Жанр: Боевик
Завтра в россии
...бще я кино смотрю, а ты мешаешь. Ты глянь, какое название — "Аттила,
предводитель гуннов"! Американцу надо сразу объяснить, что Аттила вел именно
гуннов, а не индейцев и не русских, иначе он фиг поймет. Нет, Свят, я тебе вот
что скажу: надо сбивать их спутники, надо! Хорошее это дело. Когда кучка
яйцеголовых умников зависит от мнения миллионов безграмотных обывателей, жди
беды. Что? Не зависит? Это ты ляпнул, не подумав. Мозги обывателю дурят, что правда,
то правда. На месте функционеров Власти я бы и сам так делал — стадом баранов
управлять легче легкого. Баран сам виноват, что его можно убедить в чем угодно,
особенно в его бараньей свободе и непопираемом достоинстве. Но ведь не абсолютно
же! Не бывает абсолютного информационного зомбирования. Не получается пока
стопроцентной гарантии. Ты только представь себе, что выйдет, если баран перестанет
жевать жвачку и начнет думать! Бр-р... Лучше не представляй, не надо. А откуда
берутся функционеры? Да вербуются из того же бараньего стада, потому что умненькие
иммигранты в лучшем случае выполняют роль экспертов и не допускаются до реального
влияния на события. Недостаточно лояльны, видите ли! Их предкам не досталось билета
на "Мэйфлауэр"! А у нас что, не так?
— У нас не так, — отмел я и сделал попытку удалиться. Когда Димка гонит
волну, лучше не находиться поблизости, чтобы не быть смытым. Димку несло редко, но
обильно.
— Стой! У нас то же самое, то есть сейчас еще это не очень заметно, но
будет! Знаешь, за что я уважаю коммунистов? За то, что они вырастили себе на
головную боль огромную армию интеллигентов и полуинтеллигентов. Черт их разберет,
зачем им это понадобилось. Может, для того, чтобы жизнь медом не казалась, а
может, на овощебазах персонала не хватало. Кстати, в конце концов эта армия и
уделала Совсоюз на фиг... И она еще жива, так что, будь добр, подожди одно-два
поколения, а тогда уже мы загнием заживо в свое удовольствие. Будут тебе здоровые,
сытые, гордые и свободные бараны, преисполненные самоуважения и дешевого
патриотизма... толпами будут! Отарами! Бе-е-е... Тоже выродимся, как эти... А
что до головастых иммигрантов, то подожди, когда к нам станут иммигрировать не
только из Азии и Африки...
— Долго ждать придется, — сказал я, стараясь занять выгодную позицию для
бегства.
— Авось дождемся. А что, лучше смотреть издали на счастливую баранью
жизнь да щелкать зубами? Может, ты и не такой, а я в душе баран, только в
волчьей шкуре. Мне, может, тошно от того, что я не совсем баран. Я, может,
хочу, чтобы мое туловище жило так, чтобы ему, туловищу, уже ничего нового не
хотелось. Я счастливым быть хочу, причем как можно скорее и за чей угодно счет! С
какой стати мне думать о чужой отаре? Спутники их расстреливаем — ну и
правильно делаем, им же на пользу. С противоядерным зонтиком над головой они
вовек не озаботятся ничем иным, кроме жратвы и секса, они под зонтиком не
только сытые, но еще и наглые... Э, ты куда?
Куда, куда... Куда угодно, лишь бы подальше от этой балаболки с его баранами,
гуннами и Аттилой. Счастливым ему, видите ли, быть хочется да еще за чей угодно
счет! Ну насади тогда на финку прохожего, у которого слишком уж явно топырится
бумажник, и наслаждайся счастьем, коли ты такой последовательный! Так ведь нет,
Димка опять начнет уверять, что я его неверно понял и вообще никакое это не
счастье всю жизнь помнить о том, что самолично отправил прохожего на тот свет. Вот
если бы это сделал кто-то другой и желательно подальше от тебя, где-нибудь в слаборазвитой
стране...
Ну тогда, конечно, другое дело. Чепуха это все, точными подобиями
американцев мы никогда не станем, даже если полюбим бейсбол, привыкнем к неграм
и поголовно научимся стучать в полицию на соседей. Станем хуже. Все, что
делается "по образцу", получается хуже оригинала. Одна радость: в России никогда
и ничего не удавалось доделать до конца. Тем и утешимся...
В спальном модуле Надя укладывала спать глупую куклу Аграфену. В смысле —
фиксировала ее ремнями на лежанке. На моей, между прочим.
—Эй, — сказал я, — это место занято. - Кем?
— Галкиным, Палкиным, Малкиным, Чалкиным и Залкиндом. И потом, она даже не
резиновая.
— Пошляк, — сказала Надя. — Жалко тебе, что ли? Ты ведь не спать пришел, я
вижу. Так уступи место даме. Знаешь, где я ее нашла? В ангаре. Тебя, наверное,
встречала. А ты как, успешно слетал?
— От таких успехов блевать тянет. Или надавать кому-нибудь по роже. Еще один
такой успех, и техника меня не любить, а ненавидеть начнет. Я бы этого
госзаказчика самого заставил пикировать к атмосфере, так ведь обделается со страху
бедняга, а чистить капсулу опять мне...
— Укатают тебя все-таки на Грыжу с твоим языком, — вздохнула Надя. — Жаль
будет, ты хороший спец.
— Только и слышу про эту Грыжу, — пожаловался я. — Хоть бы ты мне объяснила,
что это за место. Вдруг окажусь там и не узнаю?
— Да Клондайк. Так его у нас называют. Ты те самородки видел?
— Даже таскал один раз, когда мы их из лифта в лифт перегружали. Помнишь
тот аврал?
Надя кивнула — еще бы не помнить. По какой-то причине, в которую я не вник,
всему персоналу "Грифа" и возвращающейся с Клондайка смене пришлось выстроиться
цепочкой на извилистом, как кишечник, пути из верхней шлюзовой в нижнюю и
передавать с рук на руки драгоценный груз. Особенно запомнилась похожая на голову
бегемота глыба осмия, раза в четыре тяжелее меня. Каким-то чудом ее удалось
переправить с места на место, не изувечив при этом станцию.
То, что местечковый (под местом здесь следует понимать "Гриф") патриотизм
держится на хороших премиальных, Вадим Вадимович, по-видимому, понимал вполне ясно.
А еще патриотизм держится на незначительных элементах демократии, как-то: участие
начальства в авральных работах наравне со всеми. И Стерляжий, и Капустян авралили
так, что пот с них лился градом. Со всех остальных, впрочем, тоже.
— В невесомости-то их таскать одно удовольствие, — сказала Надя. — Ты при
двойной тяжести попробуй. Знаешь, что такое наш заслуженный старатель?
Полусумасшедший тип с мерзким характером, лучевой болезнью, грыжей и геморроем.
Изумительно приятен, когда его нет.
— И добровольно работают? — спросил я.
— Конечно. Тем более за процент с добычи. Отработал на Грыже пять-шесть смен
— обеспечил себя на весь остаток жизни. Можешь купить домик у моря и ни о чем
не заботиться. Отдыхай, купайся, лечи болячки. А разве ты работаешь на
Корпорацию не добровольно? Или я, или Стерляжий? Понимаешь, всегда есть выбор.
Скажем, ты провинился, тебя списали на Землю. Можешь клепать технику на подземном
заводе, работа как работа, даже выгодная, но деньги все равно не те, что здесь.
Можешь попроситься в старатели и уйти на отдых, как только наживешь грыжу.
— А раньше развязаться с Корпорацией не получится? — спросил я. — До грыжи?
— Почему не получится? — удивилась Надя. — Получится. Из-под палки у нас не
работают. Не хочешь — иди гуляй.
— По какому варианту гуляй — второму или первому?
По четвертому. Ты случайных людей с сотрудниками не путай, ладно? Корпорация
стремится заинтересовать, а не устрашить. Это не филантропия, а просто
единственно надежный способ привлечь и удержать людей. Если ты глупый или шибко
любишь свободу — заявления об уходе не нужно, просто скажи Стерляжему. В психушку не
попадешь, но лишнее забудешь. Вот только ФСБ не поверит, что ты все начисто забыл,
понимаешь? Были прецеденты.
Так я и предполагал и с мрачным удовольствием отметил, что не ошибся. Был бы
пряник, найдется и кнут. А недурно устроилась Корпорация — кнут не в ее руках...
Умно.
—А в бега никто не подавался? Надя фыркнула.
—Знаешь, у нас ведь идиотов не держат, Ну разве что кто-нибудь вдруг сам ни
с того ни с сего тронется умом...Кажется, был один такой несчастный из наземной
обслуги, вроде бы пришлось его уволить по второму варианту... Но это единичный
случай, если, конечно, вообще не байка. Ты наших людей меньше слушай — на словах
они Корпорацию в гробу видали, а на деле они за нее кому хочешь глотку перервут.
Это ведь отдельное государство — молодое, сильное, настырное, со своими законами и
со своим патриотизмом. Не республика, правда. Ну и наплевать.
Я больше смотрел на нее, чем слушал. Красива? Не идеал красоты, бесспорно. Чуть
широки скулы, узковат подбородок, не пышны волосы, и линия носа оскорбила бы Леонардо.
А вот хочется на нее смотреть, и все тут. И говорит-то она ужасные вещи о
счастливом рабстве в Корпорации, а я завис посреди модуля, как сонная рыба в
аквариуме, и не желаю возражать.
Хорошо-хорошо. Легко-легко. Где моя злость? Я не загнал ее вглубь, не
выплеснул на окружающих — она просто растаяла, как атмосферный разряд в земле под
громоотводом.
Я только что понял, что приплыл сюда не просто так — я нарочно искал Надю.
Кому здесь еще поплакаться, да так, чтобы было незаметно?
Сказать об этом Наде — она пожмет плечами и ответит: "Ты в своей области
уникум, а я в своей". Что правда, то правда, но что мне с этой правдой делать?
— Я отказался работать по госзаказу, — сознался я.
— Теперь жалеешь об этом? — спросила Надя.
— Чего ради? Спишут на Землю, ну и пусть. Тем более и там есть выбор. Еще три
месяца летать, сшибать спутники — да я свихнусь! А у тебя когда смена кончается?
— Через восемнадцать дней.
— А раньше вырваться не удастся? Она посмотрела на меня.
— Зачем?
— Может быть, мне захочется тебя увидеть. А может быть, мне захочется
видеть тебя каждый день, утром и вечером...
— И каждую ночь?
— Как ты догадалась?
— А я вообще проницательная. Быть может, ты и жениться на мне хочешь?
— Выброси "быть может".
— Я старше тебя, глупый.
— Всего на три года, — возразил я. — А кроме того, женщины по статистике
живут дольше. У нас есть шанс умереть в один день, как и положено счастливой
паре. Счастливой на всю жизнь, понимаешь?
— Ты и вправду надеешься дожить до старости?
— А что?
— Не загадывай. И не смотри на меня так, я ничего не знаю. Просто общие
соображения насчет роли и места государства в государстве. Корпорация пытается
быть симбионтом — в ней упорно видят паразита. Чем это кончится, никому не
известно.
— Ну и что? — возразил я. — Жить вообще вредно.
— Согласна. Но ты вот о чем подумай: женишься ты на мне — и станешь вдвое
уязвимее. Понимаешь почему? Ты сначала окончательно определись, с кем ты, а потом
уже я подумаю над твоим предложением, если оно к тому времени еще будет в силе.
Хорошо?
— Плохо, — искренне возразил я.
— Почему?
— Потому что я тебе не нужен. Ты же уникум, к тебе, наверное, весь "Гриф"
ходит... поправить психику. И уж точно я не первый, кто делает тебе предложение.
Сколько их у тебя — десять? двадцать?
— Больше сорока.
— И ты всем говоришь, что подумаешь?
— Только некоторым.
— Спасибо и на том, — пробормотал я.
Она вздохнула и вдруг, улыбнувшись, поманила меня к себе. Оказалось, только
для того, чтобы чмокнуть в маковку. Но и от этого невинного действия я
совершенно растаял.
— О! — сказал Димка Фролов, появляясь в горловине люка. — Я тоже так хочу.
— Бог подаст, — ответил я. Надя хихикнула.
— Злые вы, уйду я от вас, — обиженно сообщил Димка. — Свят, зайди в
центральный, тебя начальство видеть хочет.
— Подождет. Сначала ты уйди и не возвращайся, а то я правда злой...
Вадим Вадимович Стерляжий сидел, пристегнутый ремнями к подобию сиденья перед
подобием стола. Он был хмур и не удостоил меня даже кивка.
— Не передумал?
— И не передумаю.
— Ну-ну, полегче... ежик в тумане. Колючий и сам не знаешь, куда топаешь.
Что мне с тобой делать, Окаянный, а? Вниз списать?
— Лучше бы на Луну-Крайнюю.
— Зачем?
— Любопытно.
— На бесплатную экскурсию, значит, напрашиваешься? Перебьешься. Вечерним
лифтом уедешь вниз.
— Это наказание? — осведомился я холодно.
— Надо бы тебя наказать, да момент не тот. Чего ты на самом деле не хочешь:
торчать на "Грифе" или летать наперехват?
— На "Грифе" бы я еще поторчал...
— Не сомневаюсь, — сказал Стерляжий таким тоном, что у меня вновь появилось
желание заехать ему сплеча по толстой ряшке. На что он, собственно, намекает? —
Не хочешь гробить технику, пусть чужую? Жалеешь ее? — Я поколебался и кивнул. — Не
хочешь больше работать в моей группе?,
— Смотря чем она будет дальше заниматься.
Он прищурился, отчего стал похож на гигантского хомяка.
— А ты не экстремист, хвалю. Так вот, слушай внимательно и забудь по
прослушивании, информация секретная. Госзаказ подходит к концу. Те несколько
спутников, что мы еще не завалили, пусть пока летают, толку от них немного. В
дальнейшем, по-видимому, будем менять тактику — очень уж топорно мы их валим,
разговоры идут... Далее. Никакой такой "группы Стерляжего" не существует... пока
не существует. Все знают, что пятеро асов, летающих на перехват спутников ПРО, и
есть группа Стерляжего, и не стоит их в этом разубеждать. На самом деле она не
более чем прикрытие для настоящей группы. От коллег у меня нет секретов — дело
в том, что информация имеет свойство просачиваться... На данном этапе нам
выгодно, чтобы там, внизу, — жестом Цезаря Стерляжий опустил большой палец
вниз, — были свято уверены, что Корпорация по-прежнему озабочена исключительно
добычей драгметаллов. Мы всегда должны быть впереди в информационном плане,
иначе нас сожрут. Еще недавно внизу были убеждены, что мы нашли платиновую жилу
на Луне, теперь им известно о Клондайке. Можно сказать, что теперь им известно
почти столько же, сколько нам, а это значит, что мы имеем более чем опасную
ситуацию. Для ее ликвидации создается — не создана, а только создается —
настоящая "группа Стерляжего", группа перспективных исследований. Какое-то время
ее будут путать с группой, работающей по госзаказу, чего нам и надо. — Стерляжий
перевел дух и посмотрел мне прямо в глаза. — Твое добровольное согласие
желательно.
— Ты же списал меня вниз, — напомнил я.
—Не списал, а отправил на отдых перед серьезной работой. Между прочим, ты
можешь от нее отказаться, право выбора есть право выбора. Но тогда тебе придется
поскучать на одной из наших баз по меньшей мере несколько недель. Во избежание
утечки. Естественно, ее все равно не избежать, но мы рассчитываем, что к тому
времени успеем вырваться вперед. Если согласишься, я потребую безоговорочного
подчинения, без твоих всегдашних фокусов. Говоря попросту, мне будет дано право
убить тебя на месте в случае малейшего неповиновения. Никакой коллегиальности,
никакого голосования за варианты. В случае удачи — крупное вознаграждение и
некоторый вес в Корпорации. Возможно — повышение должностного статуса. Ну? Тебе
решать.
— Прямо сейчас?
— У тебя была уйма времени — три месяца на "Грифе". Твои проблемы, если ты ни
о чем не догадывался и ни о чем не думал. Хорошо, можешь подумать до вечернего
лифта.
— Можно хоть намеком понять, чем мне придется заниматься? — поинтересовался
я как можно небрежнее, стараясь не выглядеть чересчур заинтригованным.
— Видимо, тем же самым. Уходом за техникой. Вероятно... э... в иных условиях.
— А подробнее нельзя? — спросил я, изнывая. — Хоть намеком...
— Намеком? А может, тебе дать подписать бумагу о неразглашении? Ты просто не
понял, как у нас поставлено дело: либо тебе доверяют без бумажек, либо ты не
работаешь в Корпорации. Ладно, вот тебе намек: ты не ошибся, Кошачий Лаз может
вывести не только к Клондайку. Вряд ли он предназначался только для того, чтобы мы
могли черпать платину, как грязь. Достаточно?
- Нет.
—Так я и думал. Через Кошачий Лаз можно выйти еще по меньшей мере в восемь
миров. По крайней мере столько известно на сегодня. Но я тебе этого не говорил, и
вообще ты сегодня глух на оба уха. Все, плыви отсюда.
И я уплыл.
Глава 2
Опять это отвратительное снежное месиво под ногами! И в воздухе — то же
месиво. Только пореже и почище.
Второй день на город свирепо валился мокрый снег. Я шел по Тверской,
притерпевшись к мокрым плюхам в лицо, грея руки о хот-дог, на моем плече
болталась сумка с кипой лохматых выкроек, которые мама попросила занести ее
старой подруге, а мои ноги месили гнусно чавкающую субстанцию из снега, воды и
грязи. Кое-где, правда, дворники пытались воевать с субстанцией большими лопатами,
но терпели очевидное поражение. Декабрь в Москве вообще не украшение
года, но ведь выпадают же иногда приличные декабри! Нынешний, гнилой и гриппозный,
был не из них.
А ведь у меня украли осень!..
Я тут же поправил себя: не украли, а обменяли на лучшее, правда, меня не
спросясь. Испарился в конце августа, вернулся в середине декабря. Разве я в
претензии? Ничуть. Надо быть законченным идиотом, чтобы негодовать по поводу
выигрыша в лотерее. А все-таки чуть-чуть обидно...
Хуже всего оказались две недели земной — точнее, подземной, — реабилитации. Меня
предупреждали, что, несмотря на тренажеры "Грифа", я вряд ли смогу самостоятельно
передвигаться, и я, конечно, верил этому только на словах. Оказалось — правда.
Правда в том, что в ногах правды нет. Ка-ак они начали дрожать и подламываться при
попытке встать! Нет, меня не вынесли на руках из кабины лифта, как труп — это
было бы уже слишком, — в пределах досягаемости от меня вдруг оказалось чье-то очень
уместное плечо, на котором я радостно и повис. Все было не так: и ноги не желали
ходить, и кровать оказалась не на потолке. Одна радость — еду я нашел на тарелке, а
не в тюбике. Какую-то специальную диету, впрочем, довольно сносную.
Сон, книги, телевизор — и мучители в белых халатах, заставляющие ходить,
приседать, крутить велоэргометр и плавать в бассейне как раз тогда, когда мне
этого меньше всего хотелось. Я говорил им такое, за что любой нормальный мужик
немедленно и рефлекторно влепил бы мне хук правой, но, очевидно, нормальных там не
держали. Оскорбляй кого угодно и как угодно, только выполняй упражнения по графику
реабилитационных тренировок. Не хочешь сам — заставят силой.
Еще неделю я околачивался на принадлежащей Корпорации загородной базе в лесу
(только не заставляйте меня показать, где находится эта база, не то я мигом сменю
фамилию на Сусанин), совершая пешие и лыжные прогулки, и наконец был признан
приспособившимся к земной гравитации. Мне вручили кредитную карточку, небольшую
сумму денег наличными и отвезли прямо домой.
Что удивительно — мама не стала слишком уж дотошно выпытывать, на каком именно
"оборонном объекте" я столько времени "устранял аварию водоснабжения" и не было ли там
какой профвредности. Обрадовалась, расцеловала меня, обнаружила, что я похудел, чуть
всплакнула, приняла валокордин — и фактически все. Чем хорошо старшее поколение — им
скажешь "надо", они повздыхают, но согласятся. Надо так надо, и утешай себя сознанием
Великой Причастности. Многим помогает.
Я не сомневался, что через несколько дней раздастся телефонный звонок и я
снова убуду в "длительную командировку на оборонный объект". Поэтому, как ни
тянуло меня без дела послоняться по городу (соскучился!), я старался как можно
больше времени проводить дома, облегчая тем самым работу соглядатаям, если
Корпорация нашла нужным их ко мне приставить. Хотя я не заметил за собой никакой
слежки, это еще ни о чем не говорило — кто я такой, чтобы заметить
профессиональную слежку? Квалификация не та.
В общем, я сидел дома и жарил на сковородке семечки, когда мама попросила
меня отнести кипу старых выкроек какой-то из ее подруг, живущей по такому-то
адресу. Сегодня? Да. Прямо сейчас? Желательно. Ладно, ма, я пошел.
И вот я чавкал мокрым снежным месивом на Тверской, доедал хот-дог и пытался
думать. Отсидка дома вдвоем с мамой имеет, помимо приятного ощущения уюта, свои
минусы. Дома хорошо отдыхать, но практически невозможно задуматься — непременно чтото
мешает. То мама смотрит мыльный сериал, то подолгу висит на телефоне, обсуждая,
между прочим, меня, так что не прислушиваться совершенно невозможно, то желает
услышать мое мнение по какому-нибудь вопросу, то считает, что я именно сейчас
нуждаюсь в душеспасительной беседе, то она ничего не говорит, не смотрит телевизор
и не названивает подругам, а я все равно не могу сосредоточиться ни на чем сложнее
каления семечек, потому что всегда помню о ее проблемах с сердцем, — словом, мой
земной дом далеко не "Гриф", пороху в нем не изобретешь, "Аппассионату" не напишешь
и роды у инопланетного организма-механизма не примешь. Разве что починишь сломанную
стиральную машину, что я и сделал в первый день по возвращении.
Я согласился — "добровольно и без давления", о здравом уме и твердой памяти
можно не упоминать — войти в группу Стерляжего. Согласился, несмотря на то что
Стерляжий теперь мог укокошить меня в случае малейшего неповиновения, не неся
никакой ответственности перед Корпорацией — до УК ему, понятно, дела не было и нет.
Какой такой Свят Горелкин? Я его знать не знаю. Если кто-то пропал без вести, это
его личные проблемы, и не осложняйте нам жизнь, если хотите и дальше получать
задарма платину. Так и быть, накинем еще сто килограммов сверх нормы, знайте нашу
доброту и не морочьте нам голову...
Это я-то стою сотню кило платины или, что то же самое, полутонны золота? В
глазах государственного монстра рядовой гражданин и одного грамма не стоит. Так
зачем я согласился? Работал бы себе спокойно на Земле, вернее, в подземелье, чинил
технику и пользовался репутацией ценного кадра, да и деньги неплохие...
Может, дело в том, что мне непременно надо сунуть нос туда, куда другие не
совали? Ведь полез же я за каким-то чертом в пыльный лаз, в результате чего
оказался в Корпорации! Чего я в нем забыл — ведь не рассчитывал же, в самом деле,
найти библиотеку Ивана Грозного, сгоревшую во время татарского набега!
Ha любопытстве-то Стерляжий меня и поймал. И еще: я вдруг понял, что
доверяю ему. Несмотря на его кабанью внешность. Несмотря на то что он первым
делом шарахнул меня сзади по бестолковке. Физиономист, глядя на него, здорово бы
ошибся. Стерляжий меньше всего похож на дуболома, ценимого высшим руководством
Корпорации исключительно за собачью верность в сочетании с умением драть
глотку. То есть орать он умеет, и вряд ли у кого-то возникает сомнение в его
лояльности. Но он не только цепной пес, иначе никогда бы не поднялся выше
старшего охранника при лифте. Он умный, и лояльность его обдуманна и
обоснованна. Кто знает, может, это и мой путь?
Свернув с Тверской, я принялся искать Трехпрудный переулок и нашел, хотя
Никаких прудов поблизости не заметил. Бывает. Никто ведь не требует, чтобы
Тарный проезд был до крыш домов завален пустыми коробками, и трудно ожидать
скопления старателей в Большом Эльдорадовском переулке. Если бы возникла
необходимость, переименовать все московские топонимы прямо сейчас, наверняка
возникли бы Мокроснежные улицы, Слякотные площади, Промозглые проезды и Большой
Насморочный тупик.
Я сверился с бумажкой, полученной от мамы, и нашел нужный дом — старый,
кирпичный и без лифта. Наверняка над его крышей возвышались печные трубы. Ступени
на лестничных пролетах, казалось, были изглоданы гигантскими грызунами. Одним словом
— рухлядь, где доживают свой век старики из коренных москвичей.
Дребезжащий старушечий голос вопросил "кто там?". Я назвался и спросил
Капитолину Мефодиевну, в результате чего послышался лязг дверной цепочки и меня
впустили — удивительно, что сразу, хотя я был морально готов раз десять повторить,
что мне нужно. Видимо, старушка не страдала ни тугоухостью, ни слабоумием. Тем
лучше. Я намеревался выполнить поручение и смотаться отсюда как можно скорее.
Я передал старушке папку с выкройками. Старушка как старушка. Сухонькая,
седенькая, немного сгорбленная. Ветхий халат, тапочки. В общем, не зрелище.
—А вы зайдите, пожалуйста, — пригласила она меня. — Что вам в прихожей стоять.
Не разувайтесь, идите прямо так, у меня все равно пол не метен... Чаю хотите? У
меня варенье из крыжовника.
Только этого мне и не хватало — чаи со старушенцией гонять.
— Нет, спасибо. Я тороплюсь.
— Вы уж подождите немножко, — сказала она. — Я обещала Маргарите Васильевне
рецепт домашней пастилы, да что-то никак не найду... А, вон он где, наверное!
Сама же им книгу заложила, вон она, книга. Вы уж достаньте, пожалуйста, сами, а то
мне высоко...
Пришлось пройти в комнату. А вы бы не прошли на моем месте? Особенно если
любите пастилу и не хотите огорчать маму?
Я еще успел заметить боковым зрением тень, стремительно метнувшуюся ко мне,
но мне не хватило времени даже удивиться. Одно мгновение, и я оказался пригнут
носом к дощатому
...Закладка в соц.сетях
