Жанр: Боевик
Жиголо
...й - нашей, родной, или импортной? Почему так решил? Все просто:
оказывается, чтобы спасти, ха-ха, нашу планету, нужно утащить реактор
античастиц, источником которых является элемент 115. Это в лучшем случае, а в
худшем - взорвать опытную установку в лаборатории "D".
Ничего себе космически-энергетические игры, ахнул я и выказал мысль, что
воровство есть одна из форм безнравственности.
- Дима, путаешь понятия, - выступила Аня. - Безнравственно завладеть Новой
Энергией и с её помощью захватить власть.
- Новая Энергия - это как? - решил себя проверить.
- Элемент 115. Если военные начнут его использовать в своих интересах, то
начнется глобальная война. Но прежде, - запнулась, - всех нас ждет ДИКТАТ.
- ДИКТАТ? - переспросил. - Что это такое?
- Форма правления, которая может привести к вырождению всего человечества.
- Бред! - возмутился я. - Откуда знаешь? Не твои ли новые друзья из
созвездия Альтаир или какой другой звездной дыры нашептали?..
И мои чувства были понятны. Мало того, что я находился в буквальном смысле
"под колпаком", но к этому ещё гналась потрясающая завиральная дурка о ДИКТАТЕ.
Как может человек, находящийся в здравом уме, поверить во все это?
- Почему я должен вам верить? - кричал в голос. - Какие есть на то
доказательства?! Анечка, мы участвуем в какой-то мистификации, ты это понимаешь?
Почему они сами не разберутся с этим элементом 115?! И почему ломятся ко мне?! Я
что - очень нравственный? У меня руки по локти в крови!.. - Это была истерика,
некрасивая и нелепая. Наверное, я устал. Не каждый день происходят подобные
"контакты" с представителями высшего, подозреваю, разума.
Наконец успокоился. Наступила пауза. Было такое впечатление, что посланцы
небес перерабатывают мои горячие, как пирожки, эмоции. Аня посмотрела на меня с
разочарованием.
- Прости, - сказал я ей. - Ведь я тоже прав. Почему должен "им" верить?
- Потому, - ответила девушка, - что верю я.
- А ты почему веришь?
- Я была там, - вздернула голову вверх и лицо её, освещенное слабым
искусственным светом, показалось мне незнакомым.
Я понял, у нас серьезные проблемы и надо что-то предпринимать. Не пора ли
вырываться из банки допотопного "Москвича" и давать активного стрекача? Нет,
невозможно. И не нужно. Когда ещё подобное может произойти!
- И что "там"? - решил спровоцировать ситуацию. - Как эти чубрики живут?
Видимо, выполняя чужую волю, девушка снова с помощью мыслей начала
передавать информацию. Если её перевести в слова, то рисуется следующая картина
параллельного мира:
планета, напоминающая Землю. Вокруг неё светящиеся сферы. Первое
впечатление - планета искусственная. Равномерный матовый свет, но источник не
виден. Воздух чист и свеж. Стены зданий подвижны, словно многомерны. Живущие на
этой планете напоминают энергетические сгустки, похожие по конфигурации на
призраки людей. Впрочем, формы инопланетные существа могут принимать любые,
какие им необходимо. Способ общения - мыслительный. У них нет государства и
границ, а есть любовь и дети. Они не считают акт воспроизведения нового
организма любовью. Это - дело. А любовь совсем другое. Это - обмен информацией и
знаниями. Только тот, кто любит, распространяет свет знаний вокруг, чтобы
окружающие не находились во тьме зла. Информацию получают в экстазе, которого не
знает человек. Дети - выглядят как информация, которую они получают. Смерти в
земном понимании не существует. "Они" просто завершают один этап и переходят к
следующему, то есть жизнь бесконечна. Смерть - это спекуляция животного ума. По
их мнению, обитатели нашей планеты живут в иллюзии своего величия. Человечество
настаивает на своей исключительности, мотивируя таким образом свое право делать
все, что ему заблагорассудится, и тем самым губя себя. Путь познания людей
ужасен, и только когда он переменится, тогда и человек нравственно поменяется.
И вот спрашивается: какие чувства должен был испытать я, человек разумный,
воспитанный советской атеистической школой и такой же армией? Правильно - самые
положительные. Возможно, душа и принимала иные потусторонние миры, да вот разум,
надежно забронированный в мозговом сейфе, отказывался это делать.
Это происки ЦРУ, говорил я себе. Ведь меня предупреждали, что за Новой
Энергий, основанной на элементе 115, идет охота. В чем я сам мог недавно
убедиться, если вспомнить американизированного банкира Ника Хасли из "ARGO".
Известно, что янки могут создавать аномальные явления. Может, я и Анечка
стали жертвами такого эксперимента?
Разумеется, эти мои мысли "прочитывались", и поэтому не удивился, когда
"услышал" голос:
- Повторю: мы придерживаемся принципа нейтралитета, однако в данном случае
вынуждены вмешаться. - И после паузы. - Мы может отправить вас двоих в ближайшее
будущее. Оно наступит в том случае, если Новая Энергия окажется в руках
безнравственных людей.
- В ближайшее будущее? - переспросил я. - Каким образом?
- Ваш мозг и ваша душа будут находится в телах других людей, имеющих свои
биографии. Это делается в целях их и вашей безопасности. Предупреждаем: вариант
этого будущего смертельно опасен, однако вы сами должны убедиться в
потенциальной катастрофе.
"Выслушав" всю эту запредельную ахинею, я глянул на Анечку с немым
вопросом: готова ли она совершить путешествие в это самое опасное ближайшее
грядущее?
- Да, - промолчала она.
- Да, - повторил я. И, не удержавшись, поинтересовался, какой ожидает нас
временной сдвиг вперед?
- Год!
Я пожал плечами: неужели за это время можно натворить таких дел, что
проблемой должны заниматься внеземные цивилизации? Ну-ну, это даже любопытно,
что нас ожидает 20 июня 20... ... года?
Это была моя последняя осознанная мысль - перед глазами пыхнул солнечный
энергетический столп, вбирающий меня всего, как в воронку другого бытия и
другого времени...
я иду по улице. Лица людей на этой летней улице - лица приговоренных к
насильственной смерти. Я иду по улице - и знаю, что у меня тоже лицо
приговоренного к смерти.
Я иду и вижу на перекрестке бронетранспортер, рядом с ним солдаты
национальной гвардии. Они в серой форме посредственности. У них вместо глаз -
бельма, но, кажется, они меня хорошо видят?
- Эй ты, без номера? - ор офицера. - Руки на голову! Стоять!
Гвардейцы толкают меня на бронь боевой машины. Бронь тепла от солнца, как
крыша. (В детстве я любил сидеть на летней крыше, рвать яблоки и смотреть в
чистое небо.)
Чужие исполнительные руки обыскивают меня. Но что можно отобрать у
человека, если отобрана у него свобода?
- Почему без документов? - крик за спиной. - Может, ты ещё и не
стерилизованный? - и удар кованным ботинком в пах.
И я кричу от боли. И просыпаюсь в своей комнате. Я лежу в белых простынях
и слушаю тишину. Календарь, на котором изображено военное сыроватое лицо нового
порфироносца, утверждает, что сегодня - 20 июня 20... ... года.
Как можно быстро потерять свободу, говорю я себе и вдруг слышу в общем
коридоре бой подкованных ботинок. И после - удары в дверь. Но я лежу,
обессиленный от страха и сна. Лежу, будто мертвый. Лишь слышу стук сердца, он
все громче и громче. И я пугаюсь от мысли, что мои сердечные перебои будут
приняты, как призыв к неповиновению.
И все-таки просыпаюсь от страха и настойчивого стука в дверь. Господи,
говорю я себе, сделай так, чтобы я не умер от кошмара сна. Хотя, может, такая
смерть лучше, чем смерть от обыденного бреда?
Я бреду к двери. В коридоре солнечный столп, как памятник детству. (Я
помню себя маленьким на летней эстраде: я играю на охрипшем пианино, а внизу в
сияющем свете счастья лица красивых людей...)
Открываю дверь - это Анна, моя любимая и единственная.
- Ну, соня, - чмокает в щеку, проходит сквозь солнечный столп, уходит в
кухню. - А я тебе что-то принесла.
- А почему стучала? - спрашиваю и тыкаю в кнопку звонка - тишина. - Опять
электричество отключили, - вздыхаю. - Обещают счастье от Новой Энергии, а света
нет.
- Иди сюда, - кричит любимая из кухни.
Я тороплюсь на призыв, останавливаюсь на пороге - не верю своим глазам:
- Бог мой, Анна? Молоко? Откуда?
Из грелки моя единственная выливает в банку молоко. Его белый цвет
напоминает другие времена, когда текли молочные реки, и нам казалось, что так
будет вечно.
- По карточкам, что ли?
- Тсс, - смеется, корча рожицу. - Быстренько проведет
антиправительственную акцию, - передает мне банку с молоком. - Пей-пей, родной.
- А ты?
- Я уже пила, - в зрачках радужный знак любви.
- Спасибо, любимая, - и пью.
- Вкусно?
- Резиной пахнет, - перевожу дыхание. - Но настоящее. По карточкам, да?
- Дурачок, - улыбается, ладонью трет мой щетинистый подбородок. - У
соседки мальчик умер. Годик ему было. Сделали неудачно лоботомию...
- Ааа! - крик отчаяния рвет мое горло; сила отвращения швыряет меня к
фаянсовому умывальнику. Он бел, как страх. Меня рвет молоком и страхом. И сквозь
мучительные рвотные резиновые судороги, сквозь слезы я вижу: больничный двор,
колодец двора и там, на его дне, те, кто не пожелал добровольно выполнять
Постановление о Всеобщей Стерилизации № 260300/20. Я вижу человеческие обрубки в
бетонированном мешке - вижу сломанные, как игрушки, судьбы в рвотной попытке
жить.
Потом успокаиваюсь: времена не выбирают - в них живут. Я обнимаю любимую и
единственную и мы падаем на мятые простыни. Страх смерти возбуждает
необыкновенно и мне кажется, что мы любим друг друга вечность. Потом лежим в
тряпьях простыней и я смотрю на потолок. Он тоже по цвету белый.
- Прости, родной, - теплое дыхание. - Мы все сошли с ума. Мы сами выбрали
этот путь. Но мы будем любить, чтобы не происходило.
- Нет.
- Что? Не будешь меня любить?
- Не буду, - и перевел взгляд с потолка на живую ткань любимого лица.
- Почему? - удивление.
- Потому, - отвечаю, - что мне сегодня исполнилось тридцать три года.
- Что?! - отшатнулась. - Нет! - прошептала. - Нет! - сказала. - Не-е-ет! -
закричала и от ужаса прикусила губу, и её провизорская кровь окропила обманчивую
чистоту нашей жизни.
Почему же так переживала моя любимая и единственная девушка? Все очень
просто - все, кто достигал возраста Христа были обязаны пройти операцию на мозге
в интересах государственной безопасности. Такое решение было принято на весеннем
референдуме, а народное волеизъявление есть основа национальных интересов,
объявила группа военных, называющих себя ДИКТАТом.
Поспешные операции по лоботомии частенько приводили к трагическим
результатам. Больницы были переполнены теми, кому неудачно пытались стереть
память о недавнем прошлом, когда люди были свободны и счастливы.
- Не делай этого, - просила моя любимая. - Я не хочу, чтобы ты был
идиотом.
- А что делать? Ты же знаешь, кто не выполняет Постановление, тому делают
стопроцентную лоботомию, - напомнил я. - Даст Бог, мне повезет.
И вот я уже в районном пункте Стерилизации. Обшарпанное здание,
обшарпанные коридоры, обшарпанные люди в них... Старенький врач встречает меня с
радостью:
- Все будет прекрасно, молодой человек. Сегодня мы освободим вашу память
от лишней информации. - И хихикает. - И вы почувствуете себя другим человеком.
Я смотрю на белый кафель ординаторской, на кушетку с липкой клеенкой, на
металлический отсвет хромированных инструментов и прошу:
- Доктор, а нельзя ли это сделать завтра.
- Завтра?
- У меня концерт вечером. Я - дирижер оркестра.
- Голубчик, какая может быть сейчас музыка? - удивляется врач. - А
Постановление? Вы хотите, чтобы я его нарушил?
- Я понимаю, доктор...
- Если что, из меня последнюю душу...
- Обещаю - буду после концерта!
- Какие могут быть концерты? - задумывается старенький врач.
- Клянусь!..
- Не нужны мне ваши клятвы, - отмахивается. - Все клянутся, - с тревогой
посмотрел в окно, - кому не лень.
- Это мой последний концерт, - защищаюсь из последних сил.
- Матушка жива?
- Да, конечно, - вру я.
Старенький доктор подходит к умывальнику, пускает воду, потом манит меня
пальцем к себе. И я иду к нему, доброму сатрапу. Иду, потому, что живу надеждой
на чудо.
И оно происходит - и наступает вечер. Я стою за дирижерским пультом, за
моей спиной темный зал. Он практически пуст - слушатели пришли, но их очень
мало, их почти нет. (Какие могут быть концерты?)
И тем не менее мои руки живут, и летит в свободном полете над пюпитром моя
дирижерская палочка. Волшебная палочка. И звучит великая музыка, и будет она
звучать пока есть надежда. Но есть ли эта надежда? Я знаю, она есть, потому, что
несмотря ни на что мой оркестр играет. Они играют, мои коллеги! Я вижу их родные
лица, свободные лица свободных людей. Мы побеждаем всякий раз, когда собираемся
вместе, чтобы играть. Пусть зал безмолвен и мертв. Пока есть музыка, есть и мы,
сопротивляющиеся агрессивной посредственности.
Но взвизгнули тромбоны, но заплакали скрипки, но вскрикнули флейты. Я вижу
тряпичные испуганные лица оркестрантов. И оглядываюсь: по проходу зала шли
гвардейцы - они шли несокрушимой, бронированной стеной. Свое оружие несли,
словно фанфары - бравые фанфаристы режима.
- Всем стоять! Руки за голову! - командовал офицер, точно явившийся из
моего сна.
- Извините, - поклонился я. - У нас есть разрешение на этот концерт.
- Пид-д-драс - это раз! - рявкнул человек с лицом удавленника. - А два:
скажи - "кар-р-раул"!
- Позвольте, я не понимаю...
- "Кар-р-раул", я сказал!
И я, чувствуя в груди сгусток стыда и унижения, фальцетом вскричал:
- Кар-р-раул!
И темный свод консерватории лопнул от сытого хохота, и обрушился на меня
злорадством и ненавистью, смял и уничтожил.
- Проверка документов! - Гвардейцы крушили пюпитры, стулья, инструменты. -
Стоять! Кто из вас ещё не стерилизованный?!.
Я стою у дирижерского пульта и вижу, как в дурном сне, вижу разгром
оркестра. Я возвышаюсь над миром, над родными людьми, но я тоже бессилен, как и
они. Хрустят кости, хрустит дерево, хрустят души. Со всех сторон несется
варварская костоправная музыка.
Потом я вижу: маленький затрапезный флейтист воровато выпростает из
внутреннего кармана фрака игрушечный пистолет. И поспешно так - тыкает дуло в
свой гордый рот.
- Взять его! - ревет офицер, находящийся где-то рядом со мной.
Его приказ не успевают выполнить: голова флейтиста лопается нелояльными к
режиму кровавыми ошметками. И темный свод снова обрушился, содрогнувшись от
ужаса и криков.
А что же я? Я увидел внизу, на уровне своих рук, я увидел офицерское и
потное, пористое и мясистое... И с отвращением увидел, как жало моей волшебной
дирижерской палочки вонзается в округленное глазное яблоко врага.
Дальнейшее помню плохо - отключили свет. Нам обещали новые счастливые
времена с Новой Энергией, а свет в помещениях отключали в самые неподходящие
моменты. В данном случае, мне повезло: отключили свет и я бежал из родной
консерватории.
Город тоже был черен - энергию экономили в государственных целях, готовя
широкомасштабную рекламную акцию в честь создания Новой Энергии, способной
изменить весь мир.
Бежал я долго, теша себя иллюзией, что можно убежать от страха,
разлагающего живую плоть. После осознал себя у длинного бетонного забора. За
этим забором находилась больница, где работает мой любимая и единственная. Если
есть спасение, то только в ней. В противном случае, меня, преступника, бросят
под хирургический нож и через час он уже будет валяться куском казенного мяса в
бетонном колодце беспамятства.
Увидев меня, любимая не удивляется, лишь спросила:
- Что это у тебя в руках?
Я поднимаю руку к лицу - в руке дирижерская палочка с запекшей киноварью,
похожей на кровь. Впрочем, это кровь, похожая на киноварь.
- Это волшебная палочка, - отвечаю и рассказываю о том, что случилось на
моем последнем концерте. - Нам же разрешили играть, - не понимаю. - Почему же
они так поступили?
- Это их время, - отвечает Анна, - и они будут поступать так, как считают
нужным.
- И что делать?
- Бежать! - и смотрела с надеждой на меня.
- Куда бежать? - не понимал. - Они везде, они всюду. У них система
контроля, ты же знаешь.
- Тогда почему ты здесь?
- Мне страшно.
- Страшно?
- Страшно одному... умирать...
- Умирать? - посмотрела непонятными глазами. - А так жить не страшно?
- Я тебя люблю, - сказал я.
- Ты не любишь молоко от мертвых детей, - сказала она. - Ты убил офицера
национальной безопасности. Ты исполняешь Моцарта и Баха, когда надо играть
марши. И ты ещё на что-то надеешься?
И ответ на этот вопрос последовал незамедлительно: взвыла сирена тревоги.
- Это за мной, - догадался я.
- Нет, это за нами, - и приказала идти за ней.
И я пошел за ней, любимой и единственной, по бесконечному больничному
коридору, и нас преследовал механический монотонный голос оповещения:
- Всем оставаться на своих местах!
Приказ мы выполнили у грузового лифта. Пока ждали прихода кабины,
показалось, что время остановилось - мертвое, молибденовое по цвету.
Наконец лифт остановился - в нем было наше спасение. Открылись створки
дверей и мы шагнули в кабину.
- Куда мы? - спросил, чувствуя, как кабина с нами погружается вниз.
- В преисподнею, - улыбнулась Анна.
Да, это была преисподняя для тех, кто наконец получил полную свободу от
жизни. На металлических стеллажах стояли гробы - разные, дешевые, из сосны, и
дорогие, из ореха. Анна кинулась к компьютерному пульту.
- Что хочешь сделать? - спросил я.
- Я хочу поиграть, - улыбнулась. - Помнишь, мы играли: "умри-воскресни"?
- Помню.
- Вот и хорошо, - и я увидел, как к стеллажу подкатила механизированная
тележка, и в её пазы въехал один из гробов.
- Анна! - отступил я.
- Ты хочешь, чтобы тебя стерилизовали?
- Нет, но...
- Ведь не мечтаешь, чтобы из тебя вырезали мозги, - закричала моя любимая,
манипулируя у пульта.
Крышка гроба приоткрылась. Там лежал труп - его дутые щеки были покрыты
греховными румянами.
- Нет, но...
- Ты тогда будешь мне не нужен, - говорила. - Мертвые мы не будем нужны
друг другу.
Я посмотрел на неё - у Анны были веселые и яростные глаза победительницы.
- Что должен делать?
- А ты не знаешь?
- Знаю, - ответил.
Я - умер. Я лежал с трупом и, кажется, умирал от трупного запаха и страха.
К счастью, образовалась щель и мир наблюдал через нее. Поначалу видел
металлическую стену, потом секундная задержка - скрежет металла, удар и гроб
снова вбился в некие пазы, словно в капкан.
Зачем так жить, спросил себя. И не ответил на этот вопрос. Через щель
пробился свет, похожий на лезвие скальпеля.
- Ну, шо мы тут имеем? - услышал старческий голос и увидел рябь голенища
кирзового сапога.
- № 260554, на обследование, - ответила Анна голосом дисциплинированного
медперсонала.
- А шо там, наверху, гонзятся?
- Руководство, должно быть, прибыло.
- Руководство уважать надо, дочка, - сказал старик. - А ты спирт забыла.
Нехорошо.
- В следующий раз...
- Раза другого может и не быть. - И вопросил. - Где мое орудие труда?
- Я вам обещаю, - испуганный голос любимой.
- Инструкции нарушать нельзя, - я снова увидел рябь кирзового сапога и
почувствовал движением над гробом; через секунду лезвие хромированного штыря
пробило потолок гроба, с хрустом впиваясь в грудную клетку покойника. - Порядок,
дочка, - услышал сквозь обморок. - Прежде всего - порядок. А у нас?.. Порядок -
это когда все покойники. - С усилием вытаскивал штырь из гроба. - У, зараза,
увязла под самый корешок!
Потом заскрежетали суставы механизма - гроб заскользил вниз. Я
почувствовал на лице и руках липкую краску. Краску? Нет, это была кровь -
мертвая, тяжелая, черная кровь. Она хлюпала подо мной. Или это я плакал,
проткнутый насквозь штырем? И я закричал, и кричал, и не слышал, что именно
кричу. Почему? Потому, что молчал. Трупы, как правило, молчат.
Потом я вижу над собой лицо, оно мне знакомо, как небо детства.
- Ну, родненький, воскресни, - Анна тянет меня за руку. - Выбирайсявыбирайся!
- Воскресни! - выползаю из-под трупной туши, затем - из гроба. Спиной
упираюсь в новую металлическую стену и начинаю истерично хохотать. - Ха-ха,
воскресни! Я что - Христос?
- Что с тобой? - слышу сквозь лай смеха. - Ты весь в крови. Переодевайся,
прошу тебя.
- Зачем? Всюду стены, - бью кулаком по металлу. - Мы снова в гробу, только
большом. Для двух индивидуумов, ха-ха!
- Молчи! С ума сошел?
- А ты? Ты не сошла?.. Почему без спирта покойников поставляешь?! - меня
рвет желчью смеха. - Нехорошо.
- Идиот! - жесткая отрезвляющая пощечина. - Переодевайся, я тебе говорю.
- Не бей, - прошу, - мне больно.
- Больно - значит, ещё жив.
- Ты уверена, - начинаю рыться в чужих одеждах. - Тогда ударь ещё раз.
- Зачем?
? Чтобы я понял, зачем мы живем.
И она, немилосердная, ударила по другой щеке. И это отрезвило меня
окончательно. Я понял, что у нас есть шанс на спасение. Мы покинули фургон,
перевозящий гробы, и бежали по темному, ставшему чужим городу - бежали в
неизвестное.
... Железнодорожный вокзал ещё жил прошлой жизнью - ходили живые люди,
суетились у касс, ели вареных кур, слушали бравурные марши. Я стоял в тени
дерева и наблюдал за сутолокой. Там была моя любимая Анна. Господи, молился я,
сделай так, чтобы она вернулась. Хотя зачем мертвым билеты в счастливое будущее?
Вдруг вижу: волнение и страх пассажиров. Гвардейский патруль волок
избитого человека. Он хохотал и строил миру рожи. Он был похож на меня в своем
безумном смехе. Потом вырвался и заплясал в центре зала. Танец счастья? Солдаты
принялись бить его прикладами. Сумасшедший не понимал и продолжал хохотать.
Наверное, он и вправду был счастлив?
Нам тоже повезло: Анна купила билеты, и мы сели в тихое купе спального
вагона, пропахшее кожей, пылью и влажными простынями. Вагон был полупуст;
пассажиры говорили шепотом, будто рядом был покойник. А мы молчали, я и моя
любимая. О чем говорить? Если все ясно без слов. Мы молчали и смотрели в окно на
блеклый и выморочный мир вокзала.
- Провожающим освободить вагон! - прокричал проводник.
Провожающих не было. Лишь начинался дождь. В дождь хорошо уезжать - есть
надежда вернуться. Вернуться?
- Мы вернемся, - улыбнулась Анна, - ты мне... - и не договорила: на вокзал
врывался штурмовой отряд специального назначения. Они врываются, маркированные
убийцы, и тотчас же открывают огонь из плазмоидов - оружия нового поколения.
Электрические разряды пробивают тела пассажиров. Мир вокзала взрывается криками,
кровью, стеклярусным обвалом ажурных окон...
Потом агонизирующий мир пропал - и наступила ночь, и в этой ночи били
колеса состава на стыках: во спасения себя... во спасения себя!.. во спасения
себя?..
Я опустился на колени и уткнулся в теплый живот родного человека.
- Прости меня, - сказал я.
- И ты меня прости, - её руки лежали на моем беззащитном затылке. - Ты
знаешь лозунг дня? - спросила.
- Знаю. Лозунг дня: затылок - самая удобная площадка для строительства
нового человека.
- Но ты никогда не будешь у меня новым человеком, - поцеловала меня в
макушку.
- А кем я буду?
- Ты?.. Ты будешь человеком деревьев.
- Что?
- Деревья умирают стоя, - объяснила. - А потом из них делают скрипки.
- Или гробы, - напомнил я.
Потом мы уснули - и спали под спасительную мелодию колес, тукающих на
стыках нашего нового пути. Или это пульсировала кровь в коррозийных от страха
венах? Или это был стук в дверь купе. Я просыпаюсь - и открываю её. И вижу -
маму.
- Мама? - удивляюсь. - Ты тоже этим поездом. Ты ведь умерла?
- А я тебе принесла молочка, сын, - села у моих ног, как в детстве. - Ты
любишь молоко, я знаю.
- Я никогда не любил молоко.
- Не спорь. Оно полезно для здоровья. Мне выдали за ударный труд.
- Тебе сделали лоботомию и ты умерла! - закричал я. - Ты забыла?
- Лобомисты никогда не умирают, - удивилась мама. - Они живут вечно и
счастливо.
- Но тебя нет. Тебя бросили в братскую могилу, как отходы неудачного
эксперимента.
- Глупыш, - улыбнулась. - Мы были первыми. Новая Энергия - это власть над
миром.
- Мама, ты ничего не знаешь, - страдал я. - Мир сошел с ума. Вас, первых,
обманули, как детей. Вы находились в путах иллюзий!
- О чем ты? - мама качалась в такт движению поезда. - Ты раньше был
хорошим мальчиком, а теперь что?
- Что?
- Не хочешь добровольно выполнять Постановление ДИКТАТА?
- Не хочу! Не хочу быть, как все.
- Надо сын, надо, - и я увидел в её руках скальпель. - Надо быть, как все.
- Мама! - закричал, втискиваясь в угол купе. - Я твой сын!
- Это не больно. Я удалю только одну дольку мозга, - взмахнув скальпелем,
наклонилась в сторону соседней полки. - Это все она, сумасбродка, сбила моего
мальчика с пути истинного. Вот выколю ей глаза, будет знать.
- Мама! - и бросившись на руку, держащую скальпель, пробудился от
собственного крика и потного страха.
По-прежнему били колеса: во спасения себя! Обезлюженное мутное
пространство растворялось за окном. Анна спала - глаза её были приоткрыты и
казались планетарными сферами.
В дверь купе постучали - это был проводник, моложавый, веселый, с беглым
преступным взглядом. Поверх фирменного пиджака напялил бронежилет.
- Желаете чаю? - спросил.
- Можно, - согласился я.
- А чаю нету, - развел руками. - Хотите яблочек, Наливных, бархатных, - и
высыпал из фуражки мелкие фруктовые шарики. - Для молодоженов ничего не жалко.
Райские яблочки.
- Спасибо, - поморщился я.
Когда проводник удалился, я, задумавшись, взял со столика яблоко, надкусил
его и фыркнул ядовитой кислотой.
Анна прыснула, проснувшись. Смотрела на меня веселыми и стойкими глазами:
- А вот почему он в бронежилете?
- Стреляют, наверное.
- Кто?
- Террористы, понимаешь.
- А ты их видел?
- Видел, - твердо проговорил я. - Показывали по межнациональному каналу.
- Прекрати, - поморщилась то ли от яблока, то ли от моей глупости. - Если
кто и террористы, то это мы с тобой, милый.
- Мы?
- Да, я и ты.
- Почему?
- Потому, что билеты у нас на самолет, - засмеялась.
... И наступил полдень, дождя уже не было, у горизонта плавали топленые
солнцем облака. Поезд тормозил на каком-то диком полустанке. Внизу плыло
бескрасочное мокрое поле; вдали уг
...Закладка в соц.сетях
