня под рукой, люди по целой жизни бьются как рыба об лед, убивают друг друга, лгут, воруют, сидят в тюрьмах... Не так давно я сам за такие деньги готов был на что угодно. Но, когда впереди маячат миллионы, сто пятьдесят тысяч перестают восприниматься как солидные деньги, превращаясь в мелочишку, которой можно пожертвовать ради достижения цели." Он заснул и проснулся секунд за двадцать до того, как должен был зазвонить будильник. Караваев нарочно не стал смотреть на часы, чтобы проверить свое ощущение времени, а вместо этого, лежа с закрытыми глазами, начал считать секунды: и-раз, и-два, и-три... На счете "двадцать один" внутри будильника раздался характерный щелчок, и старый, но безотказный жестяной механизм принялся истерично трезвонить. Караваев привычно накрыл его ладонью, нащупал рычажок на обратной стороне корпуса, выключил звонок и рывком сбросил ноги с дивана. Первым делом он умылся холодной водой, устранив неприятную вялость, которая всегда возникала у него после дневного сна. Затем не спеша сварил себе солидную порцию магазинных пельменей и умял все до последней ложки, заедая ржаным хлебом, чтобы во время работы не отвлекаться на мысли о еде. Ночь предстояла долгая. Караваев не без оснований предполагал, что, если ему удастся лечь спать хотя бы часов в пять-шесть утра, это можно будет считать подарком судьбы. Только выпив обжигающего чаю с громадным бутербродом, бывший подполковник позволил себе выкурить сигарету. После этого он пошел одеваться, чувствуя себя сытым, отлично отдохнувшим, бодрым и как никогда готовым к действию. Ему предстояла довольно грязная работа, но к выполнению грязной работы Максим Караваев привык, а награда за неё в данном случае ожидалась очень солидная. Он облачился в темные, далеко не первой молодости брюки из плотной материи - джинсов Сушеный Макс не признавал принципиально, - серую рубашку с длинным рукавом и старую темно-синюю куртку, в каких когда-то ходил техсостав военной авиации. На ноги Караваев надел не новые, очень удобные черные кожаные туфли на толстой резиновой подошве без протектора: за окном все ещё барабанил дождик, и подполковник не хотел, чтобы вокруг охотничьего домика оставались характерные следы. Когда он остановил машину в сотне метров от дачи Школьникова, уже стемнело, чему немало способствовали плотные дождевые тучи, мертво зависшие над лесом. Облачность висела сплошным покрывалом на многие сотни километров, ветра почти не было, так что ночь, судя по всему, обещала быть непроглядно темной, что как нельзя подходило для выполнения задуманной Караваевым операции. Караваев дошел до дачи пешком и толкнулся в калитку. Та оказалась запертой, но это не остановило бы подполковника, даже если бы у него не было дубликата ключа. Свет на веранде не горел, но сквозь шторы на окнах гостиной пробивалось приглушенное зеленоватое сияние включенного торшера. Караваев легко, по-молодому перемахнул через перила веранды, подкрался к окну и заглянул вовнутрь. Полупрозрачные тюлевые занавески почти не мешали смотреть, и Караваев сразу увидел Владислава Андреевича. Школьников спал, сидя в кресле, откинув на мягкий подголовник седую щекастую голову, в такой позе, что Караваев даже немного испугался: уж не переборщил ли он со своим лекарством? Потом он заметил, что грудь Владислава Андреевича мерно вздымается через равные промежутки времени, и успокоился: препарат сработал как надо. В том, что Школьников спит именно под воздействием препарата, можно было не сомневаться: на журнальном столике перед ним стояла знакомая квадратная бутылка, а присмотревшись как следует. Караваев разглядел и треугольную коньячную рюмку, донышко которой было слегка запачкано коричневым. Входная дверь, естественно, оказалась незапертой. Караваев вошел, предварительно хорошенько вытерев ноги о лежавший под дверью половичок, приблизился к Владиславу Андреевичу и осторожно потряс его за плечо. Школьников храпел, как дизельный грузовик с неисправным глушителем, и ни на что не реагировал. Тогда Караваев взял у него из кармана тяжелую связку ключей и вышел из дома. Он спокойно загнал свою "десятку" во двор, вывел из гаража "хаммер", вырулил на дорогу, заглушил двигатель и вернулся в дом. Некоторое время ушло у него на поиск ключа от оружейного шкафчика, но в конце концов тот обнаружился в одном из ящиков письменного стола. Караваев, немного поколебавшись, остановил свой выбор на винчестере - том самом, из которого так лихо палил Школьников несколько дней назад. Он зарядил винтовку, сунул её под мышку и, не скрываясь, двинулся к машине. С управлением подполковник освоился быстро. Лет пятнадцать назад он уже водил такой автомобиль - одну из первых моделей - и пришел к выводу, что за прошедший срок в конструкции произошло не так уж много изменений. Караваев отнесся к такому консерватизму с полным одобрением: он любил вещи, сделанные на века и не требующие усовершенствований. Винтовку он положил на заднее сиденье, чтобы на каком-нибудь особенно здоровенном ухабе эта чертова штуковина не выпалила сама собой, проделав в его шкуре лишнее отверстие. Закончив приготовления, Караваев поплевал через левое плечо, сунул в зубы сигарету, завел двигатель и включил первую передачу. В лесу было уже совсем темно. Широко расставленные фары "хаммера" выхватывали из мрака призрачные силуэты кустов, стволы деревьев, какие-то коряги, не замеченные Караваевым во время предыдущей поездки, опасно торчавшие у самой дороги пни, косматые пряди травы, корни деревьев, выпиравшие из земли, как узловатые пальцы небрежно похороненных великанов... Тяжелая и неповоротливая после недавнего дождя мошкара тучами слеталась на свет, бестолково толклась в конусах белого электрического сияния, стремительно неслась навстречу и тысячами гибла, разбиваясь о решетку радиатора и широкое лобовое стекло. Караваев опустил окно со своей стороны, и рев мощного двигателя возвращался к нему дробным эхом, многократно отражаясь от стволов деревьев, как будто подполковник вел машину по какому-то ущелью или тоннелю. Луж на дороге в этот раз было ещё больше, и Караваев проскакивал их с ходу, окатывая придорожные кусты целыми водопадами грязной воды. Брызги время от времени залетали в окно, и, докурив сигарету до фильтра, подполковник поднял стекло. Иногда лужи оказывались настолько глубокими, что разбрызгиваемая бампером вода мутной волной с шумом плескала в ветровое стекло. Тогда Караваев врубал "дворники", с удовлетворением думая о том, что, когда наутро гараж Школьникова откроют, "хаммер" будет по самую крышу забрызган свежей грязью. "Ах, Владислав Андреевич, - подумал он с издевкой. - Все в этом мире преходяще - деньги, положение в обществе, свобода, здоровье и даже сама жизнь. Нет ничего вечного, даже звезды рано или поздно умирают - настоящие звезды, те, что в небе, а не те, которые по телевизору... Все на свете имеет свой срок, и ваше время наконец пришло. А вы спите, уважаемый Владислав Андреевич, и не слышите тяжелой поступи рока, от которой трясется ваш дом. Спи, старый боров, спи крепко и не вздумай мне мешать, потому что твой рок - это я, и только я сейчас решаю, жить тебе или умереть..." За болотистой ложбиной, по дну которой была проложена гать, дорога стала получше, и Караваев снова опустил стекло. Ему нравилось ощущать на своем разгоряченном лице тугой прохладный ветер, напоенный влагой и запахами леса. Он прибавил газу, разогнав машину почти до ста километров в час. Колеса время от времени громыхали, налетая на выступающие из земли корни старых сосен, но Караваева это не беспокоило: машина была не его, да и её хозяину, если все пойдет по плану, она больше не пригодится. Скорее всего, подумал подполковник, "хаммер" конфискуют и продадут с аукциона, а точнее, толкнут по знакомству за четверть цены. Ну а тот, кому за бесценок достанется такая зверюга, уж как-нибудь справится с ремонтом... Когда впереди показались железные ворота и призрачно белевшая в темноте бетонная стена, подполковник слегка притормозил, перегнулся через соседнее сиденье и опустил стекло в правом окошке. После этого он переложил винчестер на переднее сиденье, до отказа выжал акселератор и отпустил сцепление. "Хаммер" с густым злобным ревом прыгнул вперед, с диким грохотом и лязгом сорвал ворота с петель и, прогромыхав по упавшим створкам, ворвался во двор. Караваев расчетливо тормознул у самого крыльца, так что машину развернуло к дому правым боком, ещё раз газанул на холостом ходу, заставив двигатель взреветь, и поднял винтовку на уровень глаз. Прошло добрых полминуты, прежде чем в доме загорелся свет. Караваев оторвал одну руку от приклада и нетерпеливо посигналил. Гнусавый звук автомобильного сигнала показался ему слабым и каким-то ненастоящим после голодного рева работающего на максимальных оборотах двигателя. Караваев посигналил ещё раз и припал к прицелу винтовки. Дверь охотничьего домика распахнулась, и на пороге появился человек, одетый в линялый брезентовый дождевик поверх трусов и майки, в растоптанных кроссовках на босу ногу. Его длинные каштановые кудри были всклокочены со сна. В правой руке этот тип сжимал суковатое сосновое полено, в левой дымилась сигарета. На фоне освещенного дверного проема Караваев мог видеть только темный, словно вырезанный из картона силуэт, но этого ему было вполне достаточно: он узнал постояльца Владислава Андреевича, а для того, чтобы прицелиться в такую завидную мишень с каких-нибудь трех метров, мелкие детали не имели значения. Караваев немного помедлил, давая глазам жертвы привыкнуть к темноте и разглядеть непривычные очертания редкостной в наших широтах машины. Ствол винчестера в его руках совершал едва заметные круговые движения, нацеливаясь то в колено журналиста, то в грудь, то в живот... - Юра, ты? - спросил журналист испуганным мальчишечьим голосом. - Обалдел, что ли? Чего буянишь на ночь гля... Договорить он не успел. Караваев на мгновение задержал дыхание и спустил курок. Пуля ударила журналиста в правое плечо, перебив ключицу. Караваев получил чувствительный удар в то же место: у винчестера оказалась неожиданно сильная отдача. Подполковник передернул затвор, позаботившись о том, чтобы стреляная гильза упала на пассажирское сиденье, где её было бы легко найти, и вышел из машины. Журналист неподвижно лежал на крыльце, напоминая полупустой брезентовый мешок. Караваев небрежно вскинул винчестер и, почти не целясь, спустил курок. Он видел, как пуля выбила длинную щепку из дверного косяка, и слышал, как звякнула о гравий подъездной дорожки вторая гильза, когда он ещё раз передернул затвор. Подполковник взял винтовку наперевес и осторожно приблизился к лежавшему на крыльце журналисту. Раненый был без сознания. Караваев бегло осмотрел сквозную рану в его плече и пришел к выводу, что особенной опасности для жизни эта дырка не представляет. Ну, потеряет немного крови." Если у этого пария есть хоть капля мозгов и чуточка мужества, он обязательно выкарабкается и сможет рассказать в ментовке жуткую историю о том, как кто-то подъехал к дому на "хаммере" и дважды стрелял в него, но второй раз, слава Богу, не попал. А рана - чепуха. С такими ранами люди по трое суток отбивали вражеские атаки, после чего благополучно доживали до нищей старости или умирали в возрасте сорока лет от цирроза печени. Прошагать с такой раной десяток километров - раз плюнуть. Конечно, если этот кудрявый гогочка, очухавшись, заползет в постель и будет там стонать и охать, то в конце концов его доконает если не потеря крови, то гангрена. Но парень выглядит довольно крепким... Караваев двинулся было к машине, но вдруг замер, прислушиваясь. Ему показалось, что где-то недалеко натужно завывает автомобильный двигатель. Он подождал немного и вскоре убедился в своей правоте: сюда действительно ехала какая-то машина. "Отлично, - подумал Караваев. - Если это не БТР с отделением автоматчиков, то все складывается даже лучше, чем можно было мечтать. А откуда здесь возьмется БТР с мотострелками? Правильно, неоткуда ему здесь взяться. Значит, это либо какой-нибудь рыбак, либо Юра, которого ждал этот паренек. Вот и ещё один свидетель, а может быть, даже не один..." Он прыгнул за руль, бросил винтовку на соседнее сиденье и рывком тронул "хаммер" с места. Выехав со двора, он остановил машину в сотне метров от забора, в том месте, где дорога делала плавный поворот, потушил фары и стал ждать, не глуша двигатель. Вскоре между стволами деревьев замелькали фары приближавшегося автомобиля. Сказать, что водитель этой машины спешил, значило бы вообще ничего не сказать. Он несся как на пожар, несся так, словно собирался побить мировой рекорд скорости, а заодно и угробить машину, на которой ехал. "Если это его собственная машина, - с усмешкой подумал Караваев, проверяя затвор винчестера, - то этот парень просто маньяк и к тому же не привык считать деньги. Ну если ему самому не жаль свою тележку, то на меня он, наверное, не обидится." Когда свет фар приближавшейся машины упал на притаившийся у обочины "хаммер", Караваев включил дальний свет, выставил ствол винчестера в окно и открыл огонь, размеренно работая затвором. После первого же выстрела чужая машина - это оказался микроавтобус - неловко вильнула в сторону, пошла юзом и остановилась, с жестяным грохотом ударившись бортом о ствол старой, в полтора обхвата корабельной сосны. Караваев разрядил магазин винчестера, целясь в основном по колесам и двигателю, бросил винтовку на заднее сиденье и дал полный газ. Добравшись до дачи Школьникова, он задним ходом загнал забрызганный грязью вездеход в гараж, запер ворота и по-хозяйски вошел в дом, неся в опущенной руке разряженную винтовку. Он обошел продолжавшего храпеть Школьникова, небрежно переступив через его вытянутые ноги, поставил воняющий пороховой гарью винчестер в ячейку оружейного шкафчика, запер дверцу шкафчика на ключ, а ключ положил в ящик стола. После этого он вскрыл потайной сейф, извлек из него досье, снова запер сейф, поставил на место декоративную филенку и вышел из дома, даже не взглянув на спящего хозяина. Через несколько минут его "десятка" уже ехала в сторону Москвы, набирая скорость. Караваев спешил: ему нужно было успеть до рассвета провернуть ещё одно деликатное дельце в столице, прежде чем навсегда покинуть этот гостеприимный город.

Глава 15

Первый же выстрел из темноты пробил левое переднее колесо, и шедшая на самоубийственной скорости "каравелла" сразу же потеряла управление. Юрий ударил по тормозам, изо всех сил выворачивая ставший неповоротливый руль, и сощурил глаза в ожидании удара, который мог стать для него последним. Ему удалось избежать лобового столкновения со здоровенной, в два обхвата, сосной, но в следующее мгновение машина с грохотом ударилась о неё правым бортом. Юрий упал на сиденье, потому что по "каравелле" продолжали стрелять с таким методичным упорством, словно решили превратить машину в решето. Пули с тупым лязгом дырявили борта, с тихим звоном сыпалось стекло. После очередного выстрела микроавтобус слегка подпрыгнул и тут же осел на заднюю ось. Юрий понял, что машина лишилась второго колеса, а в следующее мгновение до него дошло кое-что: неизвестный стрелок не собирался его убивать. Впрочем, он мог быть обыкновенным неумехой, с перепугу палящим в белый свет, как в копеечку. Второй вариант Юрию очень не понравился: неумеха запросто мог попасть в топливный бак, и не простой, мать её, пулей, а зажигательной... "Надо сигать отсюда, - подумал он, - и будь что будет. Авось, не попадет, а если попадет, то не насмерть. Не лежать же здесь до бесконечности, дожидаясь, пока этот подонок сделает из меня шашлык!" Стоило ему принять такое решение, как стрельба утихла, и Юрий услышал рев отъезжающей машины. Он рывком сел на сиденье, оглянулся и сквозь разбитое боковое окно успел разглядеть слегка подсвеченный габаритными огнями заляпанный грязью задний борт какого-то автомобиля - большого, чуть ли не грузового. "Да нет, - решил он, пинком распахивая заклинившую дверцу, - это не грузовик. Чертовски знакомая задница у этой телеги, где-то я такую видал... Ба, да это ж "хаммер"! Ни фига себе оснащение у нынешних братков! Так вот, значит, чьи следы я видел возле домика..." Он выбрался на дорогу и на всякий случай отошел подальше от расстрелянной "каравеллы", фары которой продолжали гореть, освещая небольшой участок соснового леса: темные шершавые стволы, белый мох, какая-то трава с длинными острыми листьями, в свете фар отливавшими серебром, как клинки, мертвая прошлогодняя хвоя, россыпи темных растопыренных шишек... "Ну, - подумал он, - а дальше-то что? Попробовать завести машину? Можно, конечно, только это бесполезное занятие. Кто его знает, что этот гад успел прострелить кроме колес. Повернешь ключ и полетишь вверх тормашками прямо на небеса... И потом, два колеса из четырех продырявлены, а на дисках я все равно далеко не уеду. Господи, - опомнился он, - о чем это я?! Совсем обалдел с перепугу. Ведь там же Светлов! Ему скорее всего уже не поможешь, но я обязан убедиться. Честно говоря, я должен был это предвидеть и спасти парня... Ах, суки! Ладно, может быть, они хотя бы не нашли его телефон. Если менты почешутся, то могут перехватить этих мотострелков где-нибудь по дороге. "Хаммер" - машина заметная, так что шанс есть..." Все это он додумывал уже на бегу. Юрий понятия не имел, далеко ли ещё до домика, и поэтому с места взял ровный размеренный темп. В таком темпе он мог бежать долго, не теряя дыхания и почти не уставая. "Твари, - думал он на бегу. - Ах, какие же вы твари! Но я до вас доберусь, дайте только срок. Главное, я знаю, с кого начать. Ау, Мирон! Я начну с тебя, и знал бы ты, КАК я с тебя начну! И с каким удовольствием!.." Долго бежать не пришлось. Юрий только вошел в нормальный рабочий ритм, когда впереди показалось призрачное белое пятно бетонного забора. В следующее мгновение из-за сосновых стволов вынырнул тускло освещенный прямоугольник открытой двери, и при виде этого светлого пятна у Юрия болезненно сжалось сердце: открытая дверь означала, что "хаммер", вопреки теплившейся у Юрия надежде, успел здесь побывать. Заглядевшись на этот маяк, Юрий споткнулся о сорванные с петель ворота и полетел кувырком. Боль в ушибленной голени была адской, и, задрав штанину, Юрий ощутил под пальцами липкую влагу и края рассеченной кожи. "А, чтоб тебя! - прорычал он, вскочил и, прихрамывая, бросился к дому. - Снова правая, - подумал он о своей ноге. - Вечно с ней что-нибудь происходит. Не нога, а наказание..." Светлов лежал на крыльце и, кажется, ещё дышал. Юрий быстро осмотрел рану и озадаченно почесал в затылке. Конечно, сквозная дыра в плече и перебитая пулей ключица - не подарок, но ведь у убийцы было сколько угодно времени на то, чтобы довести дело до конца! Вон и дверной косяк пробит - не то первый выстрел "за молоком", не то второй, контрольный... Ничего себе контрольный выстрел - не в голову, а в дверь, на полметра выше и на добрый метр правее мишени! Впрочем, рассуждать было некогда. Светлов терял кровь. Пока что её было не так уж много - похоже, Юрий подоспел как раз вовремя. Вон и сигарета ещё дымится, значит, прошло минут восемь-десять, не больше... Интересно, есть в этом доме аптечка и если есть, то где её искать? Черт, и место такое, что жгут толком не наложишь... Светлов застонал и открыл глаза. Юрий быстро взял его за руку, нащупал слабо пульсирующую артерию на шее и прижал к ней испачканный кровью палец журналиста. - Держи тут, - сказал он. - Крепко держи! Ты меня слышишь? Понимаешь? - Ты? - Глаза Светлова испуганно округлились, остановившись на лице Юрия. - Стрелял.., ты? - Руку держи, дурень! - ответил Юрий. - Надо остановить кровотечение. Ты соображаешь что-нибудь или ещё не совсем? Аптечка в доме есть? - Н.., не видел. Все, я держу, отпускай. Откуда ты взялся? - Топор тебе привез, - ответил Юрий и встал. Он огляделся и увидел за выломанными воротами, совсем неподалеку, рассеянный свет фар своей "каравеллы". На глаз до неё было метров сто, от силы сто пятьдесят, а там, в бардачке, лежала укомплектованная всем необходимым аптечка. - Лежи, я сейчас, - сказал он Светлову. - И не вздумай подыхать, понял? Как ты вообще? - Больно, - пожаловался Светлов. - Без штанов.., холодно... И комары... - Ну раз комаров заметил, значит, не так уж больно, - успокоил его Юрий и побежал к машине за аптечкой.

* * *
...Помятый "уазик" скорой помощи в сопровождении милицейского "лунохода" появился только в четвертом часу утра. К этому времени Светлов впал в забытье, да и Юрий, сидя над его постелью, все время клевал носом. Просыпаясь, он смотрел на часы и каждый раз с досады скрипел зубами: время шло, уходило, просачивалось сквозь пальцы, и ничего нельзя было сделать, чтобы его остановить или хотя бы ненадолго задержать. Потом, естественно, началась обычная милицейская морока. Сначала в отделении ближайшего поселка, где сонный дежурный ничего не хотел слушать и в ответ на любую реплику только широко зевал, демонстрируя испорченные зубы, а потом в Москве, на Петровке, откуда за Юрием прислали персональный автомобиль. Произошло это, естественно, лишь после того, как в Светлове признали пропавшего несколько дней назад журналиста, которым были под завязку полны все выпуски телевизионных новостей. Майор с Петровки, который общался с Юрием, не скрывал своего разочарования его плохой осведомленностью. Юрий тоже ничего не скрывал - во всяком случае, своего раздражения. Ему зверски хотелось спать, рассеченная голень ныла, и болело потревоженное плечо, а чертов мент все не верил ему, все выпытывал подробности, заходил с разных сторон и заставлял повторять одно и то же по несколько раз, надеясь подловить Юрия на расхождениях в показаниях. Юрий огрызался, очень довольный тем, что до сих пор ему здесь не повстречалось ни одной знакомой физиономии: попадись он на глаза кому-нибудь, кто был в курсе его прошлых дел, его бы промурыжили здесь до вечера. А так - ну что с него, в самом деле, можно было взять? Ехал человек к приятелю, вез топорик, который тот по рассеянности забыл, а тут вдруг такое - стрельба, кровь... О том, что приятель его в розыске, он понятия не имел, да и сам приятель тоже - спросите его самого, если уже пришел в себя. Не может же он, Юрий Филатов, отвечать за выдумки журналистов! Он - водитель... Был водитель. Машина-то тю-тю, а родная милиция, вместо того чтобы бандитов ловить, клепает мозги честному, ни в чем не повинному раненому человеку... На языке работников Петровки, 38 и их "подопечных" такая манера поведения называлась "лепить горбатого". Майор, который допрашивал Юрия, сообщил ему этот ценный факт и присовокупил кое-что от себя. Юрий, поняв, что допрос в основном окончен, крякнул и ответил, вложив в свой ответ все, что, как говорится, накипело. Майор с интересом выслушал ответ до конца. Он даже голову склонил к плечу от внимательности и вдобавок мечтательно закатил глаза. Когда Юрий замолчал - кончилось дыхание, - майор открыл глаза, вытянул перед собой указательный палец и ткнул им в аккуратно отпечатанную по трафарету картонную табличку, висевшую на боковой стенке платяного шкафа. "В кабинете не быковать!" - гласила табличка. - А кто быкует? - устало спросил Юрий. - Это я так, в сердцах... Так я свободен? - Задержать бы тебя, - с явным сожалением в голосе сказал майор. - Не нравится мне твоя рожа, гражданин Филатов. - Так ведь не за что! - сочувственно сказал Юрий. - Так а я же о чем тебе толкую, - не стал спорить майор. - Иди. Свободен.., пока. Юрий покинул кабинет, не обратив внимания на это "пока", столь же многообещающее, сколь и привычное в устах работников правоохранительных органов. Все мы свободны "пока", подумал он, спускаясь в вестибюль и стараясь не слишком хромать. Каждый несет свой крест, каждый тянет свое ярмо... Это, что ли, свобода? Он посмотрел на часы. Рассуждать о свободе или её отсутствии некогда. Дело близилось к полудню, а воскресный полдень - это время, когда никого нигде невозможно найти. Да ещё летом... Правда, погода была на стороне Юрия: второй день подряд шел дождик, так что ни о каких пикниках и пляжах не могло быть и речи. Спрятавшись под каким-то навесом, Юрий вынул из кармана мобильник Светлова и позвонил Мирону на его "трубу". Как ни странно, Мирон оказался не дома и не на даче, а в редакции и, что было ещё удивительнее, до сих пор пребывал в блаженном неведении относительно последних новостей. - Экстренный выпуск клепаем, старик, - сообщил он Юрию. - Целиком посвященный Диме Светлову. - Ему или его памяти? - не удержался Юрий. Вопрос прозвучал кощунственно, но Юрий-то знал, что со Светловым все в порядке. Ему просто было интересно проверить, знает ли об этом Мирон. - Не смешно, - строго сказал Мирон. "Ну и что я проверил? - подумал Юрий с неловкостью. - Тоже мне, Эркюль Пуаро! Сыщик из меня, как из бутылки молоток." - А я и не смеюсь, - проворчал Юрий. - Ты будешь на месте? Я хочу приехать. - Я буду здесь ещё часа два, - сказал Мирон. - Может, даже два с половиной, но не больше. Так что поторопись, если хочешь получить свою премию. - Ах да, - сказал Юрий, - премия... Тогда лечу. "Премия, - усмехнулся он. - Обалдеть можно! Хотя, он же ничего не знает... Он даже про машину не знает, бедняга. Но машина - это, пожалуй, самая мелкая из его неприятностей, если не считать того, что я намерен с ним сделать." "Только бы не сбежал, - думал Юрий, ловя такси и называя адрес редакции. - Только бы не почуял чего-нибудь и не побежал предупреждать своего хозяина. А хозяин у него есть наверняка. Ведь не самому же Мирону была нужна эта шумиха вокруг МКАД!" Мирон, однако, ничего не почуял и никуда не побежал. Когда Юрий вошел в кабинет, он торопливо выбрался из-за стола и двинулся ему навстречу, широко улыбаясь и заранее распахивая объятия, словно Юрий был его старинным приятелем. Весь вид его словно говорил: "Кто старое помянет, тому глаз вон. Нам ещё с тобой работать и работать, так что давай искать общий язык..." Юрий ловко уклонился от объятий, стараясь, чтобы это не выглядело чересчур демонстративно, и сказал, сразу беря быка за рога: - Игорь, кто заказал статью о МКАД? Широкая улыбка медленно сползла с лица Мирона, уступив место выражению искреннего удивления и легкой обиды. "Артист, - подумал Юрий. - Интересно, чего он ждет за свое актерское мастерство - аплодисментов?" - Что-то ты какой-то растрепанный, - участливо сказал Мирон. - Дерганый какой-то. Сон плохой приснился? О каком заказе ты говоришь? Димка вел независимое журналистское расследование, вот и все. Я дурак, конечно, что согласился напечатать тот его материал, но кто же мог знать?.. - Игорь, - сказал Юрий, - у меня мало времени. А у тебя, боюсь, его ещё меньше. По-моему, ты ещё не представляешь, во что ввязался, но это твои проблемы, и мне до них нет никакого дела. Я хочу знать одно: кто заказал статью. И ты мне это скажешь, поверь. Ну? Мирон открыл рот, собираясь что-то сказать, и тут же его закрыл. Видимо, что-то в лице Филатова подсказало ему, что спорить бесполезно. Похоже, Мирон не врал, говоря, что в свое время неплохо боксировал. Юрий понял это, ощутив на своей коже тугое дуновение, когда кулак главного редактора "Московского полдня" просвистел в миллиметре от его правой щеки. Если бы Юрий вовремя не убрал голову, внезапный нокаутирующий удар с левой наверняка вывел бы его из строя на ближайшие полчаса. Мирон сразу же нанес мощный хук справа, и, ныряя под этот хук, Юрий подумал, что таким главный редактор нравится ему гораздо больше. В голове у Юрия все звенело после бессонной ночи, плечо и нога тоже давали о себе знать, и поэтому он не стал мудрить. Он вмазал Мирону по челюсти - правой снизу, вложив в удар все, что у него ещё оставалось. Выяснилось, что оставалось у него не так уж и мало. Подошвы Мироновых ботинок оторвались от пола. Главный редактор взлетел, как горный орел, раскинув руки в стороны, и рухнул спиной на стол, разбрасывая загромождавшую его канцелярскую мелочь, Его ноги по инерции задрались выше головы, и Мирон, совершив неуклюжий кувырок назад, с грохотом исчез по другую сторону стола, своротив по дороге свое вращающееся кресло. Пятнадцатидюймовый монитор компьютера исполнил на краю стола опасный виляющий танец, но все-таки удержался, не упал. "Вот и поговорили, - разочарованно подумал Юрий, тряся расшибленной кистью. - Теперь остается только вызвать "скорую" и идти домой спать..." Дверь кабинета приоткрылась, и в щель просунулось встревоженное лицо Лидочки Маланьиной, которая наверняка слышала грохот и решила узнать, все ли в порядке. - Ой, Юра.., то есть Юрий Алексеевич! Лидочка никак не могла определиться, все время называя Юрия то на ты, то на вы. Юрий уже сто раз говорил ей, что ему все равно, как она к нему обратится, но именно это и путало Лидочку сильнее всего. - Здравствуйте, Лидочка, - приветливо сказал Юрий, делая вид, что ничего не произошло: вот, дескать, зашел между делом, а хозяина нет, да и в кабинете какой-то беспорядок... - Хорошо, что вы уже выздоровели, - неуверенно сказала Лидочка. - А Игорь Витальевич... - Сам ищу, - поспешно заявил Юрий. - Ума не приложу, куда он мог подеваться. - А... - э... Лидочкино лицо вдруг сделалось испуганным, и она вытянула перед собой дрожащий пальчик, указывая им на что-то за спиной Юрия. Юрий обернулся, терзаемый нехорошими предчувствиями, и увидел лежавшую на краю стола физиономию Мирона. Вид у главного редактора был неважнецкий: глаза нехорошо косили, из левой ноздри на верхнюю губу стекала тонкая струйка крови. "Хорошая голова, - решил Юрий. - Крепкая. Как у питекантропа." - Вот что, Лидочка, - сказал он по-прежнему приветливо, словно бить морды главным редакторам столичных газет прямо у них в кабинете было для него привычным делом. - У меня для вас хорошие новости. Сейчас, надо записать... Он подошел к столу, не глядя схватил какую-то распечатку, перевернул её чистой стороной кверху, поискал на столе среди разбросанного канцелярского хлама, нашел шариковую ручку в треснувшем раздавленном корпусе, раздраженно выбросил корпус и, зажав в пальцах тонкий стержень, начал старательно писать адрес поселковой больницы, где загорал Светлов. - Вот, - сказал он, отдавая Лидочке листок с адресом, - поезжайте туда прямо сейчас. Дима будет рад вас видеть. Он слегка нездоров, но в ближайшее время все будет в порядке. Да, и если вам не трудно, позвоните его маме. Она, наверное, тоже будет рада. - Дима? - не веря собственному счастью, переспросила Лидочка. Дрожащими пальцами она схватила листок и стала вглядываться в него, стараясь разобрать адрес. - Больница? А.., что с ним? Задавая свой вопрос, она бросила быстрый взгляд на Мирона, который с упорством раздавленного насекомого скреб пальцами по краю стола, пытаясь подняться. Юрий понял, о чем она подумала, и покачал головой. - Нет, я тут ни при чем, - сказал он. - Его немного.., ну, как вам сказать.., немного прострелили, в общем. Ничего серьезного. Через пару недель выйдет из больницы, а через месяц вообще будет как новенький. Даже, надеюсь, лучше прежнего. Умнее, во всяком случае. Ну, не стойте, не стойте! Он вас ждет. Электричка с Белорусского вокзала. Передавайте ему привет и скажите, что тут полный порядок. Лидочка выскочила из кабинета, забыв поблагодарить, и Юрий услышал из коридора стремительно удаляющийся перестук её каблучков. Миронов тем временем разобрался наконец в собственных конечностях, поднялся на ноги, поднял перевернутое кресло и со вздохом облегчения уселся, озабоченно ощупывая нижнюю челюсть. - Надеюсь, ты понимаешь, что теперь мы не сработаемся, - произнес Миронов, глядя мимо Юрия. - Но прежде, чем ты уйдешь, мне хотелось бы узнать, что это ты наплел Лидочке насчет Светлова. Что значит - прострелили? - Прострелили - значит проделали отверстие с помощью огнестрельного оружия, - любезно пояснил Юрий, присаживаясь в кресло для посетителей. - Мне показалось, что это была винтовка довольно приличного калибра. Если это тебя интересует - я имею в виду калибр, - ты можешь узнать его, замерив диаметр отверстий в бортах своего микроавтобуса. Это сделал кто-то, кто ездит на "хаммере" и стреляет из... - Он замолчал, порылся в кармане, выудил оттуда стреляную гильзу, повертел её перед глазами и аккуратно поставил на край стола. - Из винчестера, по-моему. У тебя нет таких знакомых? Видишь ли, я уверен, что Светлова заказал тот же человек, который заказал тебе ту самую статью. Узнать, кто он, не так уж сложно, особенно для ребят с Петровки. Как только разрешат врачи, они допросят Светлова и сразу же придут по твою душу. Ну так как, Мирон? Мирон вяло выругался и начал говорить. Юрий остановил его движением руки, подобрал валявшийся на полу японский диктофон, перемотал пленку на самое начало, включил запись и кивнул Мирону. Главный редактор с неодобрением покосился на включенный диктофон, но возражать не стал. Закончив интервью, Юрий убрал диктофон в карман куртки и покинул кабинет. Через минуту дверь снова открылась, и в щель просунулась голова Дергунова. - Ото, - сказал Александр Федорович, оглядев учиненный Филатовым разгром. - Слушай, что тут было? Землетрясение? - Землетрясение? - промокая носовым платком кровь с верхней губы, задумчиво переспросил Мирон. - Да нет, пожалуй. Просто мы только что остались без спонсора, вот и все.

* * *
Караваев, не веря себе, смотрел на экран компьютера. Мозг начисто отказывался воспринимать то, что видели глаза, хотя ситуация была, в общем-то, вполне предсказуемой и даже более логичной, чем та, на которую рассчитывал Максим Владимирович. "Не может быть, - мысленно сказал он себе. - Быть этого не может, потому что не может быть никогда! Он просто не мог так со мной поступить... Да при чем тут "со мной"! Он вообще не мог так поступить. Незачем ему было так поступать! Все шло так прекрасно. И вдруг - вот это... За каким дьяволом ему это понадобилось?" Караваев с трудом взял себя в руки. После бессонной, полной тревог и волнений ночи нервишки совсем расходились, и ему стоило немалых усилий заставить себя перестать вопить от злости и разочарования. Если старик пошел на такие хлопоты ради того, чтобы обезопасить себя от своего любимого Максика, значит, ни о каком доверии не могло быть и речи. Значит, старик давно заподозрил, что тот ведет двойную игру, и сделал упреждающий ход. Или это у него просто паранойя начала развиваться? В общем-то, мера предосторожности не лишняя, но, черт подери, до чего же все не вовремя! Караваев закурил, продолжая невидящим взглядом смотреть в экран. Как бы то ни было, что бы ни говорил и ни делал старик, налицо было полное поражение, крах, причем таких масштабов, что Караваев даже растерялся. Он чувствовал себя так, словно из-под него вдруг выдернули ковер.., да нет, пожалуй, даже не ковер, а всю землю. "Постой, болван, - приказал он себе. - Погоди, не суетись. Почему сразу надо предполагать самое худшее? Может быть, ты просто отупел от усталости и по рассеянности нажал пальцем не на ту кнопку, вот и все. Сомнительно, конечно, но чем черт не шутит!". Он отменил предыдущую операцию и повторил все с самого начала: запрос, номер счета, пароль... Со второй попытки ответ пришел сразу, без задержки, но это не принесло Караваеву облегчения, потому что результат остался прежним: "Извините, этот счет закрыт". Караваев закурил новую сигарету и откинулся на спинку кресла, с закрытыми глазами прислушиваясь к собственным ощущениям. Так, наверное, чувствовал себя Киса Воробьянинов, когда узнал о судьбе старухиных сокровищ. Не открывая глаз, Максим Владимирович криво улыбнулся бескровными губами: да, именно так. Даже обстановка похожа: огромное, роскошное, совершенно пустое здание, раннее воскресное утро... Разве что бывшего предводителя дворянства крах постиг в новеньком Дворце культуры, а Максима Караваева в старом административном здании, а точнее, в офисе покойного Вадика... Да и проиграл Максим Караваев побольше, чем легендарный "пошлый старик", как назвал своего компаньона Остап Бендер. И работа, которую он проделал на пути к своему гигантскому проигрышу, была гораздо более тяжелой, грязной и бессмысленной. "Времена переменились, - устало подумал Караваев. - Сейчас все стало жестче, быстрее, грубее и в то же время изощреннее. И в управдомы меня ни одна сволочь не возьмет, да и нет теперь такой должности - управдом... Ну и что же теперь? Утереться и делать ноги?" Да, по всему получалось, что это единственный выход. Деньги пропали безвозвратно. Может быть, выйдя из тюрьмы, Школьников успеет ими попользоваться, но это вряд ли - старость, больное сердце... Просто не доживет. А если и доживет, то не получит от денег никакой радости. Все они, до последнего цента, уйдут на оплату лечения - всякие там операции, донорские органы, реабилитационные курсы... Плакали денежки. Жаль. А может быть, встретиться с ним и сказать: так, мол, и так, признавайся, где деньги, тебе они все равно не нужны, так дай хоть мне пожить по-человечески? Не выйдет. Старый медведь разнесет всю тюрягу, но доберется до глотки того, кто устроил ему такую веселую жизнь. И потом, с такими бабками он от любого обвинения отмоется, даже если на это уйдет половина суммы. А вторую половину он, само собой, потратит на то, чтобы найти и "погасить" Макса Караваева. Шарик у нас не такой уж большой, так что рано или поздно его поиски обязательно увенчаются успехом. Тем более что тихо лежать на дне все равно не получится: сто пятьдесят тысяч - это не деньги. Придется зарабатывать на хлеб, а это значит - высовываться, привлекать к себе внимание..." "Надо же, как глупо вышло, отстраненно, как о чужом человеке, подумал Караваев. - Хотя в идее расспросить старика, кажется, есть рациональное зерно. Ну-ка, который час? Начало девятого... Что ж, очень может быть, что старика ещё не повязали. Даже наверняка не повязали. Ментовка, конечно, работает без выходных, но это только теоретически. Пока они раскачаются, пока составят список владельцев "хаммеров", пока сообразят, что у одного из этих владельцев есть дача как раз в том районе... Конечно, если охотничий домик записан на старика, задача милиции существенно упрощается. Но если бы это было так, я знал бы об этом домике давным-давно. А я не знал. Кстати, о "хаммере" я тоже не знал, так что, возможно, и машина записана на кого-то другого. Значит, какое-то время у меня ещё есть.., должно быть, во всяком случае." Додумывал он уже на ходу и позже, в кабине лифта. Когда створки лифта распахнулись, Караваев увидел прямо перед собой очень недовольного охранника, привлеченного, по всей видимости, шумом внезапно заработавшего в пустом здании лифта. - Позвольте... - сказал охранник. Караваев не позволил, и одетый в темную полувоенную форму амбал молча скорчился на мраморном полу, держась одной рукой за кадык, а второй все ещё продолжая цепляться за клапан кобуры, где у него лежал газовый револьвер. У Максима Владимировича не было времени на переговоры. Он перешагнул через мучительно хрипевшего охранника и устремился к выходу, на бегу нащупывая в кармане ключи от машины. Все ещё можно было поправить, если действовать решительно и быстро. Было безумно жаль времени, но Караваев все-таки заскочил домой и взял из тайника пистолет: являться к Школьникову с пустыми руками было бы, по меньшей мере, неразумно. Старик все ещё был чертовски силен и мог свалить одним ударом быка. Караваеву не хотелось оказаться на месте этого несчастного животного, и ещё меньше ему хотелось дать Владиславу Андреевичу возможность как-то добраться до шкафчика с оружием. Там, в шкафчике, стояло четыре отличных ружья, но Максим Владимирович подозревал, что для такого дела Школьникову хватит и одного. Пифпаф, ой-ой-ой, умирает Максик мой... - Дудки, - вслух сказал Караваев, сворачивая к себе во двор. Кроме пистолета он прихватил из квартиры сумку с деньгами Севрука. Снова усевшись за руль, он вынул из бардачка и затолкал туда же, в сумку, свое так называемое досье, чтобы позже, на досуге, просмотреть его повнимательнее и сжечь к чертовой матери, а пепел развеять по ветру. На посту ГИБДД его остановили. Караваев молча сунул в свободное пространство между стальной каской и пятнистым бронежилетом очень убедительно выглядевшее удостоверение помощника генерального прокурора и спецталон, дававший ему право проезжать все милицейские посты без досмотра. Обладатель каски и бронежилета взял под козырек, другой рукой придерживая на бронированном пятнистом брюхе тупорылый автомат. Максим Владимирович начальственно кивнул ему и дал газ, вспомнив добрым словом умельца, изготовившего документы. По дороге на дачу он думал, как ему лучше поступить: отвезти Школьникова в какой-нибудь укромный уголок или заняться им прямо на месте. Он не исключал возможности, что старика придется пытать. В любом случае разговор будет долгим, и Караваев решил не искушать судьбу, ведя его в месте, на которое сам же старательно навел милицию. Время в запасе как будто оставалось, но вот именно "как будто". Если уж в деле, которое казалось тебе продуманным до мельчайших деталей, возникло хотя бы одно непредвиденное осложнение, то и другие не заставят себя ждать. Хорошо продуманный план - это механизм, гораздо более точный, тонкий и защищенный от любых внешних воздействий, чем самые лучшие в мире часы. И уж если что-то все-таки нарушило идеально отлаженную работу этого механизма, вполне можно ожидать, что и дальше все пойдет наперекосяк, пока окончательно не полетит к чертям в пекло... Школьников уже проснулся. Караваев обнаружил это сразу же, как только вошел в калитку. Владислав Андреевич стоял на открытой веранде голый до пояса - сверху, разумеется, - и, перегнувшись через перила, лил себе на голову холодную воду из большого керамического кувшина. Голый он ещё больше, чем обычно, напоминал здоровенного бледного кита, и даже, пожалуй, не кита, а моржа или морского льва - этакая гора мускулатуры, надежно скрытая дюймовой шкурой и слоем дряблого трясущегося сала. Караваев без стука прикрыл за собой калитку, положил правую ладонь на теплую рукоятку торчавшего за поясом пистолета и двинулся по мощенной кирпичом дорожке, непроизвольно морщась, когда редкие капли дождя попадали ему на лицо или за шиворот. "Охлаждается, - подумал он о Школьникове. - Небось никак в толк не возьмет, откуда у него такое похмелье. Радуйся, жиряга, что мне возиться с тобой некогда. Еще три-четыре таких "похмелья", и ты бы за мной на коленях ползал, умоляя накапать дозу... Кстати, это мысль, - подумал он. А не посадить ли мне его на иглу? Это немного дольше, но зато надежно, как в швейцарском банке - том самом, где хранятся мои денежки, которые старик почему-то решил считать своими. Жаль, но времени на это действительно нет. Нет, нет и нет! Поэтому действовать придется по старинке: "Гутен морген, гутен таг, хрясь по морде, и вот так...". Вода в кувшине тем временем кончилась. Школьников крякнул, поставил кувшин на перила, тряхнул седой щекастой головой, разбрасывая вокруг себя ледяные брызги, и заметил Караваева. - Максик? - спросил он без всякого, впрочем, удивления. - Что, есть новости? - Не без этого, - ответил Караваев, подходя поближе. Пистолет был у него под пиджаком, и Школьников его, конечно же, видеть не мог, но положение руки друга Максика, ему, видимо, не понравилось. - Что у тебя там? - спросил он. - Блохи одолели? Ты прямо перекосился весь. И кстати, как ты сюда вошел? Насколько я помню, калитка была заперта. - А я её отпер, - ответил Караваев. - У меня, знаете ли, есть дубликаты всех ваших ключей. - Любопытно, - сказал Владислав Андреевич, рассеянно промокая полотенцем мокрые волосы и шею. - И что дальше? - Дальше вы наденете рубашку и поедете со мной, - проинформировал его подполковник. - Куда это мы поедем? - раздраженно осведомился Школьников. - Сегодня воскресенье, а по воскресеньям я делами не занимаюсь. Караваев смотрел на него, пытаясь понять, на самом ли деле старик до сих пор ни черта не понял, или это какая-то его игра. Впрочем, это уже не имело значения. - Мы поедем туда, где нам никто не помешает обсудить некоторые интересующие меня вопросы, - сказал он. - Например, об очищенных швейцарских счетах. Широкое лицо Школьникова приобрело надменное выражение: похоже, он наконец-то понял, что происходит, или просто перестал валять дурака. - Я даю тебе тридцать секунд на то, чтобы убраться отсюда, - каменным голосом объявил он. - Этого времени как раз хватит на то, чтобы не торопясь дойти до калитки и запереть её своим ключом. Ты уволен, Максим. Я так и знал, что честных людей на свете не бывает, только не хотел в это верить. - Вы хотели сказать "преданных псов", - уточнил Караваев, вынимая из-под пиджака пистолет и передергивая затвор. - Преданные псы в природе встречаются, но я не отношусь к их числу. Хватит, в псах я уже походил. Настало время побыть хозяином. - Ты сошел с ума, - сказал Школьников. - Мое досье... - Ваше досье лежит у меня в сумке, - перебил его Караваев. - Ваш "хаммер" стоит у вас в гараже, забрызганный болотной грязью, - той самой, которой так много по дороге к озеру. Ваш винчестер находится в вашем оружейном шкафчике. Из него недавно стреляли. Знаете где? Догадываетесь в кого? А как вы думаете, стрелок подобрал гильзы? Может быть, он выковырял пули или прошелся граблями по дороге, заметая следы? Все, что вы скажете или сделаете, неминуемого обернется против вас. Ах да, чуть не забыл! Вадик, знаете ли, застрелился. Предсмертной записки он, к сожалению, не оставил, зато оставил кое-что другое. Оба проекта. Они лежат рядышком с его трупом. Видите, как все обернулось. А я... Меня не существует. Мои люди работали на меня, они вас никогда в глаза не видели и не знают, кто вы такой, а вы не знаете их. Севрук некоторых знал, но это уже не имеет значения. Меня нет, досье моего у вас тоже нет, зато есть улики, изобличающие вас в убийстве. Вернее, в попытке убийства, потому что тот журналюга жив. Меня он не видел, зато у него было навалом времени, чтобы как следует разглядеть машину и, может быть, даже запомнить номер. Школьников презрительно фыркнул, сделавшись как никогда похожим на крупного безусого моржа, у которого вдобавок удалили клыки, как у тех бедолаг из Московского зоопарка. - Значит, ты меня подставил, - сказал он, не обращая никакого внимания на пистолет, - и на этом основании решил, что я сам, по доброй воле, отдам тебе деньги. Так? Караваев чувствовал себя довольно глупо, целясь из пистолета в человека, который ни в какую не желал пугаться. К тому же во многом Владислав Андреевич был прав. У них вышла ничья, которая не устраивала ни того, ни другого. Мексиканская ничья, подумал Караваев. Это когда два придурка в сомбреро стоят в метре друг от друга и целятся друг дружке в лоб из револьверов. У кого первого сдадут нервы, тот и проиграл. Интересно, есть ли у этого борова нервы? - Какая уж тут добрая воля, - вздохнул он. - Я предлагаю вам сделку: номер счета в обмен на жизнь. Какое-то время у вас ещё есть. Вы могли бы избавиться от винтовки, вымыть машину или загнать её подальше в лес и сказать, что она украдена,.. Вы могли бы замазать пасть этому журналюге и его шефу - деньгами, например, или каким-то другим.., гм.., способом. Ну на кой черт вам умирать изза денег, которые вам, в сущности, и не нужны? Вы ведь их даже в руках ни разу не держали, только видели циферки на экране компьютера. Виртуальные доллары - были и нет, и расстраиваться не из-за чего. Я же не последнее отбираю, правда? А если вы не согласитесь, мне не так уж трудно будет обставить вашу смерть как несчастный случай. Вы ведь знаете, что я это отлично умею. - Болтовня, - вздохнул Школьников. - Боже, как я устал от болтовни! Все кругом только и делают, что чешут языками, и никому нельзя верить. Ни единому слову. Тебе ведь нельзя верить, правда, Максик? Узнаешь номер счета, а потом пальнешь старику в затылок, а? - А зачем? - невозмутимо солгал Караваев, который именно так и намеревался поступить. - Зачем это нужно, вы можете мне сказать? Я уеду туда, где вы меня не достанете.., и вообще, кто не рискует, тот не выигрывает. Когда никто не хочет твоей смерти, жизнь пресна и однообразна, разве не так? - Хорошо, - неожиданно сказал Школьников и начал натягивать на жирные плечи висевшую на перилах веранды рубашку. - Похоже, мне ничего не остается, как поверить тебе. Оказывается, ближе к старости жить хочется даже больше, чем в молодые годы. - Вы это серьезно? - недоверчиво спросил Караваев. - Я-то, грешным делом, думал, что вас придется пытать. - Так ведь я знаю, что ты перед этим не остановишься, - вздохнул Владислав Андреевич, не спеша застегивая пуговицы. - Только есть одна проблема, Максик. Память у меня уже не та. Номера счетов у меня зашифрованы на бумажечке, а бумажечка - дома, в Москве... - Что-то мне это не нравится, - сказал Караваев. - Бумажечки какие-то, шифры... - Тогда стреляй, - предложил Школьников. - Сам ты ни черта не найдешь, можешь мне поверить. И где искать, я тебе не скажу ни под какими пытками, потому что хочу жить. Поэтому сначала мы с тобой избавимся от ружья и машины, а потом поедем ко мне домой, где и расстанемся, чтобы больше не встречаться. В конце концов, ты прав: это виртуальные деньги. Никак не могу привыкнуть к этим новым словечкам, и к бизнесу теперешнему тоже... Ну их к черту совсем, не стоят они этого!.. Караваев задумчиво почесал переносицу стволом пистолета, нерешительно дернул плечом и наконец осторожно спустил взведенный курок, придерживая его ладонью левой руки. - Ладно, - сказал он. - Только без фокусов! - Годы мои не те, - с достоинством ответил Школьников, - чтобы фокусы показывать.

Глава 16

Садясь в такси и называя водителю домашний адрес Школьникова, Филатов смутно представлял себе, что собирается делать, когда прибудет на место. Умнее всего, разумеется, было бы позвонить сердитому майору с Петровки и подробно изложить ему все, что рассказал Мирон. Диктофон с записью этого рассказа лежал у Юрия в кармане, так что майору пришлось бы поверить в правдивость изложенных Юрием фактов. Другое дело, что руки у майора могли оказаться коротковаты. Юрию уже приходилось краем уха слышать фамилию Школьникова, и он знал, что речь идет о крупной фигуре в мире финансов и бизнеса. А такие, как известно, обладают удивительно скользкой кожей, благодаря чему способны вывернуться из любого захвата. Что ему какой-то там майор, что ему свидетельские показания! Прямых улик нет ни единой, и, следовательно, милицейский наезд только заставит этого волка насторожиться. С другой стороны, желания выступать в роли следователя, судьи и палача у Юрия не было. Ему приходилось бывать в этой шкуре, и у него остались об этом самые неприятные воспоминания. Ему вовсе не казалось, что вершить суд и расправу - почетное занятие, и он меньше всего считал себя пригодным для такой работы. Просто обстоятельства сложились так, что Юрий мог лишь стремительно и прямо, как по рельсам, катиться вперед, увлекаемый чудовищной инерцией все тех же обстоятельств. "Да ладно, - подумал он, расслабленно откидываясь на спинку заднего сиденья такси и закрывая глаза. - Чего там: суд, расправа, обстоятельства... Доберемся до места, тогда и посмотрим, какие там у нас обстоятельства. Главное, что оружия у меня при себе никакого нет, а значит, массовых казней сегодня не предвидится. Вот и ладно." - Приехали, - сказал таксист. - Эй, командир, слышишь? - Слышу, - сказал Юрий и проснулся. - А куда это мы приехали? - Ну, ты даешь, - с легкой настороженностью в голосе сказал таксист. - Это ты с вечера такой или уже с утречка заправился? Вот народ! Куда ты сказал, туда мы и приехали! - А! Ну да. Извини, шеф. Приснилось что-то. Он расплатился и вышел из машины. Дом, в котором жил истинный владелец газеты "Московский полдень" Владислав Андреевич Школьников, был новым, никак не старше десяти лет, и строился явно не для простых смертных. С первого взгляда было трудно определить его форму из-за обилия каких-то полукруглых выступов и волнообразно изогнутых широченных лоджий, и Юрий в конце концов махнул на это рукой: он приехал сюда вовсе не для того, чтобы изучать современную архитектуру. "Хорошо, - спросил он себя, - а для чего я сюда приехал? Интервью брать? А что, это идея. Диктофончик-то у меня с собой. Только, боюсь, толку от этого не будет. Пошлет меня господин Школьников, что называется, вдоль по Питерской, и что я тогда стану делать - морду ему бить? Руки ломать? М-да... Пожилому человеку... Правда, пятьдесят один год - это ещё не старость. Во всяком случае, если верить Мирону, этот старичок сам может мне что-нибудь сломать. Это хорошо. Люблю, когда шансы равны хотя бы приблизительно. А вот интересно, есть тут охрана? Плохо, если есть. Шум, гам, драка, милиция, травмы, переломы... Хотелось бы без этого обойтись." Пребывая в нерешительности, Юрий вынул сигареты и сунул одну в рот. Он как раз склонился над зажигалкой, прикрывая огонек сложенными лодочкой ладонями, когда возле соседнего подъезда остановился черный "мерседес" - здоровенный, длинный, плоский, весь сверкающий и солидный, как правительственный лимузин. "Шестисотый", с уважением подумал Юрий. Да, непростые ребята живут в этом домишке... Тут он вспомнил, что, по словам Мирона, Школьников ездил именно на "шестисотом", и напрягся. Прищурив глаза, он посмотрел поверх крыши "мерседеса" на укрепленную над дверью подъезда табличку с номерами квартир. Если верить табличке, квартира Школьникова находилась именно здесь. Тем временем обе передние двери "мерседеса" распахнулись, и из них одновременно, как спортсмены, занимающиеся синхронным плаванием, выбрались двое мужчин - высокий сухопарый блондин с острым, как лезвие пилы, жестким лицом и грузный седой человек почти двухметрового роста и соответствующей комплекции. Седой водитель "мерседеса" целиком соответствовал описанию, которое Юрию дал Мирон, разве что одет был попроще: в мятые, домашнего вида брюки, растоптанные туфли и простую рубашку с распахнутым воротом. У блондина на плече висела чем-то туго набитая спортивная сумка. Юрию совсем не понравилось, как этот человек держал правую руку: кисть этой руки скрывалась под полой пиджака, словно блондин придерживал что-то у своей груди - может быть, ноющий бок, а может быть, просто бутылку водки. Юрию и самому доводилось хаживать таким вот манером, сжимая под полой куртки рукоятку взведенного пистолета, ствол которого был направлен в бок двигавшегося рядом человека. Возможно, это были нервы, но Юрию показалось, что перед ним конвоир и подконвойный. Они и шли так, как ходят люди в подобной ситуации: блондин упорно держался впритирку к седому, справа и чуть позади, в наиболее удобной для стрельбы позиции. Не успев принять никакого решения, Юрий отбросил только что закуренную сигарету и двинулся следом за этой странной парочкой, стараясь по мере возможности делать вид, что его здесь вообще нет. "Плохо, если у него там пистолет, - подумал он о блондине. - Терпеть не могу этих историй с заложниками, когда люди орут, страшно выпучивают глаза и тычут во все стороны заряженным пистолетом, прикрываясь своим пленником, как щитом. Так ведут себя загнанные в угол крысы, а крыса, да ещё и загнанная в угол, - зверь опасный и непредсказуемый. Но интервью-то взять надо! Иначе, боюсь, брать его будет уже не у кого..." Он увидел, что Школьников набирает код на цифровом замке, которым была оборудована дверь подъезда, и ускорил шаг, все ещё не зная, что ответит, когда кто-нибудь - скорее всего блондин с пистолетом - обернется и спросит, какого черта ему тут надо. Он успел схватиться за край двери, когда блондин уже начал закрывать её за собой. Тот обернулся и окинул Юрия холодным взглядом, но говорить ничего не стал. - Извините, - сказал Юрий. - Благодарю вас. Блондин немедленно потерял к нему всякий интерес, сосредоточившись на том, чтобы не упустить Школьникова - во всяком случае, Юрию так показалось. В противном случае было бы трудно объяснить повышенный интерес этого гражданина к широкой спине Владислава Андреевича: он не сводил с неё глаз, словно ждал, что она вот-вот исчезнет, и боялся пропустить этот момент. А, будь что будет, решил Юрий и, обогнав своих попутчиков, первым подошел к дверям лифта и нажал кнопку вызова. Где-то наверху - судя по звуку, довольно высоко - включился электромотор. - Вам на какой? - спросил он, обращаясь к Школьникову и старательно делая вид, что вообще не замечает блондина и его правой руки, которая упорно пряталась под пиджаком. - Лично мне на шестнадцатый. Шестнадцатый этаж был последним. Юрий не знал, по скольку квартир находится на каждом этаже, но, судя по номеру, жилище Школьникова было гораздо ниже - этаже этак на пятом, на шестом. - Седьмой, - глядя мимо Юрия равнодушным взглядом, обронил Школьников. Блондин молчал, но его тонкий, как шрам, рот едва заметно шевельнулся. Юрий понял, что сухопарый профессионал борется с желанием предложить ему поехать либо следующим рейсом, либо этим, но одному, без попутчиков. Принятое им решение промолчать было, пожалуй, самым разумным: на его месте Юрий и сам постарался бы не привлекать к своей персоне внимания. "Только бы он не оказался психом, - подумал Юрий, вежливо пропуская попутчиков в кабину подошедшего лифта. - А то пальнет без предупреждения прямо в кабине, чтобы избавиться от свидетеля, и привет в шляпу..." Он вспомнил увиденный ещё в детстве старый французский боевик с Бельмондо в главной роли. Там орудовал один носатый грабитель банков и ювелирных магазинов, который убивал всех, кто подворачивался ему под руку во время налета, включая собственных помощников. Фильм запомнился Юрию именно потому, что тогда в первый раз его поразила бесчеловечная простота такого подхода к делу: не хочешь, чтобы тебя опознали, - не оставляй свидетелей. Достаточно хорошенько прицелиться и спустить курок, чтобы твои проблемы разрешились раз и навсегда... - Значит, говорите, седьмой, - дружелюбно пробормотал он, нажимая кнопку. Створки двери сошлись с негромким стуком, и лифт плавно начал подниматься. Судя по ощущениям, подъем был скоростным, и Юрий решил не тянуть резину. Если он вообще собирался поговорить со Школьниковым, то лучшего времени и места могло просто не оказаться. А блондин... Ну что же блондин? Если он тут ни при чем, то не станет вмешиваться, а если у него в этом деле есть какая-то своя роль, то ему придется как-то себя проявить. Главное - не пропустить момент, когда он решит это сделать, и не дать ему возможности воспользоваться пистолетом. А держать ситуацию под контролем проще всего в таком вот замкнутом пространстве, где противнику некуда отступать и где ты в любой момент можешь до него дотянуться. - Владислав Андреевич, - сказал Юрий как можно более естественно, - мне необходимо с вами поговорить. Это касается ночного происшествия в вашем охотничьем домике. Знаете, у меня почему-то сложилось впечатление, что вы имеете к нему самое прямое отношение. Школьников медленно, как-то заторможенно повернул к нему широкое бульдожье лицо. Глаза у него были пустыми, обращенными внутрь, словно Владислав Андреевич целиком углубился в обдумывание какой-то сложной проблемы и никак не мог понять, кто и с какой целью вмешался в этот важный процесс. Зато блондин отреагировал сразу. Его лицо оставалось бесстрастным, но правая рука почти незаметным и в то же время стремительным движением выскользнула из-под полы пиджака, и в живот Юрию уставился ствол пистолета. - Ну конечно, - сказал он. - А я-то думаю: где я эту физиономию видел? На озере, вот где! Помнишь, старик, - обратился он к Школьникову, - этот тип привозил туда твоего журналюгу? - Не припоминаю, - бесстрастно ответил Школьников. - На каком озере? - Да ладно тебе, дед! - с каким-то нездоровым весельем бросил блондин. - Здесь же, насколько я понимаю, все свои... Он не успел договорить. В следующее мгновение произошли три события одновременно: лифт остановился, его двери распахнулись, и Школьников с неожиданной в его возрасте и при его комплекции прытью набросился на своего конвоира. Он схватил его одной рукой за запястье, пытаясь отобрать пистолет, а другой за глотку. Хватка у него, судя по всему, была железная, и, если бы блондин не успел вовремя прижать подбородок к груди, его гортань наверняка была бы сломана. Все произошло очень быстро. Юрий ещё только раздумывал, кому бы из дерущихся лучше врезать, чтобы дальнейший разговор протекал в более спокойной и деловой обстановке, а они уже выкатились из лифта на лестничную площадку, хрипя, выворачивая друг другу руки и яростно лягаясь, как два взбесившихся мула. Туго набитая сумка соскользнула с плеча блондина и повисла у него на локте. Блондин раздраженно стряхнул её и попытался ударить Школьникова освободившейся левой рукой. Школьников уклонился от удара, и его ладонь при этом, прорвавшись сквозь защиту противника, мертвой хваткой вцепилась в горло блондина. Сухопарый издал задушенный хрип, рванулся, пытаясь обеими руками оттолкнуть от себя здоровенного, как боевой слон, Владислава Андреевича, и в это мгновение раздался выстрел. Он прозвучал приглушенно, потому что дуло пистолета упиралось в живот Школьникова. Огромное тело бизнесмена напряглось в последний раз, а потом обмякло и стало грузно опускаться на пол. - Твою мать, - прохрипел блондин, и в этом хрипе Юрию послышались нотки растерянности. Впрочем, в данный момент Юрию было не до раздумий. Если раньше, в лифте, ситуация была просто опасной, то сейчас в ней появилась полнейшая определенность: блондину ничего не оставалось как застрелить опасного свидетеля, а Юрий мог либо попытаться этому помешать, либо безропотно умереть. Что-то подсказывало ему, что, стреляя в него с двух метров, блондин вряд ли промахнется. Тело Школьникова ещё падало, продолжая из последних сил цепляться холодеющими пальцами за одежду убийцы, а Юрий уже метнулся вперед. У него было чертовски мало времени, и он ударил изо всех сил, запоздало вспомнив о том, что бить нужно было с левой, потому что правой сегодня уже и без того досталось. В следующий миг расшибленная о подбородок Мирона кисть взорвалась такой адской болью, словно внутри неё разом разлетелись вдребезги все кости. Удар пришелся точно в переносицу. Блондин не успел ни уклониться, ни прикрыться руками, на которых, как огромная гиря, все ещё висело не желающее расставаться с последней искрой жизни тело Школьникова. Юрий услышал негромкий, но очень отчетливый хруст и не понял, что это хрустело: нос противника или его собственная многострадальная кисть. Блондин отлетел назад и упал на спину под дверью, которая вела на пожарную лестницу. Юрий шагнул следом, машинально баюкая ушибленную руку, и остановился, увидев, что противник выведен из строя. Глаза блондина были закрыты, из приоткрывшегося рта медленным густым потоком стекала яркая кровь. Еще две блестящие, словно лакированные, струйки крови сбегали из ноздрей. Крови было как-то уж очень много, и Юрий понял, что хрустела все-таки переносица блондина. Отлично, подумал Юрий. Вот тебе и интервью, оно же допрос с пристрастием. Называется, поговорили. Заставь дурака Богу молиться... Позади него что-то лязгнуло. Юрий резко развернулся на сто восемьдесят градусов, но увидел только сомкнувшиеся створки дверей лифта. Оранжевая лампочка вызова, немного помедлив, погасла. Юрий снова резко обернулся: ему показалось, что блондин очнулся и целится в него из пистолета. Но тот лежал в прежней позе, широко раскинув по кафельному полу руки, одна из которых все ещё сжимала рукоятку старенького безотказного "вальтера". Юрий перешагнул через ноги лежавшего на боку Школьникова, заметив при этом, что старик, кажется, ещё дышит. Из-под него тоже растекалось медленно растущее кровавое пятно. "Нужно вызвать "скорую", - подумал Юрий. - Но сначала - блондин. Надо, как минимум, забрать у него пистолет, не то, чего доброго, очнется и начнет палить в самый неподходящий момент." Он подошел к блондину, присел над ним и для начала попытался нащупать пульс. Пульса не было ни на запястье, ни под подбородком. Юрий озадаченно почесал затылок здоровой рукой. "Чепуха какая-то, подумал он. - Только не надо мне рассказывать, что я укокошил его одним ударом. Или все-таки?.. Где-то я то ли читал, то ли слышал о подобном случае, и именно после удара по переносице. Кость ломается, и осколок может вонзиться в мозг... А ведь похоже, что так оно и было. Иначе с чего бы ему не дышать? Раз так, то к пистолету я не притронусь, решил он. Пусть лежит, где лежит." Он медленно встал и сделал шаг назад, не торопясь поворачиваться к блондину спиной из уважения к смерти, пусть даже смерть эта была нелепой и вполне заслуженной. Его нога зацепилась за что-то, с глухим шорохом поехавшее по кафелю, и Юрий вздрогнул, решив, что запнулся о ногу Школьникова. Однако это оказалась не нога. Обернувшись, Юрий увидел брошенную блондином сумку. Сам не зная, зачем ему это нужно, он присел и машинально расстегнул "молнию". Первым делом под руку ему подвернулась туго набитая картонная папка. Юрий развязал тесемки, перебросил несколько верхних листков, рассмотрел пару фотографий и отложил папку в сторону. Того, что он увидел, было достаточно, чтобы понять: перед ним досье на блондина, начатое много лет назад и составленное тщательно и скрупулезно. Судя по этому досье, блондин был очень любопытной и очень опасной фигурой. Юрий подумал, что ему чертовски повезло, раз он вступил в единоборство с этим типом, даже не зная, кто он такой, и остался при этом в живых. Ядовитые змеи опасны не сами по себе, а лишь тогда, когда ты не знаешь, с кем имеешь дело и обращаешься с коброй как со шнурком от ботинка. "Впрочем, - подумал Юрий, - он ведь тоже не знал, с кем едет в одном лифте. Если бы знал, пристрелил бы сразу. А он, наверное, решил сначала выяснить, кто еще, кроме меня, в курсе дела. А я ведь до сих пор так и не понял, в курсе какого именно дела нахожусь. И понимать не хочу, если уж быть до конца честным..." Под папкой лежали деньги - не так уж и много для человека, лично вернувшего в банк украденные четыре с половиной миллиона долларов, но гораздо больше, чем он мог бы заработать за несколько лет, крутя баранку в редакции, в таксопарке или где бы то ни было. Юрий ненадолго задумался, а потом, невесело усмехнувшись в ответ на какие-то свои мысли, задернул "молнию" сумки. "Давай, - подумал он, - отнеси деньги в милицию. А ещё лучше отдай Мирону: уж он найдет, куда их пристроить..." Школьников застонал, приходя в сознание, и Юрий склонился над ним. Рана у Владислава Андреевича была скверная. Юрий подумал, что, будь старик чуть-чуть пожиже, он умер бы сразу. Впрочем, и при железном здоровье Школьникова ему, похоже, осталось совсем немного - какая-нибудь пара минут, от силы полчаса. Юрий знал толк в огнестрельных ранениях и видел, что перед ним не жилец. - Сейчас, - сказал он, пытаясь сообразить, как остановить кровотечение. - Потерпите немного. Сейчас я вызову "скорую". - Чепуха, - с трудом вытолкнул из себя Школьников. Когда он заговорил, на губах у него начали вздуваться розовые пузыри, и Юрий понял, что его диагноз был верным: Школьников умирал, - Слушай, - продолжал Владислав Андреевич. - Все равно.., никому.., жалко. Счет.., в швейцарском банке.., номер.., запомни... - К черту номер, - сказал Юрий. - Надо вызвать "скорую". - Молчи... Время... Школьников успел повторить номер дважды и начал говорить по третьему разу, прежде чем потерял сознание. Через несколько секунд он умер. Юрий встал, подобрал с пола сумку с деньгами, огляделся, словно решая, как поступить, а потом подтолкнул носком кроссовка поближе к трупу Караваева лежавшее на полу досье и двинулся к лифту.

* * *
В больничном садике было сколько угодно солнца, зелени и свежего воздуха, но Юрий никак не мог отделаться от ощущения, что здесь отчетливо попахивает больницей: карболкой, лизолом, какими-то лекарствами, уколами и дезинфекцией. Впрочем, запах, вполне возможно, и в самом деле существовал: он мог исходить от слонявшихся вокруг или сидевших на садовых скамейках людей в больничных пижамах, халатах и тренировочных костюмах. Они беседовали с родственниками, жадно курили принесенные "с воли" сигареты, а то и украдкой прикладывались к бутылке, закусывая контрабандное спиртное домашней снедью. Светлов тоже жевал - насколько мог судить Юрий, скорее по инерции, чем изза чувства голода. Он неловко чистил принесенный Юрием апельсин одной рукой, время от времени помогая себе зубами, отрывал от него дольки и по одной совал их в рот. Лицо у него было задумчивым и бледным, но отнюдь не осунувшимся: видимо, родные и знакомые прикармливали его неплохо, а малоподвижный образ жизни превращал лишние калории в жирок так же верно, как мороз превращает воду в лед. Рука у него все ещё болталась на перевязи, плечо покрывала грязноватая гипсовая броня, а серая больничная пижама делала его похожим на пациента тюремного госпиталя. - Да, - меланхолично жуя, проговорил Светлов, рассеянно глядя на воробьев, которые шумно плескались в цементной чаше неработающего фонтана. - Значит, из газеты ты уходишь... - Сам понимаешь, - ответил Юрий, - либо я, либо. Мирон. А главный редактор газете нужнее, чем водитель. И потом, надоело. Ты не поверишь, но, если не считать Афгана, я и за границей-то ни разу не был. Хочу прошвырнуться, посмотреть мир... - Ого, - немного оживившись, сказал Светлов. - Да ты никак получил наследство? - Что-то вроде этого, - уклончиво ответил Юрий. - Можно сказать, да. - Да, - снова сказал Светлов и засунул в рот очередную дольку апельсина. - Интересная история. Каждый по её окончании что-нибудь получил. Школьников получил пулю в брюхо, Мирон получил по морде, ты получил наследство, а я - перебитую ключицу... - И тему в придачу, - напомнил Юрий. - Сев-рук, Школьников и Караваев - это тебе не асфальт, который кто-то авоськами воровал с кольцевой. - Ха, - сказал Светлов, - тема... Мирон удавится, а не напечатает такой материал. Прежде всего потому, что он сам в этом замешан. И потом, он у нас скользкий тип. Очень хорошо чувствует, что своевременно, а что попридержать. Да и время... Пока я выйду из больницы, коллеги уже успеют затрепать эту историю с двойным проектом торгового центра буквально до дыр. Ты что, газет не читаешь? - Не то чтобы совсем не читаю, - признался Юрий, - но стараюсь по мере возможности делать это как можно реже. А что касается Мирона... Ну что, на нем свет клином сошелся, что ли? И потом, все подробности этого дела знаешь только ты, я имею в виду - из журналистов. Причем знаешь не понаслышке - сам все видел, сам все слышал, сам, понимаешь, с поленом в руке на киллера ходил... Тебе и карты в руки. - Издеваешься, да? С поленом на киллера... Полено-то я с перепугу схватил, и вообще... Вообще, Юра, для того, чтобы такое написать, нужно большое мужество. Особенно если то, что ты собираешься писать, чистая правда. Вранье писать легче, для этого мужества не надо... - И я даже могу сказать почему, - неожиданно перебил его Юрий. - Кто-то - кажется, Жюль Верн - в одном из своих романов написал, что мужество - это просто отсутствие воображения. А как же напишешь заведомое вранье, если у тебя воображения нет? Светлов в ответ только хмыкнул. Честно говоря, Юрий ожидал более бурной реакции: ему очень хотелось рассмешить собеседника. "Хотя, - подумал он, - окажись я на его месте, мне было бы не до смеха. Позволить использовать себя втемную, а потом обнаружить, что прошел по самому краешку бездонной ямы, - тут уж не до веселья. Парню есть о чем подумать", - решил Юрий и полез в карман за сигаретами. - Слушай, - сказал вдруг Светлов и надолго замолчал. - В общем, спасибо тебе за все. - Из "спасибо" шубу не сошьешь, - афористично ответил Юрий. - А в общем, не за что. По сути дела, это я должен тебя благодарить. - Интересно было бы узнать за что, - с кривой усмешкой проговорил Светлов. - А это, брат, секрет, - сказал Юрий. - Знаешь, как дети говорят: секрет на сто лет. Понял? - Да понял, понял... Ну ладно. Допустим, съездишь ты в Европу, посмотришь... Кстати, не уверен, что тебе там понравится, но это дело вкуса. Ну а дальше-то что? - А дальше будет видно. Может быть, куплю вашу газету, выгоню к чертовой матери Мирона и поставлю на его место тебя. На этот раз Светлов рассмеялся, хотя, по сути, смеяться было не над чем: если Юрий и шутил, то лишь отчасти. - Ого, - сказал Дмитрий, - вот это наследство тебе подвалило! - Может, подвалило, а может, и нет. Ладно, инвалид, поправляйся. Я, пожалуй, пойду, а то к тебе уже очередь, как в мавзолей. Он встал и указал Светлову на фигуру Лидочки Маланьиной, которая показалась в конце аллеи, заметно кренясь на один бок под тяжестью сумки с продуктами. Светлов неловко протянул ему левую ладонь. Юрий пожал её, издалека помахал Лидочке, закурил сигарету и двинулся к выходу из парка, на ходу повторяя про себя незамысловатую комбинацию из восьми цифр.

Закладка в соц.сетях