Жанр: Боевик
(Инкассатор) 1-4.
..., однажды уже
переживший подобное обращение, треснул вторично как раз по линии старого
разлома, замок валялся в стороне, оскалившись кривыми зубами вырванных с мясом
шурупов, а сама дверь косо висела на одной петле, угрожая свалиться на голову. В
четыре часа утра такое зрелище могло взбесить кого угодно. Юрий живо представил
себе картину, которая поджидает его в квартире, генеральную уборку и ремонт
двери и скрипнул зубами от злости. А он-то, чудак, рассчитывал выспаться!
Осторожно отодвинув в сторону скребущее углом по полу дверное полотно,
Юрий вошел в прихожую, держа наготове взведенный пистолет. Обойму он проверил
ещё внизу, в подъезде. Она была полна, и боек тоже вроде не вызывал нареканий.
Остальное было делом случая, да Юрий и не стремился устраивать пальбу у себя
дома.
Квартира была пуста. Юрий понял это, едва переступив порог. На всякий
случай он обошел свое жилище, не забыв заглянуть на кухню и в ванную, но
внутренний сторож, всегда предупреждавший его об опасности, молчал, и он
проверял квартиру скорее для проформы, чем по необходимости. Следов обыска и
особенного беспорядка тоже не наблюдалось. Зато, как только вошел в комнату, он
увидел записку, прилепленную комком жевательной резинки к экрану его старенького
телевизора. Записка была выведена кривыми печатными буквами на листке из
школьной тетради в клеточку. "Умар тебя помнит", - гласило это послание, а ниже
был приписан номер телефона.
- Сучий потрох, - вслух произнес Юрий и сорвал записку с телевизора,
брезгливо поморщившись, когда пришлось взять в руку ещё влажный комок жвачки.
Он сбросил куртку на диван, вернулся в прихожую и навесил дверь на
расшатанные петли. Ремонтировать косяк он не стал: грохотать молотком в такую
рань, поднимая на ноги весь подъезд, не хотелось, хотя он и подозревал, что
никто из соседей не посмел бы даже пикнуть. Теперь в его связи с бандитами
наверняка никто не сомневался, и он мог творить что угодно, не опасаясь окрика
или скандала: драться, кричать, дебоширить и даже стучать молотком посреди ночи.
Вряд ли хоть кто-нибудь отважился бы вызвать милицию, не говоря уже о том, чтобы
самому утихомирить шумного соседа.
Он подпер выломанную дверь принесенным с кухни табуретом, вернулся в
комнату и, вынув из кармана, положил пистолет на стол. На полочке в ванной он
отыскал мамину масленку и, за неимением ветоши вооружившись чистым носовым
платком, приступил к чистке оружия. Знакомое до мельчайших деталей занятие
незаметно успокоило его. Заодно Юрий убедился в том, что пистолет исправен и в
критический момент не подведет. Это был "Макаров" со спиленным серийным номером
и выбитой на рукоятке пятиконечной звездой, которая в данный момент казалась
неуместной шуткой. Юрий поискал и, к своему облегчению, не нашел насечки на
рукояти. Впрочем, отсутствие насечек вовсе не означало, что из этого пистолета
никогда никого не убивали.
Как следует вычистив и смазав пистолет, Юрий со щелчком загнал в рукоять
обойму и поставил оружие на предохранитель. Подумав, он сунул пистолет за пояс
джинсов: в его жизни опять наступило время, когда пистолет был нужнее носового
платка. Покончив с этим, он закурил, придвинув к себе пепельницу, и задумался
над тем, что же ему теперь делать. С удивлением он обнаружил, что больше не
хочет спать. Организм миновал некий перевал, пик, когда глаза слипались, а
голова сама собой клонилась вниз, словно налитая свинцом, и снова был готов к
действию. Это была немного лихорадочная готовность, говорившая о том, что тело
работает на резерве, но Юрий верил в то, что его резерв достаточно велик для
того, чтобы не спать несколько суток кряду.
Он курил, наблюдая за тем, как растет на кончике сигареты столбик
сероватого пепла, и это зрелище снова напомнило ему о Тане. Сердито
нахмурившись, он стряхнул пепел в рот синего окуня и заставил себя думать о
загадочном деле. Понтиак хотел, чтобы он убил Умара. Умар мечтал его руками
отправить в лучший мир Понтиака, а Разгонов спал и видел, как Юрий одного за
другим убивает обоих, а сам безропотно садится за решетку или просто исчезает со
сцены, заработав для майора подполковничьи погоны или нагрудную бляху "Лучшему
менту года". Были ещё таксисты, которые собирались снюхаться с братвой, и
оставленная на штрафной стоянке "Победа", и жена Валиева Ольга, целыми днями
молча сидевшая на кухне, прижимая к груди пятилетнюю Машку, которая все время
норовила вырваться и убежать к своим игрушкам...
Юрий чувствовал, что майор Разгонов вцепился в него мертвой хваткой и не
отстанет никогда. Сначала Граф, теперь вот Понтиак... Костлявый тип с лошадиными
зубами всю жизнь будет преследовать его, плетя интриги и расставляя ловушки, из
которых только один выход: делать то, что велит майор Разгонов, стрелять в того,
на кого он укажет пальцем, и возвращаться за новыми распоряжениями. Майор
добивался именно этого и никогда не скрывал своих целей. Юрий опустил руку под
стол и потрогал рукоять торчавшего за поясом пистолета. Застрелить Разгонова?
Это то же самое, что прихлопнуть таракана: на место убитого придет десяток
новых. К тому же майор ОБОПа - не таракан. У него есть семья, которая осиротеет,
и коллеги, которые отомстят.
Его размышления были прерваны звуком, донесшимся из прихожей. Негромкий
глуховатый скрежет, как будто по полу волокли что-то деревянное, мог означать
только одно: кто-то осторожно открывал дверь, потихоньку отталкивая подпиравшую
её табуретку, ножки которой, скользя по неровному полу, и издавали этот
неприятный звук.
Юрий стремительно пересек комнату и прижался к стене в метре от
застекленной двери, которая вела в прихожую. Его левая ладонь легла на
выключатель, в правой словно по волшебству оказался пистолет.
Наконец табуретка с негромким стуком уперлась в стену, послышался шорох
одежды, когда ночной гость протискивался в полуоткрытую дверь, по полу прихожей
трижды отчетливо стукнули каблуки, заставив Юрия удивленно приподнять брови, а
затем застекленная дверь распахнулась, и в комнату вошла Таня.
Плечи её просторного светлого плаща потемнели от дождевой воды, роскошные
волосы намокли и падали на лицо слипшимися прядями. Похоже было на то, что,
выходя из дому, она забыла зонтик. Это не удивило Юрия. Странно было другое: как
она вообще смогла выйти из квартиры, в которой сидел Разгонов? Эта мысль снова
разбудила мрачные подозрения, и Юрий нахмурился: а визитер-то засланный!
Он снял руку с выключателя и шагнул вперед. Таня стремительно обернулась и
сделала странное движение, словно собираясь броситься к нему, но тут же
спохватилась и застыла посреди комнаты, подавшись всем телом вперед и сложив
перед собой руки в почти молитвенном жесте. "Кающаяся блудница, - язвительно
подумал Юрий. - Татьяна из Магдалы..."
- Зачем пришла? - без предисловий спросил он, и в голосе его не было ни
капли тепла. Этот сухой и холодный, как зимний ветер, голос заставил Таню
вздрогнуть и опустить руки. Юрию вдруг стало интересно, была ли промелькнувшая в
её глазах боль настоящей, или Таня снова разыгрывала какую-то роль.
- Я пришла сказать, чтобы ты уезжал. Немедленно. Не вздумай играть в эти
игры, Инкассатор. Тебя убьют.
- Кто тебя послал?
- Благодаря тебе меня уже давно никто никуда не посылает. Я не работаю на
Понтиака. Я вообще ни на кого не работаю. И я говорю тебе: уезжай. Ты играешь с
огнем, а это очень опасная игра.
Он заметил, что все ещё держит в руке пистолет, щелкнул предохранителем и
засунул оружие за пояс.
- Ну вот, - сказал он. - Если там, за дверью, стоит кто-нибудь еще, можешь
подавать условленный сигнал: три раза прокуковать кукушкой или кукарекнуть.
- Нет, - огрызнулась Таня, - мы договорились, что я свистну иволгой.
Кретин! Ты думаешь, я притащилась сюда, чтобы шутить?
- Нет, - медленно сказал Юрий, пересек комнату и присел на подлокотник
кресла. - Я так не думаю. Я вообще не понимаю, зачем ты пришла. Откуда вдруг
такая забота? Боишься, что оставлю тебя без спонсора? Но ведь ты должна была
давно привыкнуть к мысли о его смерти. Сколько ему осталось - полгода, год? - Он
заметил, как вздрогнула Таня, и беспощадно напомнил себе: не размякать! -
Похоже, ты удивлена, - сказал он после короткой паузы, во время которой закурил
сигарету. - Но только представь себе, как будет удивлен Самойлов, когда узнает,
что ты наградила его болезнью гомиков и наркоманов!
Бледная как полотно, Таня сделала шаг в сторону двери, но тут же взяла
себя в руки и, тряхнув мокрыми волосами, уселась на краешек дивана, вызывающе
вздернув подбородок. Глядя на нее, Юрий в который раз поразился тому, какая она
красивая.
- Хорошо, - сказала она, - если ты хочешь говорить об этом, давай
поговорим. Хотя мне и непонятно, зачем это тебе. Ты-то здоров! И ещё мне
непонятно, почему Кощей рассказал тебе об этом.
- Кто?
- Кощей. Тот тип, который вместе с Самойловым приволок тебя ко мне. После
того как ты убил Графа, он переметнулся к Понтиаку и уже два месяца тянет из
меня деньги, угрожая рассказать Самойлову, кто я такая. Иногда мне хочется
нацедить стакан собственной крови, расцарапать этому мерзавцу рожу и выплеснуть
кровь на царапины.
- Да, - сочувствующим, тоном заметил Юрий, - обычным путем тебе его не
достать.
Таня снова вздрогнула, как от пощечины, и Юрий вдруг почувствовал себя
очень неуютно. Он слишком мало знал об этой женщине, чтобы выступать в роли
судьи. Все его знания о ней сводились к двум вещам: она была очень опасна, и она
была желанна. Может быть, именно в силу второго обстоятельства известие о том,
что она пользуется своим телом как бактериологическим оружием, задело его так
сильно.
- Извини, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. - Кто я такой,
чтобы судить?
Таня рассмеялась, и смех этот напоминал скрежет битого стекла, на которое
наступили сапогом.
. - Ты - единственный, кто может судить, - сказала она. - Просто потому,
что ты чист. Ты именно тот человек, который имеет право бросить в меня камень,
потому что ты... Впрочем, неважно. Важно, чтобы до рассвета ты исчез из города.
Мне все время больно с тех пор, как мы с тобой познакомились, а если эти
животные тебя убьют, мне станет ещё больнее.
- Подожди, - сказал Юрий. Голос вдруг перестал его слушаться, губы
сделались деревянными, как от хорошей дозы новокаина. - Постой. Что ты такое
говоришь?
- Дай сигарету. - Таня выхватила сигарету из протянутой пачки, чиркнула
зажигалкой и стала курить жадными затяжками, окутываясь облаками дыма и сбивая
пепел нервными щелчками. - Меня изнасиловали в семнадцать лет, - сказала она,
глядя куда-то мимо Юрия огромными сухими глазами. - Я почти сразу узнала, что
заразилась. Пыталась покончить с собой. Меня зачем-то спасли.., до сих пор не
могу понять зачем. И я решила: смерть мужикам. Всем подряд, без разбору. Какая
разница, если все они одинаковы и хотят одного и того же? Не думай, я ни о чем
не жалею и не хочу, чтобы ты жалел меня. Просто.., нет, не могу. Как я могу тебе
это объяснить, если ты отказываешься видеть то, что лежит у тебя перед носом?
Извини. Я сейчас уйду. Вот докурю, успокоюсь немного и пойду. А ты уезжай.
Юрий воткнул окурок своей сигареты в битком набитую пепельницу. Окунь,
фаршированный бычками, подумалось ему.
- Никуда я не поеду, - сказал он и заставил себя посмотреть прямо в лицо
Тане, ловя глазами её ускользающий взгляд. - И ты никуда не пойдешь. Ты
останешься здесь, со мной.., по крайней мере, до утра.
- Только не надо красивых жестов, - глухо сказала Таня. - Я тебя... Я к
тебе.., хорошо отношусь. Не заставляй меня ненавидеть тебя, как всех остальных.
Ты не понимаешь, что говоришь, и слишком надеешься на то, что у меня хватит сил
отказаться. А если не хватит? Что тогда, а? Кстати, ты уже выбросил стакан, из
которого я пила?
- Сроду не бил женщин, - сказал Юрий задумчиво, - но, знаешь, иногда так
хочется влепить... Или хотя бы надрать уши.
- Ха! Для этого тебе придется ко мне прикоснуться, Не боишься? Вдруг
поцарапаешь...
Юрий шагнул вперед, отобрал у неё сигарету и рывком поднял Таню с дивана.
Он взял её за плечи и притянул к себе, легко преодолевая слабое сопротивление.
Теперь между ними были только её ладони, которыми она из последних сил упиралась
ему в грудь.
- Очень хорошо, - слегка задыхаясь, сказала Таня. - Я уже заметила, что
некоторые мужики просто сходят с ума, когда при них упоминают об изнасиловании.
Есть такая порода, и есть такой способ самоутверждения.
- Понял, - сказал Юрий. - Извини. Но у меня есть просьба.
- Только одна?
- Единственная. Ты можешь её выполнить?
- Только одну?
- Первую и последнюю. Можешь?
Некоторое время Таня молча смотрела ему в глаза, и был момент, когда Юрий
ощутил, что тонет в её расширенных зрачках. Он перестал чувствовать свое тело,
словно попал в невесомость, и в течение ничтожных долей секунды заново
переосмыслил старую истину, гласившую, что красота - страшная сила. Впрочем,
помимо красоты, в этой женщине было ещё множество достоинств - например,
мужество, которое не часто можно встретить даже в больших и сильных с виду
мужчинах.
- Просьбы бывают разные, - медленно сказала Таня. - Но для тебя... Что ж,
ладно. Обещаю. Кого я должна убить?
- Никого. Я хочу, чтобы ты честно, ничего не пропуская и не прибегая к
иносказаниям, ответила мне на один вопрос: чего ты хочешь в данный момент?
- Болван. - Таня попыталась высвободиться, но Юрий держал её крепко. - Кто
же задает такие вопросы женщинам? Отпусти немедленно!
- Обещаю, что отпущу. Как только ты выполнишь свое обещание.
- Черт возьми! Тебе за бегемотами ухаживать, а не за бабами! Я хочу, чтобы
ты немедленно меня отпустил!
Железная хватка внезапно исчезла, и Таня едва устояла на ногах. Юрий
поддержал её под локоть, но тут же снова убрал руку.
- Если это был честный ответ, ты можешь идти, - мягко сказал он. - А
можешь остаться. Я лягу на кухне.
Таня в упор посмотрела на него, резко повернулась и решительно пошла к
дверям. На пороге прихожей силы оставили её, и она тихо заплакала, спрятав лицо
в ладони.
Юрий подошел сзади и обнял её за плечи, прижавшись щекой к мокрым волосам.
- Тише, - сказал он шепотом, - Не надо плакать. Все будет хорошо.
- Как же мы... Как же мы теперь?.. - всхлипывая, спросила Таня.
- Что - как? Как все, так и мы. Как получится. Как сумеем, так и сыграем.
Тебе есть, что терять?
- Нет. Кроме тебя, мне терять нечего.
- А мне - кроме тебя. Так что волноваться не о чем. Мы с тобой ещё
станцуем буги-вуги!
- Вот дурак. - Таня повернулась к нему лицом, улыбаясь сквозь слезы. -
Спорю на что угодно, что танцевать ты не умеешь. Вообще не умеешь, не говоря уже
о буги-вуги. Ну что, спорим?
- С бабой спорить - себя не уважать, - голосом пьяного сантехника ответил
Юрий, и они расхохотались. Продолжая смеяться, он наклонился и поцеловал Таню в
полуоткрытые губы. Ее ладонь дважды хлопнула по стареньким выцветшим обоям,
прежде чем нащупала выключатель. Свет в квартире погас, и Юрию пришлось взять её
на руки, чтобы она не заблудилась в темноте по дороге к его старому скрипучему
дивану.
Глава 17
Теплоход причалил бортом, и от легкого, почти неощутимого толчка часть
дорогого армянского коньяка выплеснулась через край огромного хрустального
фужера и неопрятной лужицей растеклась по матовой поверхности стола. Сидевший за
столом огромный рыхлый человек лет пятидесяти с молочного цвета кожей и огненнорыжей
шевелюрой неодобрительно покосился на эту лужицу и отпустил короткое
ругательство в адрес капитана теплохода, который, по его мнению, зря получал
бешеные бабки и, похоже, уже успел нализаться, хотя было ещё только полдесятого
утра. То обстоятельство, что сам он в этот ранний час готовился заправиться уже
третьим фужером "Арарата", рыжего толстяка ничуть не волновало: как хозяин
всего, что его окружало, он был выше критики.
Хозяина теплохода звали Константином Ивановичем, хотя в кругу своих
знакомых он был больше известен как Костя-Понтиак. Подумав, он отставил фужер в
сторонку и, протянув пухлую, унизанную массивными перстнями веснушчатую руку,
вынул из лежавшего на краю стола роскошного бювара лист мелованной писчей бумаги
с золотым обрезом. Некоторое время он, пыхтя и все больше раздражаясь, пытался
вытереть коньячную лужу этим листом, но добился только того, что размазал её на
добрую половину стола. Прорычав очередное ругательство, Понтиак скомкал лист,
отшвырнул его на середину каюты и, сорвав с жирной шеи шелковый галстук от
Версаче, яростно вытер им сначала стол, а потом руки. Пыхтя и отдуваясь, Понтиак
расстегнул золотую запонку, высвобождая свои многочисленные подбородки из
слишком тесных объятий крахмального воротничка. Поверх белоснежной сорочки на
нем был роскошный пунцовый халат со стегаными золотистыми лацканами и обшлагами
и толстенная золотая цепь, делавшая его похожим на персонаж бесчисленных
анекдотов про "новых русских".
- Суки, - пробормотал Понтиак, зло скаля золотые зубы. - Твари позорные,
волчары рваные...
Стоявший в коридоре у приоткрытой двери каюты гориллоподобный охранник
слегка поморщился и поправил сползающий ремень автомата: у хозяина было плохое
настроение. Понтиак ночевал на борту своего теплохода уже неделю, опасаясь сойти
на берег. Он давно отвык от подобного образа жизни, и, хотя теплоход изнутри
больше напоминал дворец, вынужденное затворничество бесило Понтиака все больше.
Понтиак прятался. В течение последних двух с половиной недель на него было
совершено четыре неудачных покушения, которые стоили ему двух "Мерседесов",
пятерых охранников и нескольких миллиардов выгоревших дотла нервных клеток.
Чертов Умар взялся за дело всерьез, и теперь Понтиак уже сомневался, что идея
"опустить" зарвавшегося чеченца была такой блестящей, как ему показалось
вначале. Умара нужно было замочить, пока была возможность, а теперь проклятый
мусульманин исчез, как в воду канул и мстил из подполья, как будто дело
происходило не в Москве, а в каком-нибудь горном селении.
Больше всего Понтиака бесила информированность противника, порой
казавшаяся сверхъестественной. Понтиак давно привык считать себя птицей высокого
полета. До какого-то момента Умар и его косноязычные бойцы казались ему мелочью,
наподобие попавшего в ботинок камешка. Тем неприятнее ему было обнаружить, что
темнолицые дети гор обложили его со всех сторон, как зверя, и он нигде не может
чувствовать себя в безопасности. Маршруты его движения по городу, его планы и
замыслы становились им известны раньше, чем ему самому, и, куда бы Понтиак ни
направлялся, его везде ждала засада. Это заставляло думать о том, что в его
ближайшем окружении завелся "дятел", который постоянно продавал чеченцам самую
свежую информацию. Понтиак буквально на стенку лез, думая о том, что чертов
стукач становится богаче с каждым прожитым днем, в то время как сам он, уйдя в
подполье, нес немалые убытки. Не все можно решить, сидя на борту плавающего
взад-вперед по Москве-реке теплохода. Кое-какие дела требовали личного
присутствия Константина Ивановича, а он, черт подери, не мог ступить ни шагу, не
опасаясь схлопотать пулю в затылок!
За широким, в половину стены, иллюминатором, надраенная медная рама
которого сверкала, как червонное золото, мок под мелким осенним дождем покрытый
жухлой умирающей травой пологий береговой откос. Примерно на середине склона
начиналась березовая роща. Почти голые березы уныло роняли с ветвей последние,
мокрые от дождя желтые листья. Стекло иллюминатора было рябым от мелких капель,
которые постепенно увеличивались, собираясь вместе, набухали и наконец начинали
струиться по стеклу извилистыми ручейками, сбегавшими к нижнему краю рамы,
огибая невидимые глазу препятствия на гладкой поверхности стекла. Сидя за
столом, Понтиак мог видеть угол облезлой дощатой будки, когда-то выкрашенной в
небесно-голубой цвет, ржавые перила со следами белой краски и край покосившегося
щита с названием пристани, которой, судя по её виду, никто не пользовался уже
лет десять. От этого унылого зрелища его раздражение только усилилось, и ему
вдруг захотелось, как в молодые годы, выйти на разборку с волыной в руке и
собственноручно выбить дерьмо из чернозадого ублюдка.
На теплоходе стояла тишина, только откуда-то доносились сбивчивые звуки
неумелого пианино - похоже, кто-то из девиц, которых Понтиак повсюду возил за
собой, вспоминал полученные в детстве уроки музыки, бездумно перебирая пальцами
клавиши стоявшего в кают-компании концертного "стейнвея". Эти упорные, но
безуспешные попытки исполнить "Собачий вальс" на дорогом профессиональном
инструменте могли довести до белого каления кого угодно, но Понтиак их почти не
слышал: его раздражение было вызвано гораздо более вескими причинами. Он
посмотрел на массивный золотой хронометр, казавшийся изящной безделушкой на его
окорокоподобной волосатой лапище, и почти в ту же секунду по сходням приглушенно
простучали торопливые шаги, где-то загремел железный трап, и вскоре под дверью
кабинета послышался негромкий разговор.
Дверь приоткрылась ещё немного, и в неё плечом вперед всунулся охранник.
Он обращался к Понтиаку, но при этом одним глазом косил на того, кто остался в
коридоре. У охранника была странная кличка - Луза. Он обладал тем неоспоримым
достоинством, что не доверял вообще никому и всегда был начеку. Когда у дверей
кабинета стоял Луза, Понтиак чувствовал себя в полной безопасности.
- Константин Иваныч, - сказал Луза, - там Кощей нарисовался. Говорит, ему
назначено.
- Пусть войдет, - проворчал Понтиак и снова покосился на часы. Кощей
прибыл минута в минуту, но раздражение Понтиака не уменьшилось.
Луза вышел, и на его месте появился Кощей - именно появился, а не вошел.
Он всегда возникал, как из-под земли, в своей дурацкой широкополой шляпе и
огромном кожаном плаще поразительно похожий на гестаповца в штатском, какими их
показывали раньше в отечественных фильмах. Глядя на него, невозможно было
отделаться от мысли, что за лацканом его тяжелого плаща приколот симпатичный
круглый значок со свастикой или ещё какая-нибудь бляха, подтверждающая его
принадлежность к тайной полиции. Однажды Понтиак, не удержавшись, проверил это
предположение, но, конечно же, там, за лацканом, ничего не было.
- Садись, - проворчал Понтиак, - рассказывай. Кощей непринужденно уселся в
довольно удобное, но чересчур низкое кресло. Теперь он смотрел на Понтиака снизу
вверх, но, казалось, это его ничуть не смущало. Он снял с головы свою
старомодную черную шляпу, положил ногу на ногу и пристроил шляпу на колене, так
что у Понтиака на мгновение возникла иллюзия, будто в кресле сидят двое и у
одного из них лицо по какой-то причине завешено тканью.
Сняв шляпу, Кощей не перестал смахивать на гестаповца - напротив, сходство
усилилось. У него было длинное костлявое лицо с бледными обескровленными губами
и холодными рыбьими глазами, высокий белый лоб с прилипшими завитками темных
волос и большие хрящеватые уши.
- Что рассказывать, - невыразительным голосом сказал Кощей. - Нечего, в
общем-то, рассказывать. Умара до сих пор ищут. Инкассатор отказался наотрез.
Боюсь, Умар успел заплатить ему раньше.
Понтиак неторопливо, со знанием дела раскурил сигарету, из-под насупленных
бровей неодобрительно поглядывая на Кощея. У того вдруг стало мелко
подергиваться левое веко, и Понтиак с удовольствием понял, что его собеседник
все-таки не железный: он, как и все, побаивался грозного Понтиака, хотя и
отменно держал себя в руках. Этот человек был для Константина Ивановича
загадкой, и Понтиак в который уже раз мысленно дал себе слово, что непременно
найдет отгадку, как только сумеет улучить немного свободного времени.
До недавнего времени Кощей работал на Графа и был одним из немногих, кому
посчастливилось уцелеть после той мясорубки, которую устроил Инкассатор в доме
покойного Арчибальда Артуровича. Кое-кто полагал, что Кощей уцелел неспроста, и
Понтиак, беря его под крыло, имел это в виду, но Кощей был ценным работником и
очень быстро доказал, что может быть полезным. Понтиака немного беспокоило
отсутствие у него прошлого - не только криминального, но и какого бы то ни было
вообще, но работа на Графа сама по себе была прекрасной рекомендацией. Именно
Кощей рассказал Понтиаку об Инкассаторе, и идея завербовать этого чокнутого
десантника для охоты на Умара тоже принадлежала ему. Впрочем, Понтиак считал
чокнутыми почти всех военных, особенно тех, которые действительно позволяли
загнать себя на войну. Если человек согласен лезть под пули за зарплату, это не
человек, а просто пушечное мясо. Но Инкассатор, если верить Кощею, был
стопроцентным идиотом: он убивал не за деньги и даже не за зарплату, а в поисках
справедливости. "Сумасшедший, как крыса из уборной", - охарактеризовал его
Кощей. "Предлагать ему деньги бесполезно, - говорил Кашей. - Вот если убедить
его в том, что Умар - нехороший человек, тогда.., тогда да". "Так убеди", -
помнится, сказал ему Понтиак. И вот теперь Кощей заявлял, что Инкассатор,
возможно, перекуплен Умаром...
- Что ты гонишь? - сдерживаясь, чтобы не зареветь в полный голос, спросил
Понтиак. - Что ты мне втираешь? Кто говорил, что Инкассатор денег не берет? Ты
вроде взрослый мужик, Кощей, делового из себя строишь, а того не знаешь, что за
базар ответ держать надо. Может, Умар не ему забашлял, а тебе?
Лицо Кощея осталось невозмутимым, но левое веко снова задергалось, и он
тихонько прижал его указательным пальцем.
- Устал я чего-то, - пояснил он. - Третьи сутки не сплю-. Если бы Умар мне
забашлял, я бы отказываться не стал. Деньги не пахнут. Уж я бы тогда постарался
этого урода за его же бабки под пулю подвести. Только он - хитрая сволочь, от
всех прячется.
- Ты мне сказки не рассказывай, - оборвал его Понтиак. - Это все я и без
тебя знаю. Ты мне толком объясни, что там у вас с Инкассатором вышло.
- Кореша его замочили, - сказал Кощей. - По всему, Умарова работа.
Сработали тонко, через друга-приятеля. Что они ему посулили, чем его зашугали,
теперь не уз
...Закладка в соц.сетях
