Жанр: Боевик
Завтра в россии
...ворил, злодей? Хмыря пожарного за дверь выкинул? Ну и зачем?
У нас на двери висит список тех, кому можно к нам входить, — говорю я тогда
уже из чистого упрямства. —Что-то никаких хмырей пожарных я в нем не видел.
Дурак! Этот гад уже телегу директору накатал — на тебя и на меня заодно. Ты
что делаешь, Окаянный? В прошлом году медведку зачем-то на клумбе поймал и в обед
выводил гулять на ниточке, как раз на директора напоролся. Это я стерпел...
Кстати, что ты потом с той медведкой
сделал?
— Надоела. Тупая. Посадил в керосин.
—И что? — спрашивает с любопытством.
— Жила три дня.
— Ладно. Энтомолог в тебе проснулся, так и занимался бы энтомологией
потихоньку. Но ведь ты же у нас еще и цветной металлург! В том же году нашел гдето
свинцовый кабель, грязный весь, девяносто кило весом, и что ты сделал с
ним, Святополк? Сдать по-законному попытался! Три месяца на это убил, надоел
всем! Уж лучше бы ты тот кабель через забор переправил — и в пункт приема
цветмета! Поймали бы — ну- и хрен с тобой, а мне бы легче дышалось. Отдел-то
зачем подставлять? Других делу тебя не было? Да так, — пожимаю я плечами, —
интересно стало: примут — не примут? Принять-то приняли, когда ты всех достал, а
потом что? Отделу на нынешний год план: сдать сто пятьдесят кило свинца, а где я
его возьму? Поди докажи, что у нас свинец только в припое. До сих пор эта бодяга
тянется… Какой еще план в наше время? Бред...Ты на время не кивай. Мы не выполним
— нас взгреют. А в этом году ты что учудил? Ну заполз на территорию пьяный бич, ну
проспал ночь под кустом, сам объяснить неспособен, как колючку и сигнализацию
преодолел, и до сих пор никто этого понять не может, а тебе что за дело было,
Окаянный? ВОХРа проморгала, так с нею без тебя разберутся кому надо. Зачем было
говорить ему, что знаешь, мол, где можно поправиться, и дорогу к приемной директора
показывать? Бич прямо в приемную и вперся, дебош там учинил... Что молчишь? Скучно
тебе? Весело жить хочешь? И это я только крупные твои хохмы перечислил, а сколько
мелких было?
Молчу и не знаю, что ответить. О чем он? Какие такие мелкие хохмы? Да разве
это хохмы вообще? Это жизнь! Суровые будни!
Но о том, что скоро мне предстоят будни более суровые, уже догадываюсь.
— Значит, так, Святополк Окаянный, — кривится начальник отдела и ладонью по
столу пристукивает — dixi, значит. — Отмазать тебя на сей раз я не смогу. Извини.
Если не после медведки, то после пьяного бича директор тебя хорошо запомнил.
Короче говоря, иди и пиши заявление по собственному желанию, если не хочешь быть
уволенным по статье. Кошмар! Кретинизм всмятку! Только-только для отдела большой
заказ выбил, с кровью, можно сказать, выцарапал, толковые люди нужны позарез — а
этот герой пожарниками швыряется! Будь добр, уйди с глаз, видеть тебя не могу...
Я и ушел. Писать заявление. Через месяц уже "Не плачь, девчонка" орал,
направляясь строем в столовку и из столовки. В строю был почти что один я, потому
что служить мне выпало в такой части, где на тридцать офицеров приходился один
рядовой.
Когда в скором времени выяснилось, что я секу в технике побольше иных
офицеров и почти всегда заставляю ее работать, что я люблю технику, а техника любит
меня, мне велели заткнуться, в смысле — строевых песен с выпученными глазами не
орать, перестали посылать на хозработы и донимать караульной службой, а вместо всего
этого приставили к делу. Как называлось это дело и какую функцию оно выполняло,
не скажу — военная тайна, но чинить и налаживать его приходилось постоянно.
Заманивали в контрактники меня так, как не всякая рыба-удильщик мальков
заманивает. Полгода лишних прослужил — ох и не хотели меня отпускать! Ну, после
армии я, понятно, восстановился на учебе, только перевелся из вечерников в
заочники, и стал искать работу. Как раз мать вышла на пенсию, деньги не помешали
бы. А тут возьми и подвернись Эвелина Гавриловна, мамина знакомая, — слесариналадчики
ей нужны. День работаешь, два твои, работа грязная, но зарплата сносная.
Мама в восторг не пришла, а я подумал и согласился, пока не найду чего получше.
Вот так обычная чашка чая может спустить человека под землю, чтобы оттуда швырнуть
к звездам... Но об этом чуть позже.
...И я полез в дыру. Как раз в том месте в разрыв толстенной — мне по грудь
— магистральной трубы был кое-как вварен кусок диаметром миллиметров восемьсот.
Если бы не эта вставка-худышка, я бы в дыру вообще не пролез, да и не заметил бы
ее, наверное. Обычное дело: латали тяп-ляп, лишь бы скорее. Весь центр города
снабжается водой по таким трубам, что только диву даешься, как эта ржавая гниль
еще держится. Латка на латке. На нашем участке хоть можно в любой момент вварить
заплату для профилактики, а по соседству до трубы вообще не добраться без помощи
экскаватора.
Скучное место. Какие там крысы-мутанты! Сюда не проникали и бездомные кошки
— возле холодной трубы не погреешься, не теплоцентраль как-никак. К тому же они,
похоже, инстинктивно старались держаться подальше от мест, где не фиг делать
утонуть, когда трубу все-таки порвет.
Но пока все держалось. Я прошел свой участок трассы, констатировал
отсутствие крупных протечек (мелкие просачивания и "слезы" на швах не в счет),
времени до конца смены было навалом. Появись я сейчас в диспетчерской — Эвелина
выругает меня за то, что натащил грязи, и непременно найдет мне дело на другом
участке. Появись я сейчас в раздевалке — меня и там найдут. На фиг надо.
Фонарик у меня был налобный, на обруче. Сам купил; штатные фонари мне не
нравятся, потому что руку занимают. Пролез я в промежуток между стеной и трубой
(обе холодные и влажные, стервы), посветил в дыру и пополз на карачках.
Конечно, любопытство тоже играло свою роль, однако не оно одно. Вспоминались
байки о старых кладах и чуть ли не о библиотеке Иоанна Грозного. Положим, умом я
понимал, что вероятность найти под землей что-либо ценнее дохлой крысы немногим
выше, чем выиграть главный приз в чеченское "Русское лото", но кто мне мог
запретить надеяться? Обвала я не боялся: стены узкого, квадратного в сечении лаза
были сложены из старого, на вид очень прочного кирпича, сверху лаз перекрывался
бетонными плитами. Должно быть, во время оно здесь проходил отвод от магистрали,
Потом его убрали, а засыпать лаз не стали — кому он мешает?
Здесь было почти не сыро, но довольно тесно. Спина то и дело терлась о
шершавый потолок. Хорош я буду, когда покажусь дома с исцарапанной спиной. Мама
спросит: "Кто она?" — а я буду напрасно клясться, что в последнее время не
связывался ни с какой страстной особой противоположного пола...
Вообще говоря, если уж мечтаешь разбогатеть на дармовщинку, думал я,
протискиваясь все дальше, — надо работать не здесь, а на станции аэрации.
Противно, слов нет, зато на решетках там кое-что застревает. В канализационные
стоки тоже не одна... гм... органика попадает — иной раз и ювелирные украшения в
унитазах тонут. Тут, главное, не зевай. Даром, что ли, при любом прорыве
канализации со всей Москвы мигом, как на Клондайк, слетаются золотаризолотоискатели,
уже обутые в специальные бахилы. Деньги не пахнут — мудр и
прямодушен был император Веспасиан. Да и не брезглив.
Жаль, что он мне не родственник. Нет у меня генетической предрасположенности
к...
Вот именно, к органике.
Метров через пятнадцать лаз повернул вправо под прямым углом, затем влево.
Нора кончилась, выведя в какой-то другой лаз, перпендикуляром. Этот лаз был еще уже
первого, зато потолок здесь оказался чуть повыше. Я вздохнул с облегчением. Затем
огляделся в попытках понять, куда меня занесло, и присвистнул.
Этот лаз был куда древнее. Никакого бетона, только кирпич — совсем уже
древний, выкрошенный, выглоданный подземными миазмами. Ребрами доисторического животного
торчали более стойкие швы окаменевшего раствора — кажется, даже не
цементного, а известкового, времен венчания на царство царя Гороха. Наверху был
свод, выложенный из грубо пригнанных блоков известняка. Здесь тоже приходилось
двигаться на четвереньках, зато спина уже не терлась о камень.
То, по чему я полз на карачках, оказалось толстым слоем мельчайшей
спрессованной пыли. При моем движении она поднималась в воздух, вызывая щекотку в
носу. Пчхи! Пф... Я не сразу сообразил, что это был просто ил, древний окаменевший
ил от протекавшего здесь когда-то ручья. Ничего себе... А если где-нибудь чтонибудь
прорвется и утопит меня, как цуцика?..
Развить как следует эту мысль я не успел — уткнулся в преграду. В давно
забытые времена кто-то заложил лаз кирпичом, чтобы по нему не ползали ненормальные
слесари. Развернуться тут ухитрился бы разве что гуттаперчевый мальчик, так что мне с
моим средним ростом и отсутствием гимнастических навыков пришлось пятиться в
пыльную темноту тылом вперед. Если бы под землей в самом деле водились гигантские
крысы и аллигаторы, у них не было бы лучшего момента вцепиться мне в зад.
Достигнув выходной горловины первого лаза, я ненадолго задумался. Задачка для
развития мышления у первоклассников: помоги разъехаться поездам на узловой станции.
Если возвращаться к магистрали, то надо проползти еще чуть-чуть назад, чтобы
попасть в горловину головой вперед, а если попытаться исследовать древний ход в
противоположном направлении, то надо, напротив, воткнуться в первый лаз задом и
совершить полуоборот.
Логика говорила за то, что надо возвращаться. Когда боязно, логика всегда на
своем посту — выскакивает, как чертик из табакерки, и принимается отговаривать.
Правда,
логика иного порядка говорила мне совсем другое: до конца смены еще ого-го
сколько, не может быть, чтобы меня оставили в покое, наверняка припрягут
устранять какую-нибудь неисправность, а то и аварию на чужом участке. Виноват я,
что ли, в том, что у меня ни разу не было аварий, а у других только успевай
латать? Я для Эвелины не то палочка-выручалочка, не то мальчик для битья: как
только где ЧП, готово — Свят, на выход! С инструментом. Не кто-нибудь, а именно
Свят.
Я чихнул, развернулся и пополз по древнему лазу в неисследованную сторону. Черт
знает, что это был за ход, когда и кем он был прокопан и для чего предназначался.
Вряд ли специально для иссякшего ныне ручья, натащившего сюда столько ила, что
приходится ползать на карачках. Вода-то, наверное, прорвалась сюда потом...
Похоже, здесь когда-то можно было ходить на двух конечностях, пусть и согнувшись.
Очень может быть, что ход этот служил тайным государственным интересам, уберегая
кого надо от бунтов и пожаров, — а то и попросту связывал два монастыря, мужской и
женский. Как в песне поется: "А в это время женщины копали..."
Копали они, между прочим, криво, наобум, без толкового проекта,
утвержденного технической комиссией. Лаз давал странные коленца то вправо, то
влево, иногда плавные, а иногда под резким углом. Временами он шел вверх, и слой
окаменевшего ила на полу утончался, превращая лаз в настоящий ход, но чаще делал
нырки вниз, тогда мне приходилось ползти уже не на карачках, а на брюхе,
поднимая тучи мелкой пыли, чихая и кашляя. Кое-где субстрат был испещрен следами
мелких лап, попадался и крысиный помет. Трижды или четырежды вбок отходили
какие-то темные подозрительные норы, еще теснее и непригляднее моей. Никогда не
стану диггером, думал я, глотая пыль. Вот доползу до места, где можно
развернуться, — и назад...
Я успел устать, а лаз ни в какую не хотел ни кончаться, ни делаться шире. От
момента, когда я впервые взглянул на часы, прошло уже минут двадцать. Стало быть, я
находился под землей (прогулка по трассе не в счет) уже минимум вдвое дольше и
прополз не меньше километра. Тогда я решил, что хватит. Еще пятьдесят метров
вперед, и если не смогу развернуться — все равно ползу назад. Умаюсь, но выползу.
И в этот момент начал гаснуть мой фонарик.
Для начала мне стало жарко и больше всего на свете захотелось очутиться на
свежем воздухе. Затем я изругал себя лопухом, лохом и как-то еще, уже не помню.
Исследователь! Полез черт знает куда без свежей батарейки! Назад, сей минут
назад!..
Само собой, фонарик я выключил. Он и не слишком нужен, когда пятишься порачьи,
используя пятки и филей как инструменты осязания. Полз и ругал себя, полз и
ругал. Дышалось трудно. Ползалось тоже, прямо скажем, не очень легко, особенно на
подъемах. Вы пробовали ползти в гору задом наперед? По осыпающемуся грунту?
Попробуйте. Хорошее упражнение для развития терпения и упорства.
Кромешная темень тоже не добавляла бодрости. Когда не повернуться и вдобавок
глаз коли, воображение нарисует поблизости и аллигатора, и удава-констриктора.
Понятно, что я проталкивал себя по лазу со всей возможной скоростью, а когда по
моей руке резво пробежало что-то небольшое, щекотнув длинным голым хвостом,
вскрикнул, вспотел и удвоил усилия.
Сколько времени я полз, не знаю. Мне показалось — вечность. На часы я не
смотрел — берег издыхающую батарейку. Першило в горле, скрипело на зубах. Ничего,
думал я. Доползу. И больше никогда, ни под каким видом, ни в какую нору...
Когда мои колени внезапно провалились в неизвестный колодец, я удержался от
падения только потому, что каким-то чудом успел заклинить себя в лазе. Подтянулся,
отполз. Сердце бешено колотилось. Нащупал в кармане монету, бросил назад — и
содрогнулся, услыхав секунд через десять слабый плеск. Откуда здесь колодец?
Почему? Не выдержав, включил фонарик и с досады чуть не завыл.
Это был не тот лаз. Наверное, пятясь впотьмах, я случайно свернул в одну из
боковых нор и неизвестно, как далеко уполз. Едва я успел сделать это открытие,
как свет фонарика, и без того скудный, совсем померк. Я немедленно щелкнул
выключателем. Хотелось со всей прытью рвануть на карачках вперед, быстрее, еще
быстрее, вон отсюда! На воздух!
Я этого не сделал. Говорю об этом с гордостью, хотя, если подумать, гордиться
мне особенно нечем, клаустрофобией я никогда не страдал и не собираюсь. Сохранив
самообладание, я понемногу восстановил нормальное сердцебиение и способность
соображать. Значит, так... Во-первых, я еще не влип. Да, я сделал глупость, но
вряд ли она уже фатальна. Во-вторых, я, к сожалению, не знаю, в какую боковую
нору умудрился свернуть — правую или левую? Первое действие очевидно: поползу
вперед, ощупывая стены. Если найду одиночную полость справа или слева — игнорирую
ее и ползу дальше. Если обнаруживаю пустое пространство справа и слева одновременно
— это и будет нужный мне лаз, останется только понять, в какую сторону по нему
двигаться. При свете это нетрудно, а батарейки бывают разные: одна издыхает сразу и
навсегда — другая же, отдохнув", еще может заставить лампочку светиться секундудругую,
пусть и тускленько...
Ну почему я некурящий?! Почему я такой идиот, что и в армии не начал дымить?
Имел бы при себе зажигалку, светил бы сколько влезет...
Досада была острая, но неконструктивная, и я ее пресек. Пополз. Радовало то,
что я опять ползу головой вперед, а не тылом. Одиночные полости и вправду
встречались — и как это я не отследил их прежде? В какой-то момент стало легче
дышать, и я пополз бодрее. Навстречу мне шел ток воздуха, не особенно свежего, но
после жуткой пылищи он казался мне дуновением морского бриза.
Соображай я в тот момент чуть лучше, я бы понял, что опять свернул не туда.
Ну откуда, откуда на верном пути мог взяться воздух без пыли? Опомнился я только
тогда, когда налетел на решетку. Приехали.
Бритва Оккама, господа! Не вводи новых сущностей без необходимости. Я и не
вводил их, то есть принимал нору за нору, а не за лабиринт. А зря.
Я изо всей силы ударил кулаком по ржавому пруту. Прутья были толстые, таким
бы стоять не в подземных норах, а в окнах тюремных камер. Я мог просунуть между
ними руку, но не туловище.
Мое спасение откладывалось. Помню, я подумал о том, что не имею
представления о том, под какой частью центра Москвы нахожусь и что там наверху.
Наверху могло быть что угодно. Внизу, подо мной, тоже. А по сторонам был лабиринт
тесных нор с одним-единственным выходом, который еще предстояло найти. Ощупью. О
том, что результат поиска заранее неизвестен, я изо всех сил старался не думать,
но не получалось.
И в этот момент за решеткой забрезжил свет.
Был он слабым, шел из-за поворота, но мне показался ярче солнечного дня.
Свет! Люди!
—Эй! — заорал я не своим голосом, не веря такому
счастью. — Эй, кто там есть? Ау! Помогите выбраться!
Загуляло эхо. Сейчас же кто-то испуганно охнул в ответ. Мне показалось, что
это была женщина. И еще мне показалось, что заскребли по полу отодвигаемые в
спешке стулья, один даже упал. Кто-то ругнулся грубым голосом. И только потом мне
в ответ гаркнули:
Кто такой?
Слесарь. Выньте меня отсюда!
Как ты сюда попал?
Заблудился, — крикнул я, чувствуя себя полным идиотом. — С кем я говорю?
Кто-нибудь может мне помочь?
Кажется, там совещались. Шепотом. Затем оттуда грянуло:
—Поможем. Оставайся на месте.
Ждать пришлось довольно долго. Насчет собственной безопасности я успокоился
(как вскоре выяснилось — напрасно), зато начал терять терпение. Человек так
устроен, что ему нужно всего помногу и сразу. Наконец до меня донесся лязг, и я
понял, что с той стороны снимают не то дверцу, не то раму с металлической сеткой.
Отблеск света на стенке лаза на минуту стал ярче, затем почти потух. Зато я
услышал шорох и сопение — кто-то большой лез ко мне с той стороны, и лез натужно,
с трудом протаскивая свое немалое туловище сквозь узкую нору. Один раз шепотом
заматерился — очевидно, на повороте. Опять сопение и шуршание. Вспыхнула спичка,
осветив толстые пальцы и плотную ряшку.
Отползи.
Зачем?
Ну, не отползай, если обжечься хочешь.
Никогда не видел таких газосварочных аппаратов, как у него. Вещь была размером
с паяльник радиомонтажника, два крохотных баллончика крепились прямо к ней,
детская игрушка с виду — а как резала сталь! На каждый прут уходило не более пяти
секунд. Фейерверк брызжущих искр — и готово.
—Ползи сюда, ползун.
Я не заставил повторять. Он полз передо мною, и ему приходилось хуже: вопервых,
у него была не та комплекция, а во-вторых, он-то пятился задом наперед и
лишь с третьей попытки преодолел поворот. Затем стало хуже мне: нора вывела в
небольшое освещенное помещение под самым потолком, так что мой спаситель без
особого труда слез по стремянке, — мне же непременно пришлось бы упражняться в
акробатике, спускаясь вниз головой, если бы чьи-то руки не помогли мне, буквально
выдернув меня из норы.
Выдернуть-то выдернули, а дальше что?
Первая мысль была такая: слишком много света. Я щурился и плохо видел. Но и
того, что я все-таки разглядел ослепленными после потемок глазами, хватило мне,
чтобы изумиться.
Стол, кресла, кожаный диван, пара шкафов из хорошего дерева, люстра
Чижевского под потолком. Два компьютера. Ковровый пол. Первое впечатление — офис
какого-нибудь малого и, пожалуй, не очень процветающего предприятия. Но почему под
землей?! Аренда дешевле?
Людей в комнате было четверо, включая того мордатого, что помог мне
выбраться. Я сумел только понять, что трое из них мужчины и что они мне не рады.
Четвертой была худая женщина средних лет, и я хорошо ее знал.
Здравствуйте, —.не придумал я сказать ничего умнее.
Как ты залез сюда? — очень сухо поинтересовалась моя шефиня Эвелина
Гавриловна. Надо же, а я думал, что она сейчас находится в диспетчерской.
Сам не пойму, — ответил я, моргая и расплываясь вне очень-то умной улыбке.
Само собой, я был счастлив, что спасся, но не мог не признать свое положение
идиотским.
На схеме показать сумеешь?
Не уверен. Долго полз, норы тут всякие...
Тогда не будем и пробовать. Где проник? - А?..
Я спрашиваю: где проник в лаз?
—На своем участке. Там дыра. Дай, думаю, гляну. Вообще-то я не собирался, я
так... Хорошо, что хоть сюда выполз...
—Ничего в этом нет хорошего ни для тебя, ни для нас. Глаза у моей шефини
были круглые, маленькие, между ними нос клювом. Не женщина, а птица-секретарь.
Почему-то она смотрела не на меня, а на что-то за моей спиной. Или на кого-то. Я
отчетливо почувствовал, как позади меня сгущается некий враждебный вихрь, хотел
оглянуться, но не успел. В затылок ударило; длинная, с зеленоватым отливом
молния полыхнула у меня перед глазами. Мир стремительно накренился, совершая
оверкиль через правый борт, и перестал существовать.
Глава 2
Открывать глаза не хотелось. И это еще мягко сказано: по правде говоря, я
боялся этого до оцепенения. Казалось, стоит мне поднять веки, как мой
пульсирующий мозг ринется вон из черепной коробки, где ему так больно и плохо, и
мои глазные яблоки пробками стрельнут в потолок. Удивительно неприятное ощущение.
Я не отследил момент, когда начал приходить в сознание. По-моему, оно
возвращалось ко мне постепенно, точно робкий посетитель, который подолгу мнется
возле незапертой двери, тихонько царапает ее, боясь постучать, наконец решается
сунуть нос и тут же отскакивает назад, пугаясь своей смелости, покрываясь потом и
хватаясь за сердце. Это было ново. Никогда не думал, что мое сознание поведет себя
подобно неврастенику.
Утешил я себя простым рассуждением о том, что после удара по голове еще и не
то бывает. Иные от этого и коньки отбрасывают, а я жив... Э, а жив ли?.. Я
попытался пошевелить кончиками пальцев и был награжден такой вспышкой головной
боли, что, кажется, вновь отключился. На несколько секунд? минут? часов?
Какая разница! Вопрос промелькнул и сгинул. Он не был первоочередным и знал
свое место.
Жив. Это главное. Мучаюсь — значит жив.
Я не религиозен и версию о муках ада отринул сразу. Хотя, по логике, в аду
должны были присутствовать не только физические муки, но и нравственные — именно
то, что я сейчас чувствовал. Ощущение несправедливости — вот что било больнее всего.
За что меня ударили по затылку? Кто эти люди? Что плохого я им сделал? Почему с
ними Эвелина? Почему подружка моей матери не сделала ни малейшей попытки
вступиться за меня?
Вскоре я перестал задавать себе эти вопросы. И вы бы перестали, если бы
каждый вопрос был подобен раскаленному гвоздю, свирепо вонзающемуся в затылок.
Всякий человек по-своему немного мазохист, но лишь немногие не знают удержу в этом
увлечении. Я не из них.
Где-то бубнили недовольными голосами — слова рассыпались в труху, и поначалу я
не только ничего не понимал, но и не старался понять, хотелось только, чтобы перестали
бубнить. Тишины мне и покоя! Казалось, голоса то удалялись почти за грань
слышимости, то ужасно гремели над самым ухом.
Какое-то время я терпел. Потом стиснул зубы и, сам ужасаясь отчаянному своему
поступку, медленно раскрыл глаза.
Как ни странно, стало легче. Окружающие меня предметы покружились немного и
стали на свои места. Я обнаружил, что нахожусь в той же комнате, лежу в грязной
своей спецовке на кожаном диване, в затылке у меня по-прежнему пульсирует, а
запястья схвачены браслетами наручников. За столом сидела прежняя компания:
Эвелина и трое мужчин. Плотного я рассмотрел еще в норе и теперь воспользовался
случаем запомнить двух других — долговязого лошадинолицего хмыря и щуплого
коротышку. Голову лошадинолицего покрывали седые патлы. Коротышка, напротив, был
лыс, если не считать прицепленной к макушке единственной куцей пряди, похожей на
сухой хвостик арбуза.
Кто-то из них ударил меня, это я знал твердо. Но кто и почему — сказать не
мог.
Все четверо курили. Дым вытягивало в отдушину под потолком — ту самую, через
которую я сюда попал.
— Ожил, — констатировал долговязый хмырь.
— Да, — согласился плотный, покосившись на меня. —
А какая разница?
— То есть ты за первый вариант? — спросил коротышка.
— Естественно.
— Я по-прежнему возражаю, — не согласилась Эвелина.
С какой стати? — деланно удивился долговязый. — Уж кому бы возражать, но
только не вам, Эвелина Гавриловна. Думаете убедить нас в чрезвычайной полезности
этого субъекта и тем самым смягчить свою вину за сегодняшний прокол? Напрасно. На
нас, слесарей, Эвелина орала по всякому поводу, нимало не задумываясь. У того,
кто начальствует над российскими работягами, ор должен управляться рефлексами,
как выделение слюны у павловских собачек. Но сейчас моя начальница выдержала
великолепную паузу и, насколько я мог судить при моем головокружении, ничуть не
изменилась в лице.
За свой прокол я отвечу, Глеб Родионович. Не сомневайтесь, отвечу, но только
не перед вами. Занимайтесь лучше своим делом, а за этого субъекта, как вы
выразились, я ручаюсь. Мое слово, мой риск. Напомните мне: часто ли я за когонибудь
ручалась?
По-моему, первый раз, — подал голос коротышка.
По-моему, тоже. И прошу иметь в виду: в случае несогласия со мной я буду
добиваться положительного решения у руководства.
Право отсрочивающего вето, — пророкотал плотный. — Ну-ну. Тогда уж и вы мне
напомните, пожалуйста: чем закончилось дело в четырех... нет, даже в пяти
последних случаях?
Я это хорошо помню, Вадим Вадимович, — холодно отозвалась Эвелина, — как и
то, что среди
...Закладка в соц.сетях
