Жанр: Боевик
Кровавый передел
...игрок
подошел к центральному столу. Там его приветствовали сдержанными поклонами. На
что туфтальщик"$FМошенник (жарг.)." гаркнул:
- Ну, что, господа, продрыщщщимся?!
Господа сделали вид, что эти слова к ним не относятся. Орешко с графской
грациозностью толкнул меня в бок, и мы тоже решили поучаствовать в вышеназванном
процессе. То есть испытать свое счастье на собственной же шкуре.
- Господа, делайте ставки!
Но, к моему удивлению, засекреченный ученый не спешил принимать активное
участие в игре. Он, вытащив миниатюрный компьютер, принялся выщелкивать
всевозможные комбинации цифр. Пока все проигрывали, в том числе и я, хитрый
кандидат наук со сдержанной страстью заносил в машинную память цифры - строгих
посланцев Божьей воли.
Цифры, если это кому интересно, были такие: 9, 15, 18, 2, 36, 17, 29, 14,
31.
- Господа! Делайте свои ставки, - снова прозвучал магический милый голосок
крупье.
Я снова потянулся к столу. Укоризненный взгляд графа Орешко придержал мою
расточительную руку. От страха за казенные тугрики я уронил пятидесятидолларовую
фишку на квадратик с цифрой 13.
Мать моя рулетка! 13! Чур меня, чур! Я уж хотел взять обратно фишку, да
вдруг рядом с моей пластмассой выросла горка. Горка из фишек. Ее владельцем
оказался великолепный Гоша. Мгновенно огненным взором он опалил соперника в моем
лице, однако чувства свои сумел сдержать.
- Ставки сделаны, господа! - предупредил крупье. - Внимание!
Рулетка закрутилась. По её эллипсоидному полю запрыгал, если говорить
красиво, шарик Судьбы. Игроки следили за ним, как кролики за удавом.
Затем раздался несдержанный, радостный вопль, и все присутствующие за
столом увидели шарик в лунке с цифрой "13". А ещё говорят, что чудес на свете не
бывает.
Вопил не я. И даже не Орешко. Хотя имел на это полное моральное право: мы
сохранили казенные ассигнации и даже приумножили их. Орал великолепный Гоша:
лопатка крупье собрала гору фишек имени пика Коммунизма и отправила её баловню
судьбы.
Между тем игра продолжалась. Пока мы с Орешко подсчитывали барыши, крупье
выбрасывал шарик с педантичностью идиота. Рулетка крутилась как заводная. Наш
подопечный продолжал выщелкивать на своем компьютере цифровые комбинации.
- Может, на сегодня хватит? - проговорил полковник.
- Ты что, граф? - удивился я. - Всего-то фунт дыма"$FФунт дыма - ничтожная
добыча (жарг.)."?
- Нет дыма без огня, - предупредил меня Орешко.
И был прав: угли скандала тлели, как забытый туристами в лесу костерок.
Наш подопечный, всласть наигравшись в компьютер, неожиданно, в последнюю
секунду, плюхнул основную часть своих пластмассовых сокровищ на квадрат с цифрой
"29".
Никто не успел последовать его примеру. Даже я. С моей-то реакцией? Что и
говорить: зазевался Смирнов-Сокольский.
Веселый шарик побежал по известному одному Богу кругу-маршруту. Публика
затаила дыхание. Хитрый великовозрастный шалун Георгий Гаранян следил за
металлическим мячиком, как удав за кроликом.
И все бы ничего, да Судьба, как известно, девушка капризная, может
повернуться к избраннику и бедром. Что она, кокетливая, и сделала в данном
случае. Шарик, взбрыкнув, точно от подлой подножки, спрятался в лунке с цифрой
"28". Как сказал Поэт, а счастье было так возможно.
Великий игрок не поверил частнособственническим глазам, наливаясь дурной
кровью; потом заорал, как в родных кавказских горах:
- Жулье! Ворье! Блядье! - и ещё что-то на незнакомом общественности языке,
похожем на орлиный клекот.
Мать моя рулетка! И это в самой сердцевине белокаменной? В обществе
всевозможных графов, лордов, новых русских и всех остальных пэров. Ну и времена,
посмею повторить за древними, ну и нравы, мать вашу так, господа!
Что же потом? Появилась учтивая до тошноты служба безопасности - секьюрити
в лице трех мордоворотов и одного митрютки"$FМитрютка - заморыш (жарг.)." -
руководителя. Великолепного, но визжащего Гошу привычно взяли под руки и понесли
в бар. Вероятно, для профилактической беседы по душам. За чашечкой кофе.
Надо признаться, игра сразу потеряла интерес. Публика была зажата в тисках
условностей: все хотели казаться лучше, чем они есть на самом деле. Особенно в
этой мимикрии преуспевали дамы полусвета, старающиеся спрятать за гримом и
уксусными улыбками свою социалистическую, скажем так, сущность. Однако не будем
отвлекаться и продолжим наше бесхитростное повествование.
Через четверть часа наш подопечный вернулся на свое боевое место. Лучше бы
он не возвращался. Гоша был пьян в лоскуты, как выражаются в обществе трезвости.
Рыгнув на благоухающую французскими духами (ах, Париж-Париж!) публику,
доблестный Гаранян изрек:
- Господа! Прошу прощения! Ик! Я вас всех люблю! Ик! И в анфас, и в
профиль!.. Мадам, прис бель де меф ангруаз ля фам. - И, цапнув свои оставшиеся
фишки, принялся метать их в глубокие и удобные декольте благородных девиц. -
Мадам, шипси апорте дусманс иси!"$FИсковерканные французские слова и фразы, не
имеющие здесь внятного смысла; набор слов; тарабарщина."
Понятно, что все жертвы столь извращенного посягательства на честь свою
завизжали, как кикиморы на таежной опушке в полнолунную ночь.
Мы с Орешко переглянулись: наступило наше время "Ч". Сделав вид, что
разбойник с араратских горных вершин наш лучший друг, мы, как секьюрити,
подхватили его за шаловливые ручки и понесли в бар. Чтобы за чашечкой кофе
обсудить все текущие проблемы.
Силой утопив нашего друга в кресле, мы по его же требованию заказали
гремучую смесь с романтически песенным названием "Сиреневый туман". И себе тоже.
За компанию.
- Ребята, а вы кто такие? - интересовался великолепный Гоша. - Вы бандиты
или люди? Бандитское гнездо, братцы! Я вам скажу! Машину дурят! Вы видели?..
Компьютер последнего поколения!.. Что за страна чудес?.. Не понимаю! Какое-то
леже-бомбе!"$FНабор слов, тарабарщина." - Вспомнил: - Да, я не представился:
Гера, можно - Гаррик! Или Гораций! Выбирайте, господа!..
Мы выбрали первое имя и представились сами. Вернее, Орешко представил
только меня, Смирнова-Сокольского. Для нашего собеседника этого было достаточно;
он поднял тост за всех нас, способных уйти от суровой реальности в мир грез, и
предложил надраться до состояния нетрудоспособности (временной).
Я сделал знак полковнику, что весь алкогольный удар принимаю на себя, и мы
с Горацием врезали по коктейлю... Потом ещё по одному... И еще... И сиреневый,
благоухающий туман вплыл в мои несчастные мозги, как океанский лайнер "Михаил
Светлов" в гавань острова Майорки.
Мой бронированный зековской пищей желудок работал с полной нагрузкой.
Блевать, извините, хотелось часто, словно мы все находились на борту парохода,
качающегося на девятибалльных штормовых волнах. Мать моя Родина, прости своих
славных сыновей. Прости и пойми: долг превыше всего. Если даже он находится на
дне бутылки. Или стакана.
Словом, праздник удался на славу. Особенно для двоих. Третьему не повезло.
Он блюл интересы обороноспособности Отечества. И был безобразно трезв, как слон
в Африке.
Африка-Африка... "На свете нет ничего прекраснее Африки... как нет ничего
прекраснее, чем просыпаться утром, не зная, что принесет тебе день, но зная, что
он принесет что-то..."
Не помню, кто это написал, но знаю точно, что писака плохо закончил свой
длинный день. Если жизнь считать днем. Он любил охотиться на слонов, львов,
тигров, жирафов и на прочую беззащитную живность из экзотического рая. Потом,
очевидно, утомившись от бесконечной успешной охоты, разрядил свое ружье. Себе в
пасть. Зря он это сделал. Не подумал о живых. Ведь им пришлось собирать
разметавшиеся по кустам мозги. Дело это, надо признать, малоприятное и
хлопотное, как сбор сахарного тростника. Более того, мозги есть национальное
достояние, их надо беречь. Без мозгов человек - не человек. Он или труп. Или
зомби.
...нет ничего прекраснее, чем просыпаться утром, не зная, что принесет тебе
день, но зная, что он принесет что-то... Как ошибался классик мировой литературы.
Лучше бы я не просыпался вовсе.
Боль. Было такое впечатление, что варварские руки хирурга извлекли из моей
черепной коробки мои же мозги и шваркнули их в помойное ведро, где плескался
едкий, убойный коктейль "Сиреневый туман", а пустое пространство головы залили
плавленым свинцом. Бррр!
С трудом приоткрыв глаза, я обнаружил свое отравленное тело в своей
квартире. Это радовало. Но было ещё одно тело. И тоже подозрительно сиреневого,
безжизненного цвета. Я вспомнил, что это тело принадлежит Горацию, дитю гор.
Требовалось срочное лечение. К счастью, лекарство оказалось под рукой. Бутылка
коньяка как приз в лотерее, где главный выигрыш - человеческая жизнь.
Я и мой неожиданный как бы гость молча поправили общее состояние своих
измученных организмов. Свинцово-однотонные краски мира исчезли вместе с болью.
За окном кружили, искрясь под солнцем, рафинадные снежинки.
- Зима? - удивился мой гость. - А я где?
- В СССР, - ответил я.
- А ты кто?
- А ты кто?
- Я - Гера, можно - Гаррик, с двумя "р", или Гораций.
- Тогда я Смирнов-Сокольский.
- Тебя я видел. - Осмотрелся. - А где второй?
- Кто?
- Ну, Сокольский...
- Я в одном лице. Так бывает. Неужели ты, Гораций, все забыл, что вчера
было?
- Почему? Все помню. Но с трудом.
- Ну, как играли в рулетку.
- Ууу, проиграл?
- В дым, в туман, мой друг Горацио.
- Е'их мать-рулетку! Жулье! Сам же свидетель!.. А у меня система,
просчитанная компьютером... Так они и машину натянули, как глаз на жопу! Жуть.
Я пожал плечами: что делать? У каждого свой маленький бизнес. Рыночные,
мать её демократию, отношения. За все надо платить, даже за удовольствия. О
"Сиреневом тумане" лучше уж умолчать, как о символе нашего разлагающегося бытия.
- Бррр! Какая это гадость, - проговорил Гаррик. - Вся наша жизнь.
- Что делать? - вздохнул я, как Принц Датский. - Надо быть, Гораций. Надо
жить. Надо шевелить мозгами, - и как бы нечаянно сбросил на ногу собеседнику
книжный кирпич.
Великолепный Гоша обматерил меня, но книгу поднял. И удивился: неужели я,
Смирнов-Сокольский, тоже занимаюсь проблемами психологии и парапсихологии?
Почему тоже? - в свою очередь удивился я. Ученый Гаранян увильнул от прямого
ответа, сказав лишь, что занимается некоторыми проблемами, связанными с
человеческим мозгом. Одна проблема, отреагировал я на это, - финансирование.
Деньги на революции и путчи изыскиваются, а на разработки того, что кипит в
человеческом горшке, нет. Наука о мозге хиреет, как саксаул в Антарктиде. Беда.
И горе моей Родине.
- Нашей, - поправил меня Гаранян. И пронзительно посмотрел на пустой
стакан. - Ап! - И стакан вдруг от его взгляда сдвинулся и заскользил по столу. И
упал в мои руки. Я открыл рот. Иллюзионист расхохотался, довольный собой. -
Детские все это шалости...
- Перемещение предметов в пространстве с помощью целенаправленного
волевого импульса, - прокомментировал я. - Телекинез.
- Вот именно, - хмыкнул Гаррик. - Но это все чепуха. Есть серьезные
разработки. Телепатия, например...
- Не может быть, - не поверил я.
- Я тебе говорю, - ударил себя в грудь Гораций. - Есть одна Контора,
больно серьезная и ультрасекретная... Даже я там шестерка... Хотя есть лохматая
лапа...
- Дела! - восхитился я. - Слава Богу, есть кому защитить Отчизну. - И
предложил выпить за тех, кто стоит на страже наших государственных интересов.
- Нет, пьем только за Родину, - сказал Гера. - Все эти государственные
интересы кончаются мордобоем.
- Это в самую точку! - польстил я собутыльнику.
- А ты мне нравишься, Смирнов-Сокольский. Я, кажется, твою статью читал...
Где, не помню...
- В "Мурзилке", - отшутился я. - Давай за нас, ученых, любящих свое
Отечество!
- Это в самую точку, - польстил мне собутыльник. - Слушай, а давай я за
тебя похлопочу? А что? Конторе головы нужны!
- Сомневаюсь я, - занервничал. - Не люблю ответственности. И потом: кто
меня с улицы возьмет?
- Какая улица? Я, Гера, - лучшая рекомендация! Ты меня уважаешь?
- Уважаю, Гораций, но...
- Цыц! - И, цапнув телефонный аппарат, неверной рукой набрал известный
только ему номер. (Номер я запомнил, так, на всякий случай.) - Профессора
Гараняна, дорогая! - Подмигнул, потом заклекотал на своем родном, горном языке.
О чем они, племянник и дядя, говорили, можно было только догадываться. По
выражению лица великолепного Гоши, впрочем, нетрудно было понять, что беседа
протекала в трудном русле для моего нового друга. Кажется, его посылали туда,
откуда мы все вышли. А вышли мы, как известно, из народа. Утешить себя Гаррик
мог лишь тем, что его посылали вместе со мной. Наконец, бросив трубку, неуемный
ученый плюнул в сердцах. - Бюрократы! Верят бумаге, не человеку! Ууу,
крючкотворы!.. У тебя документы там, публикации?..
- Все в полном порядке, - пожал я плечами. - А что?
- Наживку я бросил. Может, проглотят?.. Собственной тени боятся, суки!
- А ну их всех к лешему, - махнул я рукой. - Надо быть выше обстоятельств,
мой друг Горацио.
- Плохо меня знаешь, - буркнул великолепный Гоша. - Дружба сильнее всех
обстоятельств. Я, бля, буду не я!
Я уж был не рад, что связался с таким ярым поборником справедливости и
мужской дружбы. Кажется, Орешко обмишурился в легкой надежде забросить
разведчика в моем лице в тыл врага. Меня ждет бесславный крест"$FКонец, смерть
(жарг.).". Впрочем, зачем крестить, если можно психотерапевтическим массажем
сделать из человека милого и жизнерадостного идиота, равного по интеллекту
придорожному репейнику.
М-да. Лучше бы я не просыпался. Зачем? Чтобы попозже уснуть вечным сном?
Светлая перспектива, что и говорить.
А что же мой новый друг Горацио? Реквизировав документы и журнальные
публикации Смирнова-Сокольского, он с угрюмой решительностью отправился
мараться"$FЗаниматься преступной деятельностью не своего профиля (жарг.).".
Я уже ничего не понимал. Неужели все так просто: нашли безупречного
пропитого лебедя"$FЛебедь - пьяный (жарг.).", на котором сможем свободно влететь
в запретную зону им. Семена Буденного? Не думаю, что в этой зоне трудятся одни
ударники социалистического труда. Если зона принадлежит ПГУ, из меня сделают
омлет по-лубянски. Или, в лучшем случае, задумчивого, повторюсь, зомби. Уж не
знаю, что лучше.
Мои сомнения развеял полковник Орешко. Правда, пришел он ближе к вечеру,
сохраняя, вероятно, инкогнито. Поскольку моя квартира была радиофицирована, мой
приятель находился в курсе всех перипетий дела. На мои недоуменные
многочисленные вопросы он отвечал спокойно и уверенно. Во-первых, я много пью,
это вредно для моей печени и нашей Акции; во-вторых, я забываю, что я - не я, а
Смирнов-Сокольский, более того, моя карточка"$FЛицо (жарг.)." практически
неизвестна широкому кругу новых оперсосов"$FОперсос - оперативный работник
(жарг.).", и поэтому я могу смело выгуливать себя в секретной зоне санатория в
качестве м.н.с. или доцента; в-третьих, великолепный Гоша выступает лишь в
качестве отмычки; в-четвертых, через день я должен быть готов к выполнению
миссии. Я высказал сомнения по поводу сроков. Чего-то недоговаривая, Орешко
ответил, что, мол, все находится под контролем.
Чувствую, опять меня, как мормышку... Хотя ради истины я готов превратиться
в черта бритого, в птицу счастья завтрашнего дня, в тухлого зомбированного
субъекта.
- Кстати, тебе, лекарь-доцент, привет от Никитина и Резо, - вспомнил
полковник.
- Как они там?
- На боевом посту, - хмыкнул Орешко. - У Резо зажило, как на собаке.
Рвется в бой.
- Может быть, в помощь мне? Лаборантом? - предложил я.
- А лучше всем нам на "тэ-восемьдесят", - сурово проговорил без пяти минут
генерал. - Саша, пойми, никакой грубой самодеятельности, только ходи, смотри,
запоминай. Всегда успеем разбомбить гнездо.
- Ой, что-то ты темнишь, граф! - не выдержал я. - Что за хождения по
мукам? Мне этого мало. Если я что-нибудь размотаю...
И тут мой приятель заорал не своим голосом и затопал ногами; таким я его
никогда не видел. Что-что, а вывести из себя человека я могу. Смысл ора
заключался в строгом предупреждении меня о том, чтобы я и думать не смел о
действиях, которые могут нанести вред Акции.
- А если мне будет угрожать смертельная опасность? - поинтересовался я.
- Избегай её, как чумы, - с любезной улыбкой отвечал полковник. - Ты это
умеешь.
- А если?..
- Никаких "если"! - отрезал Орешко. - Ты мне нужен живым героем. - И
вытащил из своего "дипломата" пухлую казенную папку. - Прошу...
- Что сие за труд?
- Я всегда выполняю просьбы трудящихся, - и передал мне папку. Это было
личное дело моего отца в ксероксном исполнении. - Саша, здесь все.
- Спасибо, - сказал я. - Буду благодарен по гроб жизни.
- Вот этого не надо, дружище, - ответил полковник Орешко и ушел служить
Отечеству.
Я остался один. В таких случаях необходимо быть одному. Прошлое лучше
понимается в одиночестве.
Отец был молод и вихраст на фотографии, впечатанной в учетный лист
командирского состава НКВД. Если бы не дата - 1937, - то можно было бы решить,
что на фото я. Я? Не буду ничего говорить и тем более осуждать те трудные,
яростные, кровавые и великие годы ломки. Я не буду плевать в лица своих
мужественных родных. Они жили, как могли. И многие жили, как могли. И даже это
считалось подвигом. Сейчас всевозможные картавящие, улыбчивые, нечистоплотные
демослахудры требуют покаяния. Они брызжут ядовитой слюной и визжат на наших
отцов и дедов, чтобы те повинились.
Что я на это хочу сказать? Всем вам - минетчицам, не выговаривающим слово
"Родина". Засуньте, говорю я вам, свою минесованную метлу"$FМинесованный -
пугливый; метла - язык (жарг.)." в свой же нижний демократический проход и
держите её там до конца века, иначе отстрелю. Отстрелю. И Родина меня поймет.
Однако не будем нервничать. И продолжим наше сдержанное повествование.
Итак, я пролистал все документы и докладные отца и понял, что он, подполковник
ГБ, был слишком честен для своего времени. Его докладные о ситуации на
африканском континенте были правдивы, как пионерская стенгазета. Отец
предупреждал, что грубое вмешательство и помощь оружием странам третьего мира,
якобы желающим развиваться по демократическому пути, есть ошибка для нашей
страны. Наш народ взвалит на свои плечи тяжелое бремя ответственности за
взрывоопасную ситуацию в странах, желающих лишь сражаться друг с другом за
лакомые куски территорий. Не более того. Социалистическая ориентация есть ложь,
фиговый листок. Необходимы осторожность и политика сдерживания. (Прошу прощения
за суконный язык.)
Словом, отец позволил себе некую принципиальную вольность. А этого тогда
не любили. Впрочем, когда любят правду? Никогда. И подполковник-атташе
неожиданно заболел. Проклятый гнус. В несколько дней сломить человека,
прошедшего поля сражений Отечественной! Такая вот версия, такое вот медицинское
заключение: малярия.
И что же я? Почему хочу добиться истины? Не знаю. Быть может, поверить в
официальное заключение? Не могу. Такая вот излишняя потребность: знать правду. И
ничего, кроме правды. Правда, не сделаю открытия, разрывает душу, как пуля со
смещенным центром тяжести. Но и делает нас сильнее.
Я поразмышлял о том, кто может знать о прошлых делах славного и бурного
времени. И вспомнил Колоскова Алексея Алексеевича. Старый кадровик. Помнится, он
ещё оформлял меня на работу в органы. Да-да, такой импозантный, боевой мужик с
орденами за безупречную службу на бюрократическом фронте. Кажется, через него
Лика (Лика-Лика!) узнала о моем северносибирском путешествии?.. Как это было
давно и как недавно. Страна, люди, время меняются с какой-то калейдоскопической
скоростью. Все живут одним днем. Живут бездушно и беспамятно. Для многих нет
прошлого. А без прошлого нет будущего. Банальная истина. Но о ней не хотят
помнить те, кто, подобно гусенице, пожирает вокруг себя все жизненное
пространство. Не буду, впрочем, разглагольствовать на отвлеченные темы.
Краснобаев хватает и без меня. Я - человек действия. И поэтому моя бестрепетная
рука тянется к телефону. Делаю несколько звонков и узнаю, где здравствует ныне
пенсионер союзного значения Колосков А.А.
Через час я находился у подъезда дома, похожего на разбомбленный рейхстаг.
Кажется, дом был в глубокой консервации. Но в нем мужественно и весело проживали
жильцы. То, что для немца капут, русскому - в радость. Я поднялся по скрипящей,
опасной лестнице, нашел нужную мне квартиру. Позвонил в дверь.
- Да открыто там! - заорал женский голос, похожий на вопль мегеры. - Кого
там черт принес? - Захныкал ребенок. - Заткнись, убью!
М-да. Жизнь народа во всем объеме демократических преобразований. По
длинному коммунальному коридору я прошел на голоса и детский плач. В кухне,
пропахшей щами, мочой, безденежьем и яростью, сидела молодая мамаша и кормила
грудью младенца. Грудь была вялая, похожая на картофельный плод; младенец цвета
весенней сирени тыкался в пустой сосок. (Жизнь в сиреневом тумане?)
На мой вопрос о жильце Колоскове мадонна с младенцем разразилась таким
хаем, что если бы у меня отсутствовала зековская закалка, то бежать мне из кухни
без оглядки.
- Благодарю вас, - корректно кивнул я и отправился туда, куда меня
послали. По коридору, е', направо, е', вторая, е', дверь, е'!
В комнате - узкой, как пенал, - дрых грузный неопрятный старик. Когда-то
он был грозой всех молоденьких чекистов, мечтающих о мужественной и
романтической работе на невидимом фронте. Он и им руководимое управление, как
кроты, рыли под гносеологическими древами будущих пинкертонов. Да и хваткие
агенты, прошедшие огонь, воду и медные трубы в зарубежных поселениях, не любили,
когда их персонами начинали заниматься кадровики.
Кадры решают все, говорил вождь всех народов товарищ Сталин. И был посвоему
прав: кадр должен быть боеспособен, надежен и верен делу партии. Какая бы
она ни была. Партия. (Это я уже шучу, а не товарищ Сталин.) Он, конечно, был
гений, но даже его маниакально хитрый ум не мог предположить, какой хаос и
кавардак возникнут в нашем Отечестве. Партия, как ледокол им. Ленина, ушла под
льдины истории. Памятник железному и несокрушимому, казалось, наркому ВЧК
вздернули на дыбу автокрана и увезли на помойку. Народ хлебнул свободы и, помоему,
ею же и захлебнулся, мучимый дикими болями в животе - то ли от обилия
пищи, то ли от её отсутствия. Страх перед властью исчез, но появился страх перед
всевозможными бандитами и истерическими политиками. Жизнь обесценилась до
ломаного цента. Словом, демократия на марше. Лозунги другие, а перекрасившаяся
сволочь, как всегда, впереди доверчивых трудящихся масс.
Демонстрации на Первое мая, разговоры на кухнях, анекдоты, стабильность на
окраинах империи и в ценах на хлеб и водку - демонстрации протеста каждый день,
разговоры на площадях, свобода слова, войны на окраинах империи, цены на хлеб и
водку, уходящие в какую-то необозримую бесконечность...
Что из двух зол лучше и краше? Не знаю. И, кажется, никто не знает. Нет в
нашей стране мягких, переходных красок. Если мазать черным, так дегтем; красным,
так кровью.
Я сел на старый, как мир, стул, выставив на стол бутылку водки - начало
всех начал. Старик приоткрыл створку века.
- Кажись, не сон?
- Не сон, батя.
- А ты кто? - Поднимался. - Знакомая вроде вывеска.
- Из своих, Алексей Алексеевич.
- Да? - удивился. - Совсем позабыли, позабросили, как перекройка эта
лиходейская... Ааа, чего там, диалектика... Попал Алексеич под каток истории и...
бутылки, - вытащил из тумбочки два грубых стакана. - Вроде ты, сына, из
"девятки"?
- Из нее, родной, - согласился. - Был когда-то.
- У меня память на вывеску, ой-ей-ей! - Разливал водку в стаканы. - Самый
надежный сейф - это у меня, - постучал себя по крупному лбу. - Значит, ангелхранитель,
ну-ну. - Приподнял стакан. - Не чокаемся, праздники кончились, одни
поминки... Оставил Боженька Россию, оставил, черт старый, - привычно и жадно
заглотал содержимое стакана, занюхал корочкой хлебного огрызка. - А ты чего,
сына, слаб на подлую?
- За рулем, Алексей Алексеич. - Сивушный, химический запах убивал наповал.
- Небось диву даешься от этого вертепа? - развел руками. - Доченька родная
выгребла сюда, как мусор. Да я ей в ножки кланяюсь: живу, как хочу. Хочу пью,
хочу соседку ласкаю, хочу за свайку держусь"$FДержаться за свайку - заниматься
онанизмом (жарг.).", - осклабился, снова наполнил стакан. - За жизнь во всей её
красе!
Я понял, что мне надо поспешить с изложением своих проблем. Что я и
сделал, подтвердив слова родными денежными знаками, на сумму которых можно было
устроить и свадьбу и поминки одновременно. В течение месяца.
- Это что, сына? - обиделся бывший кадровик. - Совесть я ещё не пропил,
хотя хочу.
- Батя, рыночные отношения, - пожал я плечами. - Плачу за труд.
- Уговорил, - махнул рукой. Наморщил свой марксистско-ленинский лоб. -
Селихов, говоришь? Ангола? Семидесятые?.. Подполковник?
- Да. Кто ещё с ним из Конторы?.. - сдерживал я свои чувства.
- Ангола? Дай-ка для просветления мозгов...
- Алексей Алексеич!
- Не бойся, ангел-хранитель... У меня от смазки шестеренки ходко пойдут. -
Прислушался к себе. - Есть контакт!.. Ангола. Семьдесят второй год. Первый
секретарь посольства Фирсунков Фаддей Петрович, я его ещё Пердовичем кликал;
второй секретарь Орлов Кузьма Кузьмич, он уже помер, это точно; пресс-атташе
Селихов Владимир Иванович... Кого еще, сына? Повара не помню.
- Фирсунков? На пенсии, наверное?
- А где ж ему ещё быть. Ты с ним поаккуратнее, он-то мужик ничего, на
цветах скиснутый, а вот жена у него стервь необыкновенная, всему дипкорпусу
давала, чтобы у её Пердовича карьера генеральская вышла... Как же её зваливеличали?..
Лилия, во!.. Цветок такой на речках да в прудах.
- Я знаю, - сказал, поднимаясь со стула. - Спасибо за информацию.
- А зачем тебе, младший, то прошлое? Живи настоящим, как я. - Провожал. -
Ты гляди, какой я боец Красной Армии. - Открыл дверь в коммунальный коридор,
гаркнул: - Милуня, гуляем в полную. Нам водочки, Витьке молочка. - И мне: -
Витек мой, ей-Богу... Изловчился я,
...Закладка в соц.сетях
