Жанр: Боевик
(Инкассатор) 1-4.
...ямо за рулем своего роскошного лимузина, - а на жирной шее болтался
небрежно повязанный белоснежный шарф с розовым следом губной помады под левым
ухом. Весь вид Аркадия Игнатьевича красноречиво свидетельствовал о том, что у
него был долгий, до предела насыщенный событиями день и что он давным-давно
отправился бы в постель, если бы экстренные обстоятельства не заставили его
посреди ночи тащиться к черту на рога. Впрочем, у Юрия были все основания
полагать, что если Самойлов и покинул ради него постель, то, скорее всего, не
свою собственную.
Положив на руль своего "ЗиЛа" какую-то казенного вида бумагу, Аркадий
Игнатьевич целиком углубился в чтение, время от времени презрительно хмыкая,
фыркая и иными доступными ему способами выражая свое недовольство. Не прерывая
чтения, он сунул в рот сигарету, щелкнул дорогой зажигалкой и выпустил через нос
две толстые струи густого серого дыма. Несколько мелких чешуек сигаретного пепла
упали на бумагу, и Самойлов нетерпеливым жестом стряхнул их себе на колени. Юрий
покопался согнутым пальцем в собственной пачке, гоняя оставшуюся там последнюю
сигарету, наконец ухватил её за фильтр и тоже закурил, нарочно не дав себе
сосредоточиться на мысли о том, что, когда пачку у него изъяли при задержании, в
ней оставалось не меньше пяти сигарет. Зато его одноразовой зажигалке пребывание
на полке милицейского сейфа пошло на пользу: она зажглась со второго раза, чего
с ней не случалось уже давно.
- М-да, - с отвращением сказал Самойлов, закончив чтение. - Обожаю наших
ментов. Недаром их в народе "мусорами" называют. Образец высокого стиля. На,
ознакомься.
Он протянул бумагу Юрию, изрядно её при этом помяв.
- Что это? - спросил тот, расправляя на коленях линованный казенный бланк.
- Протокол о твоем задержании. Управление транспортным средством в
состоянии алкогольного опьянения, стоянка в неположенном месте, появление в
общественных местах все в том же непотребном состоянии, скандал, драка,
разжигание национальной розни, оказание сопротивления при задержании, повлекшее
за собой нанесение телесных повреждений представителю органов охраны
правопорядка, нецензурная брань - короче, полный букет. Не хватает разве что
хранения оружия и наркоты.
- И что мне теперь с этим делать?
- Возьми в рамочку и повесь на стену, - язвительно посоветовал Самойлов. -
А лучше порви или спали. Только не здесь. Терпеть не могу, когда воняет паленой
бумагой. Сразу второй том "Мертвых душ" на ум приходит. Как он мог!..
- Кто? - не понял Юрий.
- Да Гоголь же, - раздраженно ответил Самойлов и повернул ключ зажигания.
Мотор с мягким, почти неслышным рокотом ожил, по бокам капота вспыхнули яркие,
широко расставленные фары. - Николай Васильевич.
- Ах, Гоголь... А при чем здесь он?
Самойлов помедлил с ответом. Юрий заинтересованно взглянул в его сторону:
похоже, Георгиевский кавалер слегка растерялся.
- Как это - при чем? - наконец осторожно возмутился он. - Он писатель, и я
писатель... По-моему, связь налицо. - Он вдруг оживился и развернулся к Юрию всем
телом. - Мистическая связь, я бы сказал! Гоголь сжег рукопись, а у меня аллергия
на вонь паленой бумаги.
- Ага, - сказал Юрий, - понятно. Значит, вы рукописи не сжигаете?
Самойлов вперил в него острый взгляд своих воспаленных поросячьих глазок,
осмотрел его с головы до ног, словно решая, не пристрелить ли ему наглеца сию же
секунду из своего огромного гангстерского пистолета, и вдруг хрюкнул - тоже попоросячьи,
но вполне искренне.
- Вот наглец, - сказал он. - Ну и язычок... Нет, ты мне определенно
нравишься! А вообще-то, жечь мне нечего. Я работаю на компьютере, так что... Сам
понимаешь, нет ничего глупее, чем ради красивого жеста палить в ванне листы
распечатки. Вот так и уходит из нашей жизни романтика - по капле, по песчинке...
Гоголь сидел перед печкой, в темноте, в оранжевых отсветах, комкал бумагу,
бросал в топку, перемешивал кочергой. Плакал, наверное... А мне достаточно нажать
на клавишу, и готово: хочешь - повесть сгорела, а хочешь - роман в трех томах.
Только ты прав: я не Гоголь, мне мазохизмом заниматься некогда. Что написано
пером, не вырубишь топором. Пусть денежки платят, а тиражи - хоть на помойку,
хоть в котельную на растопку... Осуждаешь?
- Не мое это дело, - равнодушно отозвался Юрий.
- О! - Самойлов значительно задрал кверху пухлый палец. - Золотые слова!
До чего же ты парень симпатичный! Помнишь, я тебе говорил, что наши дорожки
пересекутся?
- Помню, - сказал Юрий. - Только меня удивляет, как вы ухитрились меня
запомнить. Вы ведь, если верить вашим словам, особой памятью на лица и имена не
отличаетесь.
Самойлов неопределенно хмыкнул и включил передачу. Машина мягко тронулась
и выкатилась со стоянки.
- А вот запомнил, - после паузы сказал он. - Врезался ты мне в память,
Юрий Алексеевич.
Юрий осторожно дотронулся до распухшей, кровоточащей губы и с сомнением
покачал головой. Непонятно было, дурак Самойлов или просто притворяется. Он не
знал, как себя вести в сложившейся ситуации: сделать вид, что не заметил
писательского вранья, или все-таки пойти напролом и выяснить все до конца.
Первый вариант был бы, несомненно, более дипломатичным, но Юрий до сих пор не
научился играть в эти игры.
- Врезался, значит, - сказал он. - А как вы, позвольте спросить, узнали,
что я в ментовке загораю? Вас ведь, насколько я помню, в этот раз со мной не
было.
"Сейчас он скажет, что случайно проходил мимо и все видел, - подумал Юрий.
- И чем, интересно, я тогда стану крыть?"
Но литератор, видимо, был чересчур уверен в себе, чтобы разглядеть вырытую
Юрием специально для него яму. Он снисходительно усмехнулся и картинным жестом
стряхнул пепел с сигареты в открытую форточку.
- Я ведь писатель, - сказал он таким тоном, словно разговаривал с
последним недоумком. - А для писателя очень важно ощущать пульс жизни..,
держаться, так сказать, в струе. Упустишь что-нибудь - и готово: то конкурент
идею из-под носа свистнул, то журналисты все испошлили... Есть у меня в УВД свой
человечек, так он мне постоянно свежие сводки поставляет - прямо по факсу, как в
Европе. Красота! В работе, правда, помогает только иногда и очень слабо, но зато
почитать бывает интересно. Так что я человечку своему плачу исправно. И мне
забава, и ему лишняя копейка не помешает. А тут гляжу: ба! - знакомая фамилия.
Да в каком контексте! Набил рожи двум чеченцам и троим ментам. Надо, думаю,
выручать парня, а то мент нынче пошел обидчивый, мстительный. Повесят, думаю, на
моего Юрия Алексеевича все висяки, которые у них по сейфам с одна тысяча
девятьсот затертого года накопились, и будет он у дяди гостить, пока коньки не
откинет.
Юрий завел правую руку назад, нащупал ручку, с помощью которой можно было
регулировать наклон спинки сиденья, опустил спинку до отказа и улегся, глядя,
как проносятся в верхнем углу лобового стекла размытые скоростью огни фонарей и
цветные пятна неоновых реклам.
- Не возражаете? - спросил он.
- Отдыхай, - милостиво разрешил Самойлов и выбросил окурок в окошко. -
Может, ещё вопросы имеются?
- Не без этого, - сказал Юрий. - Говорите, знакомую фамилию в сводке
увидали? Эх, господин лауреат! На каком, интересно, толчке вы свою премию
купили? Врать ведь не умеете совершенно.
- Почему это я врать не умею? - неожиданно оскорбился Самойлов. - Ты,
дружок, словами не швыряйся. Ты меня, по-моему, на вранье не ловил...
- Сейчас поймаю, - пообещал Юрий, по-прежнему безмятежно глядя в темное
небо, расчерченное летящими пятнами проносящихся над головой фонарей. - Я ведь
вам, господин писатель, ни фамилии, ни даже имени своего не говорил. По вашей же
просьбе, между прочим. Вы мне тогда заявили, что все равно, мол, не запомните,
так что и стараться не стоит. Ну что, я выиграл конфетку?
- И бесплатный круиз по магаданским лагерям в придачу, - проворчал
Самойлов.
Юрий приподнял голову и покосился на него, чтобы посмотреть, каково
Георгиевскому кавалеру в западне, в которую он угодил. Оказалось, что господин
литератор чувствует себя вполне комфортно: развалившись за рулем, он небрежно
вел машину в неизвестном направлении. Губы его были сложены дудочкой, словно он
собирался засвистеть, брови весело ходили вверх-вниз по плавно переходящему в
затылок бледному лбу.
- Экий ты... - сказал наконец Самойлов и снова замолчал, подыскивая
подходящее слово. - Экий ты медведь! Разве так можно? Человек тебя выручил, и не
в первый раз, между прочим, а ты изловчился - и мордой его, родимого, об стол! И
чего ты добился? Думаешь, я сейчас расплачусь, сопли распущу и все тебе как на
духу выложу? Черта с два! Не твоего ума дело, откуда я про тебя узнал и через
кого за тобой следил. Ты мне нужен, и, судя по твоей сегодняшней выходке, с
тобой уже можно говорить о деле. А людей своих я никому не сдаю: ни ментовке, ни
чеченцам, ни Господу Богу. А тебе, сопляку бестолковому, и подавно не сдам.
Поймал он меня!.. Да кому это нужно - от тебя прятаться? Ты на Казанском чего
делал? Правильно, чеченам морды бил. А я тебе, дураку, что предлагаю? То же
самое, мать твою, но за деньги! За доллары, ясно?
- Да ясно, ясно, - проворчал Юрий. - Не надо так кипятиться. Просто я не
люблю, когда меня за мальчика держат. Фляга ваша с вами? Дайте хлебнуть, если не
жалко.
Самойлов полез за пазуху, вынул оттуда посеребренную плоскую фляжку и
протянул её Юрию. Лежа на откинутом сиденье, Юрий медленно отвинтил колпачок,
положил теплое горлышко на нижние зубы и сделал неторопливый длинный глоток.
Коньяк прошел как по маслу, и он с удовольствием отхлебнул еще.
- Поаккуратнее там, - забеспокоился Самойлов. - Ишь, присосался, как клоп!
Оставь хоть пару глотков!
- Оставлю, - пообещал Юрий, снова опрокидывая флягу.
Самойлов указательным пальцем втолкнул кассету в приемную щель магнитолы,
отобрал у Юрия флягу и сделал богатырский глоток. Просторный салон наполнился
чистыми, как горный хрусталь, звуками штраусовского вальса "Голубой Дунай".
Огромный черный лимузин, сверкая фарами, мчался сквозь озаренную мутным
неоновым сиянием ночь, а внутри него, пронизывая каждую клеточку тела, звучала
музыка.
Глава 15
Коньяк у Самойлова оказался на высоте. Юрий махнул на все рукой и решил
плыть по воле волн. В конце концов, Самойлов второй раз вытащил его из-за
решетки вовсе не для того, чтобы завезти в какой-нибудь темный угол и придушить
голыми руками или пристукнуть гаечным ключом... Конечно, уличать лауреата и
кавалера в неумелой лжи не стоило, но Юрию было глубоко наплевать на уязвленное
самолюбие литератора. Кстати, тот, похоже, не очень-то и обиделся. Знаменитая
прабабка Юрия говорила про таких, как Самойлов: "Плюнь дураку в глаза скажет:
божья роса".
Вспоминая прабабку, Юрий неторопливо потягивал коньяк, следя слипающимися
глазами за убаюкивающе-монотонным мельканием проносившихся мимо фонарей. Как-то
незаметно для себя самого он осушил фляжку до дна. Угрызения совести были
сметены и отброшены в сторону тем простым фактом, что он все равно испортил дело
своим необдуманным набегом на Казанский вокзал, и теперь нужно было начинать с
нуля. "Если вообще стоит начинать, - подумал Юрий, в последний раз встряхивая
пустую фляжку и ловя языком скатившуюся из горлышка одинокую янтарную каплю. -
Какого черта мне спокойно не живется? Опять влез в историю, из которой
неизвестно, как вылезти. Валиева убили... Да разве его одного? За всех ведь не
отомстишь. И кто я такой, чтобы вершить суд и расправу? Нет, к черту, так я
ничего не придумаю. Завтра. Завтра, на свежую голову, после кружечки пивка,
после душа и бритья, после плотного завтрака на серебре и фарфоре... А сегодня я
беру тайм-аут. Хватит с меня на сегодня сложностей. Я спать хочу, черт бы вас
всех побрал".
И он действительно уснул под бесконечные звуки вальса, уронив на колени
пустую фляжку, с незакуренной сигаретой в углу рта. Самойлов покосился на него,
хмыкнул и немного убавил громкость стереосистемы.
Было уже три часа ночи, когда длинный приземистый "ЗиЛ", прошуршав
покрышками по мокрому асфальту, остановился перед подъездом заново отделанного
четырехэтажного дома с полукруглыми эркерами и высокой крышей, покрытой зеленой
металлочерепицей. Заглушив двигатель, Самойлов посмотрел на часы и озадаченно
поковырял в ухе оттопыренным мизинцем. Время было самое что ни на есть глухое.
Конечно, хозяин он, и перечить ему никто не станет, но дразнить гусей все-таки,
пожалуй, не стоило. Ввались он в три часа ночи один, и то, пожалуй, было бы не
совсем удобно, а тут ещё с этим пьяным амбалом, у которого разбита морда и вся
куртка в крови...
Он задрал голову и отыскал четыре окна наверху, под самой крышей. Окна
были темными. "Спит, - подумал Самойлов с внезапным раздражением, хотя в том,
что кто-то спал в три часа ночи, по идее, не было ничего странного. - Нажралась
моего коньяка.., совсем как этот.., и дрыхнет без задних ног. А я тут сиди и
думай: разбудить мне её или не разбудить?
И это за мои же деньги!.."
- Эй, - окликнул он Филатова и толкнул его в плечо, - вставай, приехали!
- Убери руки, сволочь, - не открывая глаз, но очень внятно сказал Филатов,
- а то как приехал, так и уедешь. Мне и здесь неплохо.
Произнеся эту коротенькую речь, он повернулся на бок, захрапел и больше не
реагировал ни на голос Самойлова, ни на толчки. Толчки, впрочем, были довольно
осторожными: Георгиевский кавалер основательно побаивался кулаков своего
пассажира, которые тот мог спросонья пустить в ход, даже не удосужившись
посмотреть, кто перед ним.
- А, чтоб тебя! - выругался он наконец, ощущая полнейшее бессилие. Не
могло быть даже речи о том, чтобы в одиночку дотащить этого бугая хотя бы до
дверей подъезда. А уж поднять его на четвертый этаж, хотя бы даже и в лифте, -
нет, это было просто смешно. - Ну что за сволочь! Связался с тобой, как с
фальшивой монетой!
Он распахнул дверцу. Под потолком салона автоматически вспыхнул мягкий
рассеянный свет. Спустив одну ногу на асфальт, Самойлов снова замер в
нерешительности. Конечно, можно было вопреки своим планам и данному жене
обещанию заночевать здесь, в уютной квартирке, обставленной в соответствии с его
собственными представлениями о роскоши и к тому же на его кровные денежки. Можно
было также сделать вид, что салон его машины пуст, загнать её в гараж и провести
остаток ночи дома. Этот вариант был даже предпочтительнее, но, как и первый,
имел один существенный недостаток: Филатова, этого непредсказуемого и опасного
медведя, пришлось бы оставить без надзора до самого утра. Предоставленный самому
себе, он мог спокойно проспать до полудня, но с таким же успехом мог проснуться
через полчаса, завести двигатель, соединив провода напрямую, и укатить на поиски
приключений.., или просто хлопнуть дверцей и уйти, чеша затылок и пытаясь
сообразить, как это его сюда занесло. Разыскать его будет, конечно, совсем
несложно, но такого удобного с психологической точки зрения момента, возможно,
придется ждать ещё долгие месяцы...
Где-то в глубине темного двора мягко хлопнула дверца автомобиля, и через
несколько секунд Самойлов услышал приближающиеся шаги. Он вздрогнул и
рефлекторным движением засунул руку за лацкан пальто. Пальцы сразу же нащупали
нагревшуюся под мышкой рубчатую рукоятку пистолета, и литератор немного
успокоился. Ему пару раз приходилось демонстрировать висевшую у него за пазухой
штуковину охотникам за чужими бумажниками. Вид её действовал безотказно, отбивая
даже у самых отчаянных всякое желание испытать на себе действие этой карманной
мортиры, и Аркадий Игнатьевич каждый раз невольно сожалел о том, что грабители
так и не дали ему возможности хоть раз спустить курок. Стрелять по мишеням в
тире или по пустым бутылкам на даче - совсем не то, что всадить пулю сорок
пятого калибра в брюхо живому подонку. Совершенно не то.
Спохватившись, он протянул руку и перекинул пластмассовый рычажок
выключателя. Потолочный плафон в салоне "ЗиЛа" послушно потух. Самойлов на ощупь
отстегнул язычок открытой кобуры и наполовину вытащил из неё пистолет. Его
большой палец уверенно лег на предохранитель и бесшумно сдвинул металлический
флажок вниз, освобождая затвор. Теперь оставалось только взвести курок, и можно
было выходить один на один хоть с самим Джеком Потрошителем.
- Спокойно, - донеслось из темноты, - свои. Самойлов вгляделся в
подошедшего человека и с трудом рассмотрел длинное костистое лицо, скрытое
широкими полями мягкой фетровой шляпы, и просторный кожаный плащ, который тускло
поблескивал в темноте, как срез спрессованной в брикет черной икры.
- А, - с ноткой разочарования сказал Аркадий Игнатьевич, - это ты. Ты что
тут делаешь - шпионишь?
- Опять нажрался, - констатировал обладатель костистой физиономии и
фетровой шляпы. - Меня Понтиак прислал. Ты же сам просил присмотреть за этой
твоей шлюхой.
- Ага... Только она тебе никакая не шлюха. Знай свое место, дружок!
- Мне она никто, - согласился присланный Понтиаком человек. - А тебе -
шлюха. Поэтому я так и говорю: твоя шлюха. А я тебе не дружок. Дружок - это
собачья кличка. А человек - не собака, пока это не доказано в суде. По всем
понятиям так, гражданин писатель.
- Ну, понеслось! - с отвращением произнес Самойлов. - Не хватало мне ещё с
тобой посреди ночи разбираться. Помоги вот лучше этого коня на четвертый этаж
втащить.
Бандит в кожаном плаще нагнулся и через плечо Самойлова заглянул в салон.
- То-то же я смотрю, - сказал он, - что ты ни мычишь, ни телишься. Да,
проблема... Кто это у тебя там?
- Хрен в пальто! - огрызнулся Самойлов. - Боец твой, которого ты мне
нахваливал, вот кто. Тоже мне, боец: засосал пол-литра и вырубился.
- Это ни о чем не говорит. Железо тоже устает. Только оно, когда устанет,
обязательно ломается, а этот проспится и будет как новенький. Будить пробовал?
- Пробовал. Отстань, говорит, сволочь, а то как наверну...
- И ты отстал. - Человек Понтиака понимающе кивнул головой. - А говоришь,
плохой боец. Сам-то дотронуться до него боишься. Ладно, чего долго базарить.
Весь дом перебудим, а народ здесь, сам знаешь, нервный. Не хватало ещё с
ментовкой разбираться. Берем его - и вперед! Ключ от квартиры есть?
Самойлов недовольно фыркнул в ответ на предположение, что у него может не
быть ключа от квартиры, в которой живет его содержанка, обошел машину спереди и
рывком распахнул дверцу.
Кряхтя и отпуская крепкие словечки, они вдвоем выволокли тяжеленного
Филатова из машины. Костлявый тип в широкополой шляпе захлопнул дверцу, небрежно
поддав её коленом.
- Поаккуратнее, - недовольно проворчал Самойлов.
Костлявый промолчал, полностью сосредоточившись на том, чтобы удерживать в
вертикальном положении бесчувственное тело завербованного Самойловым бойца.
Голова Филатова безжизненно болталась из стороны в сторону, ноги волочились по
асфальту, как два набитых песком мешка. С огромным трудом преодолев несчастные
пять метров, они остановились перед парадной дверью, и задыхающийся Самойлов
дрожащим от напряжения пальцем настучал код на панели домофона, дважды перепутав
при этом цифры.
Наконец дверь распахнулась, и они втащили Филатова в подъезд, разбудив
своим пыхтением и громким шарканьем гулкое эхо, которое шарахалось из стороны в
сторону, отскакивая от стен и по спирали поднимаясь вверх по лестничной клетке.
Кабина лифта к их немалому облегчению оказалась на первом этаже. Они
затолкали Филатова в лифт, с огромным трудом пресекая его поползновения
разлечься на полу, и костлявый, шляпа которого нелепо сбилась на одну сторону,
локтем нажал на кнопку четвертого этажа.
- Черт, - сказал он, - ну и работенка. Зато Понтиак будет доволен. Если
удастся подписать этого быка на дело, у нашего Понтюши одной головной болью
станет меньше. А нам это с тобой, господин литератор, зачтется.
- Зачтется, зачтется, - пропыхтел Самойлов. - Только я не пойму, что это
ты ко мне в напарники лезешь? Тоже мне, коллега выискался! Я с такими, как ты,
сроду на одной доске не стоял, заруби это на своем длинном носу!
- Сроду, может, и не стоял, зато теперь стоишь, - резонно заметил
костлявый. - Да ты не пыжься так, а то ненароком в штаны навалишь. Знаешь, как
один такой сам себя обманул? Не знаешь? Так я тебе скажу. Хотел человек воздух
посильнее испортить, да не рассчитал маленько и обгадился при всем честном
народе. Так что успокойся, Вальтер Скотт. Ты мне нужен ровно столько же, сколько
я тебе. Я таких, как ты, в детстве по стенкам размазывал. Эх, вернуть бы те
времена!
- Размечтался, - проворчал Самойлов.
- Вот то-то и оно. Работа есть работа, а кто кому нравится - дело десятое.
Мне с тобой, в конце концов, детей не крестить.
- Боже упаси! - сказал Самойлов.
Кабина наконец остановилась на четвертом этаже, и процессия, со стороны
напоминавшая скульптурную композицию какого-нибудь заядлого баталиста, шаркая,
спотыкаясь, изрыгая невнятную брань и истекая трудовым потом, добралась до
отделанных красным деревом стальных дверей одной из двух выходивших на площадку
квартир. Самойлов принялся шарить по карманам в поисках ключа. Костлявый
некоторое время боролся с удвоившейся тяжестью, но вскоре понял, что его потуги
приведут лишь к тому, что вместо одного упадут двое, и выпустил свою ношу.
Филатов рухнул на выложенный каменными плитками пол, как тонна кирпичей,
пробормотал что-то невнятное и затих, широко раскинув руки и ноги.
Замок со щелчком открылся. Самойлов распахнул дверь, и словно в ответ на
это в прихожей вспыхнул свет.
- Что происходит? - поинтересовался недовольный женский голос.
Костлявый ухмыльнулся: обладательницу голоса можно было понять. Не каждая
женщина стерпит, когда муж является домой под утро с двумя дружками, один из
которых похож на жертву зверского убийства, хотя всего-навсего немного не
рассчитал свои силы в процессе "культурного отдыха". Но когда подобные номера
выкидывает лысый брюхатый любовник, это может довести до белого каления даже
ангела.
Насколько было известно костлявому, содержанка писателя Самойлова ангелом
не была.
- Подожди здесь, - через плечо бросил ему Самойлов и исчез в квартире.
Дверь за ним закрылась. Костлявый несколько раз глубоко вдохнул и
выдохнул, чтобы восстановить дыхание, привалился плечом к стене и неторопливо
закурил, с интересом разглядывая распростертое на плиточном полу бесчувственное
тело.
- Лежишь? - спросил он с непонятной интонацией. - Ну, лежи, лежи, если
тебе так удобнее. Козел ты, конечно, Инкассатор. Мог бы хоть немного ногами
пошевелить, а не висеть, как стариковская мошонка между ног. Да что с тебя
возьмешь?
Лежавший на полу человек ничего не ответил, продолжая дышать глубоко и
размеренно, как мощный насос. Через пару минут замок снова щелкнул, дверь
беззвучно приоткрылась, и вышедший из неё Самойлов помог костлявому волоком
втащить Филатова в квартиру. Они проволокли его по длинному коридору, где его
старая куртка легко скользила по гладкому паркету, втащили, сминая толстый
персидский ковер, в гостиную и с дружным стоном немыслимого облегчения взвалили
на диван.
- Сук-кин кот, - вытирая влажный лоб, выдохнул Самойлов. - Тяжеленный,
зараза! Останешься с ним до моего прихода. Говори что хочешь, но сделай так,
чтобы он меня дождался. Только драться с ним не вздумай, все мне тут
переломаете. Если до этого дойдет, пусть лучше уходит к чертям собачьим.
- Этого ты мог бы и не говорить, - заметил костлявый, с удобством
располагаясь в глубоком кресле.
- Она, - Самойлов кивнул в сторону спальни, - вам мешать не будет. Тут я
все уладил. Но чтобы ты её пальцем не тронул! Сам не трогай и ему не позволяй.
Тонкие бескровные губы костлявого медленно раздвинулись в издевательской
улыбке. Он снял свою шляпу, аккуратно положил её на краешек вычурного резного
комода и после этого сказал, пародируя Самойлова:
- Боже упаси!
Когда костлявый, заперев за Самойловым дверь и сняв в прихожей свой
тяжелый кожаный плащ, вернулся в гостиную, Филатов уже сидел на диване, положив
ногу на ногу и скрестив руки на груди. Вид у него был слегка усталый, но
совершенно трезвый, а взгляд, которым он встретил костлявого, не предвещал
ничего хорошего. Встретившись глазами с Инкассатором, костлявый невольно
содрогнулся от неприятных воспоминаний. Он чувствовал себя неуютно, несмотря на
полный джентльменский набор, разместившийся в его карманах и за поясом брюк:
пистолет "ТТ", пружинный нож оригинальной зековской выделки с острым, как
бритва, лезвием и тяжелый хромированный кастет американского производства с
отверстиями для пальцев и со страшными треугольными шипами на рабочей стороне,
Все это было хорошо и даже расчудесно, но не могло служить гарантией
безопасности, когда дело касалось Инкассатора.
Стараясь ничем не выдать себя, странный знакомый Самойлова жестом призвал
Юрия к молчанию и плотно прикрыл дверь, ведущую в прихожую. После этого он занял
полюбившееся ему место в глубоком кожаном кресле, закурил и дружелюбно
предложил:
- Поговорим? Не знаю, как ты, а лично я рад видеть знакомое лицо.
- А вот я по твоей харе совсем не соскучился, майор, - непримиримо сказал
Филатов. - И как у тебя наглости хватило после всего, что было, снова показаться
мне на глаза?
Тот, кого Юрий назвал майором, брезгливо поморщился.
- Давай без мелодрамы, - попросил он. - Я знаю, бывают люди, которых
хлебом не корми, только дай попереживать по поводу чьей-нибудь загубленной
любви, но для меня от всего этого за версту разит дешевкой и враньем.
- Стоп, майор, - перебил его Юрий. - Если ты хочешь, чтобы у нас состоялся
хоть какой-то разговор, давай договоримся о терминах.
- Разберемся по понятиям, - устало перевел майор.
- Вот именно. Я не собираюсь говорить с тобой о любви, дружбе, вере в
людей и прочих вещах, о которых взрослые люди в наше время вспоминают только
тогда, когда их детишки садятся на иглу. Я говорю о заложнице, которую ты
спокойно оставил в руках у Графа и которую позволил застрелить уже после того,
как я её оттуда вытащил. Я, черт бы тебя побрал, говорю о четы
...Закладка в соц.сетях
