Жанр: Боевик
(Инкассатор) 1-4.
...ображать все ещё вернулась к ней не до конца, и она действовала скорее
инстинктивно, чем руководствуясь трезвым расчетом. Из её груди вырвался сухой,
отрывистый, похожий на кашель смех, губы исказила пренебрежительная гримаса.
- Однако, - сказала она. - А ты, я вижу, скор. Кто бы мог подумать! И где,
интересно, ты научился так целоваться? В армии, что ли?
Юрий тоже отступил на шаг, все ещё держа перед собой руки и явно понятия
не имея, куда их теперь девать. Лицо его вдруг приняло мрачное выражение,
напоминавшее обиженную гримасу ребенка, у которого ни за что ни про что отняли
леденец. Тане пришлось напомнить себе, что это не ребенок, а взрослый мужчина,
чтобы сохранить самообладание. Ее по-прежнему неодолимо тянуло к нему, и она
делала все, чтобы ожесточиться самой или хотя бы ожесточить его. У этой связи не
было будущего, и Таня твердо решила раздавить её, как давят в пепельнице тлеющий
окурок сигареты.
- Были учителя, - бесцветным голосом уверил её Инкассатор. - Извини, я
повел себя не лучшим образом.
- Да уж, - сухо согласилась Таня, поднимая брошенный на спинку кресла плащ
и безуспешно пытаясь попасть в рукава. Руки тряслись, и это было плохо.
Инкассатор сунулся было помогать, но она отстранилась. Это вышло у неё
слишком резко, словно его прикосновения были ей противны, и он вздрогнул, как от
пощечины. Впервые в жизни чувствуя себя законченной сукой, несмотря на твердое
убеждение в правильности своих поступков, Таня наконец разделалась с упрямым
плащом и, торопливо застегнув пуговицы, рывком затянула пояс.
- Прощай, Инкассатор, - сказала она, твердо выговаривая слова. - Спасибо
за хлеб-соль. Мне пора.
- Черт возьми, - глухо произнес он. - Почему?
Я же вижу, что ты лжешь. Ты хочешь остаться, так оставайся!
- А ты самоуверенный мальчик, - насмешливо сказала она. - Быстрота и
натиск, да? Извини, дружок, но всех твоих денег не хватит, чтобы оплатить час
моего времени. Мне действительно жаль, но жизнь - довольно жестокая штука. Пора
бы тебе привыкнуть к этой мысли. И держись от меня подальше, понял?
- Чего ж тут не понять? - Юрий пожал плечами. Голос у него был усталый и
равнодушный.
Таня испытала горькое удовлетворение. Она сделала то, что должна была
сделать, и если этот поступок не принес Инкассатору облегчения, то, по крайней
мере, сохранил ему жизнь. О любви в данном случае говорить было бы действительно
смешно, так что нанесенная этому большому неуклюжему зверю рана обещала в самом
скором времени затянуться. Шрам, конечно, останется, но к шрамам ему не
привыкать. А со своими проблемами Таня как-нибудь справится сама, без
посторонней помощи.
- Тебя подвезти? - спросил Юрий.
- В этом городе полно такси, - сказала она, - да и метро функционирует
исправно. Так что не стоит затрудняться. Будь здоров, Инкассатор.
Филатов не ответил, Он сидел в кресле спиной к дверям и курил. Когда
старый французский замок мягко щелкнул язычком, он даже не обернулся. Левая рука
стискивала подлокотник кресла, между пальцами правой дымилась сигарета. Через
некоторое время раздался громкий треск, и Юрий с тупым недоумением уставился на
зажатый в кулаке оторванный подлокотник кресла. Вздохнув, он затолкал
недокуренную сигарету в ощетинившийся окурками разинутый рот синей фарфоровой
рыбы и отправился на поиски клея и шурупов, довольный тем, что у него появилось
занятие для рук.
Глава 11
Выспаться ему так и не дали.
Посреди ночи у него над головой вдруг раздался ужасный грохот и что-то
гулко ударило в потолок с такой силой, что пыльные подвески на старенькой люстре
заходили ходуном, издавая мелодичный перезвон. Юрий рывком сел в постели,
уверенный, что в бетонный свод блиндажа угодил снаряд. Его рука слепо зашарила
вокруг, нащупывая автомат, тело напряглось, готовое метнуться в угол, чтобы
найти укрытие от рушащихся сверху бетонных глыб, а резкие слова команды были
готовы сорваться с губ. Мгновение спустя он сообразил, что находится не в горной
части Чечни, а у себя дома, и стал прислушиваться к тому, что происходило
наверху.
Прямо у него над головой кто-то, похоже, затеял перестановку мебели. Юрий
протянул руку и взял со стола свои часы. Светящиеся стрелки показывали начало
третьего. Заниматься перестановкой в такое время мог только безнадежно пьяный
человек. Наверху опять что-то упало, ударив в перекрытие, как в бубен. Звук был
как от падения трехстворчатого шкафа, и это служило лишним подтверждением того,
что соседи сверху пьяны в стельку.
За гулким ударом последовал взрыв яростной брани.
Орали в несколько глоток, причем один из кричавших ругался не по-русски, а
на каком-то гортанном наречии, показавшемся Юрию неприятно знакомым. Тут он
проснулся окончательно и сообразил, что прямо над ним расположена восемнадцатая
квартира, в которой снимает комнату вежливый чеченский бизнесмен. Судя по
доносившимся сверху звукам, у квартиранта бабы Клавы начались неприятности,
которых следовало ожидать.
Юрий вернулся в лежачее положение и закрыл глаза. Наверху продолжали
громыхать и браниться, и о том, чтобы снова заснуть, не могло быть и речи. Около
двух минут Филатов лежал неподвижно, делая вид, что ничего не слышит, а потом
опять рывком сел, сбросив ноги на пол. Притворяться спящим перед самим собой
было глупо. Наверху, прямо у него над головой, возможно, происходило самое
настоящее убийство, и теперь вопрос о том, как быть в подобной ситуации, вдруг
перестал быть чисто умозрительным.
- Черт бы вас всех побрал, - недовольно проворчал Юрий, натягивая джинсы.
- Ну что за скоты?
Он набросил на плечи рубашку, не заправляя её за пояс брюк, сунул ноги в
кроссовки и остановился в нерешительности. Шум наверху внезапно стих, сменившись
невнятным бормотанием. Юрию пришло в голову, что в восемнадцатой квартире вполне
могла случиться обыкновенная пьяная драка. В таком случае его появление у
соседей действительно выглядело бы верхом глупости. Что он скажет? "Ребята, вы
мешаете мне спать"? Смешно, ей-Богу... Тем более что спать ему больше никто не
мешал - ложись и спи на здоровье... Даже если наверху кого-то убивали, то убийство
уже произошло, и теперь его вмешательство ничего не могло изменить.
Юрий закурил и вышел в прихожую, напряженно вслушиваясь в тишину на
лестничной площадке. Никто не спускался вниз по лестнице, торопливо и воровато
шаркая подошвами по бетону и пыхтя под тяжестью награбленного, зато наверху,
прямо над головой Юрия, снова принялись расхаживать, ступая уверенно и тяжело,
скрипя рассохшимся полом и о чем-то разговаривая. Слов, конечно, было не
разобрать, но тон был довольно спокойным, и Юрий решил, что инцидент исчерпан. В
тот момент, когда он уже собирался вернуться в постель и уснуть, наверху опять
закричали. Это был отчаянный вопль животного, и Юрий сам не заметил, как
оказался на лестничной площадке.
Его больше не терзали сомнения. Когда-то давно отец, всегда говоривший с
Юрием как с равным, объяснил ему, что лучше чувствовать себя смешным, чем
подлым. Это произошло в разгар войны, которую Юрий в одиночку вел с половиной
класса. Вторая половина молчаливо наблюдала за бесконечной серией драк в полной
уверенности, что Филарет окончательно свихнулся. Причиной этих военных действий
был жирный очкарик с кроличьей физиономией и удивительно подходившей к его
облику фамилией Ползун. Ползуна не изводил только ленивый, и Филарет был
единственным человеком, который за него заступался. Ползун не вызывал у него ни
малейшей симпатии. Он был похож на огромную белую личинку какого-нибудь
экзотического насекомого - большой, дряблый, безответный, постоянно занятый
вырезанием из палочек от мороженого крошечных ружей и пистолетов и хранивший
свои поделки в круглых пластмассовых коробочках с прозрачным верхом. Это было
единственное дело, к которому у него имелась видимая склонность, и подобное
хобби, конечно же, не могло снискать ему ни популярности, ни уважения. В глубине
души Юрий презирал Ползуна за глупость, отталкивающий внешний вид и тупую
животную покорность, с которой тот сносил бесконечные издевательства. Заступаясь
за него, Филарет чувствовал, что каким-то непостижимым образом становится с ним
на одну доску, а это было неприятно. Даже неразлучный Цыба, всегда находивший
надежное укрытие за широкими плечами Филарета, был не в состоянии понять, что
заставляет Юрия мчаться через всю школу на затравленный заячий крик Ползуна и в
тысячный раз ввязываться в жестокую драку. Хуже того, Юрий и сам не мог этого
понять, действуя скорее рефлекторно, чем повинуясь голосу рассудка. У него была
физическая потребность защищать слабого. В рыцарских романах в роли слабого
обычно выступала прекрасная дама, а не трясущийся, весь в жировых складках
очкарик, на которого было неприятно смотреть. В очередной раз явившись домой с
фонарем под глазом и в разодранном пиджаке, он поделился своими сомнениями с
отцом. Тот, как всегда, понял Юрия с полуслова и спокойно объяснил ему, что быть
смешным и непонятым совсем не страшно.
После этого разговора все стало просто. Отцу Юрий верил безоговорочно, и с
тех пор в его душе поселилась спокойная уверенность. Инстинктивно он всегда
чувствовал, что прав, но теперь он знал это наверняка. Эта уверенность в
сочетании с его широкими плечами, гренадерским ростом и тяжелыми кулаками
привела к тому, что Ползуна мало-помалу оставили в покое. А потом все они стали
старше, начали заглядываться на девиц, и у его одноклассников появились другие
способы самоутверждения. Поднимаясь по лестнице на четвертый этаж, Юрий
вспомнил, что с того момента, как он в последний раз вступился за Ползуна, они
не перекинулись и парой слов. Ползун был ему неинтересен, и, поскольку очкарику
больше не угрожала опасность, Юрий перестал его замечать.
Конечно, подумал он, прыгая через две ступеньки, есть существенная разница
между безобидным очкариком и чеченцем, который занят в Москве каким-то
таинственным бизнесом. Даже если его деятельность вполне легальна, у неё
наверняка есть свои теневые стороны. Москва - такой город, что в ней невозможно
заниматься бизнесом и при этом оставаться вне сферы внимания криминальных
структур. Может быть, он тоже отказался кому-нибудь платить?
Он остановился. Прямо перед ним была дверь восемнадцатой квартиры,
небрежно выкрашенная облупившейся половой краской. Перед дверью лежал полосатый,
совсем затертый грязными подошвами коврик, который хозяйственная баба Клава раз
в два дня аккуратно выбивала во дворе. Только теперь вспомнив о квартирной
хозяйке чеченца, Юрий испугался: где же старуха? Хорошо, если уехала к сестре в
Тверь, а если нет? Что, если она тоже там, внутри, за этой облупившейся дверью?
Тот факт, что баба Клава усерднее всех распространяла во дворе сплетни о том,
что Юрка Филатов связался с бандитами и вот-вот сядет на двадцать лет, в данный
момент не имел никакого значения.
Юрий бросил на бетонный пол окурок, который, оказывается, все ещё дымился
у него в зубах, потянулся к звонку и, передумав, легонько толкнул дверь.
Незапертая дверь послушно открылась, и он осторожно перешагнул стершийся почти
вровень с полом порог.
В квартире больше не кричали. Откуда-то доносилось негромкое сдавленное
мычание - видимо, тому, кто недавно вопил во всю глотку, заткнули рот. В
прихожей спиной к Юрию стоял длинный тип в кожаной куртке, заинтересованно
наблюдая за тем, что происходило в комнате. Его гладко выбритый череп маслянисто
отсвечивал, отражая желтушный свет слабенькой лампочки, которая горела в пыльном
пластмассовом плафоне прямо у него над головой. Длинный стоял на стреме, но то,
что творилось в комнате, похоже, было слишком увлекательно, чтобы он помнил о
своих обязанностях.
Глядя на эту сутулую спину, обтянутую дорогой бугристой кожей, Юрий с
тоской подумал о миллионах людей, которые ухитряются жить спокойно, не встревая
ни в какие смертоубийственные истории. О том, что история обещает быть именно
смертоубийственной, красноречиво свидетельствовал старенький тульский "наган",
зажатый в опущенной вдоль тела руке бандита. Родное государство давно перестало
снабжать подобным оружием даже сторожей и инкассаторов, так что в
профессиональной принадлежности этого сутулого верзилы можно было не
сомневаться. Юрий затаил дыхание и тенью скользнул вперед.
Тело словно само собой вспомнило все, чему его научили годы тренировок и
долгие месяцы войны. Увлеченный зрелищем бандит даже не обернулся, когда Филатов
бесшумно возник у него за плечом. Юрий осторожно заглянул в комнату, чтобы
оценить обстановку, и его передернуло от отвращения.
Квартирант бабы Клавы стоял на коленях у кровати, уткнувшись лицом в
развороченную постель, с которой его, судя по всему, только что бесцеремонно
сдернули. Руки у него были связаны за спиной брючным ремнем, а трусы спущены до
колен, так что любой желающий мог без помех обозревать его голый волосатый зад,
обращенный к входной двери. Босые смуглые ноги с желтыми пятками судорожно
скребли по облезлому дощатому полу. На голове у чеченца сидел ухмыляющийся
бандит с хрящеватой волчьей харей рецидивиста, большую часть своей сознательной
жизни проведшего за решеткой, так что вопли чеченца превращались в невнятное
мычание. Еще один бандит стоял рядом, расстегивая ширинку брюк и явно готовясь
приступить к делу, ради которого квартиранта бабы Клавы поставили в такую
унизительную позу. По губам его блуждала гаденькая ухмылка. Юрия никто не
заметил - для этого все были чересчур увлечены процессом. Бандитов было всего
трое, и при иных обстоятельствах Юрию было бы наплевать на внезапность и прочую
стратегию, но помимо кулаков у бандитов имелись стволы и наверняка ножи.
"Черт меня сюда принес", - подумал Юрий. Отступать было некуда. Юрий
сильно ударил стоявшего на стреме бандита по шее ребром ладони.
Вежливого квартиранта бабы Клавы обычно называли Умаром. Пожалуй, никто,
кроме него самого да пары человек, державших в руках управление чеченской
диаспорой в Москве, не знал, кличка это или его настоящее имя. Не знал этого
даже участковый инспектор Костин, регулярно наносивший Умару короткие визиты в
целях, как он выражался, "профилактики правонарушений". Умар во время этих
визитов был неизменно вежлив, по-восточному радушен и очень щедр, так что при
одном взгляде на этого прекрасно одетого восточного господина пропадала всякая
охота вести "разъяснительную" работу. В самом деле, о каких правонарушениях
можно говорить, имея дело с таким респектабельным, воспитанным и законопослушным
гражданином? Уважительно крякнув, участковый выпивал поднесенную Умаром стопочку
и, стыдливо отвернувшись, с ловкостью фокусника прятал в карман зеленую бумажку.
После этого Умар обычно угощал старшего лейтенанта Костина дорогой турецкой
сигаретой, которую участковый с благодарностью принимал и старательно выкуривал
до самого фильтра, хотя турецкий табак ему не нравился. Старший лейтенант не
считал себя взяточником: он просто благосклонно принимал дань законного уважения
к своей героической профессии. Кроме того, полагал он, у такого крутого
бизнесмена денег навалом, и от двадцатки в месяц он наверняка не обеднеет. Для
этой породы людей привычка совать сложенные вдвое купюры в самые разные ладони,
карманы и ящики столов должна быть чисто рефлекторной, а против рефлексов разве
попрешь?
Если бы участковый инспектор Костин знал, из чьих рук он принимает
обернутую двадцатидолларовой бумажкой рюмку, он, пожалуй, бежал бы сломя голову
до ближайшего телефона, откуда вызвал бы группу захвата в полном вооружении.
Какими бы ни были умственные способности старшего лейтенанта, даже он сообразил
бы, что постоянное проживание на вверенной ему территории главаря банды,
занимающейся вымогательством, грабежом и скупкой оружия, не сулит ему лично
ничего хорошего.
Умар был одним из самых способных, грамотных и инициативных бригадиров в
Москве. Именно в его ведении находились такие прибыльные места, как стоянки
такси и авторемонтные мастерские. На то, чтобы вытеснить с занимаемых позиций
людей Понтиака, потребовался почти год, но теперь бойцы Умара уверенно держали
свои смуглые руки на пульсе частного извоза и автосервиса, понемногу забирая
контроль над государственными автопарками. "Аллах над нами, козлы под нами", -
любил повторять Умар, и ход событий неопровержимо доказывал его правоту.
Разжиревшая московская братва растерянно откатывалась под напором смуглых
кавказских бригад, на глазах теряя контроль над обстановкой, и не за горами было
то время, когда Умар и его коллеги должны были занять подобающее им место на
самой верхушке криминальной пирамиды. Когда они возьмут Москву за глотку, тем,
кто явится в Ичкерию с оружием, придется туго. По ним ударят с двух сторон, и
они умрут все до единого, как и положено неверным.
Около недели назад вдруг произошел дикий, неслыханный случай. Один из
людей Умара, посланный взять деньги у владельца небольшой авторемонтной
мастерской, не вернулся в назначенный срок. Его нашли за рулем принадлежавшей
ему "девятки" с револьверной пулей в голове в сотне метров от мастерской.
Мастерская сгорела в ту же ночь, а её хозяин, лишившись предварительно двух
пальцев на правой руке и одного на левой, сознался, что нанял одного из людей
Понтиака, чтобы тот защитил его от поборов.
Умар, который спокойно игнорировал установленные братвой законы и правила,
но при этом знал их назубок, понимал, что так дела не делаются. Подобный вопрос
должен был стать предметом разборки. Разборки Умар не боялся, но такое
хладнокровное убийство можно считать объявлением войны. Война в его планы не
входила, но и оставить убийцу безнаказанным Умар не мог.
Хозяин мастерской, прежде чем умереть, назвал имя киллера. Меткого стрелка
звали Гусем, и он действительно был одним из бойцов Понтиака. Этот безмозглый
бык ездил на спортивной "БМВ", носил на шее толстенную золотую цепь, обожал при
бабах поигрывать никелированным "магнумом" и использовался Понтиаком в основном
для грязной и не слишком хорошо оплачиваемой работы. Похоже было на то, что
хозяин мастерской каким-то образом связался с ним напрямую, а Гусь от большого
ума решил разобраться с проблемой самым простым способом, даже не поставив
Понтиака в известность о своих намерениях. Умар был уверен, что Понтиак, даже
взявшись за это дело, обставил бы его как-нибудь по-другому. Получалось, что
Гусь действовал на свой страх и риск. Подобные инициативы следовало пресекать в
зародыше, и, кроме того, кровь убитого земляка взывала к отмщению.
Умар был очень загруженным человеком, вынужденным порой одновременно
заниматься решением множества неотложных вопросов. Именно поэтому случилось так,
что в подвале одного из цехов закрытого ввиду нерентабельности подмосковного
заводика по производству навесного оборудования к тракторам и самоходным машинам
помимо собственной воли встретились Гусь и один из активистов зарождающегося
профсоюза частных таксистов Олег Андреевич Зуев. Гусь был прикован к стене, а
Зуев привязан к стулу, и оба они находились в полной и безраздельной власти
Умара. Умар не испытывал по этому поводу никакой эйфории: это было нормальное
положение вещей. Вершить судьбы этих псов было все равно, что воевать с ползущим
по столу тараканом - легко, скучно и, по большому счету, бесполезно. Какая
разница, будет таракан жить или умрет? В убийстве неверного нет греха, а извлечь
из таракана пользу практически невозможно. Вот если отравить его медленно
действующим ядом и выпустить на волю, к себе подобным, это может дать неплохой
результат. Умар великолепно справился с этой задачей и был по праву доволен
собой. Правда, ему пришлось провозиться в подвале до часу ночи, и к тому
времени, когда он вернулся домой, принял душ и переоделся, ехать в казино было
уже поздновато. Впрочем, это тоже было к лучшему: завтра ему предстоял трудный
день, перед которым следовало получше выспаться.
Сон Умара был прерван самым грубым и неожиданным образом: его ни с того ни
с сего схватили за волосы и рывком сбросили на пол. Протерев глаза, он увидел
двоих русских, стоявших над ним с пистолетами в руках. Еще один неверный
заглядывал в комнату из прихожей. Умар никогда не считал себя правоверным
мусульманином, вспоминая о вере отцов только тогда, когда нужно было обобрать
или прирезать иноверца, но сейчас, глядя в глумливые лица ночных гостей, он
первым делом вспомнил именно это слово: неверные. В душе его все ещё не было
страха, он просто не мог воспринять этих русских быков всерьез. Ночное вторжение
озлобило его, и, сидя в одних трусах на голом дощатом полу, он подумал, что
джихад - не такая уж плохая вещь. Этих свиней действительно надо резать под
корень вместе с женами и детьми. Как они посмели?!
Сверкая черными глазами, он ещё раз посмотрел в эти лица, чтобы получше их
запомнить, но разглядеть их как следует не успел: его со страшной силой ударили
в лицо дорогим тупоносым ботинком, и он опрокинулся на спину, ничего не видя изза
плясавших перед глазами разноцветных искр.
- Ну что, чурка, оклемался? - издевательски спросил один из гостей и,
снова схватив Умара за волосы, заставил его сесть. - Поговорим?
- Я тебя не знаю, собака, - с трудом выговорил Умар. Разбитые губы
шевелились плохо, по подбородку текло что-то теплое. - Чей ты? О чем мне с тобой
разговаривать?
- О Гусе, например, - ответил хрящелицый незнакомец с синими от наколок
пальцами. - Его нашли час назад.., правда, не всего. Ты не в курсе, где
остальное?
- Э, - сказал Умар, утирая кровь с разбитых губ, - кто ты такой, чтобы мне
с тобой разговаривать? Чьим голосом говоришь, пес?
- Ты что, козел, сам не врубаешься? - удивился хрящелицый. - Ты че, падло,
решил, что мы с тобой пришли разборки клеить? Мы учить тебя пришли, урод. Мы
войны не хотим, но если твои козлы бородатые будут наших братанов мочить, мы вас
от Москвы до самой вашей долбанной Ичкерии размажем, как маргарин по сковородке.
- Совсем ничего не понимаю, - сказал Умар, медленно вставая с пола и
садясь на кровать. У него хватало ума не держать дома огнестрельное оружие, но
под подушкой всегда лежал остро отточенный пружинный нож. Умар понимал, что
выглядит жалко: в одних трусах, с разбитыми в кровь губами, в окружении
вооруженных, одетых в тяжелые кожаные куртки людей, в жалкой квартире с
выцветшими обоями и облупившимся скрипучим полом... Это было ему на руку: бандиты
заметно расслабились и даже убрали пистолеты. - Ничего не понимаю, - повторил
он, старательно утрируя кавказский акцент. - Какой гусь, зачем гусь? Я гусь не
кушаю, барашка люблю, понимаешь? Что ты хочешь? Деньги хочешь? Немножко деньги
есть, возьми все и иди. Не знаю никакой гусь, понимаешь?
- Под дурака косит, козел, - подал голос длинный сутулый тип, стоявший в
прихожей. Он все ещё вертел в руках вороненый "наган", словно только и ждал
случая пустить свою игрушку в ход. - Дай ему, Маныч, для прочистки мозгов.
- Забей пасть, гнида! - рыкнул хрящелицый. - Ты на стреме стоишь, вот и
стой. Мы тут как-нибудь без тебя разберемся.
- Зачем разбираться? - жалобно спросил Умар. Его рука наконец-то
скользнула под подушку. Пальцы нащупали удобную пластмассовую рукоять и теплый
металл хромированной кнопки.
В следующее мгновение Умар вскочил с постели, неуловимым стремительным
движением выбросив вперед правую руку. Пружина звонко щелкнула, и в воздухе
сверкнуло тонкое, любовно отполированное лезвие. Маныч каким-то чудом ухитрился
отпрянуть, что уберегло его глотку от смертельного удара. Нож распорол толстую
кожу куртки, как папиросную бумагу, прочертив по татуированной груди бандита
тонкую красную полосу.
- Ух, блин! - удивленно выдохнул Маныч, уклоняясь от колющего удара,
направленного в живот. Он споткнулся о ножку кровати и с грохотом рухнул на пол,
придавив своим телом карман, в котором лежал пистолет. Пытаясь приподняться, он
получил сильный пинок босой пяткой в лицо. Это было оскорбительно и к тому же
очень больно. Маныч взревел и бросился на противника.
Не зря Умар ежедневно проводил по три-четыре часа в спортивном зале.
Культуризм он считал пустой тратой времени, приводящей вдобавок к карикатурному
искажению облика, дарованного человеку аллахом. Умар не собирался искажать свой
облик - он совершенствовался в восточных единоборствах, и на протяжении
следующих трех минут Маныч и два его приятеля получили неплохую возможность
ознакомиться с некоторыми неизвестными им приемами и способами нанесения увечий
и повреждений. Они, как и Умар, посещали спортивные залы и, как могли,
поддерживали себя в форме, но проклятый мусульманин дрался, как дьявол, и все
время выворачивался из рук, так что они втроем никак не могли его успокоить.
Когда он, в очередной раз опрокинув хрящелицего Маныча и свалив его
широкоплечего дружка, устремился к выходу из квартиры, вдруг выяснилось, что
стоявший на стреме бандит даже и не думал покидать свой пост и принимать участие
во всеобщем веселье. Он спокойно стоял в дверях, загораживая проход, и держал
свой "наган" таким образом, что Умар мог без усилий заглянуть в дуло. Курок
револьвера был взведен, и по выражению лица сутулого Умар понял, что тот просто
мечтает нажать на спусковой крючок. Если он не сделал этого до сих пор, то
скорее всего только потому, что стрелять ему запретили. Он ждал повода для того,
чтобы нарушить запрет, и Умар понял, что ему не уйти.
- Давай, - подтверждая его догадку, сказал сутулый, - топай сюда,
шимпанзе. Я уже заждался. Просто шагни вперед, и все. Что тебе, трудно? Давно я
никому мозги не вышибал.
- Ну, Сека, ты козел, - пробормотал Маныч, с трудом поднимаясь на ноги. -
Он нас мордовал, а ты, значит, в тамбуре кантовался?
- Ты же деловой человек, Маныч, - ответил Сека, продолжая держать Умара
под прицелом револьвера. - За базар отвечать надо. Ты сказал, что вы без меня
разберетесь. Велел на стреме стоять. Чего тебе ещё надо-то? Кабы не я, улетел бы
наш голубь чернозадый. А так - вот он, тепленький. Брось нож, волчина, пока я
тебе его вм
...Закладка в соц.сетях
