Жанр: Боевик
Жиголо
...ов. И поэтому реакция человека под моей умелой
рукой удивляет: он корчится, точно ему неприятна вся эта трудовая терапия - он
хрипит и требует к себе внимания, не хочет ли он пожаловаться мне же на свою
плачевную участь? Я вырываю инструмент с золотым налетом из пасти: что
случилось, герой из героев; кажется, у вас, трупная мразь, возникло желание
поговорить на острые темы дня?
- Ыгы, - щербатится зубками, похожими на зубцы кремлевских стен.
Я смеюсь: зубы у тебя, оглы, как зубцы кремлевских стен. Мою шутку плохо
понимают, в радужных зрачках врага сияет священный ужас. И я понимаю
противоречивые его чувства: мало кому приятны такие лечебные процедуры по ночам.
Не верю в доблесть тех, кто готов ради идей пожертвовать собой. Боль
развязывает языки всем. А те мифы о героических мертвых, которыми пичкают живых,
есть вульгарная небывальщина им в утешение. Конечно, Местан-оглы тоже надеется
на лучшее. Он готов рассказать мне все, как на духу, а я отпускаю его на все
четыре стороны за двести тысяч долларов.
- Да, брат? - клацает поврежденной челюстью.
- Двести, - шучу я, - пятьдесят.
Дурак не понимает, что обречен. Я знаю, что такое "кровная месть", и мне
не нужны лишние проблемы. Впрочем, почему бы не предоставить шанс врагу, если он
его, естественно, заслужит - заслужит правдивыми ответами.
И я их получаю в полном объеме. Да, Местан-оглы и его нукеры выполняли
"грязную" работу по вышестоящему приказу. Команда на мою ликвидацию последовала
от вора в законе "Ахмеда", то бишь Ахмеда Исмаилова. Найти его можно в гостинице
"Украина", там он проживает со своими многочисленными родственниками.
- Он ваш или кто?
- Он ваххабит.
- Чечен, что ли?
- Чечена, - испуганно повторяет, - чечена.
- А какой номерок, - спрашиваю, - чисто конкретно?
- Не знаю, брат, - кается мой собеседник. - Ахмед к машине выходил,
клянусь...
- А я тебе верю, оглы, - успокаиваю.
Думаю, счастье мне улыбнулось: враги отнеслись к выполнению боевого
задания спустя рукава, решив, что имеют дело с рядовым жителем столицы, которого
можно вырезать из жизни, точно фигурный силуэт из жести. И что теперь? Нас ждут
затяжные бои или кавалерийский прискок?
- Об Ахмеде расскажи, - требую, - мало-мало.
Меня не понимают: вор в законе - он вор в законе на всей широте и долготе
нашей любимой родины. Уважаемый человек, да, смеюсь я, чай, не петрушку да кинзу
продает на рынке, а траву-дурман да хохлушек-галушек? Местан-оглы закатывает
глаза к небесам и становится похожим на кающего грешника, мол, мое дело малое:
молиться и молиться своему аллаху в тюрбане.
- Молись, оглы, - задумываюсь, - молись.
Я чувствую, что информатор правдив, как никогда, но это никак не облегчает
его доли. Он лишь зубец в гигантском и опасном механизме, ему неведомы приводные
ремни, основные его узлы и стержневые рычаги, он не имеет перспективы для
дальнейшей работы в криминальной конструкции по той причине, что не выполнил
точно приказ шестерни. То есть настоящий оглы обречен на смерть и лучше для него
будет, если закончит свой бренный путь в выгребной яме коровника.
- Хорошо, - говорю я, - хотя ничего хорошего. - И выволакиваю тушу из
салона автомобиля. - Спокойно, кыш-мыш, - развязываю ноги. - Пойдем, провожу.
- Не надо, - от нетерпения пританцовывает под светом фар. - Надо мне,
брат.
- Чего надо?
- Надо!
Наконец догадываюсь об физиологической потребности Местан-оглы и указываю
направление - за угол. Конечно, он поспешно туда галопирует, таща за собой
блестящих от света габаритных огней веревочных змеек и теша себя мнимой
свободой.
Выходит проще, чем я задумываю. И вины моей никакой - значит, планида
такая у Местан-оглы: забежать в темный уголок по малой нужде и обвалиться в
ароматную трясину выгребной вечности.
Плюм-х, услышал я, ах-а-а-ах, услышал, плюм-х, услышал и ночная тишина
отчего края снова вернулась к своей основе, нарушаемая лишь дождевой капелью.
Хороши же игры национальных меньшинств на свежем воздухе, радуюсь я и
открываю багажник. Там тихо покоятся два нукера-неудачника. Их одухотворенные
лица застыли, как гипсовые маски поэтов просвещенного ХIХ века. Как говорится,
смерть украшает человека, как вензелевые завитушки фасад публичного дома на
Якиманке.
Вываливаю первое тело на землю - оно падает ниц в лужу, обрызгивая грязью
мои ботинки и брюки. Проклятье! Второй мертвец с отверткой в ушной раковине
более доброжелателен: вляпывается в сырую землю, точно камень. Так, что дальше,
сержант? Надежно цапаю за вороты пиджаков трупы и волоку их к яме; они, как
бревна, тяжелы без питательной энергии жизни.
Ботинки спецназа пробуксовывают и я едва не падаю в липкую слякоть.
Матерясь, продолжаю путь. На гражданке легче убивать, да труднее свободу
получать от бесполезных тел.
Подтащив груз 200 к углу коровника, понимаю, что без освещения не
обойтись. Возвращаюсь к машине. Рыдая фордовским мотором, она непослушно
продвигается по скотному двору. Свет фар искажает мир до неузнаваемости. Такое
впечатление, что нахожусь на острове, прорастающим огромными сияющими кораллами.
Выключив мотор, не тороплюсь действовать, словно желая запомнить природный
каприз. И когда я так сидел в тишине, вдруг из ничего возник звук, будто пела
птичка из гусь-хрустального стекла: фьюить-фьюить. Рука понимает быстрее ума:
телефон.
- Доброй ночи, - слышу знакомый женский голос, напряженный, с хрипотцой.
- Здрастье, - чуть теряюсь, - товарищ Лахова.
- Почему так официально? - смеется капитан милиции.
- От волнения-с, Александра Федоровна.
- Кажется, Дмитрий Федорович собирался в гости?
- Так точно.
- Дела? - понимает. - И где ты сейчас, если не секрет?
- На краю, - сознаюсь, - земли.
- Далеко-о-о, - говорит с придыханием.
- Курите?
- Давай на "ты", - предлагает. - На "вы" в три часа ночи как-то...
- М-да, - соглашаюсь. - Значит, куришь, Александра?
- И пью, - смеется, - кофе.
- И я хочу, - признаюсь, - кофе.
- Тогда в чем дело? Приезжай. На машине?
- На телеге.
- Жаль, что не на ракете, - смеется женщина.
Легкий любовный флирт необыкновенно вдохновляет меня, как пьянчугу царская
чарка. С новыми силами выпадаю из автомобиля. Скользя по мягкому суглинку,
нахожу широкую доску. Укладываю её у края ямы с жижей приятного для глаза
янтарного оттенка. Стараясь реже дышать, затягиваю на доску первого мертвеца,
потом второго...
Остается пожелать моим врагам только счастливого плавания в дерьме
вечности, и с этой мыслью не без усилий приподнимаю край доски. Трупы медленно
по ней сползают, словно нехотя, затем, совершив безвольный ветошный кульбит,
плюхаются в разжиженный янтарь. А если говорить без патетики, то зрелище было
отвратным: все-таки говно не мед и к завтраку его на булку с маслом не намажешь.
Усмехаясь над таким тупоумным заключением, отправился к машине. Позволил
себе расслабиться - и едва не упал. Вернее, упал на руки и колено. Чертыхаясь,
присел у лужи, черпнул ладонями теплого дождя. Даже хотел сполоснуть лицо, да
вовремя вспомнил, где нахожусь. И так, подозреваю, от меня несет за версту
скотным двором. Представляю, чувства той, кто ждет меня на чашечку кофе. А что
делать? Как говаривал классик: полюбите нас черненькими, а беленькими нас всяк
полюбит.
Еще он, похоже, говорил о быстрой езде - и это точно: кто из нас не любит
лететь над трассой с ветерком, чтобы перед бампером плясала, заметая подолом,
рыжая хохотунья по имени Смерть.
Порой кокетка отчетливо проступала, когда с авиационным гулом накатывал
импортный лимузин, за рулем которого находился камикадзе отечественных дорог.
Свет фар слепил и в их многоцветном сиянии замечалась эта развеселая деваха,
зазывно отмахивающая рукой, мол, я люблю вас, дави на газ!
Что я и делаю, стараясь, однако, отстрочить наше неизбежное рандеву. Не
все дела переделаны, не все враги повержены, не все барышни полюблены, не так
ли, сержант?
Усталость почувствовал уже на улицах спящего города. Даже мой армейский
организм умаялся от бесконечного напряжения "мирных" будней. Как говорится,
мирный атом - на страже родины. Если, конечно, представить, что все мы на своем
земном шарике находимся в ядерном реакторе некой Вселенской коптильни.
Капитан милиции Лахова проживала в Олимпийской деревне, что на юго-западе
столицы. Бетонный жилой массив, воздвигнутый лет двадцать назад, никак не
напоминал аграрное поселение: стареющий мегаполис, где в клетушечных квартирках
мылили свой век те, кто смотрел из окон только тогда, когда пытался
удостовериться в метеорологическом прогнозе.
Припарковав машину, вышел на пространство, продуваемое сырыми ветрами.
Поежился от мысли, что мог каждый день ходить меж этими чудовищными мертвыми
строениями и думать, что жизнь удалась.
Подъезд был защищен от мелких террористов металлической дверью, да нажатие
на кнопочки с цифрами "3", "7", "9" открыли её. Дремавшее кошачье семейство
прыснуло из-под ног, точно смех циркового арлекина. Стены и лифт были исписан
призывами "бить жидов и спасать Россию". Одни глупцы ищут абстрактного врага,
усмехнулся я, другие - конкретного. Все хотят найти, кто виноват и что делать?
Кажется, я тоже в их числе.
Ну да ладно, утешаю себя, не я придумал этот мир и даже не я первым начал
боевые действия, но если они начались, то отступать некуда: мы все стоим на
последней ступеньке, после которой начинается замусоренный подвал, где пытают
окровавленные тушки наших душ, потравленные сахарным гексогеном.
Дверь в общий коридор была приоткрыта. Вместе с теплым домашним запахом у
истомленной пыльной лампы плавали сновидения.
Женщина в джинсах и майке встречает меня на пороге, как обеспокоенная мать
встречает гулящего сына. На миловидном лице Александры легкие следы поспешного
грима цвета сочинских чайных роз. А в уголках её влажных глаз таилась
иступленная страсть...
- Наконец-то, проходи, - и буквально затянула меня в квартиру. - Я сейчас,
Дима.
- А я торопился, - топтался на мраморных плитах маленькой прихожей,
чувствуя, как мой навоженный агрессивный запах рвется в чистое пространство
комнат, заполненных джазовой мелодией.
- Что? - крикнула из спальни.
- Того, - застеснялся, - меня бы постирать. Пахну как ковбой из Майями.
- Ты был в Майями?
- Не был я ещё там, - забурчал, - пока, - расшнуровывал армейские ботинки.
- Говорю, пахну как пастух.
- Кто труп?
- Какой труп?
Это называется двое, он и она, поговорили в четыре часа утра под горячие
ритмы негритянского джаз-банда из вышеупомянутого Майями.
Эх, оказаться бы сейчас под пыльными североамериканскими пальмами, чтобы
греть мамон у мирового океана и не думать о любимой сторонке, где происходят
странные события, похожие на бесконечную ночь длинных ножей. Да нет, черт
возьми, нельзя в Майями! Кто тогда остановит кровавую резню здесь? Патетично?
Возможно? Что не мешает мне чувствовать себя причастным к новейшей истории.
- Так о каком трупе речь? - появилась Александра с банным полотенцем и,
чуть поморщившись, сказала: - Все же я тебя пополоскаю...
- Как енот-полоскун полощет рака, - вспомнил зоологический мир, - чтобы
очистить его от песочка, а потом слопать за милую душу, да?
- Ага, - радостно ответили мне и облизнулись
Вот за что люблю дам, так за их непосредственность. Хотя, как известно,
женщины делятся на дам и не дам. В первом случае, они дают сразу, а потом берут
все, включая и святую душу, во-втором - тоже самое, но с играми в собственную
святость.
- Живым я отсюда, кажется, не выйду, - вздохнул, переступая порожек ванной
комнаты.
- Не бойся, выйдешь, - засмеялась Александра. - Давай-давай, не стесняйся.
- Открыла кран, тиснула в руки флакон с пеной и под шум воды вышла вон: - Ныряй,
я сейчас...
Ванная комната походила на монументальное произведение искусства,
созданное по индивидуальному заказу. Даже не верилось, что такое можно
пристроить в панельном доме. Мрамор черный-мрамор белый, позолота ручек,
огромное зеркало и главное: похожее на морскую шлюпку "джакузи" со всеми
удобствами для помыва. Унитаз цвета "глотка нового дня" (это я про кофе)
напоминал царский престол, на который было страшно сесть.
Я почесал затылок: что делать? Оскорблять такую красоту своим ароматным
телом? Однако делать нечего - корытце ванны заполнялось озерной, казалось,
водой. Вылил туда содержимое флакона и, стащив трусы, заступил в шлюпку
"джакузи", в которой задымилась пена. Эх-ма! Жизнь наша! Омоем тело и душу,
чтобы после грешить, не так ли, сержант?
В теплой воде почувствовала себя, как космонавт в невесомости: было легко
и приятно. Как мало надо для счастья - плыть в озерном пространстве нашего
неустойчивого бытия и ни о чем не думать. И о чем можно думать, если находишься
в полной безопасности. Так, наверное, чувствует себя ребенок в юрте маминой
утробы. Хорош-ш-шо!
- Не уснул, - вошла Александра с подносом в руках. - Коньячку для
душевного уюта?
- Можно, - и поднял маленький бокал, на донышке коего плескалась жидкость,
настоянная на французских холеных клопиках, о которых я и сказал.
- Какие ещё клопики, - возмутилась гостеприимная хозяйка, - коньячок на
родных мухомориках.
- Ну, тогда другое дело, - притворно успокоился я и произнес тост. - За
твои глаза, похожие на карельские озера.
- Нет, - не согласилась, - у меня глаза, как патовый лед айсбергов.
- Как это?
- Айсберг таит, да?
- Так.
- А внутри него хранится этот патовый лед - синий-синий...
- Ну?
- Что ну? - передразнила. - Красиво же.
- Не знаю, - пожал плечами, - не видел. А карельские озера видел.
- Ах ты, противный, - и шлепнула ладонью по воде.
- Может лучше выпьем, - вскричал, отплевываясь от мыльных брызг, - ... и
что-нибудь, кроме шампуня!
- А-а-а, - махнула рукой прекрасная женщина. - Гуляй, рванина!
Из воздуха возникла бутылка коньяка с этикеткой, на которой горбились
хребты араратских гор - и праздник любви начался.
После активного возлияния границы реального мира начали терять строгие
линии. Было такое впечатление, что мы, находясь в полузатопленной шлюпке,
переплываем в другое измерение, где не существует таких земных понятий, как
высота, длина и ширина. В этом смысле новая среда обитания была подвижна: её
полагаемые рубежи напоминали искрящуюся неустойчивую субстанцию, которую можно
свободно пройти насквозь, чтобы в свою очередь...
- Я сейчас взлечу, Дима, - чувствовал под руками вибрирующее от смеха
обнаженное и крепкое тело новой женщины.
- Полетим, - требовал я, - но вместе.
- Конечно, вместе.
- Но я пока не могу, - признался.
- Почему?
- Это... буй... мешает.
- Какой буй?
- Какой-какой, - смеялся, - обыкновенный такой буй.
Когда Александра таки вникла о чем я, то, хохотнув, нырнула в мутные от
пены воды, словно не веря мне до конца. Она ещё не знала, что я не вру, если это
делаю, то в крайних случаях. А зачем лгать той, которая нравится глазами с
льдинками?
Я почувствовал, что предмет, препятствующий моему взлету к неизведанным
мирам, исследуют самым тщательным образом. Так, должно быть, любознательные
ученые из экспедиции Ж. - Ж. Кусто изучают фауну и флору Тихого океана.
- Ух! - вынырнула пытливая женщина из глубоководной бездны "джакузи". -
Какой там буй! - Воскликнула. - Там атомная подводная лодка Щ-29!
- Щ-29? - удивился я. - Как интересно.
- Ну точно! - потекшая тушь окаймила её глаза и моя будущая женщина
смахивала на сказочную экзальтированную принцессу.
- А что такое у нас "Щ"? - валял дурака.
- "Щедрый", - хохотала.
- С ума сойти, - губами обследовал женскую грудь, она была скользкой и
напоминала плотные мячики с двумя ниппелями сосок. - А двадцать девять?
- Сам догадайся!
Смеясь, мы посмотрели друга на друга и прекрасно поняли...
- Не пора ли субмарине войти в гавань, - предложила Александра.
- А почему бы и нет, капитан, - не противилась команда Щ-29.
Словом, случилось то, что случилось. Почти так, как поется в модных
песенках: "Каждый хочет любить, и солдат и моряк. Каждый хочет иметь..." или "... и
в гавань входили корабли", и их встречали декоративными взрывами петард и
праздничными здравицами.
После благополучного завершения торжеств на воде, над и под ней они
продолжились на суше - правда, после короткого отдыха.
- Может, бой хочет бай? - поинтересовалась женщина, когда мы оказались в
спальне, освещенной напольным светильником, похожим на яйцо динозавра.
- Я хочу, - обнял её за плечи, - тебя.
- Дай перевести дух, хуанито, - прилегла на мою грудь и внимательно
взглянула.
- Что, родная?
- Лю-бу-юсь, - проговорила по слогам. - Какой ты красивенький, - уточнила,
- у меня.
- Дурочка, - застеснялся. - Какой есть. - И отшутился: - Пацан как пацан.
- Пацан, а я... - запнулась, - тетка.
- У меня никогда не было такой великолепной тетки, - и притянул её лицо к
своему, - с глазами патового льда.
- Правда?
Я рассмеялся: поначалу все женщины кажутся такими недоступными, как
кордельерские скалы, а когда они, прекрасная половина человечества, покорены, то
происходит некое странное превращение: становятся чересчур доверчивыми и
частенько глупенькими. Александра замахнулась, мол, как дам за дам. Я перехватил
её руку, и мы принялись бороться, похожие со стороны на борцов вольного стиля.
Понятно, что в конце концов победила дружба.
Женское тело было грамотным в любви, но давно не востребованным, выражусь
столь не изящно. Прежде Александра сдерживала чувства, словно не веря в
происходящее, затем, очевидно, убедившись в искренности моих чувств, решила не
сопротивляться и плыть по бурному течению реки - реки первородного греха. Ее
скуластое (с азиатинкой) лицо заострилось, в створках раковин век угадывались
жемчужины зрачков, губы, наполненные энергией вожделения, были искажены в
пароксизме наслаждения...
Она была потрясающе откровенной в любви, моя новая женщина. Она будто
умирала, чтобы через несколько мгновений (или вечность?) воскреснуть.
- Прости, - говорила. - Я совсем не думаю о тебе.
- Милая, - посмеивался, - я тот, кто думает о себе сам, как реактор АЭС.
- АЭС? - не поняла.
- "Атомное чувство - любовь, берегись-берегись его", песенка такая.
- И что?
- Скоро подойдет реакция в реакторе, - шутил, - и тогда держись!
- А что было в ванной комнате? - удивилась.
- Детские забавы, - ответил. - Игра в "американку".
- Игра в "американку"?
Пришлось объяснить: частенько в школе мальчики и девочки спорят - спорят
по любому поводу. Проигравший обязан выполнить любое желание победителя, то есть
исполнить "американку". И как правило, девочки стараются уступить.
- Почему?
Я отвечал: не может же она тащить пацана в укромный уголочек, чтобы там
вволю потискаться, а мальчишки только об этом и думают, и делают. Александра
рассмеялась: получается, я мечтала тебя, хуанито, затащить - затащить с
определенными целями?
- Наша цель - Майями!
- Майями?
- То есть райское наслаждение, - объяснил, - как там.
- Ты был в Майями? - повторила вопрос.
- Нет, хотя думаю: эдем на земле, - ответил. - У меня там школьный друг
живет - Славка Седых...
- А я здесь с тобой, - её тело было шелковистым и палящим, точно песок на
незнакомом океанском побережье с декоративными пыльными кипарисами, - как в раю.
Это было последнее, что зацепило мое воспаленное от плотской услады
сознание. Возникло впечатление, что моя восторженная душа воспарила из
консервной оболочки тела и метнулась в некий туннель - то ли смерти, то ли
вселенского перехода из одного измерения в другой.
С невероятной, близкой, должно, к скорости света душевная моя субстанция в
4,5 грамма перемещалась по туннелю, похожему на открытый космос беспредельной
своей бесконечностью, сафьяновым мерцанием умирающих звезд и далекими,
нарождающимися в муках химерическими галактиками... Затем впереди брызнул свежий
рассвет, и с каждым мгновением он насыщался, словно этот незнакомый
пространственный мир, как холст, пропитывался колером фанатичного живописца.
После последнего судорожного движения душа моя впадает в безбрежное
пространство ультрамаринового наслаждения. Необыкновенная легкость
потустороннего полета и радость освобождения от земных пут делают её
бестолковой: беспечно кувыркается она в многомерном ОКЕАНЕ ЛЮБВИ.
И продолжается это до тех пор, пока из ниоткуда возникает воронка,
которая, разрастаясь, начинает затягивать в смутное нутро свое беззаботную, как
дитя в песочнице, душу. И когда субстанция в 4,5 мегатонн понимает, что
возвращение в мрак жалкого плоского мира неизбежно, то исторгает из себя такой
отчаянный вопль - вопль обманутой души, что, кажется, сама она гибнет навсегда в
ослепительной вспышке ядерного оргазма...
- Тише, милый, тише, - слышу знакомый голос, - ты весь район перебудишь. И
особенно телефонисток АТС.
- АТС?
- Телефонная, говорю, станция. Здесь рядом. Там такие барышни, -
засмеялась. - Еще прибегут...
- Прости, - пытаюсь восстановить дыхание: душа вновь вернулась в
консервную банку тела, и это возвращение трудное. - Кричал, что ли?
Александра смеется: если бы так - орал, как гиббон с бананом на баобабе,
на которого охотится царь зверей.
- Я - гиббон с бананом? - обижаюсь в шутку. - А ты тогда кто?
- И я тоже, - хохочет, - гиббон, - целует в щеку, - но женского рода.
- Это утешает, - признаюсь, зевая. - Извини...
- Спи-спи, - просит.
Я почувствовал приятную теплынь обожания, исходящую от любимой, и, закрыв
глаза, поплыл на волне приятного сновидения. И скоро эта волна небытия
превращается в океанскую, где бултыхаюсь я. Вода чиста и виден подводный
подвижный мир, завешенный гардинами водорослей. Берег золотится песком и кажется
диким: ни одной живой души. Тихие волны прибивают меня на отмель, нагретую
смиренным солнцем. Незнакомая местность настораживает, но не настолько, чтобы
бежать. И куда бежать? Куда идти, сержант? В нерешительности переминаюсь на
шипящей линии, где сходятся в вечном своем противоборстве суша и вода.
Растительность странная - южно-кактусовая, а вдали плавятся кипарисы из цветного
пластика.
Сделав несколько шагов, утопаю по щиколотку в горячем песке. Меж
кустарниками тропинка - куда она может вывести? Мои размышления прерывает
движение в дальних кустах. Некто в пестреньком летит вниз по петляющей тропинке.
Отступаю под защиту гигантских колючек и вижу: на побережье показывается
ангельское золотоволосое создание. Молоденькое диво в летне-легком платьице, за
тканью которого угадывается выточенная природой фигурка - выточенная до
фантастического совершенства. За плечами ангелочка рюкзачок. Так мне показалось,
что рюкзачок.
Потом диковинка бежит в океан по колени, словно проверяя температуру воды;
вернувшись на берег, начинает стаскивать заплечный предмет. Так мне показалось,
что пробует его снять. Наконец это удается: девушка как бы дергает за тесемочку
и... и я не верю своим глазам. То, что считал рюкзачком, оказывается крыльями. Дада,
крыльями - ангельскими, цвета чистых облаков.
И пока я, оцарапанный иглами кактусов, приходил в себя, ангелочек бросил
эти крылышки на песок, а затем и платье... Да, она была само совершенство. Природа
потрудилась на славу: никаких изъянов - тело по форме напоминало бесценную
древнегреческую амфору.
Неуверенно переступая, чудная дива входит в мировой океан, смеясь, падает
в него и начинает барахтаться в счастливом грехопадении. А что же я, грешник?
Ничего умнее не придумываю, как... похитить крылья. Да-да, стянул их самым хамским
образом. Кажется, сам не понимал, зачем это делаю, и тем не менее совершил столь
неопрятный проступок. И вновь затаился в цепких кактусах, невольно ощупывая
крылья - были они легкими, из нежного птичье-поэтического пуха.
Накупавшийся вволю ангелочек выходит из воды - я вижу шафранную по цвету
заплаточку между её ладных ножек, которая почему-то не вызывает никаких чувств,
кроме умиления. Обнаружив пропажу, девушка ведет себя спокойно: натягивает на
мокрое тело платье и смотрит на кустарник, где таится дурачок в моем лице,
потом, улыбнувшись проточной улыбкой, говорит:
- "I can't give you nothing but love, baby!"
- Чего? - от удивления вываливаюсь из кактусов.
- "Я не могу тебе дать ничего, кроме любви, малыш!" - переводит слова
песенки. - Я тебя приглашаю на танец jig. - И протягивает руки. - Зачем мои
крылья тебе, Дима?
- Не знаю, - признаюсь. - Наверное, не хочу, чтобы ты улетела.
- А зачем? - спрашивает. - Будешь меня любить, не улечу.
- Ты ангел?
- Я твой ангел-хранитель, - и, взяв из моих рук крылья, просит, чтобы
помог надеть. - Я их снимаю, - считает нужным объяснить, - только когда ты
спишь.
- Но сейчас, - удивляюсь, - не сплю?
- Тебе только кажется, что не спишь.
- Да? - перемещаемся по песку в танце jig, не касаясь друг друга.
- Да, - отвечает уверенно.
- А почему именно ты мой ангел-хранитель? - не унимаюсь.
- В каком смысле?
- Ну ты вся такая... - не найдя слов, жестами рисую в воздухе контуры
совершенной женской фигуры. - И это... слабый пол ты...
- Это не ко мне, - запрокидывает умытое океаном лицо в немые вечные
небеса.
- А имя твое?..
- Даная, - отвечает. - Прости, мне пора.
- Почему?
- Потому, что и тебе пора...
- Даная, ты о чем?
- Просыпайся, милый, - говорит колдовская девушка с крыльями, но уже иным,
чем прежде голосом.
- Что-о-о?
- Пора-пора, Дмитрий, - и вижу лицо, мне хорошо знакомое глазами цвета
тающих арктических айсбергов.
- Доброе утро, - потянулся к земной женщине по имени Александра.
- Уже вечер, - пошутила. - Спал как младенец. - И приказала, чтобы я
привел себя в порядок. - Нас ждет поздний завтрак и работа, - включила
магнитофон, который тотчас же ударил африканскими тамтамами.
- А любовь? - шлепал в ванную комнату.
- Что? - не поняла из-за джазового шквала. - Ты о времени? Уже полдень.
- Понял. Спасибо, - и переступил порог ванной с чувством, что недалекое
прошлое с Александрой было лишь приятным видением. Иногда кажется, что живем,
как во сне.
Сон? Принимая душ, вспомнил странную грезу, где приключилась встреча с
прекрасной незнакомкой. Да, она была совершена, эта девушка, от прир
...Закладка в соц.сетях
